Софья Поклад
Забывшая имя

Глава 1

Зыбкое царство

Из мшистого непроходимого болота расстилался белый туман. Он стелился по лесу, маня в своё зыбкое царство сумрака. Когда-то на глади этого болота мерцали звёзды и чьи – то давно покинувшие этот мир глаза. Теперь лишь морок затаил дыхание и царствует среди вековых деревьев и топких болот.

Местная деревня называлась «Луноморье». Так как находилась у огромного озера, запрятанного в глухих лесах. В полнолунье на глади воды отражался диск луны, а озеро казалось бескрайним и походило на море. Деревня находилась на солнечном склоне. Лучи рассветного солнца разливались по горизонту ярким светом, будто сам Бог Ярило проводил невидимой рукой по краю мира, стирая тьму.

Вместе с назойливыми криками петухов, нарушавшими утренний покой предрассветной тишины, просыпалась деревенская жизнь. Пчёлы уже деловито жужжали над цветами, а дым печных труб струился и таил в небесной вышине. Он пах хворостом и берёзовыми поленьями, напоминая запах домашнего очага. Деревенская жизнь протекала в своём спокойном темпе. Возле плетня на припёке грелся рыжий кот, в блаженстве щурясь от солнца. И казалось, что звук его мурлыканья – это всё вокруг такое тихое и размеренное. А на окраине, на бескрайнем поле, где колосья под тяжестью росы кланялись утреннему солнцу, паслись кони. Они стояли в золочёной дымке утра, отмахиваясь густыми хвостами от надоедливых оводов. Их бархатные губы ловко захватывали пучки клевера, а дыхание смешивалось с паром, поднимающимся от остывшей за ночь земли. Время от времени кто-то из них лениво встряхивал головой, и в воздух взлетала тысяча брызг росы.

На отшибе деревни, в избушке, вросшей в землю по самые окна, будто сама природа пыталась укрыть её от чужих глаз, жила местная знахарка Ольга. Местные часто за глаза звали её просто Бабкой. Она не была ни доброй, ни злой. Она была нужной. Ведь все вокруг знали, к кому идти, если их дитё «сглазили» или у кого попросить отвар от любых болячек и напастей. Глаза её, запрятанные в паутину морщин, видели не по-нашему. Поговаривали, что она может взглянуть на человека и увидеть его смерть или хворь, уничтожающую его изнутри. Смерть её пришла внезапно. Она с невероятной верностью предсказала себе её за год с точностью до недели. В тот вечер она вышла на крыльцо, села на скрипучую лавку и перестала двигаться. Только смотрела тяжёлым взглядом на лес.

В ту ночь погода будто взбунтовалась. Над озером взошла багровая луна, свет её багрово-красный пролился на гребень чёрных елей, озарив гладь озера. Само озеро в ту ночь было крайне неспокойным, со дна его поднимались и бурлили пузыри. Чёрная вода вздымалась неестественными горбами, будто со дна что-то зловещее пыталось вырваться на поверхность.

Рассветное утро, луна уже растворилась, оставив небо блеклым, свежий воздух был пропитан запахом озёрной тины. Именно в этот час пришли двое деревенских рыбаков. Они шли молча, утопая в предрассветной хмари, которая цеплялась за влажные плащи руками. По привычке они шли молча, а в ушах царил гул тишины, но сегодняшняя зоря была иной. Берег был усыпан тысячей рыбных тушек. Окуни с потухшими рубиновыми плавниками, щуки, чьи зубастые пасти застыли в немом оскале. Все они лежали вперемешку – большие и малые, хищники и жертвы.

«Господи помилуй!» – Вырвалось у старшего Степана. Двое мужчин замерли на краю этого губительного берега. Младший, Миша, наклонился, чтобы ткнуть пальцем в бок огромного леща. Он дёрнул руку назад, будто обжёгся.

– Смотри… – Прошептал Степан, указывая взглядом на воду.

– Ни одного всплеска! Ни одного…

Обычно в это время озеро дышало, круги расходились от поднимающихся на поверхность мальков, плескалась мелочь. В это утро озеро будто затаилось. В её идеальной глади отражалось бледное небо.

– Уйдём, дядя Стёп, выдавил Мишка, голос его прозвучал тонким и жалобным. Здесь теперь не рыбачить, а хоронить надо.

Они повернулись спиной к озеру и устремились прочь.

На краю деревни, в избе, что ютилась под горой у озера жил Владимир Казимирович. Местные его звали просто – дядя Вова. Двор дяди Вовы был «особенным» – первое, что бросалось в глаза забор, он не огораживал участок, а скорее валялся на нём, сделанный из остатков всего, что когда-то ломалось. На столбах, которые ещё не упали красовались банка из-под шпротов и бутылка от самогона.

Дверь в дом никогда не запиралась, потому что, однажды Владимир «починил» замок. И теперь, что бы зайти дверь нужно было толкать плечом.

В центре двора был памятник великой стройки, которая так и не начиналась. Сюда дядя Вова тащил всё, что можно было притащить с помойки. Деловито складывал с комментарием по типу «Починю» или «Пригодиться». Здесь ржавела старая ванна, в которой дядя Вова когда-то собирался разводить карпов, но потом он передумал, обнаружив, что её дно идеально подходит для жарки шашлыка. Рядом красовался старый холодильник, принёс его дядя Вова пару лет назад и теперь складывал в него остальной не менее нужный хлам.

Но главной гордостью Владимира Казимировича был мотоцикл «Ява» образца неизвестного года, держался он на честном слове. Это был не просто мотоцикл – это был артефакт, собранный из деталей, которые казалось должны были давно истлеть, но чудом выжили, чтобы везти своего хозяина в Сельпо за «Беленькой». Глушитель у Явы давно отвалился, но на его месте болталась консервная банка, приклеенная изолентой.

Пьянство Владимир было не бытовым, а философским. Он не напивался в хлам, а проводил эксперименты над своим сознанием. С бутылкой «Беленькой» в одной руке и универсальным гаечным ключом в другой. Смочив рот остатками живительной влаги Вова выдавал – Не заводишься? Сейчас мы тебе нравы поправим! Ну-ка взбодрись!

Далее следовал удар гаечным ключом по карбюратору. Если это не помогало Владимир садился на Яву верхом и начинал трясти её с криками – «Я тебя породил, я тебя и убью!»

Тут как по волшебству аппарат заводился, не горела только фара. Ну и тут дяди Вовы было решение. Разыскав где-то в сарае старый фонарь он прицепил его к рулю на изоленту.

И они ехали в местный магазин, оставляя за собой шлейф из сизого дыма и безграничной веры в то, что любую технику можно починить, если подойти к делу с душой, ключом и бутылкой.

