Игорь Левицких
Велесов край

Пролог

– Пора поворачивать, – проворчал старый Ратьша, когда ближайшие дома были осмотрены. – Четвертая деревня и снова не одной живой души.

– Ты что, боишься? – ухмыльнулся Млад, ежась от пронизывающего ветра.

Ратьша не ответил сразу. За свои годы он насмотрелся всякого, но здесь что-то было не так. Он всматривался в темные проемы окон, где тени казались слишком густыми, слишком… неподвижными.

– Это Глухоманье, мальчишка, – произнес он, понизив голос. – Здесь ничего не бывает просто так.

– Ты веришь в эти сказки, старик? – спросил Млад.

Трофим знал, что ему придется вмешаться, но старался оттянуть это мгновение.

– Сказки говоришь? – его голос прозвучал неожиданно тихо и хрипло. – А ты слышал, как в прошлом месяце пропал отряд? Шесть добрых воинов исчезли без следа. Только следы волков… да только волки так не рвут.

– Не всяким слухам можно верить, Трофим – отрезал Млад. – Есть вещи, которые нужно увидеть собственными глазами.

– Нам предстоит долгая дорога, – напомнил Ратьша. – Четыре дня мы ехали по этим землям. И ночь приближается.

– Ночь всегда сменяет день, – поговорил Млад, глядя в серое небо. – А ты все-таки боишься, хотя и не хочешь признаться в этом даже себе!

Трофим увидел, как в глазах Ратьши под косматой меховой шапкой блеснул едва сдерживаемый гнев, как сжались скулы.

Всю сознательную жизнь провел Ратьша в стражах пограничья Глухоманья, и все уважали его за боевой опыт. Трофим тоже почувствовал тревогу исходящую от старшего и нервно огляделся.

Четыре дня они шли на север. Каждый день был тяжелее предыдущего, но сегодняшний был наихудшим. Ветер усиливался, заставляя ветви деревьев стонать. Холод пронизывал насквозь, проникая под толстый тегиляй. Ратьше весь день казалось, что за ними следят, и сейчас Трофим чувствовал тоже самое. Хотелось только одного: развернуть коня и во всю прыть броситься назад, но такими чувствами не делятся с командиром. Особенно с таким как Млад.

Он был одним из многочисленных сынов боярских при князе Белозерья. Мужчина, лет тридцати, синеглазый и высокий. Его рослый гнедой скакун возвышался над серыми невзрачными лошадками Трофима и Ратьши, как скала над берегом. Все одежда на нем: богато отделанные кожаные сапоги с мехом, тонкие, но теплые меховые перчатки, с золотыми и серебряными нитями, пластинчатый доспех на толстом поддоспешнике, меховые порты, толстый меховой плащ, сильно отличалась от более простой одежды Трофима и Ратьши.

Млад был сослан в пограничную стражу Глухоманья несколько месяцев назад, за какое-то мелкое преступление и сразу же заслужил славу надменного и спесивого человека. В трапезной пограничники нередко посмеивались над ним за его характер, но все же нельзя было сказать, что Млад плохой воин. Подготовка у него была получше многих и поэтому вскоре он стал командовать пограничными группами. Но в Глухоманье он ходил в первый раз.

– Воевода приказал нам обследовать деревни на четыре дня пути. Мы выполнили приказ, – проговорил Ратьша. – Деревни пусты. А нам предстоит обратная дорога. Погода портится. Если пойдет снег, на обратную дорогу уйдет в два раза больше времени.

Млад будто и не слушал его, изучая сгущающийся полумрак со скептическим видом.

– Это всего лишь ветер, Ратьша. И бред выжившего из ума старика.

– В Глухоманье ветер говорит на другом языке, – проговорил Ратьша, продолжая с тревогой оглядывать деревню. – И, если ты не слышишь – значит ты не его в списке. Пока. Не в его списке…

Ветер взвыл, ломая ветки. Ратьша замер, вслушиваясь. Хруст. Слишком ровный, чтобы быть игрой ветра.

