Дмитрий Вектор
Снег падает вверх

Возраст: 6 лет. Снег падает вверх.

Мама дала мне эту толстую тетрадку в зеленой обложке и сказала писать туда всё, что я вижу и думаю. Она говорит, что это полезно для ума и помогает развивать фантазию. Но я ничего не выдумываю, я просто записываю то, что происходит на самом деле. Буквы у меня еще получаются кривыми, некоторые прыгают выше строчки, но Сверчок говорит, что это неважно. Важна только суть.

Сверчок появился у нас дома на прошлой неделе. Это не то маленькое насекомое, которое трещит в траве на даче, а очень высокий и худой дядя. Он состоит из теней, пылинок, которые танцуют в луче света, и запаха старого телевизора, когда его только выключили. Сверчок живет в углу моей комнаты, за шкафом, куда никогда не достает свет от люстры. У него длинные-длинные пальцы, и он постоянно ими щелкает, но звук получается не как у людей, а как будто лопается стеклянный шарик.

В первый раз, когда он щелкнул пальцами, мои разбросанные кубики сами собой сложились в ровную башню. Я тогда даже не испугался, просто замер и открыл рот. Сверчок присел на корточки, его глаза светились мягким фиолетовым светом, как ночник. Он приложил свой длинный темный палец к тому месту, где у обычных людей губы, и прошептал: «Тсс. Взрослые очень боятся чудес». Я кивнул и пообещал, что это будет наш секрет.

С тех пор в доме начали происходить странные вещи, но замечаю их только я. Вчера я стоял у окна в гостиной и смотрел на улицу. Небо было тяжелым, серым, как мамино старое пальто. Пошел снег, но вместо того чтобы падать на землю, белые хлопья медленно летели снизу вверх, от асфальта к облакам. Я прижался носом к холодному стеклу и смотрел, как сугробы на машинах тают, потому что снежинки улетали обратно в небо.

В комнату вошел папа. Я дернул его за рукав свитера и радостно показал на окно: «Смотри, папа! Снег передумал падать!». Папа подошел, посмотрел на улицу, и его лицо вдруг стало совсем белым, как мел. Он не улыбнулся и не сказал, что я фантазер. Вместо этого он схватил меня на руки, очень крепко прижал к себе и быстро задернул плотные шторы.

Я чувствовал, как сильно бьется его сердце и как дрожат его большие теплые руки. Он ничего мне не объяснил, только велел никогда не открывать эти шторы и не смотреть на улицу, когда идет снег. Потом он пошел на кухню, долго стоял там, прислонившись лбом к холодильнику, и пил воду мелкими глотками. Я стоял в коридоре и видел, что вода в его стакане не плещется, а висит внутри ровным шариком. Но папа этого почему-то не замечал.

Сегодня ночью наш дом дышал. Я не мог уснуть, лежал под одеялом и слушал тишину. Вдруг обои на стене начали медленно подниматься и опускаться. Вверх-вниз, вверх-вниз, в такт моему собственному дыханию. Я протянул руку и потрогал стену – она была теплой и мягкой, как живот нашей соседской кошки.

Из-за шкафа вышел Сверчок. В темноте он казался еще выше, его голова почти касалась потолка. «Дом просто устал стоять на одном месте», – сказал он, заметив мое удивление. Сверчок сел на край моей кровати, и от него повеяло прохладой и озоном, как после летней грозы. Он объяснил, что мир – это как большой ковер, который долго лежал на полу, а теперь кто-то начал вытягивать из него нитки.

Я спросил, кто этот «кто-то», но Сверчок только грустно покачал головой и снова щелкнул пальцами. В тот же миг мой ночник погас, а вместо него под потолком зажглась маленькая, настоящая звезда. Она светила так ярко и чисто, что я забыл про дышащие стены и про папин испуг. Я смотрел на звезду, пока глаза не начали слипаться, и думал о том, как здорово, что мир вокруг такой интересный.