Тем утром солнце, ещё не набравшее силу, золотило макушки сосен и длинные паутины, свисавшие с покосившегося забора. Владимир вышел во двор с видом человека, отправляющегося на сверхважную операцию. Он вырулил на просёлочную дорогу, свежий ветер обдул его лицо. Над озером стояла тишина, именно это тишину нарушил первый звук – высокий дребезжащий смешок. Владимир сбросил газ, ощущая, как по спине побежали мурашки. Из густого тумана, нависшего над озером начали проступать силуэты. Пугающие, будто отлитые из самого мрачного лунного света, которого уже не было. Они кружились в немом хороводе, а их длинные и неестественные тени скользили по воде. Один из силуэтов медленно повернул голову, увенчанную рогами, в его сторону. И в пустых глазах его на мгновение вспыхнули для красных огонька.

Владимир замер, его пальцы онемели на рукоятках. От этого зрелища веяло такой нечеловеческой силой, что у Вовы всё сжалось внутри.

– «Водка!» – отчаянно пытался убедить себя.

– «С похмелья так глючит, надо просто поехать и не смотреть»

Но он не мог отвести свой взор. А потом из тумана выплыла фигура в длинном одеянии, простирая руки в его сторону. Владимир рванул с места так, что Ява взвыла от неожиданности. Он не ехал, он бежал и не оглядывался. А в ушах, до сих пор звенел тот зловещий смех.

Он не останавливался, пока не рухнул у старой деревенской церкви. Не помня себя он толкнул тяжёлую дверь и ввалился внутрь. Его встретил полумрак и запах ладана. Вова не бежал к Алтарю, он просто упал на колени. Он не молился – он рыдал, судорожно всхлипывая, пытаясь стереть жуткие воспоминания.

– Батюшка, вырвалось у него хрипло, когда к нему подошёл священник.

– Там у озера, я такое видел. Это же горячка? Скажите, что это горячка, молю!

– Не всякое видение от хмеля, сын мой. Тихо сказал священник. Иногда Господь открывает очи через страх.

– Молись, проси защиты от тьмы.

И Владимир впервые в своей жизни закрыл глаза и начал молиться.

Владимир вышел из церкви другим человеком. Вернее тем же Владимиром, но с вывернутой наизнанку душой. Похмелье куда-то испарилось, его место заняла лёгкая отрешенность. Он подошёл к своей Яве, которая валялась в крапиве у плетня. На этот раз в нём не было ни злости, ни привычного ворчания. Он бережно поднял мотоцикл и не спеша тронулся.

В Луноморье новость о мёртвой рыбе вспыхнула, как пожар в сухой траве. Тревожные рассказы рыбаков о том, что берег усыпан окунями и щуками очень взволновали деревенских жителей.

А Владимир, тщетно пытался в этот шумный гам вставить своё: – «Да вы послушайте! Это всё они! Черти, на этом проклятом озере!

Но все его убеждения лишь вызывали снисходительные усмешки.

– Отстань, Казимирыч! Отмахивался от него председатель деревенского совета.

– Иди проспись!

-Вов, ну какие черти? Жалостливо говорила ему соседка. Это тебе с перепоя показалось.

Владимира отстранили, как неадекватного. Его прозрение и столкновение с запредельным утонули в болтовне о пробах воды. Страх перед необъяснимым жители деревни предпочли заменить тревогой за экологию. Это было и понятно. И не требовало признавать, что прямо на окраине деревни творится нечто, перед чем бессильны все лаборатории.

Негодования Владимира были обращены не столько на людей, сколько на их добровольную слепоту. Они выстроили себе удобный мирок из газетных статей и научных терминов, лишь бы не видеть жуткой правды, которая плескалась прямо у них под носом.

– Да как же вас окаянных вразумить?! Прошипел он в пустоту, стиснув зубы.

– Как доказать??? Привезти сюда одного за рога???

– Вот и по смотрим тогда, кто из нас прав окажется.

И тогда у него в душе созрело твёрдое решение. Если ему не верят, он докажет. Он будет следить за озером. Он точно найдёт способ защититься от чертовщины и доказать свою правоту.

Через три дня после газетной шумихи на окраине Луноморья, поднимая тучи пыли остановился заляпанный грязью внедорожник. Из него вышел мужчина в спортивных штанах и практичной ветровке. Это был Евгений Романович. Его лицо с правильными чёткими чертами выражали спокойствие. На вид ему было лет тридцать, а в глазах его можно было разглядеть глубокую погруженность в свои мысли. Тёмные волосы, уложенные с небрежной элегантностью и борода безупречно очерчивающая линию подбородка придавало его образу особенного шарма. Весь вид его источал красоту сложного характера, мудрости и внутреннего стержня, который невозможно сломать.

Евгений Романович был гидрологом из научного института. Его лицо выражало большое профессиональное любопытство, смешанное с лёгкой снисходительностью. Деревня для него была точкой на карте с потенциально интересными гидрологическими аномалиями. Евгений Романович был фанатом своего дела, он мог часами говорить о термоклинах и миграции донных отложений. Услышав обрывки слухов про «мор рыбы» и «проклятье озера», он лишь брезгливо поморщился.

– Массовая гибель ихтиофауны, имеет строгое научное объяснение – поправил он председателя.

– Вероятнее всего, мор вызван дефицитом кислорода.

– А все ваши проклятия – это классические иллюзии и глупости.

Отказавшись от сопровождающих, он пешком отправился к озеру неся на плече чемоданчик с оборудованием. На берегу озера Евгений превратился в виртуоза водных исследований. Он работал быстро и чётко. Зонд с датчиками погружался в воду, измеряя температуру и содержание кислорода на разных глубинах. Пробы воды отбирались в стерильные флаконы с ювелирной точностью.

– Любопытно, бормотал учёный, глядя на показания прибора.

– Кислородный режим в полной норме, даже немного повышен.

– Грунт чистый, никаких признаков замора.

Вот только он не видел красоты мрачного зеркала глади и гнетущей тишины. Он видел параметры, цифры и графики. И все они кричали об одном: озеро гидрологически здорово. Абсолютно нормальный водоём.

Когда к нему подошёл Владимир, тщетно пытавшийся рассказать о недавних видениях, Евгений Романович выслушал его с вежливым, но отстраненным терпением.

– Вы тут со своими шутками, а оно того не любит – говорил Владимир.

Евгений, не отрывая взгляда от экрана. Ммм? Кто «оно»? Ихтиофауна?

– Да не рыба! Нервно отвечал Владимир. Селёдка – она и есть селёдка. Оно – озеро – оно спит днём, а ночью, особенно в полнолуние тут такое творится…

Евгений поднимает голову и смотрит на Владимира с презрительной усмешкой.

– Молодой человек, то, что вы описываете, звучит как классический случай парейдолии – способность мозга проецировать образы и случайные шумы. В данном случае эти явления больше похожи на биолюминесценцию простейших.

– Каких простейших?! Внезапно горячась возмущается Владимир.

