Эллис Гравхейм
Планета Эоран

Глава первая. Параметры требуют уточнения

Астроном не смотрит на звёзды.

Он смотрит на их свет.

– из рабочего дневника С. Рейн, запись не датирована

На планете Эоран существовало два вида теней. Они жили собственной жизнью, не подчиняющейся привычной логике.

Одна – резкая, угольно-чёрная, будто вырезанная, – падала под углом ровно двадцать три градуса к северо-востоку. Её источник, белое, слепящее светило, висело низко над горизонтом, касаясь зубчатой линии скал тонким раскалённым краем. Вторая тень – рыжевато-туманная, будто размытая, – ложилась под сорок один градус и была примерно в полтора раза короче.

Они никогда не сливались и не пересекались. Даже на самых неровных участках каменистой равнины их направления оставались параллельными. Северин проверил это в первые сорок пять минут после выхода из шлюза. Прикрепил к манжете скафандра тонкую грузовую нить с маленьким вольфрамовым грузилом, которое они вечно таскали «на всякий случай». Замерил оба угла тремя независимыми способами: старым школьным транспортиром, лазерным инклинометром и – инстинктивно – угломером, выгравированным на корпусе его любимого секстанта тридцатилетней давности. Всё сошлось с точностью до десятой доли градуса.

Он достал из нагрудного кармана потрёпанный бумажный блокнот в твёрдой обложке – тот самый, что пережил третий курс, экспедицию на планету Каллисто и пожар в лаборатории. Открыл его на чистой странице, чувствуя, как под пальцами в перчатках шуршит бумага – единственный земной звук в тишине. Записал цифры аккуратным, каллиграфическим почерком, который сохранился у него из университета. Следом закрыл блокнот и убрал обратно, словно спрятал тайну.

За его спиной стояла команда – четыре неподвижные фигуры в скафандрах, похожие на древние статуи, внезапно оживлённые и забывшие, как двигаться дальше.

Все четверо смотрели вверх, одинаково запрокинув головы, будто синхронные пловцы замерли в финальной позе перед всплеском. Мариан подняла руку в перчатке козырьком ко лбу, хотя света здесь было меньше, чем в пасмурный ноябрьский день в Осло. Хаген снял защитные очки и теперь щурился – мелкий, детский жест, который Северин за три совместные экспедиции видел всего трижды, и всегда в те секунды, когда шеф по-настоящему терял контроль над ситуацией, чем-то восхищаясь. Прия, самый молодой геолог группы, опустила руки вдоль тела и застыла совершенно неподвижно, словно боялась одним движением спугнуть новый мир, пока он ещё не решил, принимать гостей или нет.

Небо Эорана не поддавалось привычным определениям.

Оно было цвета остывающего золота – того момента, когда металл уже не жёлтый, но ещё не успел стать медью или бронзой. Два солнца висели на разных высотах: одно – огромное, белое, безжизненное – цеплялось за горизонт, второе – меньшее, с едва заметным оранжевым сердцем – стояло в зените. По отдельности их свет был похож на земной. Вместе же, в той точке, где их лучи окончательно сливались и падали на поверхность, рождался оттенок, для которого в языках людей не нашлось описания.

Не жёлтый. Не оранжевый. Не розовый. Что-то среднее между всеми тремя, с лёгким, призрачным голубоватым свечением, которое поднималось из самых верхних слоёв атмосферы, где редкие молекулы рассеивали коротковолновый свет младшего солнца. Воздух казался густым, как будто кто-то размешал в нём жидкое стекло и забыл убрать ложку.

Северин смотрел на небо несколько долгих, тягучих мгновений – дольше, чем позволяли инструкции по первой высадке. Следом опустил взгляд, открыл блокнот ещё раз и написал новую заметку:

«Атмосферное рассеивание: уникальный спектральный микс, вызванный наложением спектров двух звёзд разной температуры и металличности. Требуется полный спектрографический анализ и поляриметрия. Визуально – крайне нетипично. Но невыносимо красиво».

Он не стал подчёркивать последнюю фразу. Но когда закрывал блокнот, уголки губ всё-таки дрогнули.

Мариан – он не видел её лица, только слышал – выдохнула:

– Боже мой… как же это красиво.

В её голосе было больше простоты, чем полагалось опытному планетологу с четырьмя высадками за плечами. Небо над ней горело чужим, невозвратным золотом.

«Рабочий дневник. С. Рейн. День 1, 06:14 по корабельному времени. Выводы.

Высадка прошла штатно – без единого отклонения по чек-листу. Шлюз открылся в 03:41, первые шаги в 03:47. Атмосферное давление стабильно держится на 0,92 атм, состав газов в пределах допусков, кислородная фракция чуть выше земной нормы – 23,8 %. С 04:52 скафандры переведены в режим фильтрации, внешний воздух поступает напрямую. Никто не жалуется на одышку или привкус. Поверхность под ногами плотная, каменисто-глинистая корка с тонким слоем пыли, которая почти не поднимается – статическое сцепление выше ожидаемого. Следы остаются чёткими, но не проваливаются.