Утром звезда исчезла, но странности не закончились. За завтраком мама резала яблоко. Нож скользнул по кожуре, но вместо белой мякоти внутри оказались крошечные шестеренки, которые тихо тикали. Мама не обратила на это внимания. Она спокойно положила тикающие кусочки мне на тарелку и пошла заваривать чай. Я посмотрел на яблоко, потом на Сверчка, который стоял за маминой спиной. Сверчок подмигнул мне, и яблоко снова стало обычным.

После обеда мы со Сверчком решили пойти в папин кабинет. Папа всегда закрывал его на ключ и говорил, что там хранятся важные документы для его работы. Но для Сверчка закрытые двери не проблема. Он просто провел рукой по воздуху, и дверь растаяла, как туман. Мы вошли внутрь.

В кабинете не было никаких документов. Все стены были увешаны странными картами, на которых города и материки переплетались в непонятную паутину. На столе стояли приборы с мигающими лампочками и антеннами, которые тихо гудели. Сверчок подошел к одному из приборов и задумчиво дотронулся до него. Прибор заискрил, и на стене появилась проекция нашего дома, только он был почему-то красного цвета и медленно растворялся в пустоте.

Внезапно в коридоре послышались шаги. Дверь кабинета, которая снова стала твердой, с грохотом распахнулась. На пороге стоял папа. Он был тяжело одет, в руках держал какой-то металлический чемоданчик, а его глаза были красными от недосыпа. Папа посмотрел на меня, потом на прибор, который всё еще проецировал красный дом.

«Как ты сюда вошел?!» – крикнул он так громко, что я вздрогнул. Я хотел сказать про Сверчка, но вспомнил про наш секрет и промолчал. Папа опустился на колени, схватил меня за плечи и заглянул в глаза. В его взгляде был такой первобытный, глубокий ужас, что мне вдруг захотелось заплакать. Он не видел Сверчка, который стоял прямо у него за спиной и печально смотрел на нас.

«Слушай меня внимательно», – зашептал папа, больно сжимая мои плечи. «Если ты увидишь, что тени двигаются не в ту сторону, или услышишь треск, как от старого радио, сразу беги ко мне. Ты понял? Никаких игр. Мир сломался, малыш. Он начал трескаться по швам».

Я кивнул, хотя мне совсем не было страшно. Мне было жаль папу, который не понимал, что мир не сломался, а просто стал другим. Вечером, когда я пишу эти строки, сидя с фонариком под одеялом, я слышу, как за окном воет ветер. Но звук идет не с улицы. Ветер воет из розетки на стене. Завтра я обязательно спрошу у Сверчка, куда дует этот ветер, и, может быть, мы пойдем туда посмотреть.

Запись вторая. Возраст: 10 лет. Пепел на кухне.

Я нашел эту тетрадь в зеленой обложке под скрипучей половицей в нашей старой квартире. Засунул ее туда за секунду до того, как мы с папой навсегда побежали прочь. Прошло четыре года. Я сдул серую пыль со страниц и долго читал свои детские каракули про звезды под потолком и яблоки с шестеренками. Читаю, и по спине ползет холодный, липкий пот.

Какой же я был дурак. Сверчок не был моим другом из сказки. Он вообще не был живым существом в нашем понимании. Папа недавно объяснил мне, что это была «пространственная аномалия», паразит, который питался энергией распадающейся реальности. Взрослые не боялись чудес. Они просто первыми поняли, что наш мир начал гнить с краев, как забытое на столе яблоко. Снег, падающий вверх, дышащие стены, исчезающие двери – всё это были симптомы смертельной болезни Вселенной. И мой «друг» Сверчок был одним из вирусов.

Мамы нет уже три месяца и два дня.