– Я своими глазами видел! Они высокие тощие, из тумана и глаза горят! Словно бесы! И рыба вся мёртвая, потому что, они из неё всю душу выпили!

Евгений вежливо и твердо. Вот видите, вы сразу переходите к мифологическому объяснению. Вам не пришло в голову, что массовый мор рыбы и ваши видения могут быть разными следствиями одной причины? Например выделение природного газа, который в определенной концентрации обладает токсичным эффектом и может вызвать зрительные галлюцинации.

Владимир, с горькой печалью. – Я трезвым был! Как стеклышко! Впервые за… В общем трезвый.

Евгений, слегка смягчившись. Понимаете, понятие трезвости очень относительное. Речь может идти о временном затмении мозга, связанным с тем же газом.

Владимир смотрит на неподвижную воду, а затем на учёного и с отчаянием в голосе – Да вы что, не чувствуете разве? Тишина тут какая мёртвая. Птицы не пою и мухи не летают. Как перед грозой, только вот грозы не намечается.

Евгений, закрывая кейс с оборудованием – Тишина это отсутствие акустических раздражителей и идеальные условия для работы. – Извините, мне нужно отвезти пробы в лабораторию.

Учёный разворачивается и неспешно отдаляется в сторону деревни. Владимир остается один на берегу, глядя вслед человеку, который смог измерить воду, но оказался глух к её древней тёмной душе.

Владимир, уже шёпотом. Тьфу … Посмотрим, что ваша наука скажет.

Трезвая жизнь открылась Владимиру во всей своей ужасающей полноте. Оказалось, что мир без бутылки – это странное затянувшееся состояние, где нет ни громких побед над «Явой», ни философских бесед с дворовым псом.

Владимир неожиданно обнаружил, что у него, оказывается, есть соседи. Раньше он воспринимал их как некие размытые силуэты, мелькающие в алкогольном тумане. Теперь Владимир, жаждущий трезвого общения, пытался завести беседу.

– Михей, я смотрю, ты рано картошку окучиваешь. По-моему еще морозцы бьют.

Дядя Михей, десятилетиями считавший Владимира безнадёжным, уставился на него как на пришельца.

– Ты это совсем уже, Вов? Спросил он, почесав затылок.

– Или ты действительно трезвый такой?

Выяснилось, что трезвый Владимир со своими агрономическими теориями (например, что лук нужно сажать в полнолуние, чтобы он силы небесные тянул,) был куда невыносимей пьяного, который просто молча предлагал разделить с ним бутылку.

Трезвый ум Владимира потребовал не только бытового, но и интеллектуального напряжения. Он впервые за долгие годы посмотрел новости. И ему всё не понравилось. Он сидел перед старым телевизором и вёл с ним монологи:

– Ну кто так строит? Я бы мост по-другому спроектировал! Из покрышек и эпоксидной смолы!

– Опять эти санкции! Да мы тут всё на своём огороде вырастим.

Он стал местным политическим аналитиком. Дядя Михей, заслышав его приближение прятался в сарае. Тётка Людка в магазине, завидя его, сразу начинала говорить о плохой погоде, лишь бы он не начал объяснять ей, как и чем нужно цветы в клумбе удобрять.

Разочаровавшись из-за просмотра новостей Владимир приступил к просмотру кулинарного шоу. Идея сварить суп не заставила себя долго ждать, ведь улыбчивый повар за пять минут создал на экране произведение искусства.

– «Разве это сложно? Залил водой и пусть себе томится», – решил Владимир и с видом профессионала приступил к делу.

Картофель он не чистил. «Зачем? Рассуждал он – В кожуре одни витамины!

В результате в кастрюлю полетели несколько проросших картофелин и немного земли. Морковь он тоже мыть не стал, решив, что вода в кастрюле всё отмоет. Для экономии времени он не стал её резать, а воткнул в бульон целиком. Лук он попытался почистить, но, разрыдавшись от едких паров, в отчаяние швырнул в кастрюлю вместе с шелухой.

«Луковая шелуха – народное средство! Для цвета!» – пробубнил он.

Затем он взглянул на пачку с надписью «Приправа для плова». Логика Владимира была безупречна: «Раз есть приправа, значит, она приправляет. Какая разница для чего?» Содержимое полетело в котёл.

Через час на кухне стоял пар, пахнущий то ли пожаром, то ли химической атакой. Суп бурлил, издавая непонятные звуки. Вода выкипела, обнажив страшную картину: Пригоревшая до угля курица, утопала в жиже, из которой торчали неочищенные корнеплоды. А лавровые листья плавали на поверхности как дохлые караси.

Он плеснул в кастрюлю воды из-под крана. Раздался шипящий звук, и по кухне разнёсся запах, в котором смешались ароматы сырой земли и непонятной приправы.

В итоге суп был торжественно вынесен во двор псу «Грею». Грей подошёл обнюхал и удалился с видом глубокого оскорбления.

Следующее утро началось с дождя. Моросящего, противного, который шёл третий день. Владимир сидел у окна и смотрел, как капли стекают по стеклу. Раньше в такую погоду он наливал первую, «против сырости». Теперь же он просто сидел и чувствовал, как эта сырость просачивается ему в душу.

Он пытался заниматься делами. Перекладывал инструменты в гараже. Начал чинить табуретку. Но пальцы не слушались, мысли путались. В голове вертелась одна навязчивая идея: «А ведь один раз можно. Один только раз. Чтобы согреться».

Он сопротивлялся. Полистал журнал про автомобили. Но тщетно. Мысль пустила корни, разрослась, заполнила всё сознание.

Он вышел из гаража и сел на завалинку. Был вечер. Солнце садилось за озеро, окрашивая его в тот самый багровый цвет. И тут его накрыло. Это была не просто усталость. Это было полное, тотальное истощение. Истощение от борьбы. От необходимости каждое утро просыпаться и заново придумывать, как жить. От скуки трезвых вечеров. От насмешек соседей. От провальных кулинарных опытов. От того, что его «Ява» ехала ровно и скучно, без приключений.

Он больше не хотел быть трезвым героем. Он хотел быть просто Владимиром. Пьяным, нелепым, но знакомым самому себе. Он встал. Движения его были механическими, он не думал. Он шёл. Ноги сами понесли его по старой, вытоптанной дорожке к магазину.

– Бутылку «Беленькой», сказал он глухо, бросая на прилавок деньги.

Он не пошёл домой. Он дошёл до своего старого «поста» – пня на окраине, у леса. Открутил крышку, и знакомый, резкий запах ударил ему в нос. Пахло забвением.

Он отпил первый глоток. Горячая волна прошла по пищеводу, ударила в голову. И случилось странное: мир не стал веселее или краше. Он стал… проще. Пропавшая отвёртка перестала иметь значение. Скука растворилась. Острые углы реальности сгладились, превратившись в мягкий, размытый фон.

