Михаил Шатов
Город «Счастье»

Глава 1

Уже несколько дней мы вели поиски моего брата. В последний раз свидетели видели его спускающимся в туннели нашего метро, на одну из давно заброшенных станций рядом с нашим домом. Это было опасное место, целиком пропитанное серостью, затхлым воздухом и тоской. Помимо крыс, зараженных всеми болезнями, что только известны нашему городу, оно заполнено подземцами, которые, очевидно, живут в не самых лучших условиях. Это было место, где пропали наши родители. В то время мы с братом еще учились в школе. В день исчезновения родителей мой братец не мог успокоиться – все спрашивал и спрашивал, где же наши мама и папа, почему они еще не вернулись домой. Не подумайте, что я пытаюсь как-то себя оправдать, просто знайте, что я сам еще был ребенком и понятия не имел, что говорить, что делать в подобных ситуациях. Мне не к кому было пойти, никто не мог мне ничего посоветовать. Земля словно ушла из-под ног и вся тяжесть этого мира упала на мои плечи. Я говорил брату, что родители скоро придут, что они всего лишь задерживаются.

Как вы думаете, можно ли простить ложь, сказанную из-за страха и незнания? Разве ложь, сказанная не из корыстных целей, сказанная устами ребенка, не теряет свою греховную сущность? Вам не обязательно отвечать, это я так, просто сказал.

На следующий день я уже не мог сказать, что родители просто задерживаются, поэтому мне пришлось признаться брату, что я сам не знаю, где они. Хотя, мне кажется, он и так догадывался, что я и сам ничего не знаю, он был очень, очень смышленым. Несмотря на свой возраст, он умел как будто бы видеть душу человека. Меня всегда поражала его способность задавать вопросы, которые не пришли бы в голову самому взрослому скептику. И после подобных вопросов люди обычно гладили моего брата по головке, хвалили его за его острый ум и уходили. Хотя, разумно ли их винить? Кто будет всерьез задумываться над словами тринадцатилетнего мальчика? Даже я сам часто его игнорировал. Причины были самые разные, не хочу сейчас вдаваться в настолько маловажные подробности. Вместо уроков мы пошли в участок, где сказали, что наши родители пропали. Особого интереса нам не оказали, туда часто приходили люди с заявлениями, что их близкие пропали. В опасное время все-таки живем. Однако, несмотря на слабую заинтересованность, нас выслушали, как подобает, и как это часто бывает, наши слова просто приняли к сведению, но никакие поиски, операции и ничего подобного не было организовано.

Я смирился с бездействием “компетентных органов”, но моему брату смирение было чуждо. Он стал все чаще прогуливать уроки и запираться в своей комнате, постоянно что-то записывал в свой маленький, черный блокнотик, который был подарком родителей на один из его дней рождения. Эта вещица стала его постоянным аксессуаром, который он никогда не выпускал из рук, будто бы боялся, что потеряет его или что его кто-то украдет. Но спустя, наверное, месяц, братец вернулся в школу. Стал ходить на занятия, делать уроки дома и учиться, постепенно мы снова с ним начали разговаривать, почти так, как раньше. Но что-то в нем изменилось, какая-то детская, беззаботная частичка внутри него куда-то пропала. И именно ее он будто бы пытался найти, делая все то, что он делал в те дни, когда родители еще были с нами, когда они еще не исчезли.

В какой-то момент мне показалось, что он сдался искать себя прежнего. Брат стал часто задерживаться после уроков. Сначала я не придавал этому значения. Ну, задержался парень после уроков, гуляет может, в магазин зашел может, учитель задержал, мало ли что случается. Но в один вечер, брат вернулся домой примерно часов в 9, с порванными школьными брюками, весь в синяках и ссадинах, портфель весь в земле и паутине. Я, как любой разумный человек, напрягся, увидев эту картину. После недолгого разговора, я выяснил, что мой брат решил самостоятельно спуститься в метро через ту станцию, где пропали родители. Я чуть не пришел в бешенство, когда это узнал, но потом вспомнил, что я смотрел на маленького мальчика, который в один миг потерял двух самых близких в своей жизни людей, которые были с ним с самого его рождения. В его праве было не мириться с этим. Я смотрел ему в глаза и видел проблески отчаянной надежды, которая с каждым днем все больше угасала. Мне тогда еще пришла мысль, что намного страшнее не потерять близкого, а потерять надежду, неважно какой бы она ни была. Надежда – это то, что дает человеку не просто причину действовать, а самый настоящий смысл жизни, который выковывается под ударами судьбы. Тогда я подумал, что, может быть, мне не стоит начинать махать руками, кричать и ругать брата за то, что он пытается хоть что-то сделать в его положении? Может быть, мне стоит помочь ему, поддержать его? Его начавшиеся походы в метро казались мне уже неизбежностью. Он бы спускался туда даже без моей поддержки. Поэтому я подумал, пусть лучше я буду рядом с ним, так будет мне спокойнее. Так что я предложил ему следующую идею: каждый день, после уроков, мы с ним спускаемся в метро и вместе устраиваем поиски родителей.

