# Четвёртый этаж

Hiroshi Dex

Здесь живет Ветеринар. Лечит людей и скот. Плата: еда, патроны, информация. Если ты заразен – уйди и застрелись сам, чтобы я не тратил на тебя пулю».

Гере двадцать один. Три года назад мир рухнул, и он остался один на четвертом этаже панельной многоэтажки в Алтуфьево. Козы в ванной, куры на шкафах, огород в бывшей детской. Бетонные стены стали его крепостью, а цинизм – броней. Пока однажды у подъезда не появляется женщина с рукой, разорванной зубами бешеного соседа.

Лена выживет. И перевернёт его мир сильше любой катастрофы.

Это история не о героях. О людях, которые пытаются остаться людьми. О боли, которую не заглушить патронами. И о том, что даже в самой глубокой, вонючей и темной жопе мира можно найти нечто большее, чем просто выживание.

Пролог.


На стене подъезда, сразу за бронированной дверью, несмываемым маркером было выведено: «Здесь живет Ветеринар. Лечит людей и скот. Плата: еда, патроны, информация. Не входи с оружием. Если ты заразен – уйди и застрелись сам, чтобы я не тратил на тебя пулю».


Под надписью стояла корявая, но четкая подпись: Гера.


Гера стоял на лестничной клетке четвертого этажа и смотрел вниз, в пролет. Там, тремя этажами ниже, кто-то скребся. Звук был ровным, механическим, как будто собака грызет кость, но слишком ритмичным для бешеного. Просто существо, потерявшее человеческий облик, застряло в парадной и теперь, по крупицам тупея, пыталось выполнить последнюю команду поврежденного мозга: «Иди домой».


Восемнадцать ему было, когда это началось. Теперь двадцать один. Три года. Целая жизнь.


В его четырехкомнатной квартире на Алтушке пахло сеном, куриным пометом и отваром ромашки. В бывшей детской, самой солнечной комнате, под самодельными лампами (он выменял три упаковки антибиотиков на пару старых автомобильных аккумуляторов и инвертор) зеленел огород. Помидоры черри, перец, укроп. На балконе, затянутом армированной пленкой, в клетках возились кролики. Куры сидели на шкафах в спальне, а в ванной, где он специально разобрал часть стены, чтобы вывести вентиляцию, жили три козы. Точнее, козел и две козы. Как он их затащил на четвертый этаж – история темная. Соседи с пятого, которые тогда еще были людьми и пытались устроить «общину», просто подарили ему их, лишь бы он их принял к себе, потому что от коз воняло, а кормить их в той общине было нечем. Через неделю община на пятом сожрала сама себя. В прямом смысле. Бешенство не та болезнь, которую лечат разговорами о морали. Сначала грызутся, потом заражаются, потом жрут. Процесс долгий, мучительный и мерзкий.


Гера прислонился лбом к холодному стеклу. За окном была трасса. Окна выходили на родной район. СВАО. Серые коробки домов, кривые улицы, брошенные машины. Внизу, у подъезда, валялся скелет велосипеда. Раньше тут ездили на работу, в метро, в магазины. Теперь магазины были пусты. Он сам вынес оттуда всё ценное еще в первую неделю. Тогда он понял главное: власть, политика, новости по телевизору – всё это исчезло в тот момент, когда первые бешеные собаки вырвались из какого-то приюта. Говорили, это была диверсия. Кому-то очень хотелось дестабилизировать Москву перед большими торгами. Собаки были не просто бездомными. Они были подопытными. Лаборатория под приютом. Подпольная. Кто-то хотел создать биологическое оружие на основе вируса бешенства, но что-то пошло не так. Ирония. Теперь тут был просто мир, где за пачку парацетамола могли убить.


Глава 1.


В свои шестнадцать он экстерном окончил школу и поступил в Тимирязевскую академию. Ветеринар. Идиотский выбор для зумера из Алтуфьево, как тогда говорили его подружайники. Теперь этот выбор значил всё. Когда начался ад, он знал, что антибиотики широкого спектра – это золото, а вакцины от столбняка – платина. Он не брал дорогие витамины и бесполезные бинты. Он брал «Цефтриаксон», «Амоксициллин», лидокаин, системы для переливания, капельницы, шприцы. Цефтриаксон парень наверное сгреб во всех аптеках. Он вскрывал аптеки не как мародер, а как профи. Две спортивные сумки, четкий список, никакой паники.