Млад рванул саблю. Клинок звякнул о ножны – застряло, проклятое. Он рвану сильнее, кожа перчатки треснула на большом пальце.

– Тихо! – прошептал Ратьша. Голос был хриплым, будто горло обволокло инеем. – Смотри.

В доме напротив скрипнуло окно. Только что было закрыто и вдруг щель. Тонкая как лезвие.

Трофим сжал рукоять топора. Обледеневшее древко скользило в дрожащих руках.

Он хотел что-то сказать, но в горле встал ком.

– Видишь? – голос Ратьши был тише воя ветра.

Млад не ответил. Его взгляд прилип к щели. Там внутри что-то шевельнулось. Не тень. Не ветер.

– По коням! – скомандовал Ратьша, первым запрыгивая в седло. Конь всхрапнул, словно почувствовав страх наездника. – И молитесь, чтобы они последовали за нами…

– Ты здесь не главный, старик? – процедил Млад, не опуская сабли. Лезвие блеснуло в сумраке. – Вдруг это всего лишь волки?

– Если это волки, то они чертовски вежливы – сначала стучатся! – выкрикнул Ратьша, пришпоривая коня.

Трофим последовал его примеру. Сердце колотилось где-то в ушах. Кони рванули с места, разбрасывая копытами снег и лед. Он прижался к шее своего скакуна, чувствуя, как ветер рвет плащ, а мороз обжигает шеки. Но даже сквозь свист в ушах он различал топот позади – не конский, не человеческий. Что-то легкое, множественное, будто стая крыс неслась по насту, не отставая ни на шаг.

Дорога петляла между деревьями, превращаясь в черную щель, среди снежных стен. Луна, наконец-то выбравшаяся из-за туч, залила все мертвенным светом. Тени стали ярче, длиннее и тянулись к всадникам, будто пытаясь ухватить их за одежду.

– Не оглядываться! – рявкнул Ратьша, не поворачивая головы. Его конь, старый, но выносливый, несся вперед, хрипя и выбрасывая из ноздрей клубы пара. – Если увидим – уже не оторваться.

Трофим хотел огрызнуться, но конь вдруг вздыбился с диким ржанием. Он едва не вылетел из седла, пальцы судорожно вцепились в поводья. Лошадь дрожала и хрипела, прижав уши.

– Что за …? – крикнул Ратьша, и голос его дрогнул. Он дернул поводья, заставляя коня остановиться.

На тропе прямо перед ними лежал человек. Лицо скрыто в снегу, руки раскинуты, одежда разорвана и покрыта инеем. Вокруг ни одного следа, лишь сломанные ветки рядом, словно его скинули с дерева.

Трофим, бледный, с расширенными глазами, попытался заставить коня обойти тело. Глаз зацепился за знакомый завиток на сапоге. Он всегда хвастался этими сапогами.

– Это… ? – начал Трофим, но слова застряли в горле, а озноб прошиб до котей.

– … Млад, – закончил Ратьша, глухим голосом. Он выхватил меч, но рука дрогнула, прежде чем он смог поднять оружие. Он огляделся по сторонам, вслушиваясь. – Вернее, то, что было им.

– Но… но.., – слова застревали в горле.

– Он меня не послушал. Они притащили его сюда. Теперь он часть…

Рядом хрустнула ветка, топот и скрежет усилились. Теперь звук шел со всех сторон. Кони храпели и дрожали, на губах выступила пена.

– Нам нельзя останавливаться, – почти прорычал Ратьша, с трудом заставляя лошадь пройти мимо тела. – Вперед… Гони…

На голову упал снег. Трофим поднял глаза и едав не закричал от ужаса: на ветвях что-то сидело. Не человек. Не животное. Что-то среднее.