Вы, быть может, подумаете, что я поступил безрассудно, безответственно, что мне не стоило поддерживать брата в этом “начинании”. Но, скажите, что мне оставалось делать? Я не мог взять и запретить ребенку надеяться на возвращение его родителей, тем более будучи сам еще ребенком. И если его надежда выражалась через поиски родителей, а не простое ожидание их дома, то я разве должен был ему в этом мешать? Чтобы он увидел во мне врага, а не друга? Чтобы он еще больше от меня отдалился? Нет, поступить так я не мог, да и просто тогда боялся. Поэтому на следующий же вечер мы с ним собрали рюкзаки, оделись подобающе в более походную одежду, взяли фонарики, небольшой запас еды и воды и выдвинулись в путь.

С момента исчезновения родителей, мой брат никогда не был настолько веселым и радостным, как в те дни, когда мы вместе исследовали метро. Я не просто чувствовал, я будто бы знал, что мое пребывание под землей вместе с ним превращало весь этот процесс в какую-то игру. Мы словно играли в прятки, где наши родители просто где-то хорошенько спрятались, все сидели и ждали, пока мы их найдем. По крайней мере, мне казалось, что мой брат именно так все и видел. Он с огромной радостью и надеждой заходил в каждую служебную комнатку, с большим предвкушением заглядывал за каждую дверь, за каждый угол, надеясь увидеть там маму и папу. Мы ходили и опрашивали подземцев, что жили почти на каждой станции и в каждом туннеле, все как один отвечали – “ничего не видели и ничего не знаем”. Но незаинтересованность незнакомцев в поисках нисколько не расстраивала моего брата, наоборот, лишь больше подогревала его азарт. Я все больше убеждался, что он воспринимает это как одну большую игру, какую-то головоломку, которую предстоит решить. А головоломки он любил, очень любил. Вся его комната была устлана самодельными пазлами и всякими тетрадями с разными ребусами. Я же, как бы ни хотел, не мог увидеть в происходящем хоть что-то отдаленно напоминающее игру. С каждым днем я все больше терял свою надежду, думал только о том, как мне теперь обеспечивать нас обоих, совмещая школу и работу. Ведь за нашу квартиру надо платить, я не говорю уже про еду, учебники, тетради, форму и все подобное.

На наши обходы метро ушло около четырех месяцев. Ближе к концу этого срока я почти прекратил вылазки вместе с братом, приходилось работать сразу после школы. К счастью, наш чудесный мэр в первые дни своего избрания разрешил детям добровольно работать, причем, не важно, сколько тебе лет. В нашем малочисленном городе рабочие руки нужны были всегда и везде. После выпуска из школы я не пошел в наш единственный в городе университет, сразу начав работать в нескольких местах. Я не мог себе позволить, чтобы мы с братом погибли от голода или, что еще хуже, начали жить в метро вместе с подземцами. Тут произошло то, что было довольно закономерно – наша связь с братом стала слабее. Я очень уставал, приходил домой очень поздно и вставал рано, времени на брата у меня не было от слова совсем. Как я и говорил, брат продолжил свои походы в метро, даже без моего присутствия рядом.