Легкий стук в дверь. Не в ту, что вела в подъезд, а в ту, что вела на черную лестницу, к мусоропроводу. Гера бесшумно снял с предохранителя помповик (выменял у военных на блоке за то, что вылечил их собаку от банальной инфекции). Подошел к двери, посмотрел в глазок.


– Чего? – спросил он устало.


– Гера, это я, Пашка с третьего. Слышь, там мужики с Алтуфьевского пруда пришли. Говорят, у них бабу свою зараженную покусали. Хотят, чтоб ты глянул. Могут заплатить. Аккумулятор принесли.

Гера вздохнул. Взгляд его серых глаз остался скучающим. «Хоть бы хны» – так говорила мать про его характер, когда он был мелкий. Ее уже три года как нет. Соседи сожрали.


– Пусть оставят бабу у подъезда, а сами отойдут на пятьдесят метров. Я спущусь, гляну.


– Гера, она ходить не может, – заныл Пашка.


– Тем более. У подъезда, на асфальте. Если у нее перелом, я помогу. Если она уже с температурой и в поту – я ее пристрелю, чтобы не мучилась. Передай им это сразу. Пусть решают.


Тишина. Потом шаги вниз.


Гера прошел на кухню, налил себе воды из пятилитровой бутыли (бегал на крышу, собирал дождевую, фильтровал самодельным фильтром). Посмотрел на карту Москвы, висящую на стене. Алтуфьевское шоссе, Бибирево, Лианозово. Везде одно и то же. Он планировал уйти. Давно. На сто пятидесятый километр, в Московскую область, где есть земля, леса, где можно спрятаться от этой каменной клетки. Но где гарантия, что там лучше? Сельское хозяйство ценится до ужаса. Там за мешок картошки режут друг друга. А здесь у него бетон. Четвертый этаж. Бешеный не пробьет бетон. Они тупы, они бьются лбом в стены, пока череп не треснет, но бетон им не по зубам. Здесь у него козы, куры, тепло. Здесь он король этого маленького вертикального мирка.


Внизу хлопнула дверь подъезда. Он выглянул в окно. Трое мужиков тащили женщину. Положили на асфальт у самой двери и отошли к обгоревшему остову «Логана». Гера неторопливо натянул высокие резиновые сапоги, перчатки, строительные очки (капли крови и слюны – главные враги) и респиратор. Взял рюкзак с медикаментами и спустился.


Женщина была в сознании. Лет сорока. Глаза бешеные, но не от вируса – от боли. Левая рука висела плетью, разорванная выше локтя.


Гера присел на корточки в метре от нее.


– Слышишь меня? – спросил он. Голос сквозь респиратор звучал глухо.


– Ага… – прохрипела она.


– Кто кусал?


– Сосед… он утр… утром с ума сошел…


– Сколько времени прошло?


– Часа три…


Гера посмотрел на рану. Кровь темная, венозная, но без характерного гнилостного запаха, который появляется через шесть-восемь часов, когда вирус активируется. Он достал фонарик, посветил в зрачки. Реакция есть.


– Ты везучая, – сказал он, вставая. – Если бы не притащили сразу, через пять часов я бы тебя просто пристрелил.


Он крикнул мужикам:


– Эй! Тащите носилки. И тащите плату вперед. Аккумулятор и банку тушенки. И запомните: если она начнет чесаться, биться в конвульсиях или у нее поднимется температура, я ее выкину с четвертого этажа. И вас следом. Понятно?


Мужики закивали. В их глазах не было злобы. Было что-то другое. Уважение? Страх? В этом новом мире он был единственным, кто знал, что такое «асептика» и «антибиотики первого поколения».