Он пил не веселясь. Он пил, как принимают лекарство. Лекарство от самого себя. От трезвости. От ответственности. От необходимости быть лучше.

Возвращаясь домой, Владимир решил проведать своего пса Грея. Тот, услышав шаги, высунул из будки умную морду и тут же спрятал её, почуяв недоброе.

– Братан, с чувством произнёс Владимир, опускаясь на корточки перед конурой. – Ты меня понимаешь… А они нет. Все эти гидрологи.

Он попытался вложить в эти слова всю горечь неразделённого понимания, но язык уже заплетался.

Следующие пять минут он провёл, пытаясь втиснуться внутрь конуры, как пробка в бутылку. Грей, прижавшись в дальний угол, наблюдал за этим с тихим ужасом. Наконец, Владимиру удалось протиснуться внутрь. Он сидел, поджав ноги, а голова его всё равно упиралась в потолок.

– Вот… уютно… – выдохнул он и почти сразу заснул сидя, издав мощный храп.

Владимир одержал безоговорочную победу над бутылкой и отбыл в царство Морфея.

Глава 2

По ту сторону папоротника

Евгений Романович провёл за своим столом всю ночь. Кофе остывал нетронутым. Он не просто изучал данные, он искал в них малейшую зацепку, щель, через которую можно было бы втиснуть рациональное объяснение. Он чувствовал себя детективом, которому представили идеальное убийство без мотива, орудия и улик.

Пробы воды, взятые из Чёртова озера, лежали перед ним в идеальных стерильных пробирках. И они были безупречны.

– Не может быть, прошептал он, в десятый раз пробегая глазами по цифрам.

– Этого не может быть.

Общий азот, фосфаты, нитраты в пределах нормы, характерной для чистого озера. Тяжёлые металлы не обнаружены.

Кислородный режим идеальный, даже у дна.

Водородный показатель (pH) нейтральный

Следов органических загрязнителей не выявлено.

Даже проверка на биолюминесцентные организмы дала отрицательный результат. Вода была стерильно-чистой, почти как дистиллированная. И это в лесном озере, где дно должно быть богато органикой.

Он взял образцы мёртвой рыбы, которые он собрал на озере. Гистология не показала никаких патологий. Ни паразитов, ни бактериальных поражений, ни признаков удушья. Рыбы были абсолютно здоровы в момент смерти. Их жабры были чисты, кишечники пусты, ткани не имели повреждений. Они просто перестали жить.

Евгений Романович откинулся на спинку стула, он выглядел растерянным и усталым.

«Массовый замор – это всегда следствие, твердил он себе. Аноксия, токсины, болезнь. Должна быть причина!»

Но причины не было. Его приборы, его реагенты, его опыт молчали. Лаборатория, обычно наполненная тиканьем аппаратуры и запахом реактивов, сейчас давила на него гробовой тишиной. Он чувствовал себя дураком. Учёным, который не смог объяснить простой факт: рыба в озере мертва, а вода кристально чиста.

В его голове, против воли, всплыли слова того деревенского мужика, Казимирыча: «Они её дух выпили».

– Чушь! Громко сказал он пустой лаборатории, пытаясь отогнать абсурдную мысль. Это ненаучно!

Но другого объяснения у него не было.

Упорство Евгения было молчаливым и монолитным, как скала. Он не метался, не рвал бумаги. Каждое утро он являлся в лабораторию с таким видом, будто вчерашний тупик был лишь небольшой заминкой на хорошо знакомом пути. Его движения оставались выверенными, голос ровным и спокойным. Но те, кто знал его близко, видели титаническое напряжение, с которым он держал эту маску невозмутимости.

Он начал атаковать проблему с флангов, применяя методы, казалось бы, не связанные с гидрологией.

Каждый новый эксперимент был безупречен. Каждый анализ точен. И каждый раз результат был один и тот же – норма. Абсолютная, безупречная, зловещая норма.

Это молчание данных было для него хуже любого крика. Оно было пассивно-агрессивным. Оно насмехалось над ним. Его собственные инструменты, продолжения его воли и разума, превратились в посредников, передающих ему издевательское послание от самой реальности.

Учёный был красив той редкой, аскетичной красотой, что свойственна людям, целиком поглощённым одной великой страстью. Его внешность была не броской, а выверенной, словно сама природа создавала его по законам золотого сечения.

Лицо – продолговатое, с резкими, но гармоничными чертами. Высокий, ясный лоб, по которому в моменты раздумий пробегала тень сосредоточенности. Скулы, прорисованные с лёгкой суровостью, смягчались неожиданно чувственным изгибом губ, которые он чаще всего сжимал в тонкую, сосредоточенную линию. И глаза… Глаза -пронзительные, в которых горел холодный неугасимый огонь познания.

Решение у Евгения созрело тихо. Он не объявлял его на кафедре. Он просто однажды утром перестал бороться с очевидным. Его лаборатория, эта стерильная утроба знания, стала ему тесна. Её белые стены, гудящие приборы и идеально чистые пробирки больше не могли дать ему ответа. Ответ, если он вообще существовал, был там. В том месте, где законы вели себя как сумасшедшие – в Луноморье.

Он упаковал вещи с той же методичностью, с какой проводил опыты.

В прочный кейс уложил портативную лабораторию: компактный спектрометр, pH-метры, пробирки, реактивы. Палатку, спальник, походную горелку. Не роскошь, но всё необходимое для полевых условий. В планшет закачал все данные, все сканы и все те самые отчёты прошлых лет.

Когда он выехал из города на своём внедорожнике. Он, Евгений Романович светило гидрологии, ехал в глухую деревню с ноутбуком и палаткой, как студент-практикант. Но внутри него не было ни стыда, ни сомнений. Была лишь необходимость.

Дорога в Луноморье на этот раз показалась ему иной. Он не просто вёл машину, он пересекал границу. Границу между миром, который он понимал, и тем, что лежал за её пределами. Воздух за окном стал гуще, запахи острее. Он вдыхал аромат хвои и влажной земли и ловил себя на мысли, что это первые данные, которые он не может измерить, но которые ощущает.

Въезжая в деревню, он увидел ту самую церковь, куда бежал местный пьяница. Увидел покосившиеся избы, детей, игравших в пыли, и старух на завалинках. Эти люди жили в эпицентре аномалии. Они были её частью. И их невежество, которое ему было так непонятно, теперь казалось ему некой формой адаптации, мудрости, которую он не мог постичь своими приборами.

Он не поехал к председателю. Он медленно проехал по единственной улице и остановился на самом её краю, у старого, заброшенного дома с провалившейся крышей, что стоял ближе всех к зловещему озеру. Местные, увидев городскую машину, останавливались и с любопытством провожали её взглядом.

Предстояла ночь. Первая ночь из многих, которые он планировал провести здесь, на границе двух миров. Он был больше не просто учёным. Он был добровольцем, который шагнул за линию фронта, не зная, что его ждёт по ту сторону. И в его холодных, ясных глазах, впервые за долгое время, вспыхнул не знакомый огонь расчёта, а живое, человеческое любопытство, смешанное с тихим, почти суеверным трепетом.