В 400 метрах к востоку начинается лес. Биолюминесценция подтверждена невооружённым глазом ещё с трапа. Свечение не поверхностное, как у земных грибов или медуз. Оно распределено по всему объёму – от подножий стволов до крон, от тонких ветвей до пространства между ними. Создаётся впечатление, что свет рождается внутри самих растений, а не отражается или флуоресцирует с поверхности. Пульсация слабая, незаметная, с периодом около 7–9 секунд. Цвета преимущественно холодные: глубокий бирюзовый, индиго, редкие всплески аквамарина и очень мало тёплого спектра. Визуально лес выглядит так, будто кто-то разлил жидкий неон по трёхмерной сетке и оставил медленно остывать. Требует отдельной вылазки с полным спектрометром и пробоотборником. Мы пока ограничились фото и видео с расстояния.

Тени двойные. Всё в точном соответствии с моделью. Белое солнце у горизонта даёт чёткую, чернильную тень под 23°. Оранжевое, высоко стоящее, – размытую, рыжую, под 41°. Длина второй тени стабильно в 1,48–1,52 раза короче. Ни малейшего сближения или наложения даже на неровностях рельефа. Записал углы повторно в 05:03 – расхождение с первым замером 0,04°. Это не артефакт оптики скафандра и не иллюзия. Это физика.

Команда реагирует эмоционально. Это ожидаемо. Мариан уже третий раз повторяет одну и ту же фразу – «это не должно быть так красиво!».

Запах. Приборы молчат – газоанализаторы показывают чистый профиль, никаких летучих органических соединений сверх фона, никаких серы, альдегидов, терпенов, ничего. Но воздух пахнет влажным металлом – как старый железнодорожный мост после дождя, – и ещё чем-то сладким, органическим, живым. Не приторно, не цветочно. Скорее как разогретая на солнце древесная смола, смешанная с чем-то, что напоминает свежий мёд, но без его тяжести. Запах лёгкий, прозрачный, он не бьёт в ноздри, а будто обволакивает изнутри, проникает в лёгкие и остаётся там. Личное субъективное наблюдение. В отчёт не включать.

Сейчас 06:14. Светило у горизонта поднялось на полградуса, небо стало ещё красивее— уже не остывающий металл, а расплавленное стекло с голубой примесью в вышине. Тени чуть удлинились, но угол не изменился.

Продолжаем работать по плану. Через сорок минут первая пешая разведка к опушке.

С. Рейн. Конец записи.»

Лес начинался резко, словно кто-то провёл невидимую черту по линейке. Там, где заканчивалась трава – низкая, серо-зелёная, бесшумная под подошвой, – сразу вставали деревья. Не совсем деревья в привычном земном понимании. Это были высокие, странно правильные силуэты без привычной кроны, без шороха листвы. Вместо неё – вертикальные полупрозрачные пластины, тонкие, будто вырезанные из матового стекла или замерзшего дыма. Сквозь них просвечивало двойное солнце: одно бледно-жёлтое, другое – с едва заметным голубым ореолом. Свет дробился и преломлялся.

Северин остановился в двух метрах от деревьев. Воздух здесь казался гуще, чем на открытом пространстве, и чуть теплее – словно лес дышал сам по себе, медленно и глубоко.

– Протокол, – напомнил Хаген, стоя позади. Голос его был ровным. – Сперва протокол. Это важно.

– Я помню о протоколе, – ответил Северин, не оборачиваясь.

Хаген коротко хмыкнул – этот звук давно заменил им длинные споры – и отошёл на несколько шагов, давая напарнику место для работы.

Лес казался неподвижным, если смотреть на него целиком. Массивный, молчаливый, застывший в янтарной тишине. Но стоило сосредоточиться на одной-единственной пластине у самого края – и становилось очевидно: она жила. Размеренно, незаметно для случайного взгляда, пластина повернулась. Всего на три-четыре градуса. В его сторону.

Северин сделал небольшой шаг влево. Пластина послушно повторила поворот – плавный, без рывков, словно шея невидимого существа. Он так же медленно отступил вправо. Пластина вернулась в исходное положение. Без промедления. Северин достал из нагрудного кармана блокнот, откинул резинку и записал:

«Фототропизм? Или всё-таки сейсмотропизм? Реакция на движение слишком быстрая и точная. Возможно, восприятие вибрации грунта. Механизм неизвестен. Требуются измерения угловой скорости, амплитуды, задержки ответа».

Он постоял ещё долгую минуту, не позволяя себе даже малейшего движения. Ветра здесь не существовало – воздух стоял абсолютно неподвижный и плотный. Ни шелеста, ни далёкого гула насекомых, ни случайного треска ветки. Только ровный, чуть учащённый ритм собственного дыхания – слишком громкий в тишине.

Пластина у края леса больше не шевелилась. Она замерла в идеальном вертикальном положении, тонкая, невесомая, будто выточенная из света. Сквозь её полупрозрачную толщу продолжали медленно плыть преломлённые лучи двойного солнца: один поток – тёплый, золотисто-оранжевый, другой – холодный, с голубым отливом. Внутри линзы эти два света сплетались, создавая текучие, пульсирующие цвета, которые казались живыми.