Я помню то утро так четко, будто оно застыло у меня в голове стеклянной фотографией. Мы сидели на кухне. Мама жарила оладьи, и пахло подгоревшим маслом и корицей. За окном небо уже давно не было голубым – оно переливалось фиолетовым и грязно-желтым, цвета разлитого в луже бензина. По радио передавали сводки о новых «карантинных зонах», где гравитация окончательно сошла с ума.

И тут завыли сирены. Это был не обычный сигнал тревоги, а низкий, вибрирующий гул, от которого задрожали чашки на столе и заныли зубы. Сирены Инквизиции.

Папа бросился к окну, осторожно отодвинул край шторы и побледнел. «Они здесь. Код Черный. Они пришли зачищать сектор», – его голос сорвался на хрип. Он схватил маму за руку: «В подвал, быстро! Через технический люк!».

Но мы не успели. Входная дверь не просто открылась или слетела с петель. Она исчезла, издав звук лопнувшего шарика. В коридор тяжело шагнули люди в глухих свинцовых костюмах. Их лица скрывались за зеркальными щитками противогазов, а за спинами гудели тяжелые баллоны с охлаждающей жидкостью. Инквизиторы. Те, кто пытался удержать реальность от распада, уничтожая любую аномалию. И любого, кто был с ней в контакте.

Они вломились на кухню. Папа загородил нас собой, выхватив из-под стола дробовик – он давно держал его там, примотав скотчем к столешнице.

– Назад! – закричал он. – Мы чистые! В моем доме нет искажений!

Главный инквизитор, высокий и неестественно худой, даже не поднял оружия. Он просто посмотрел на нас сквозь свое черное стекло. А потом поднял руку в толстой перчатке. И щелкнул пальцами.

Звук был точно таким же, как у Сверчка четыре года назад. Сухой, стеклянный треск.

Дробовик в руках папы превратился в ржавую трубу, которая тут же осыпалась трухой. Папа отшатнулся. Инквизитор шагнул вперед и перевел взгляд на маму. Она стояла у плиты, прижимая к груди кухонное полотенце. В ее глазах не было страха, только бесконечная усталость. Она посмотрела на меня и одними губами сказала: «Закрой глаза».

Но я не закрыл. Я видел, как инквизитор щелкнул пальцами во второй раз.

Воздух вокруг мамы пошел рябью, как вода от брошенного камня. Она не закричала. Просто ее кожа, волосы, домашний халат внезапно потеряли цвета, став ослепительно белыми. А в следующую секунду она осыпалась на линолеум горсткой серебристой мерцающей пыли. Пыль осела на конфорку, на кафель, на мои кроссовки. В кухне запахло озоном и жженой медью.

Я закричал. Этот крик разорвал мне горло. Папа схватил меня в охапку, швырнул на пол к вентиляционной решетке, ударил ногой по защелке и столкнул вниз, в темноту технического колодца. Сам он прыгнул следом за секунду до того, как кухня взорвалась синим пламенем зачистки.

Теперь мы живем глубоко под землей, в брошенных туннелях старого метро. Сказка, в которой я был главным героем-наблюдателем, превратилась в хронику выживания. Здесь холодно, пахнет крысами, машинным маслом и сыростью. Мы делим станцию «Нижняя» с еще двумя десятками таких же беглецов, чьи дома стерли с лица земли вместе с их семьями.

Каждый день – это борьба за глоток воды и кусок еды. Я быстро повзрослел. Детские руки оказались полезными: я могу пролезать в узкие щели между заваленными вагонами и искать там полезный мусор. Я научился собирать фильтры для воды из активированного угля, который мы соскребаем со сгоревших шпал, и ржавых труб. Если пропустить через такой фильтр грунтообразную жижу, капающую с потолка, получается что-то, что можно пить и не умереть от отравления тяжелыми металлами.

Папа почти перестал спать. У него под глазами черные круги, и он постоянно кашляет. Он всё время что-то чинит, паяет какие-то схемы при свете тусклого фонарика и запрещает мне отходить далеко от нашего матраса. Он говорит, что Нижний город тоже небезопасен. Инквизиторы пускают сюда Ищеек – автономных дронов, которые сканируют туннели на наличие квантовых следов.