Он прооперировал её прямо на кухне, на столе, застеленном клеенкой. Рану промыл хлоргексидином (запас бездонный), наложил швы (научился сам, по видео с ютуба, которое скачал на ноутбук в первый день, благо электричество ещё было), вколол тройную дозу антибиотика. Женщина потеряла сознание от болевого шока, но это и к лучшему.

Мужики ушли, оставив плату. Аккумулятор. Старенький, но живой. Гера подключил его к системе, довольно хмыкнув. Теперь можно еще неделю не включать генератор, экономить бензин.


Ближе к вечеру он залез на крышу. Там, в будке техэтажа, стояли колонки. Огромные, советские, от старого ДК, который снесли. Он притащил их сюда полгода назад, подключил к плееру и старому автомобильному усилителю. Это была его гениальная стратегия. Если орда бешеных (он называл их «психами») скапливалась в районе и начинала угрожать его запасам, он включал музыку. На полную катушку. Металл, панк-рок, что погромче. Психи сбегались на звук, как мотыльки на свет, и собирались у подъезда, ломясь в стены. А Гера, стоя на крыше с биноклем, смотрел, как эта серая масса колышется внизу. Потом, когда их становилось слишком много, он просто выключал звук. Психи тупели, теряли цель и начинали жрать друг друга. Саморегуляция популяции. Проблема решалась без единого выстрела.


Но сегодня музыка была не нужна. Внизу, на шоссе, было тихо.


Он посмотрел на юго-запад. Там, где центр Москвы. Туда он не ходил. Говорили, что метро превратилось в отдельный мир. Там, глубоко под землей, работают генераторы, там есть порядок, своя политика, свои цари и свои рабы. Ценятся любые электронщики, умеющие чинить платы. Солнечные батареи там на вес золота. Гера мог бы пойти туда. Он умный, у него есть знания. Но он знал, что в таких местах власть быстро портит людей. Там снова начнется то, что было до апокалипсиса – борьба за ресурсы, интриги, предательство. А ему надоело всё это еще в той, прошлой жизни. Он устал от людей еще тогда, когда сдавал ЕГЭ экстерном.


Глава 2.


Прошла неделя. Женщина, которую звали Лена, пошла на поправку. Температуры не было. Гера держал её в коридоре на раскладушке, не пуская в комнаты с животными. Он кормил её баландой из перловки и козьего молока. Она оказалась неглупой. Смотрела на него с благодарностью, но без подобострастия. В глазах была та же усталость, что и у него.


– Ты почему один? – спросила она однажды, когда он менял ей повязку.


– А зачем мне кто-то?


– Скучно же.


– Хоть бы хны, – отозвался он привычной фразой. – Животным не нужны разговоры. Им нужно сено и вода.


– А мне?


Гера поднял на неё свои серые глаза. Она не отводила взгляд.


– А тебе нужно выздороветь и уйти. Я не богадельня.


– А если я не хочу уходить? Если мне идти некуда? Те мужики… они меня просто как груз тащили. Если бы ты не взял, они бы меня бросили.


– Значит, бросили бы. Такая жизнь. Ты должна мне аккумулятор. Я его уже использовал. Долг закрыт. Выздоравливай.


Она замолчала.


В ту ночь он проснулся от тихого шороха в коридоре. Схватил ружье, вышел. Лена стояла у двери в ванную, где жили козы, и слушала, как они возятся.


– Отойди, – тихо сказал Гера. – Напугаешь – молоко пропадет.


– Ты правда один тут всё это… сам? – спросила она, не оборачиваясь.


– Правда.


– А если бы я была заражена?


– Тогда бы я тебя убил. Вон из того ружья.


Она обернулась. В темноте коридора её глаза блестели.


– Ты странный, Гера. Ты спасаешь людей, но ненавидишь их.


– Я не спасаю. Я оказываю услуги. Есть разница. Это рынок. Раньше были деньги, теперь – аккумуляторы и еда.


– А если бы у тех мужиков не было аккумулятора?


Гера помолчал.


– Тогда они бы отнесли тебя в другое место. Или закопали. Я не Бог. Я просто человек на четвертом этаже.


Глава 3.