Солнце клонилось к закату, окрашивая небо в нежные, акварельные тона. Бледно-золотой, сиреневатый, розовый. Все они таяли в густой синеве надвигающихся сумерек, отражаясь в неподвижной глади озера, как в гигантском, тёмном зеркале. Воздух был чист и прозрачен, каждый звук: щебет последней птицы, шелест листьев отзывался в нём с хрустальной ясностью.

Евгений Романович выбрал место на небольшом возвышении, в десятке метров от воды. Отсюда открывался полный вид на озеро, окружённое стеной старого, хмурого леса. Ели и сосны стояли как безмолвная стража, их тёмные силуэты удлинялись и теряли чёткость в сгущающихся сумерках. Вода была не просто чёрной. Она была глубокой, бархатистой, вбирающей в себя последние лучи света, не отдавая ничего взамен. Лишь у самого берега, среди коряг и тёмных валунов, покрытых изумрудным мхом, вода отливала таинственным блеском.

Сам процесс разбивки лагеря был странным контрастом этой дикой, почти мистической красоте. Его движения были по-прежнему точны и экономичны. Он расстелил брезент, собрал каркас палатки с отлаженной сноровкой, не сделав ни одного лишнего движения. Рядом, на складном столе, уже стояли его приборы, выстроенные в безупречный ряд. Мерцающие дисплеи и матовый блеск металла выглядели пришельцами из другого мира, посланцами логики и расчёта в это царство древних сумерек и безмолвия.

Он закончил обустраивать лагерь как раз в тот момент, когда последняя полоска золота утонула за гребнем леса. Над озером поднялась луна, не багровая, как в рассказах, а холодная, серебряная, острая, как лезвие ножа. Её свет не согревал, а лишь подчёркивал безжизненность пейзажа. Лунная дорожка легла на воду, но не заиграла на поверхности, а утонула в ней, словно поглощённая глубиной.

Тишина стала абсолютной. Ни ветра, ни зверей, ни плеска воды. Лишь тихий щелчок включённого спектрометра нарушал её, звуча вызовом этой гнетущей, совершенной тишине.

Евгений Романович сел на складной стул, закутался в тёплую куртку и уставился на озеро. Он был здесь. Не в лаборатории, не за тысячи километров, а в самом сердце тайны. Красота этого места была обманчивой и опасной. Она не сулила умиротворения, а лишь задавала безмолвный, давящий вопрос. И он, вооружённый всеми своими знаниями и приборами, сидел и ждал, когда тёмные воды решат заговорить с ним на своём, неведомом языке. Впервые за многие годы он чувствовал себя не хозяином положения, а гостем. И самым пугающим было осознание, что этот тёмный, молчаливый хозяин вовсе не рад его видеть.

Ночь наступила тихо и непримечательно. Никаких огней, голосов или искажений реальности. Только привычные звуки: шелест ночного ветра в соснах, отдалённое уханье филина, плеск какой-то рыбы у камышей. Евгений Романович допил холодный чай из термоса, сверил последние показания. Всё стабильно, никаких аномалий. Он заснул в палатке ровным, глубоким сном, какого у него не было в душной городской квартире.

Его разбудило не солнце, а свет. Он вышел из палатки в четыре утра. Небо на востоке было бледно-серое, с перламутровыми и сиреневыми прожилками. Воздух был холодным, свежим и до кристальной чистоты прозрачным. Каждая травинка, каждая хвоинка на соснах была отчётливо видна, покрытая густой, серебристой росой.

Озеро лежало в полной неподвижности, затянутое стелющимся над водой молочно-белым туманом. Он не колыхался, а лежал плотным, бархатным покрывалом, скрывая тёмную воду. В этой предрассветной тишине не было ничего зловещего. Было величественное, почти священное спокойствие.

Он разжёг походную горелку, вскипятил воду для кофе. Пока она закипала, сделал круг по лагерю, проверил оборудование. Никаких сбоев. Никаких аномальных скачков. Всё работало как швейцарские часы. И в этой безупречной нормальности была своя, особая магия.

Евгений сел на складной стул с кружкой дымящегося кофе и стал ждать. Рассвет над озером был зрелищем, ради которого стоило просыпаться так рано. Первый луч солнца, золотой и острый, как лезвие бритвы, пронзил туман над водой. Пар заклубился, заиграл в лучах, превращаясь в сияющую дымку. Тёмная вода на миг вспыхнула расплавленным золотом, а потом застыла, отражая небо, теперь уже чистое и голубое.

Птицы в лесу один за другим начали утреннюю трель. Мир просыпался. Обычный, понятный, измеримый мир.

Туман тем утром был не просто густым. Он был плотным, осязаемым, словно озеро выдохнуло наружу собственную душу – холодную, влажную и слепую. Он расстилался по воде тяжёлыми, бархатистыми клубами, превращая мир в зазеркалье, где не действовали привычные законы.

И в этой мертвенной, молочной пелене возникло очертание.

Сначала Евгений принял его за странное скопление пара, игру света и тени. Но форма упорно не рассеивалась. Это был силуэт женщины, невысокий и удивительно тонкий, словно сотканный из самого тумана. Ни лица, ни одежды нельзя было разглядеть, лишь плавные, текучие линии плеч, талии, длинных распущенных волос. Она стояла неподвижно в нескольких метрах от берега, едва касаясь ногами поверхности воды, или паря над ней.

И она манила. Её голос был немыслим. В нём не было слов, лишь чистая, обволакивающая музыка. Он напоминал тихий перезвон хрустальных колокольчиков, смешанный с тёплым, бархатным шёпотом и лёгким, едва уловимым шипением ночного прибоя. Этот голос не просто звучал, он ласкал. Он тек по нервам тёплым мёдом, обещая забытье, снимая груз лет, сомнений и усталости.

Он пел о прохладе глубины, где нет ни боли, ни памяти. О вечном сне на мягком ложе из ила и водорослей. В этом пении была тоска, но тоска сладкая, манящая. И самое страшное, что голос узнавал его. Он вплетал в свою мелодию отголоски его собственных, самых потаённых мыслей: о неудачах в работе, об одиночестве за стерильными стенами лаборатории.

Евгений застыл у кромки воды. Рациональная часть его мозга отчаянно сигнализировала об опасности, кричала о галлюцинациях, отравлении угарным газом. Но другая, более глубинная часть, откликалась на этот зов с мучительной ностальгией. Ему вдруг до боли захотелось ступить в эту хмарь, раствориться в ней, обрести наконец тот безмятежный покой, что вещал из её безликого облика.