Тело было худым, скелетообразным, обтянутым серой кожей. Руки длинные, пальцы заканчивались длинными когтями. Лицо… лица почти не было – только рот, растянутый в ухмылке, и глаза, черные, без зрачков, в которых светилась вечная тьма. На соседних ветках примостилось еще несколько таких же существ.

Одно из существ прыгнуло.

Но не на всадников – на труп на дороге. Схватило его, как ребенок куклу, и вгрызлось в плечо, с хрустом разрывая железо и ткань доспехов и ломая кость. Остальные зашевелились, защелкали зубами, издавая смех – дребезжащий, безумный.

– Гони! – проревел Ратьша, и его конь, заржав, рванул вперед, так, что старик едва удержался в седле – Не оглядывайся…

Трофим наконец очнулся и пришпорил коня. Тот помчался, хрипя от ужаса и не разбирая дороги. Ветки хлестали по лицу, снег летел в глаза, но всадники неслись вперед, а позади в лунном свете, мелькали тени – то по земле, то по деревьям, то в воздухе, будто существа не знали каким путем преследовать добычу. И смех – скрежещущий, дребезжащий, продирающий до внутренностей.

Бешеная скачка закончилась лишь тогда, когда кони едва не упали от усталости. Бока их вздымались как кузнечные меха, на губах висели клочья пены, глаза были полны ужаса. Впрочем, и всадники выглядели не лучше: Трофим дышал тяжело, словно каждое вдохи давалось с усилием, а Ратьша всё ещё сжимал в руке выхваченный на той тропе меч.

После смеха и топота вокруг царила тишина. Но она не принесла облегчения.

– Они… отстали? – пробормотал Трофим, все еще дрожа от ужаса. Или от холода. – Мы в безопасности?

– В Глухоманье теперь нет места, где может быть безопасно, – Ратьша озирался по сторонам с белым лицом: то ли от инея, то ли от страха.

Трофим сглотнул, посмотрел на лес позади, и прошептал:

– Что это было?

– То, о чем не говорят вслух. То, что приходит, когда слишком долго смотришь в темноту. И оно проснулось…

Трофим хотел, еще что-то спросить, но вдруг заметил на тегиляе кровь. Он медленно поднял глаза на Ратьшу. Старик смотрел на него и в этом взгляде было все понятно без слов.

Они коснулись его.

А сзади раздался тот же смех.

Игорь

Ветер гулял над заледеневшей заснеженной долиной – свистел в голых ветвях, ворошил сухие кусты, шелестел тростником.

Отец остановил отряд на взлобье. Рядом бояре, дружинники, трое сыновей. Среди них – Игорь. Двенадцать лет. Не мальчик уже, но еще и не мужчина. Сегодня он впервые на княжеской охоте. Еще с вечера отцу доложили: стадо кабанов обложено. Загонщики перекрыли все пути, оставив лишь один проход. Оставалось лишь ждать сигнала.

С холма было видно все: снежная равнина, темная кромка леса, заячьи следы на снегу – будто рассыпанные жемчужины. Из ноздрей вырывались клубы пара, тут же рассеивающегося на ветру. Под копытами переминающихся лошадей хрустел снег – тихий, мерный звук, будто отчитывающий мгновения перед бурей.

Холод пробирался под полушубок, щипал щеки, заставлял пальцы крепче сжимать поводья. Воздух обжигал легкие, оставлял привкус железа на языке.

Где-то вдали – первый протяжный звук рога. Потом далекие крики загонщиков и хриплый лай собак. Хруст наста под копытами.

К ним подскакал ловчий Славко. Подъехав, он уже собрался сойти с коня, но отец властным жестом остановил его.

Некоторые бояре переглянулись, опустили головы, словно не желая видеть, как этот худородный ловчий держится наравне с ними. Но отец будто не хотел замечать их недовольства.

– Стадо. Большое, – ловчий еде сдерживал разгоряченного коня. Голос его дрожал, прерывался, но он держался прямо. – Двадцать две головы. Секач – огромный. Как скала. Не видывал отродясь такого.