– Надпись внизу… «лечит людей и скот». Ты написал это не просто так. Ты хочешь, чтобы к тебе шли. Ты хочешь быть нужным.


– Я хочу, чтобы меня не трогали. А надпись – это фильтр. Кто читает и понимает – тот свой. Кто не понимает и ломится с пушкой – тот или труп, или псих. Тебе не кажется, что ты слишком много болтаешь для пациентки?


Она усмехнулась и пошла обратно на раскладушку.


Через месяц Лена стала частью его быта. Он не заметил, как это произошло. Просто однажды утром она уже знала, сколько корма сыпать курам, и не боялась доить коз. Она оказалась инженером-проектировщиком, работала раньше в институте рядом с метро «Владыкино». И когда у него сломался инвертор, она починила его паяльником, подключенным к аккумулятору.


Они сидели вечером на кухне, пили чай с мятой (росла в теплице). За окном шоссе тонуло в сумерках. Где-то вдалеке горел пожар. На северо-западе, в сторону Дмитровки, иногда стреляли. Жизнь продолжалась.


– Гера, – сказала Лена. – А ведь это никогда не кончится.


– Знаю.


– И что ты будешь делать? Сидеть здесь, пока бетон не рухнет?


– Бетон не рухнет.


– А я про что. Ты превратился в часть этого бетона. Ты сидишь в своей крепости и смотришь, как мир сходит с ума. А ведь там, – она махнула рукой в сторону области, – там земля. Там можно жить по-настоящему.


– Там войны за мешок картошки.


– А здесь? Ты сам сказал – рынок. Здесь война за пачку амоксициллина. И ты – главный игрок на этом рынке в радиусе трёх километров. Ты для них – и Бог, и Дьявол. Ты лечишь, но можешь и убить, просто не открыв дверь. Это не жизнь, Гера. Это существование в норе.


Он долго молчал. Смотрел на свои руки. Руки ветеринара, которые перевязали сотни ран, зашивали разорванные мышцы, делали уколы и… убивали. Он убивал. И людей, и животных. Когда не было выбора. Когда бешеный сосед лез на него с пеной у рта, он выстрелил ему в голову. И не почувствовал ничего. Хоть бы хны. Это пугало его больше всего.


– А если я уйду отсюда, – начал он медленно. – Если мы уйдем… Туда, за сто пятидесятый километр… Что изменится?


– Там нет бетона, – просто сказала она. – Там есть лес, речка, земля. Там можно построить дом не в клетке.


– А люди?

– Люди везде люди. Но там их меньше. И там, если мы будем сильны и умны, мы сможем договориться.


– Договориться… – он усмехнулся. – Ты идеалистка, Лена.


– Нет. Я просто хочу жить, а не выживать. Чувствуешь разницу?


Он почувствовал. Впервые за три года он почувствовал, что в груди что-то шевельнулось, кроме равнодушия.


Глава 4.


Решение пришло не сразу. Гера был стратегом. Он начал готовиться. Неделями он собирал карты, прокладывал маршруты в обход крупных городов, через леса. Он копил припасы – сухие пайки, семена, инструменты. Лена чинила всё, что могло пригодиться: портативную рацию, солнечную панель, найденную в закрытом магазине «Электроника», старый велосипед с прицепом.


Перед уходом он совершил последний обход своих владений. Спустился на первый этаж. В подъезде по-прежнему пахло сыростью и смертью. На стене висела его надпись. Он достал маркер и дописал снизу: «Уезжаю. Лечиться больше не у кого. Не ищите. Гера».


Он вышел на улицу. Алтуфьевское шоссе было пустынно. Ветер гонял мусор. Вдали, со стороны метро, доносился странный гул – там, глубоко под землей, всё еще теплилась жизнь, но это была уже не его жизнь.


Лена ждала его у подъезда с велосипедом. Сзади, в прицепе, в самодельных клетках, тихо возились кролики и куры. Двух коз они вели на поводках. Третью, самую старую, пришлось зарезать и засолить мясо впрок.


– Готова? – спросил Гера.


– Готова, – кивнула она.