Он сделал шаг вперёд. Ледяная вода залила его кроссовок, но он не почувствовал холода. Второй шаг. Туман начал обволакивать его, цепкими, влажными щупальцами. Силуэт стал чуть чётче, ближе. Он уже почти различал нечто, напоминающее бледное лицо, и две тёмные впадины на месте глаз.

Ледяная вода сомкнулась над его головой. Тишина. Глухая, давящая, прерываемая лишь остатками того чарующего напева, который теперь звучал как погребальный звон. Белые руки уже тянулись к нему, чтобы навеки увлечь в глубину.

И вдруг – яростный всплеск.

Что-то тёплое и сильное с силой вцепилось в его куртку и рвануло наверх. Он вынырнул, задыхаясь, откашливаясь ледяной водой. Чары русалки развеялись с резкостью порванной струны, её образ распался на клочья тумана с тихим, злым шипением.

Перед ним, по грудь в чёрной воде, стояла девушка. Не призрачная, а живая, дышащая яростью. Мокрая рубашка липла к телу, тёмные волосы слиплись на щеках, с которых стекала вода. Глаза, цвета спелой лесной черники, горели не мистическим светом, а самыми что ни на есть земными гневом и решимостью.

– Что, одурел совсем, городской?! Её голос, хриплый от напряжения, был самым прекрасным звуком, что он слышал в жизни. Русалок своих в городе не нашёл, к нам приехал?

Она, не церемонясь, схватила его за руку и потащила к берегу. Её хватка была твёрдой, ладонь шершавой от работы. Он, всё ещё ошеломлённый, покорно брел за ней, спотыкаясь о подводные камни.

На берегу она оттолкнула его к потухшему костру и, тяжело дыша, уставилась на озеро.

Евгений сидел на мокром песке, трясясь от холода и, и не мог отвести от неё глаз. Она была полной противоположностью тому призрачному видению. В этой земной, неидеальной реальности была красота, которая заставила его забыть о леденящем душу происшествии.

Она разожгла костёр одним ловким движением, и первый жаркий язык пламени осветил её лицо – красивое, строгое и самое настоящее, что было на этом берегу.

Длинные волосы, освобождённые от косы, были мокрым, тяжёлым шёлком. Тёмно-каштановые, почти чёрные от воды, они струились по её плечам и спине живым, дышащим плащом, слипаясь в причудливые завитки и пряди. Каждая капля, скатываясь с кончиков, оставляла на ткани сарафана тёмный след-росинку.

Она стояла, отливаясь перламутром в скупом свете зари, и казалась видением, рождённым самим озером, но не его тёмной, колдовской стороной, а той чистой, утренней гладью, что хранит отблеск первых лучей.

На ней был простой сарафан из льняной ткани, выцветшей до мягкого, дымчато-голубого оттенка. Мокрый, он облегал её стан, подчёркивая хрупкость плеч и тонкую талию. Длинная, чуть потрёпанная по подолу ткань мягко колыхала вокруг её босых ног.

Именно босые ноги, приминавшие мокрую траву, завершали образ. Они были не грубыми, а изящными, с высоким подъёмом и тонкими щиколотками, испачканными у воды тёмным илом.

Девушка, отжав подол сарафана, смерила учёного насмешливым взглядом.

– Меня Аней звать. А ты, я смотрю, из тех, кто с каменным лицом в омут лезет. Городской, да?

Учёный, всё ещё не оправившийся от шока, кивнул, пытаясь стряхнуть с себя оцепенение.

– Евгений. Гидролог. Я здесь с исследованиями.

Я вёл наблюдения. Внезапно возникший феномен требовал визуального контакта…

– Феномен? Перебила Аня, подняв бровь. Это наша Мавка – феномен?

Видела я твои исследования, фыркнула Аня, указывая подбородком на его раскиданные приборы. Почти до исследовался до того света. Это тебе Мавка голову вскружила.

– Мавка? Переспросил он, и в его голосе прозвучала неподдельная научная заинтересованность, смешанная с остатками суеверного ужаса.

– Ага. Русалка, по-вашему. Только наша, она не с хвостом, Аня деловито принялась собирать в охапку свои длинные мокрые волосы, чтобы отжать их. Она из утопленниц. Любит одиноких да задумчивых мужиков. Шепчет им, мол, иди ко мне, красота какая, покой, тишина. А сама, вонючий омут в лучшем случае, а в худшем…

Она многозначительно хлопнула ладонью по воде. И вовсе тлен один.

– Понимаешь, Аня, у меня есть отчёт. Начальству нужно предоставить научное обоснование мора рыбы. И что ты предлагаешь мне написать? Он сделал паузу и произнёс с убийственной серьёзностью: «Рыба померла в связи с неудовлетворённостью русалки-утопленницы своим личным статусом и недостатком мужского внимания»?

Аня расхохоталась, руками упёршись в бока.

– Нет, ты скажи проще: «В результате нештатного взаимодействия с агрессивной сущностью, неучтённой в методических указаниях, зафиксирована массовая гибель рыбы». Ну, и припиши мелким шрифтом: «Сущность при этом предлагала исследователю руку, сердце и вечный покой на дне». Пусть начальство поломает голову!

– Они подумают, что я сошёл с ума! Вздохнул Евгений, но в углах его губ заплясала улыбка.

– А ты им фотку свою мокрую приложи! Не унималась Аня. С подписью: «Вид исследователя после успешного установления контакта с объектом изучения». Глядишь, премию дадут за героизм.

Она наклонилась и подняла его потрёпанный полевой дневник.

– Ладно, шутки в сторону. Будешь жив – заходи, чайку попьём. Только, чур, без своих феноменов. А то я тебя не от Мавки, а от нашей деревенской собаки потом отбивать буду. Она хоть и не феномен, но кусается по-настоящему.

И, развернувшись, она ушла, оставив учёного в приятной прострации. Он подумал, что возможно, самая сложная задача – это не изучить аномалию, а объяснить начальству, почему самая адекватная версия произошедшего звучит как бред сумасшедшего, рассказанный уморительно смешной девушкой в мокром сарафане.

Итак, резюме. Кандидат наук, специалист с безупречным послужным списком, только что был спасён от утопления босой девушкой в сарафане, которая утверждает, что меня пыталась утопить местная русалка-утопленница, по имени Мавка… Отличный день! Просто прекрасный! Размышлял Евгений.

Мои приборы, стоимостью с бюджет небольшой деревни, показали идеальную норму. Абсолютный ноль угроз.

И что я теперь буду делать с этим знанием? Вернусь в институт и на полном серьёзе заявлю: «Коллеги, причина мора – буйство мифологического существа!» Меня сошлют в то же Луноморье на постоянное место жительства, но уже в статусе пациента, либо заставят писать опровержение на триста страниц, ссылаясь на солнечную активность и магнитные бури. А бури, между прочим, вчера не было! Я проверял!

Значит, традиционная наука пасует.

Вывод: нужен местный специалист. Нужен консультант по аномалиям. Эксперт по нечисти. Человек, который знает, как отшить русалку и не испортить с ней отношения насовсем.