– Скала значит? – Отец усмехнулся в его карих глазах не было привычного тепла, только холод стали. – Ну что разобьем скалу?

Еще один звук рога – ближе резче. Стадо выскочило на поляну, взметая снежную пыль. Под копытами хрустело, скрипело – снег сдавался под напором тяжелых тел. Клубы пара поднимались над стадом, образую легкую туманную дымку.

Позади, будто заслоняя семью от неведомой опасности, бежал вожак. Огромный секач с мощными боками и выдающимися клыками. В густую щетину набился снег, и казалось, что он седой.

Кабан замер на краю поляны – будто чуял незримую черту, за которой кончалась безопасность. Казалось, зверь взвешивал, прикидывал, где кольцо оцепления тоньше, где больше шанс прорваться. Он втянул воздух, поводя носом, щетина вздыблена, уши прижаты.

С громким лаем выскочили псы, окружили кабана, пытаясь преградить путь. Остановившись на миг, секач злобно фыркнул, чуть шевельнул пятачком – и молниеносно рванулся к самому агрессивному псу. Удар – и пес, взвизгнув, отлетел в сторону, оставляя на снегу кровавые следы.

Игорь инстинктивно натянул поводья, чувствуя, как под ним напрягаются мышцы животного.

Каждый бросок секача заставлял коней вздрагивать. Кто-делал короткий шаг, кто-то вбок, но всадники удерживал их.

Игорь бросил короткий взгляд на отца. Тот невозмутимо сидел в седле, сосредоточенный, прямой. Ветер играл его длинными волосами, изредка выхватывая из них седые нити. Воздух дрожал от криков, дыхания, топота, визга и хрюканья. На снегу суча лапами валялись несколько разорванных, растоптанных псов.

– Княже! Чего же ты медлишь? – голос Всеслава словно стряхнул с отца сонную одурь.

Он выхватил сулицу и пришпорив коня бросил его навстречу секачу. Остальные засадные пустили коней следом, но самая лучшая добыча князю, поэтому они стали бить стадо, разбежавшееся по поляне. Лишь верный Всеслав остался рядом – сегодня он был у отца и за оруженосца.

Стадо смешалось. Свиньи кидались в разные стороны, сбивая с ног тех, кто послабее. Может вожак, поняв наконец, в чем опасность и сумел бы прорвать оцепление и вывести в это прорыв если и не все стадо, то хоть несколько маток. Но он этого не сделал. Секач заметил приближающегося на коне всадника и развернулся к нему.

Игорь замер. На лбу выступила испарина. Конь под ним продолжал плясать, и он с трудом удерживался в седле. Время словно остановилось, даже ветер затих.

Отец, привстав в стременах, быстро бросил сулицу, целясь секачу под лопатку, чуть выше плеча. Но волнение подвело, и дротик вонзился в крутой загривок, пропорол шкуру, но мясо видать не задел. Словно и не заметив укола секач бросился на него.

Всеслав уже сунул отцу рогатину и успел пока тот терзал поводьями испуганного коня, подскочить к кабану с правой стороны и со всей силой хлестнул его плетью по морде, отвлекая гнев зверя на себя. Это удалось. Зверь развернул окровавленную морду и ударил в ноги коня боярина, едва не опрокинув его.

Но отец, перегнувшись в седле уже вонзил рогатину в левый бок секача. Копье с хрустом вошло в тело, по самую перекладину на наконечнике. Зверь упал на передние ноги, потом подкосились и задние. Но умер он не сразу. Еще трижды животное пыталось подняться – уже без храпа, молча. Потом несколько раз ударило ногами о землю, словно пытаясь убежать. Но все было кончено.

Игорь огляделся. Он с таким вниманием следил за отцом, что не заметил, как бойня подошла к концу. Почти все кабаны лежали – их туши темнели на истоптанном залитом кровью снегу. Немногих оставшихся в живых сеголеток отлавливали – будет хорошая кровь в княжеских свинарнях, когда подрастут.