Так прошло несколько лет, может три-четыре года. Брат мой тоже уже выпустился. Он последовал моему примеру и нашел себе работу. Ответственности на моих плечах стало поменьше, дышать мне стало проще, поэтому я поспешил восстановить прежнюю связь с братом. Но, к сожалению, наши с ним прежние отношения оказались безвозвратно утеряны. Брат стал молчаливым, закрытым, стал меньше разговаривать. Не только со мной, со всеми. Он постоянно о чем-то думал, взгляд его стал вечно смотрящим куда-то вдаль, даже если он смотрел на тебя, он будто бы видел что-то позади тебя, глядя насквозь. Он стал одним из тех, чье поведение называют, мягко говоря, чудаковатым. Однажды, когда я возвращался с работы домой, я заметил, что он спускается в метро через ту станцию, на которой мы уже были. Я тогда не понимал, зачем он приходит туда, где мы уже были. Неужели он будет бесконечно бродить по одним и тем же туннелям, пока не сойдет с ума, подумал я тогда.

Ночью, когда брат вернулся, я спросил его, зачем он ходит туда, где мы уже были. Немного помолчав, он мне ответил: “А ты когда-нибудь задумывался над тем, что скрывается за пределами станций и туннелей? Ты думал, что помимо обитаемых мест в метро, существуют и необитаемые, в которых мы не были? Ты задумывался, почему наш мэр запрещает ходить в эти районы метро? Почему подземцы, которые случайно заходят туда, так же исчезают, как наши родители? Ты когда-нибудь думал, что находится за пределами стен нашего города? Что находится над железобетонным куполом, который навис над нашим городом с самого момента его существования?”. Я не знал, что ответить на такие вопросы. Я был слишком занят работой, не мог думать ни о чем другом, кроме работы. Мне нужно было обеспечивать нас с братом, обеспечивать его походы в метро, ведь, несмотря на то, что он выпустился и нашел работу, денег в дом он приносил настолько немного, что этого бы хватило лишь на покупку завтрака или обеда. Все из-за нашей новой системы, согласно которой работника не увольняют за прогулы или опоздания, а из его зарплаты просто вычитают какую-то сумму, которая как-то там непонятно считается. Ну, вы слышали об этом, я уверен, эта система коснулась всех и каждого в городе. Мы с братцем моим тогда повздорили немного. Я ответил ему, что меня не волнует, что за нашим городом или что в его метро, что мне нужно думать о том, чтобы мы с братом смогли прожить хотя бы еще один день. Он попытался пристыдить меня за мою неготовность к исследованиям, за мой скованный разум. Заявил, что он гордится нашими родителями, поскольку они смогли найти выход из города и живут теперь на свободе, а не как скот в загоне.

В тот момент я понял, что он начал верить, что родители не пропали без вести, что они не мертвы, а просто нашли выход из города, а сам выход находится именно в нашей системе метро. Надежда снова услышать голос мамы, почувствовать на себе воодушевляющий и теплый взгляд отца, услышать, как тебе с родительской лаской и нежностью говорят “люблю тебя” и ответить этими же волшебными словами не покидала его и превратилась в силу, что была более могущественной, чем суровая реальность вокруг, что сломала меня, но укрепила брата.

Однажды утром, когда мы оба отправились на работу (что было довольно редким явлением), один из секторов нашей величественной стены, что огораживала город, был весь покрыт строительными лесами. Что-то случилось с ней и работники из госсоцслужбы оперативно примчались устранять неполадки. Это ограждение от внешнего мира, пожалуй, единственное, за чем в нашем городе следят лучше всего. Мой брат каждый раз при виде этих стен смотрел на них ненавистным взглядом, словно хотел прожечь их насквозь и вырваться за их пределы. Но в тот раз все было еще хуже. Обычно, он ограничивался лишь сверлящим взглядом, а тогда выразил свое, мягко говоря, недовольство. Если передать суть, то он негодовал, зачем власти города чинят стены, зачем они хотят, чтобы люди Счастья жили как скот в загоне. Да вдобавок ко всему, в загоне, в котором не то, что звезд не видно, даже о небе люди знают только из запрещенных книжек из-за проклятого купола, что покрывал весь город Счастье. Кому вообще пришло в голову назвать город рабов и узников Счастьем? Что это за издевательство над человеком? Мэр превращает нас в самый настоящий скот, в безвольных свиней и овец, которые существуют только ради самого факта существования. Счастье не может находиться в заточении, оно есть только на свободе. А как можно быть свободным, если при выходе на улицу ты не видишь ничего, кроме однотипных трехэтажных и четырехэтажных домов, на фоне которых вечно раздражающая серая стена, а над тобой такой же серый купол. Примерно это и сказал тогда мой брат, размахивая руками во все стороны и чуть ли не переходя на крик. А закончил свое выступление он следующими словами, вот их-то я дословно помню: “Знаешь, какая моя мечта? Я мечтаю выбраться из этого места и уйти от него как можно дальше. Это не город, а настоящий ад, полный тоски, лишений и серости, пропитанный болью, страданием и беспомощностью его жителей. И только трусы и глупцы могут не желать выйти за пределы Счастья”. После этой бравады мы с братом разошлись на одном из перекрестков. Работали мы в разных местах. Подобных, мягко говоря, “выпадов” в сторону Счастья от моего брата больше не было. Может, здесь тоже есть моя вина в его последующем исчезновении. Я не поддержал должным образом претензии брата, не ответил ничего стоящего и вразумительного на его недовольство, лишь отмахнулся парочкой шаблонных фраз, которые обычно говорят в моменты, когда нужно кого-то успокоить, не желая вникать в суть речи и эмоций говорящего.