По спине пополз холод – не резкий, как от сквозняка, а медленный, вязкий, будто кто-то провёл по коже влажной кистью. Холодок поднимался от поясницы, растекался по лопаткам, забирался под волосы на затылке. Северин почувствовал, как напряглись мышцы шеи, как невольно сжались пальцы, держащие край блокнота.

«Они следят», – слова вспыхнули в сознании ярко и отчётливо, как вспышка в темноте.

Он тут же мысленно перечеркнул их – резко, физически ощутимо, как будто провёл жирную чёрную линию поперёк страницы. Это звучало слишком эмоционально окрашено. Было опасно позволять сознанию наделять это существо – или структуру, или организм, чем бы оно ни являлось на новой планете, – человеческими намерениями. Стоило появиться одной подобной мысли, как за ней неизбежно выстраивалась целая цепь предположений: что оно наблюдает, затем выжидает и, наконец, намерено напасть. От таких выводов до паники оставался всего шаг.

И всё же ощущение не уходило. Оно оседало где-то глубоко под рёбрами – липкое и тёплое. Лес знал, что они здесь. Не «знал» в смысле интеллекта или памяти – знал в смысле присутствия. Как паутина знает, когда на неё садится муха. Как вода знает, когда в неё опускается лодка. Он давно учуял человеческое тепло и дыхание.

Северин размеренно выдохнул через нос – тихо, контролируя каждый миллиметр движения диафрагмы. Он повернулся спиной к границе леса и пошёл обратно к Хагену, чтобы начать составлять протокол.

К вечеру первого дня на поверхности планеты выяснились три вещи.

Первое: сиренево-фиолетовый оттенок океана Эорана не был обманом зрения, не был артефактом двойного солнца и не был игрой атмосферы. Это был реальный цвет. В верхних двух метрах толщи плавала плотная суспензия биологических пигментов – микроскопических организмов или их метаболитов, – придававших жидкости густой, бархатистый лиловый цвет. Плотность этой взвеси оказалась в 1,7 раза выше, чем предсказывала предпосадочная модель. Северин молча внёс поправку в полевой журнал.

Второе: с наступлением темноты атмосферный состав начинал меняться – не резко, не до уровня тревоги, но ощутимо. Оставалась возможность дышать, приборы упорно показывали «в пределах нормы», однако из леса поднимались тончайшие испарения биолюминесцентных соединений. Они не регистрировались как токсины, не давали алкалоидного привкуса на языке, но делали что-то с восприятием. Воздух становился гуще. Прия, сидя у костра, если можно так назвать их слабый химический нагреватель, вдруг сказала:

– Мне кажется, будто всё вокруг дышит. Дивное ощущение.

Мариан, не отрывая взгляда от горизонта, кивнула:

– Да. Как будто планета способна осязать.

Хаген, не поднимая глаз от экрана анализатора, отрезал:

– Не фантазируйте. Это просто летучие органические вещества и низкая концентрация. Никакого психотропного эффекта по шкале.

Третье открытие оказалось самым простым и самым ошеломляющим одновременно. Ночью лес светился.

Об этом они знали заранее – орбитальные снимки показывали размытые пятна и контуры свечения, достаточно яркие, чтобы их зафиксировать с высоты. Но снимки оставались всего лишь данными: абстрактными картами тепла и света. А реальность… реальность давала цвет.

Северин записал это слово – «давала» – крупными буквами, потом провёл по нему жирную чёрную черту, потом оставил зачёркнутым, потому что ничего точнее не приходило в голову. Лес не просто излучал свет. Он давал его – холодный, синевато-зелёный, призрачный, без единого видимого источника. Свет рождался внутри вертикальных полупрозрачных пластин, струился по их граням, переливался между ними, пульсировал в каком-то странном ритме. Не регулярном, как метроном. Не хаотичном, как шум. Что-то среднее – волнообразное, живое, похожее на дыхание огромного, медлительного существа. Если закрыть глаза, то ритм начинал отдаваться где-то в груди, синхронизируясь с собственным сердцебиением.

Северин сидел на краю поляны, спиной к лагерю, два часа сорок минут. В блокноте за это время появилась только одна строка:

«Ритм свечения. Проверить возможную корреляцию с сейсмической активностью. Микротолчки, частота 0,02–0,15 Гц?»

Свет в лесу то нарастал мягкими волнами, то затихал до полной тьмы, оставляя лишь слабое мерцание на самых дальних пластинах. Иногда казалось, что весь массив деревьев – единый организм, и свечение бежит по нему, как импульс по нерву. Иногда – что каждая пластина дышит в своём темпе, но всё вместе складывается в нечто большее, в мелодию, которую человеческий мозг ещё не научился слышать.

Он старался моргать реже. Боялся пропустить момент, когда ритм изменится. Или, когда лес заметит, что за ним наблюдают. После сегодняшнего дня Северин уже не был уверен: это они изучают лес – или лес изучает их.