Они пошли на север. Мимо магазина «Пятерочка» с выбитыми витринами, мимо остановки с перевернутым автобусом, мимо школы с заколоченными окнами. Гера шел и чувствовал, как бетонный панцирь, который он носил на себе три года, начинает трескаться. Ему было страшно. Не за жизнь – за то, что там, за сто пятидесятым километром, он снова станет человеком. А он уже забыл, как это.


Из подворотни вышли трое. Оборванные, с палками и арматурой. Увидели животных. Глаза загорелись жадностью.


– Слышь, пацан, – крикнул один. – Курей оставь и валите.


Гера остановился. Посмотрел на них своим усталым, скучающим взглядом. Медленно снял с плеча помповик. Не целясь, выстрелил в воздух. Грохот разорвал тишину улицы.


– Валите, – сказал он тихо. – Я не хочу вас убивать. Но если вы подойдете ближе, я вас убью. Мне не привыкать.


В его голосе не было злобы. Не было ярости. Была та же усталая констатация факта. Трое переглянулись. В их глазах мелькнуло узнавание. Это же Гера с четвертого этажа. Тот самый ветеринар, что лечил, но мог и убить.


Они попятились и скрылись в подворотне.


Лена выдохнула.


– Это было близко.


– Это было обычно, – ответил он. – Пошли.


Глава 5.


Они миновали эстакаду на 91-м километре МКАД. Город оставался позади. Впереди была Московская область. Леса, поля, полуразрушенные деревни. И надежда, которую Гера боялся впускать в свое сердце.

Они нашли место через две недели. Заброшенная ферма за 150-м километром, у самой кромки леса. Дом был старый, но крепкий, с печкой, с подвалом, с небольшим участком земли, огороженным покосившимся забором. Рядом был ручей. Идеально.


Гера осмотрел дом. Дерево, не бетон. Уязвимо. Но тихо. Здесь не было орды, не было стрельбы. Только ветер в кронах сосен.


– Ну что, ветеринар, – Лена улыбнулась, впервые за долгое время. – Принимай рабочее место.


Он оглянулся на клетки с животными, на коз, щипающих траву у крыльца, на кур, разбежавшихся по двору. Потом посмотрел на Лену.


– Знаешь, – сказал он, – а ведь они не бесятся.


– Кто?


– Козы. Куры. Им плевать на апокалипсис. Они просто живут. Едят, спят, размножаются. Единственные адекватные существа в этом мире.


Лена засмеялась.


– Ты сравниваешь людей с козами?


– Я сравниваю коз с людьми. Козы лучше.


Она подошла и взяла его за руку. Он не отдернул. Впервые за три года чужое прикосновение не вызвало желания проверить, нет ли у человека температуры.


– Гера, – тихо сказала она. – Ты спас меня не за аккумулятор.


– Знаю.


– И что ты теперь будешь с этим делать?

Он посмотрел на заходящее солнце, пробивающееся сквозь ветви. Серые глаза на миг перестали быть усталыми. В них мелькнуло что-то, похожее на… покой.


– Жить, – ответил он. – Попробую пожить.


В наступившей тишине было слышно, как где-то далеко, в стороне Москвы, ухает тяжелый взрыв. Там продолжалась своя война. Там метро жило своей подземной жизнью, там люди убивали друг друга за аккумуляторы и генераторы. Там был хаос, жестокость и насилие без границ и цензуры.


А здесь, на сто пятидесятом километре, двое людей и несколько животных начинали строить мир. Без героизма, без пафоса. Просто потому, что больше нечего было делать.


Хоть бы хны.


Глава 6.


На дверях старой фермы висела новая табличка, выжженная паяльником на куске фанеры: «Ветеринарная помощь. Люди и скот. Лекарства в обмен на семена, инструмент или информацию. Убедись, что ты здоров, прежде чем войти». И подпись: Гера и Лена.


Внизу кто-то приписал углем: «Спасибо, дядь Гера». Почерк детский.


Гера стоял на крыльце, пил чай с мятой и смотрел, как Лена возится с козами. В загоне радостно блеяли козлята. Куры копошились в пыли. Жизнь, черт возьми, продолжалась.