Но самое страшное не дроны. Самое страшное – это то, что происходит со мной.

Вчера мы не ели целый день. Папа отдал мне свой последний сухарь еще утром, а к вечеру у меня от голода сводило живот так, что темнело в глазах. Я сидел в углу, ковыряя пальцем кусок раскрошившегося бетона, вывалившийся из стены туннеля. Серый, холодный, мертвый камень.

Я смотрел на него и вспоминал тот стеклянный звук. Щелчок Сверчка, собиравший игрушки. Щелчок Инквизитора, рассыпавший маму. В этих звуках была власть над правилами этого мира. Если реальность сломалась, значит, ее законы больше не работают?

Я поднял руку. Сложил большой и средний палец. Мое сердце заколотилось где-то в горле. Я представил себе горячий, мягкий хлеб. Вспомнил запах маминых оладий, тепло духовки, золотистую корочку. Вложил в эту мысль весь свой голод, всю злость на свинцовых людей, всю тоску по маме.

И щелкнул.

Воздух вокруг моей руки дрогнул фиолетовой рябью. По пальцам пробежал обжигающий электрический разряд, пахнущий грозой. Кусок бетона на полу вздрогнул. Его края начали плавиться, меняя текстуру. Серый цвет сменился золотисто-коричневым. От камня пошел густой, одуряющий запах свежеиспеченного теста.

Я протянул дрожащую руку и коснулся его. Он был горячим и мягким. Я оторвал кусок и сунул в рот. Это был настоящий хлеб. Я жевал, давился крошками, глотал слезы и не мог остановиться. Я сожрал половину буханки за минуту.

Сзади раздался звук упавшего инструмента. Я обернулся. В нескольких метрах стоял папа, выронив из рук гаечный ключ. В тусклом свете аварийной лампы его лицо казалось маской чистого ужаса. Точно такой же ужас я видел в его глазах четыре года назад в кабинете.

– Что ты наделал? – прохрипел он, делая шаг назад, словно я был чудовищем. – Откуда это у тебя?

– Папа, я просто я кушать хотел, – я протянул ему оставшуюся половину горячего хлеба. – Смотри, это еда. Я могу нас кормить!

Папа подлетел ко мне, выбил хлеб из моих рук и с силой впечатал в стену туннеля.

– Никогда! Слышишь? Никогда больше не делай этого! – он тряс меня за плечи, и по его грязным щекам текли слезы. – Если они засекут всплеск изменения массы Если они узнают, что ты ты один из них Они сдерут с тебя кожу живьем!

Он обнял меня так крепко, что у меня хрустнули ребра, и зарыдал в голос. Я гладил его по седым волосам и молчал. Я пообещал ему, что больше никогда не буду так делать.

Но я соврал. Вчера я превратил камень в хлеб. Сегодня я чувствую, как гудит арматура в стенах, ожидая моей команды. Я больше не просто мальчик, который записывает странности в тетрадку. Я сам становлюсь странностью. Мир гниет, но я начинаю понимать, как работают его черви. Если инквизиторы придут за нами в туннели, я не буду убегать.

Я щелкну пальцами первым.

Запись третья. Возраст: 14 лет. Ищейки Нижнего города.

Пули прошивают густой, пропитанный серой и машинным маслом воздух с таким звуком, будто кто-то яростно рвет плотный шелк.

Я бегу по ржавым балкам заброшенной эстакады монорельса, и каждый мой шаг отзывается гулким металлическим стоном. Подошвы тяжелых ботинок скользят по мокрой ржавчине – в Нижнем городе снова идет кислотный дождь. Он не падает вверх, как тот снег из моего детства. Здесь дождь хлещет наотмашь, разъедая кожу и оставляя на бронежилете белесые пятна. Я больше не прячусь в подвалах, ожидая, пока папа принесет фильтрованную воду. Мне четырнадцать, и я бегу за свою жизнь.