Он посмотрел вслед удаляющейся Ане. На её мокрый сарафан, на длинные волосы. Она была единственным существом в радиусе десяти километров, которое не считало происшедшее бредом. Более того, она отнеслась к этому с практической, почти бытовой точкой зрения. Как к сломанному забору или прожорливой козе. Проблеме, которую надо решать.

Он встал, отряхнулся с видом человека, идущего на крайне унизительную, но необходимую операцию, и зашагал к деревне. Он шёл заключать самый странный контракт в своей жизни. На спасение от сказки, которая почему-то умела топить по-настоящему.

Накануне ночи Ивана Купалы, когда всё Луноморье было занято сбором трав и плетением венков, Владимир и дядя Михей стояли у межи, разделяющей их картофельные поля. Дело шло к серьёзному спору.

– У меня, Вов, картошка загляденье! Хвастался Михей, указывая на ровные зелёные рядки. Клубень к клубню! А у тебя… Он брезгливо махнул рукой в сторону его огорода, где среди редких побегов картошки буйно цвёл бурьян. У тебя одни жуки толстые сидят!

Это задело Владимира за живое. Он не мог допустить, чтобы Михей, трезвый как стеклышко, оказался лучше в таком стратегически важном деле, как выращивание картофеля!

И тут его осенила гениальная, с точки зрения его алкогольной логики, идея.

Дождавшись, когда Михей уйдёт на сходку по поводу купальского костра, Владимир приступил к делу. Вооружившись пустой банкой из-под солёных огурцов, он отправился на своё поле.

– Ну-ка, братцы, обратился он к колорадским жукам, усердно пожиравшим его картофельную ботву. Переезжаем на курорт! Там всё включено!

Он с завидным усердием принялся собирать полосатых вредителей. Жуки, жирные и довольные, нехотя поддавались поимке.

– Эх, разбежались тут, ворчал Владимир, гоняясь за особенно шустрым экземпляром. Сидели бы смирно, как приличные вредители!

С полной банкой «диверсантов» Владимир прокрался на ухоженное поле Михея. С чувством глубокого удовлетворения он принялся рассаживать жуков по листьям здоровой, мощной ботвы.

– Вот вам, харчи первосортные! Шептал он, водружая очередного жука на сочный лист.

– Кушайте на здоровье! А ты, Михей, завтра не так запоёшь!

Он действовал с усердием садовода, высаживающего редкие розы, а не вредителей. Некоторых особо упрямых жуков, пытавшихся сбежать обратно к его огороду, он даже уговаривал:

– Ты что, не понимаешь своего счастья? Тут ведь столовая элитная! Оставайся!

На следующее утро с поля Михея донёсся истошный вопль:

– Караул!

Михей, багровый от ярости, размахивал окурком картофельной ботвы, сплошь усыпанной полосатыми жуками.

Владимир, сделав вид, что только что проснулся, вышел на крыльцо и с притворным участием спросил:

– Что такое, Михей? Неужели и тебя, как и меня, нечисть купальская на картошку напустила?

Увидев идеально чистую, без единого жука, свою картофельную делянку, Михей что-то заподозрил, но доказать ничего не мог.

Владимир же, вернувшись к крыльцу, с торжеством доложил псу Грею:

– Вот видишь? А ты говорил, что мои планы не работают. Сработало! Теперь у нас с Михеем картошка на равных! Вернее, скоро будет вообще никакая! Честная конкуренция!

Близилась ночь на Ивана Купалу. Единственная ночь в году, когда в Луноморье не просто верили в чудеса, а знали, что они случаются. Воздух становился густым и звонким, будто сама природа затаила дыхание в предвкушении. В эти сумерки даже озеро казалось не угрожающим, а загадочно-притягательным, хранящим величайшие из своих тайн.

Подготовка в Луноморье была не просто обрядом, а стратегией выживания в мире, где на один вечер стирались все границы.

Мужики, под руководством самого здравомыслящего дяди Михея, валили старую сухостойную сосну на опушке. Из неё предстояло сложить гигантский купальский костёр. Его огонь считался очищающим единственной силой, способной удержать у озера слишком любопытную нечисть.

Бабушки с утра пораньше отправлялись в лес, шепча молитвы и заговоры. Они собирали травы, которые в эту ночь обретали особую силу: зверобой для защиты, чертополох для изгнания, разрыв-траву для отпирания любых замков. Этими пучками потом украшали косяки дверей и ворота.

Девушки, таясь от парней, плели венки из двенадцати разных трав. В каждый вплетали зажжённую лучинку или свечу. Это был не просто красивый обычай – венок, пущенный по воде, становился лодочкой для души, а его судьба предсказывала судьбу хозяйки.

Все в деревне понимали: эта ночь – игра с огнём в прямом и переносном смысле. С одной стороны магия, очищение и чудеса. С другой опасность, ведь вместе с волшебством из каждой щели выползала и нечисть.

Говорили, что в эту ночь:

В лесу можно было встретить огненного змея, сбивающего путников с пути.

В тёмных омутах озера русалки покидали свои владения и могли утащить зазевавшегося купальщика в свою хороводную пляску.

Даже привычный леший становился злее и каверзнее, заводя в самую глухую чащобу.

Но главной целью самых смелых и отчаянных был цветок папоротника. Все знали легенду: ровно в полночь на заросшей папоротником поляне, что в самой глубине леса у озера, на мгновение распускается огненный цветок. Тот, кто успеет его сорвать, обретёт дар ясновидения, сможет понимать язык зверей и птиц, а главное, увидит все клады, что скрыты в земле Луноморья. Но сорвать его полдела. Нужно было удержать, не испугавшись голосов, видений и происков нечисти, что изо всех сил старалась не допустить человека до великой тайны.

А ночь тем временем приближалась. Готовились все: кто с молитвой, кто со смехом, кто с тайной надеждой. Ибо ночь на Ивана Купалу в Луноморье была временем, когда сказка становилась былью, а обычная деревня – центром Вселенной, где решались судьбы и творилось самое настоящее, пугающее и прекрасное волшебство.

Сумерки мягко легли на Луноморье, и деревня начала преображаться. Воздух звенел от предвкушения чуда, пахнет дымом, свежескошенными травами и цветущим липовым мёдом. На берегу озера, на специально расчищенной поляне, уже пылал огромный купальский костёр. Огнище, сложенное из старых телег, сухих веток и всего, что накопилось за год. Его пламя, поднимаясь к небу, отражалось в тёмной воде, и казалось, будто горят два костра: земной и небесный.

Жители деревни, от мала до велика, собирались вокруг огня. Бабушки в белых платках, начинали крестный ход вокруг деревни. Древний обряд, призванный защитить Луноморье от любой напасти в эту волшебную ночь.