Он улыбнулся. Сам того не заметив.


***


Рассвет вставал над лесом мутный, сырой. Гера сидел на крыльце, кутаясь в старую армейскую куртку, и смотрел, как туман ползет по земле, цепляется за траву, липнет к забору. Козы уже проснулись и тыкались мордами в калитку, требуя еды. Обычное утро. Таких утр за этот год было больше трехсот.


Он поймал себя на мысли, что считает. Раньше не считал. Раньше ему было плевать – сегодня, завтра, через год. А теперь считает. Потому что появилось что-то, что хотелось измерять.


Из дома вышла Лена, зевая и поправляя спутанные волосы. Протянула ему кружку с горячим травяным чаем.


– Опять не спал?


– Спал.


– Врешь. Я слышала, ты на крыльцо вышел в четыре.


– Козы шумели.


– Козы спят в четыре. Люди не спят.


Он ничего не ответил. Просто взял кружку, грея озябшие пальцы. Лена села рядом, плечом к плечу. Тепло. Живое. Он уже начал привыкать к этому – к тому, что кто-то есть рядом. И это пугало сильнее, чем любая орда бешеных.


– Сегодня пойду в деревню, – сказал он. – К Петровичу. У него корова заболела. Говорят, мастит.


– Далеко?


– Километров семь. К вечеру вернусь.


– Один?


– А с кем? Коз с собой брать?


Лена помолчала. Потом тихо сказала:


– Гера, там… в той стороне, говорят, люди пропадают. Не бешеные. Люди. Банда какая-то шастает. Из-за сто двадцатого километра приходят.


– Слухи.


– Три раза слухи не повторяются.


Он допил чай, поднялся. Посмотрел на неё сверху вниз. Серые глаза всё такие же усталые, но теперь в них появилась какая-то другая усталость. Не та, безнадежная, а та, которая бывает, когда есть что терять.


– Я осторожно. Запрись. Если до завтра не вернусь…


– Не начинай.


– Если до завтра не вернусь, бери коз, курей и уходи на юг. К сто семидесятому километру. Там леса глухие, там тише.


– Я без тебя не уйду.


– Уйдешь. Ты умная.


Она встала, взяла его за руку. Сильно сжала.


– Ты тоже умный. Поэтому вернись.


Он кивнул. Коротко, сухо. Хоть бы хны. Но когда он шел по тропинке к лесу, он чувствовал её взгляд спиной. И этот взгляд грел сильнее, чем чай.


Деревня называлась Старые Пни. Когда-то тут жило человек сто, теперь – от силы два десятка. Выжившие, которые держались вместе, обрабатывали огороды, меняли овощи на патроны у военных, которые изредка проезжали на броневиках по старому шоссе. Гера бывал тут несколько раз – лечил собак, лошадь, даже одного мужика, который поранил ногу пилой.

Петрович встретил его у крайнего дома. Старик, лет шестидесяти, с жилистыми руками и вечно прищуренными глазами.


– Гера! – обрадовался он. – А я уж думал, не дождусь. Пойдем, покажу животину.


Корова стояла в хлеву, тяжело дышала. Вымя распухло, красное, горячее. Гера ощупал, поморщился.


– Запустила ты, Петрович. Тут без антибиотиков не обойтись. А у меня с собой только обезбол.


– Так сделай что-нибудь! – взмолился старик. – Это ж кормилица. Без неё мы зиму не протянем.


– Сделаю. Но плата двойная.


– Чего хочешь?


– Мешок картошки. И информацию.


– Какую?


– Кто на сто двадцатом шалит?


Петрович крякнул, отвел глаза.


– А тебе зачем?


– Затем, что мне моя шкура дорога. Говори.


Старик почесал затылок, понизил голос:


– Люди с той стороны. Из-за Дмитрова. Там, говорят, база какая-то была, военная, разграбленная. Они оттуда оружие тащат. Сильные. Человек двадцать. Приходят, забирают еду, баб. Если кто сдачи дает – убивают. Мы от них в лесу прячемся.