Оглядываться нет смысла, я и так их слышу. Трое Ищейковых дронов висят у меня на хвосте, как привязанные. Это не те неповоротливые свинцовые болваны, что зачистили нашу кухню. Инквизиция эволюционировала вместе с нами. Ищейки – это автономные хищники. Смесь нейросетей, карбоновой брони и чистой ненависти к любым квантовым аномалиям. Они похожи на огромных рубленых ос без крыльев, парящих на антигравитационных подушках. Их сканеры заливают эстакаду мертвенно-красным светом лазеров, прорезающим ядовитый желтый смог.

– Обнаружен квантовый след. Уровень угрозы: Омега, – синтетический голос дрона раздается так близко, что у меня леденеет спина. – Рекомендуется немедленная дезинтеграция.

Справа от меня бетонный парапет внезапно взрывается фонтаном крошки. Крупнокалиберный снаряд прошел в миллиметре от плеча. Адреналин обжигает вены, сжигая остатки первобытного страха. Я резко ухожу влево, перекатываюсь под покореженной балкой и прыгаю через трехметровый провал в перекрытиях. Внизу, в бесконечной бездне Нижнего города, мерцают неоновые вывески подпольных клиник и черных рынков, размытые туманом. Там, внизу, остались ребята из Сопротивления. Папа. Моя новая семья. Они доверили мне пронести через кордоны Инквизиции этот проклятый инфочип с кодами доступа к сектору, а я попался на обычный патруль.

Мое дыхание вырывается изо рта короткими, хриплыми облачками пара. Легкие горят. Я выжимаю из своего человеческого тела всё, на что оно способно. Но люди не могут бегать вечно. Машины – могут.

Впереди из смога выплывает массивный силуэт. Сердце обрывается куда-то в желудок. Сектор 4. Тупик.

Эстакада упирается в глухую ферробетонную стену распределительного узла. Высота – метров десять, ни одной лестницы, ни одного технического выступа. Гладкий серый монолит. Я торможу, скользя ботинками по мокрому металлу, и разворачиваюсь.

Они смыкают кольцо. Три Ищейки плавно выплывают из тумана. Их красные визоры фокусируются на моей груди. Я слышу тошный, нарастающий визг – это раскручиваются стволы их роторных пулеметов.

В голове проносится голос отца: *«Никогда не используй это! Они засекут тебя! Они сдерут с тебя кожу живьем!»*.

«Прости, пап», – думаю я, тяжело дыша. «С меня и так сейчас сдерут кожу. Только свинцом».

Я закрываю глаза. Шум дождя, гудение дронов, стук собственного сердца – всё это отступает на задний план. Я опускаю руки вдоль туловища и расслабляю плечи. В детстве мне нужно было щелкнуть пальцами, чтобы применить силу. Но теперь я знаю больше. Я не просто мальчик, который меняет форму куска бетона. Я – человек, чья кровеносная система вплетена в квантовую сетку вселенной.

Я чувствую этот мир не как набор твердых предметов, а как гигантское полотно, сотканное из светящихся нитей вероятностей. Я вижу, как напряжено пространство между мной и стеной.

*Виу-виу-виу.* Пулеметы Ищеек достигают пиковой скорости.

Я делаю глубокий вдох, поднимаю руки и, словно погружая пальцы в густое, невидимое тесто, хватаюсь за саму ткань реальности прямо перед собой. Это физически больно. Пространство сопротивляется, оно плотное и горячее. Мои ногти чернеют, из носа капает горячая кровь. Но я не отпускаю.

«Рвись!» – мысленно кричу я.

И я распарываю воздух по шву.