Через несколько месяцев мой брат вернулся домой с работы вместе с лекарствами. Я тогда болел каким-то гриппом и взял больничный на работе. Сняв верхнюю одежду, он стал вешать ее в шкаф и я увидел странную татуировку у него сзади на шее. На ней был наш город и купол, который был пробит каким-то непонятным лучом, что исходил с неба. Узнав рисунок, я вспомнил, что это была татуировка сектантов. Не знаю, в курсе вы тут или нет, но секта занимается, по сути, тем же, чем занимался и брат на протяжении не одного года – исследованиями туннелей метро и поверхности города. Сектанты считают, что из города однозначно есть выход, ведь как-то мы сюда попали, что находится он где-то либо под землей, либо где-то в стенах или куполе, куда можно подняться по спрятанным лестницам, что находились где-то внутри стен. А проходы эти внутрь стен раскиданы по всему городу. Могут быть в чьем-то подвале, могут быть в метро, а может быть просто обыкновенная дверь, там уж как повезет. Вылазки они совершали в определенные дни, считая, что звезды и планеты, о которых сектанты вычитали из запрещенных книг, в нужный момент направят последователей секты туда, где находятся выходы. Что только небесные тела и их положения способны указать верный путь к выходу на волю и к свободной, счастливой жизни за пределами нашего загона, поскольку только они находятся за пределами нашего города, а значит, они свободны и знают путь из Счастья. Вполне логичный вопрос, который приходил и мне самому в голову, каким образом они определяют положения звезд и планет, не видя их самих. В какой-то из новостных сводок про этих сектантов я читал, что они рассчитывают на данные, указанные в своих книгах, мол, эти книги написаны теми, кто видел небесные тела, значит люди эти либо были за Счастьем, либо нашли какой-то способ наблюдать за звездами и планетами из города Счастья, после чего небесные тела вывели их на свободу, так как авторов этих книг никто из ныне живущих не видел. И именно в книгах указаны расположения звезд и планет по датам, однако, не указано, какие именно даты, звезды и планеты им нужны, поэтому они уповают на свою веру и надеются, что однажды им повезет и небесные тела смилуются и выведут своих последователей. Помню, я тогда удивился, что брат решил стать частью такого сомнительного общества. Завел с ним разговор, начал выяснять, зачем он вступил в секту и что вообще это значит. Он посмотрел на меня тогда так, словно думал, что ответ очевиден и считал, что я сам могу догадаться, если уже не догадался. Но я не знал. Понимание пришло только тогда, когда он мне спокойным тихим голосом проговорил: “Я не хочу подвергать себя риску в одиночку”. Тогда все встало на свои места.

Я благодарен брату, что он не обвинил меня напрямую в том, что я бросил его и прекратил поиски, я бы не выдержал конфликта с ним, не смог бы ощущать еще большую вину за то, что уделяю ему мало времени из-за своей работы и, будем честны, отсутствия веры в то, что наши родители все еще живы. Все эти дни и месяцы я видел в походах в метро лишь простую игру, благодаря которой пытаются уйти от реальности дети. В какой-то момент я понял, что если я хочу, чтобы мы с братом выжили, то мне нужно убить мальчика внутри себя и повзрослеть, что я должен начать думать о работе и выживании, а не о поиске родителей, которые исчезли в метро на той станции, откуда мало кто возвращается.