Остро пахло диким зверем, псиной и горячей кровью. В морозном воздухе висел металлический привкус убийства, смешиваясь с прелым запахом кабанятины и конского пота.

В животе сидела тяжесть – странная, незнакомая. Ветер рванул, взметнув снежную пыль. Холод пробирал до костей. Он глубоко вдохнул – запах крови казался ему частью этого дня, частью его самого.

– А ты, братец, убил хоть одного?

Голос Владимира вывел его из задумчивости. Высокий, широкоплечий, он стоял с топором над тушей убитого кабана и насмешливо улыбался. На его полушубке багровели пятна крови, а на щеке застыла бурая капля – будто слеза.

Игорь хотел ответить, но язык казался чужим, тяжелым, а слова застряли в горле, будто осколки льда.

– Не слушай его, княжич! – проговорил Данко, подъезжая ближе. Он был приемным сыном их отца, привезенным из похода пятнадцать лет назад. Отец говорил всем что это сын его павшего побратима и воспитывал его как родного. Но с каждым днем было заметно, что Данко с каждым годом становиться похожим на князя. Та же походка, те же карие, почти черные глаза, то же волевое лицо. – Он сам в первый раз драпанул как заяц.

Игорь наконец нашел голос:

– Я… смотрел.

– Смотрел, – усмехнулся Владимир, растягивая слово. – Но не участвовал. Это и есть твоя доблесть?

Данко резко развернул коня загородив Игоря от брата. Им с Владимиром было по шестнадцать, но Данко был худее и ниже.

– Доблесть? Доблесть убить беззащитное животное?

Владимир пожал плечами, словно отмахиваясь от мухи. Но, прежде чем он что-либо ответил, донесся голос отца:

– Хватит.

Он подъехал незаметно. Плащ был забрызган кровью, но лицо оставалось бесстрастным. Отец скользнул взглядом по сыновьям. В глазах не было ни упрека, ни похвалы.

– Пора возвращаться, – и, уже громче, добавил: – Собирайте добычу.

Кто-то из дружинников кивнул, кто- то тихо перебросился парой слов, кто- то начал спешиваться. Данко хлопнул Игоря по плечу и спешился, чтобы помочь остальным.

– Эй, подводи сани.

– Где веревки? Тащите сюда!

А секач-то. Вот зверюга!

Голоса, шум, скрип полозьев, все смешалось в один монотонный гул.

Кони зафыркали, сани с добычей скрипя полозьями медленно поползли в обратный путь. Кто-то затянул песню – то ли от усталости, то ли чтобы отогнать мысли.

Игорь выпрямился в седле. Впереди ждала дорога домой. Ветер донес отдаленный крик ворон.

Когда вдали проступили темные силуэты башен, Владимир вдруг крикнул:

– Спорим я буду первым?

И тут же пришпорил коня – тот рванул с места, взметнув копытами снежную пыль.

– Ну уж нет! – с веселым гиканьем Данко бросил своего скакуна следом.

Игорь чуть помедлил. Взгляд сам скользнул на отца. Короткий кивок – и Игорь рванул следом.

Ветер засвистел в ушах, снег полетел из-под копыт. Братья быстро уходили вперед – их кони были сильнее. Он нахлестывал своего белоснежного скакуна, стиснув зубы. "Еще чуть-чуть… еще рывок… " – но расстояние не сокращалось.

Дорога пошла под уклон, снег сменился обледенелой тропой. Конь Игоря заскользил – сперва едва заметно, потом резко, отчаянно взмахнув передними ногами. Игорь инстинктивно натягивал поводья, но это не помогало.

Конь рухнул набок с хриплым всхрапом. Игоря швырнуло вперед.

Треск. Ослепительная вспышка боли.

Мир перевернулся, смешался в вихрь черного и белого. Что-то твердое, безжалостное врезалось в висок.

Вороны с громким граем кружили над поляной.