Раздается звук, от которого закладывает уши – оглушительный треск рвущегося целлофана, усиленный в тысячу раз. Прямо передо мной в пространстве возникает зияющая трещина. Она не черная. Она переливается всеми цветами, которых не существует в природе, истекает цифровым глитчем и чистым, слепящим светом. Края разлома крошатся квантовым пеплом, осыпаясь на эстакаду.

– Аномалия критического – голос дрона обрывается.

Свинцовый дождь срывается с их стволов в ту же секунду, когда я делаю шаг вперед. Я прыгаю в разлом.

Время замедляется. Я вижу, как первая пуля, летящая мне в затылок, пересекает границу трещины. Как только свинец касается края разлома, пуля распадается на рой крошечных, светящихся математических уравнений и растворяется в пустоте.

А затем разлом захлопывается за моей спиной. Звуки Нижнего города отрезает как ножом.

Я падаю.

Здесь нет гравитации. Нет верха и низа. Это место мы называем Изнанкой. Бесконечное фрактальное море, где плавают обрывки уничтоженных миров, несбывшихся вероятностей и забытых снов. Я парю в пустоте, окруженный гигантскими, медленно вращающимися геометрическими фигурами из полупрозрачного стекла. Где-то вдалеке проплывает кусок океана вместе с китом, застывшим в вечном прыжке над водой. Рядом со мной кружится перевернутая телефонная будка и стая механических бабочек.

Здесь тихо. Здесь безопасно.

Но я знаю цену этой безопасности. Я смотрю на свои руки. Кончики пальцев слегка просвечивают, словно они сделаны из матового стекла. Я чувствую этот пронзительный, сосущий холод в груди. Каждый раз, когда я взламываю мироздание, каждый раз, когда открываю дверь в Изнанку, часть моей души, часть моей человечности не возвращается обратно. Она остается здесь, растворяясь в этом фрактальном супе.

Я спас свою жизнь, но я стал еще на шаг ближе к тому, чтобы превратиться в чистую энергию. В такого же монстра, каким был Сверчок.

Я достаю из внутреннего кармана куртки эту старую тетрадь в зеленой обложке, чудом уцелевшую в бесконечных передрягах. Достаю огрызок карандаша. Мне нужно записать это. Мне нужно зафиксировать свои мысли, пока я еще помню, каково это – быть обычным человеком, который просто хочет, чтобы его мама была жива, а снег падал вниз, как ему и положено.

Я вишу в пустоте между вселенными, истекаю кровью, пишу эти строки и понимаю одну страшную вещь: мне начинает здесь нравиться.

Запись четвертая. Возраст: 17 лет. Встреча на краю бездны.

Тишина на высоте трех километров стала осязаемой. Она плотная, тяжелая, с горьким привкусом озона, жженой меди и отчаяния.

Я сижу на самом краю крыши Цитадели – гигантской черной иглы, пронзающей умирающее небо. Мои ноги свешены в бездну, туда, где когда-то был мой родной Нижний город. Теперь там не идут кислотные дожди и не гудят патрульные дроны. Там внизу полыхает холодное, абсолютно беззвучное синее пламя. Оно не сжигает материю, оно ее отменяет. Я смотрю, как многоэтажные жилые блоки сначала превращаются в полупрозрачные геометрические каркасы, затем распадаются на светящиеся потоки цифр и, наконец, бесследно растворяются в пустоте.

Границы между мирами стираются окончательно, как стираются границы жанров в моей старой, потрепанной тетради в зеленой обложке.

Я откладываю карандаш и смотрю на свои руки. Пальцы до самых костяшек больше не принадлежат человеческому телу. Они полупрозрачные, сотканные из матового, мерцающего света. Под кожей, там, где раньше текли синие вены, теперь пульсируют тончайшие нити чистой квантовой энергии. Мои постоянные погружения в Изнанку не прошли даром. Три года я партизанил в разломах между мирами, учился резать пространство, прятаться в карманных измерениях и вытягивать из пустоты всё, что мне нужно. Я перестал быть просто мальчиком. Я стал аномалией класса «Альфа». Мое тело наполовину состоит из света, и, закрывая глаза, я физически чувствую биение каждой умирающей звезды в радиусе тысячи световых лет.