Чем больше я думаю о произошедшем, тем больше я понимаю, что во многом, в исчезновении брата виноват я. Что бы сказали мои родители, когда узнали, что я на протяжении многих лет ни разу не попытался даже остановить брата от самоубийственных попыток найти кого-то, кто уже находится лишь в его фантазиях, хотя он сам об этом и не догадывался? А может, и догадывался, но не хочет это признавать. Хотя, какая разница, что бы подумали мои родители. Их же больше нет, толку от них никакого. Они как ушли вечером прогуляться, сказав нам, что они “за едой”, так больше и не вернулись. Может, и они тоже были сколько-то да виноваты в исчезновении брата. Может, он и сам виноват в этом. Кому это решать и кому нас судить? Никто не имеет на это никакого права, ни одно земное и живое существо не имеет никакого права судить. В том числе и я, простой житель города Счастье, что окружен стенами и куполом, города, который нельзя покинуть, простой узник этого “счастливого” города.

Так, вы просили меня рассказать вам все, что крутится у меня на уме, что ж, вот и слушайте меня дальше.

Видимо, я уже давно разлюбил своих родителей. Может, я их и вовсе не любил? Что можно сказать о моей любви к ним, если я даже не пытался их найти, а почти сразу смирился с их смертью, хотя я мог для приличия решиться на какую-то авантюру, как мой брат, или сделать что-то еще. Но нет, я ничего не сделал. Я дал погибнуть им в своей голове, а главное, в своем сердце. В этом я точно виноват и это мой один из самых главных грехов, по тяжести, может, даже больше, чем те, что я совершил и из-за которых мы тут и беседуем. Кто-то, может, скажет, что я поступил разумно. Поступил взвешенно, обдуманно. Рационально. Может, так оно и есть. Вы, может, ответите мне на всю мою исповедь, что я не виноват, что я ничего не мог поделать, что я был бессилен и беспомощен, ровно как и мой брат. Возможно, это так. Да только плохо мне на душе от таких выводов. Не могу я утешать самого себя тем, что поступил разумно и трезво или был бессилен что-то изменить. Так можно сказать про все. На разумность какого-то действия или бессилие, или на некие всесильные и божественные внешние обстоятельства или сущности можно списать любую вину и любой проступок, но от этого они не потеряют свою греховную и неправильную сущность. Это будет самообман. Я не какая-то машина, чтобы поступать рационально и взвешенно. Я не какая-то безвольная и беспомощная овечка, которую ведут на убой. Я – человек, и я должен жить достойно. А жить достойно вовсе не значит жить по разуму или списывать все свои проступки и преступления на внешние обстоятельства, на которые я, якобы, повлиять не могу. Я совершил грех и мне теперь с ним жить. И никто не может простить мне грехи, ничто не способно отпустить их, поскольку они сделали меня таким, какой я есть сейчас. Мне жить с этой ношей. Я достаточно силен для этого. Грехи – часть меня, а я – часть всеобщего людского греха. Да, все это, может, закаляет характер. Но еще и лишает меня удовольствия от жизни. Я не просил быть сильным и закаленным. Я не хотел этого. И сейчас не хочу. И никогда не захотел бы, если бы я знал, какая у этого цена. Я всего лишь хотел быть счастливым. Всего лишь хотел быть беззаботным ребенком, который ходит в школу, прогуливает уроки, веселится с друзьями и братом и не думает ни о какой работе и выживании. Каждый человек имеет право на счастье, так почему у меня это право отняли? Почему кто-то рожден, чтобы быть счастливым, а кто-то рожден, чтобы на его трупе, на его мучительном несчастии было воздвигнуто чужое счастье?

Хотя, мне кажется, нельзя быть счастливым в этом городе. Брат мой отчасти был прав тогда. Трудно представить себе счастливого человека, что вечно живет взаперти, без возможности исследовать внешний мир, даже без банального доступа в этот мир, когда все ваше общество живет будто бы растения в теплице. Наш мэр, да и сами праотцы этого города забыли, что человек – не растение и он никогда не сможет спокойно расти в клетке, где тепло, безопасно и уютно. Рано или поздно появится тот, кто захочет разрушить клетку и ступить за ее пределы. И если массами управляет страх, то человеком управляет любопытство. И сейчас я уже более чем убежден, что любопытство это то, что гораздо сильнее страха, хотя тогда я еще не верил в это, ведь не случился тот самый “инцидент”, из-за которого я здесь оказался, что доказал мне справедливость моей мысли, живым доказательством которой стал мой брат, а затем и я сам.