Где-то за моей спиной раздается гулкий, протяжный скрежет. Это поворачиваются многотонные замки гермодвери, ведущей на крышу.

Я не оборачиваюсь. Я знаю, кто именно пришел меня убить. Запах выдал его еще до того, как открылась дверь. Тот самый запах старого, только что выключенного телевизора, который когда-то наполнял мою детскую комнату.

Шаги по бетонному покрытию звучат неестественно мягко. Воздух за моей спиной становится ледяным.

– Ты повзрослел, – раздается голос.

В этом голосе больше нет той уютной, сказочной тайны, которой я так верил в шесть лет. Теперь он звучит как шелест страниц в сгоревшей библиотеке. Как эхо в пустом, мертвом мире.

Я медленно поднимаюсь, отряхивая пепел с коленей джинсов, и поворачиваюсь.

Сверчок. Мой первый «друг». Он стоит в десяти шагах от меня. Все такой же невыносимо высокий, худой, сотканный из теней, которым здесь не от чего падать. Только теперь на нем нет того смешного длинного плаща из моего детства. Он затянут в строгий, облегающий костюм из материала, поглощающего свет, а его лицо скрыто за гладкой маской из непроницаемого черного стекла. В руках он держит короткий металлический жезл, вокруг которого искажается пространство.

– А ты всё такой же, – спокойно говорю я, удивляясь тому, насколько ровно звучит мой собственный голос. – Всё так же прячешься в темноте. Только теперь я знаю, что вы не чудовища из-под кровати. Вы просто канцелярские крысы.

Сверчок чуть склоняет голову набок. Стекло его маски ловит отблески синего пламени снизу.

– Вы называете нас Архитекторами, – произносит он, делая медленный шаг вперед. – Вы придаете нам демонический ореол, рисуете нас разрушителями миров. Это типичная ошибка примитивного сознания. Мы ничего не разрушаем, мальчик. Мы сносим аварийное жилье. Ваш мир прогнил. Он был заражен парадоксами, перегружен энтропией. Мы просто очищаем строительную площадку для новой, идеальной реальности. Без боли. Без хаоса.

Я чувствую, как внутри меня поднимается горячая волна ярости, но я не даю ей выплеснуться наружу. Я научился контролировать свои эмоции, потому что каждая эмоция теперь влияет на гравитацию вокруг меня. Мелкие камешки у моих ног начинают слегка подрагивать и отрываться от крыши.

– Аварийное жилье, значит? – я делаю шаг ему навстречу. – А моя мама? Она тоже была просто ветхой конструкцией? Мой отец, который сошел с ума от страха, пряча меня по подвалам? Вы стираете миллиарды жизней и называете это «очисткой площадки»!

– Жизнь – это всего лишь статистическая погрешность в уравнении Вселенной, – холодно отвечает Сверчок. – Твоя мать распалась на базовые элементы, потому что стояла на пути санитарного кордона. Это не было личным. Как не было личным и мое появление в твоей детской комнате. Я просто ставил маяк на точку наивысшей квантовой нестабильности. На тебя.

Эти слова бьют сильнее пули. Всё мое детство, то чувство чуда, трепет перед тайной – всё это было лишь холодным расчетом машины по утилизации миров. Он втерся ко мне в доверие, чтобы пометить мой дом для зачистки.

Я смотрю на Сверчка, и страх, который преследовал меня все эти годы, внезапно испаряется. Остается только кристально чистая, звенящая ясность.

Они думали, что я просто баг в их идеальном коде. Ошибка системы, которая научилась убегать. Но они не учли одного. Ошибка, которая слишком долго живет в системе, начинает переписывать ее правила под себя.