Аня, в простом белом сарафане, с венком из иван-да-марьи и ромашек на распущенных волосах, выглядела как сама душа этого праздника. Она помогала старейшинам организовать шествие, а её звонкий голос задавал ритм старинным обрядовым песням.

Рядом с ней, чувствуя себя немного потерянным, но заворожённым, стоял Евгений. Учёный впервые видел нечто подобное не в книгах, а вживую. Его аналитический ум пытался зафиксировать каждую деталь: ритм песен, рисунок хоровода, энергетику происходящего. Он смотрел на Аню, и в её глазах, отражавших пламя костра, видел не суеверие, а глубочайшую, интуитивную связь с этим местом и его традициями.

Когда крестный ход завершился, началось самое веселье.

Прыжки через костёр. Молодые парни и девушки, взявшись за руки, с хохотом и визгом перепрыгивали через огонь. «Кто перепрыгнет будет здоровым и счастливым весь год!» Аня, ловко и грациозно, перелетела через пламя, а потом, смеясь, подбадривала Евгения. Тот, отбросив учёную солидность, с замиранием сердца тоже совершил этот прыжок, чувствуя, как жар огня опаляет не только тело, но и душу, очищая её от городской пыли.

Хороводы и песни. Под переливы гармони и бубна все пустились в пляс. Евгений, сначала смущённый, постепенно освоился, и Аня, взяв его за руку, легко ввела в хоровод. Кружась в вихре танца под старинные напевы, он забыл о приборах и гипотезах, ощущая себя лишь частью этого древнего ритуала.

Спуск венков. Это был самый трогательный и таинственный момент. Девушки с зажжёнными на венках свечами подходили к самой кромке озера и отпускали их на воду. Аня, стоя по колено в воде, шептала своему венку что-то, глядя на далёкие огоньки. Евгений, затаив дыхание, следил, как её венок, ярче других, уверенно поплыл по тёмной глади. «К далёким берегам, к счастливой доле», тихо сказала она, подходя к нему.

И, конечно, был «Обряд задабривания Озера». Несколько смельчаков, во главе с дядей Михеем, зашли в воду и бросили в центр озера горсти творога, хлеба и мёда – дар, чтобы озеро было спокойным и щедрым.

В эту ночь озеро вело себя смирно. Оно молчаливо принимало дары и венки, и лишь изредка на его поверхности расходилась таинственная рябь, будто кто-то невидимый наблюдал за праздником.

Под утро, когда самый смелый пропел первый петух, костёр начал догорать. Усталые, но счастливые жители деревни расходились по домам, унося с собой охапки целебных трав, собранных накануне, и ощущение причастности к чуду.

Евгений и Аня остались последними у потухающего огнища.

– Ну что, учёный? Тихо спросила Аня.Ты нашёл свои доказательства?

– Доказательства нет, честно ответил Евгений, глядя на тлеющие угли. Но я нашёл нечто большее. Я понял, что некоторые вещи не нуждаются в доказательствах. Их нужно просто чувствовать.

Аня улыбнулась и протянула ему маленький венок.

– На. Для коллекции, на память.

Он взял венок, и в этот миг первый луч восходящего солнца упал на поверхность озера, превратив его из таинственного и грозного в простое и прекрасное. Ночь Ивана Купалы закончилась, оставив в душе учёного не разгадку тайны, а тихую, тёплую уверенность, что главные открытия порой лежат не в области науки, а в области человеческого сердца.

Утро после Ивана Купалы в Луноморье началось не с птичьих трелей, а с тревожного крика жены Михея. Их шестнадцатилетняя дочь Дашка, самая резвая и любопытная девчонка в деревне, не ночевала дома. Вспомнив, что накануне она с подругами поклялась во что бы то ни стало найти цветок папоротника, Михей побледнел как полотно.

Тревожная весть разнеслась по деревне со скоростью лесного пожара. Дашку любили все. За её звонкий смех и отчаянную смелость. Теперь эта смелость обернулась общей бедой.

Деревня бросилась на поиски, разделившись:

Михей с мужиками пошли напрямик, к самым глухим и болотистым уголкам леса, где, по слухам, и цвёл папоротник. Они шли, не разбирая дороги, ломая ветки и крича хриплыми голосами: «Дашкааа! Отец зовёт!»

Аня с девчатами побежали по всем известным тропкам, заглядывая в каждый овражек и под каждый куст. Аня предполагала, что та могла полезть в самое непроходимое место.

Евгений, видя хаос, попытался внести логику. Он набросал карту и предложил метить пройденные участки.

Мужики уставились на планшет, потом друг на друга, и лес огласился раскатистым хохотом.

– Сектора? Фыркнул дядя Ваня, вытирая слезу. Евгений Романович, да мы тут с закрытыми глазами все тропы знаем!

Даже хмурый Степан ухмыльнулся:

– Ладно, учёный, оставь свою карту. Пока ты тут линии чертить будешь, мы хоть три раза по одним местам пробежим. Может, хоть так след найдём.

Идею с системой похоронили под общий смех. Евгений с глухим щелчком закрыл планшет, поняв, что его логика в этом лесу не понадобится.

Все поиски свелись к бессмысленному метанию по лесу.

Одна группа, услышав шорох в кустах, с криком «Она!» бросилась туда и полчаса гонялись за испуганным зайцем.

Другая группа, найдя на тропинке женский носовой платок, решила, что это «знак», и начала прочёсывать местность по спирали, совершенно забыв, что этим платком накануне вытиралась тётка Людка.

Владимир, наблюдая за бесполезной беготней, вдруг хлопнул себя по лбу с такой силой, что чуть с ног не свалился.

– Точно! Просипел он, потирая ушибленный лоб. Мы же забыли про главный поисковый аппарат! Грей! Иди сюда, брат!

Пёс, услышав знакомый возглас, лениво подошёл, виляя хвостом.

Владимир схватил первую попавшуюся Дашкину вещь. Старый растянутый свитер и принялся тыкать им в нос ничего не понимающему псу.

– Нюхай, брат, нюхай! Запах девичий, шестнадцать лет! Запомнил? Ищешь свежее амбре!

Грей, решив, что это новая игра, весело лизнул хозяина в лицо и радостно залаял.

– Взял! Взял след! Завопил Владимир и рванул за псом, который внезапно заинтересовался чем-то в кустах.

Движимый внезапным энтузиазмом и, возможно, надеждой на вкусняшку, Грей повёл Владимира не в глубь леса, а к старому колодцу на окраине деревни. Он бежал так уверенно, так целеустремлённо, что у Владимира от гордости расправились плечи.

Добежав до колодца, Грей начал лихорадочно скрести лапами по краю и радостно вилять хвостом.

– Она там! В колодце! Заорал Владимир и, заглянув внутрь, начал звать: Дашка, дочка! Держись, сейчас.

На полуслове он замолк. Его лицо изобразило целую гамму чувств: от надежды к недоумению, а затем к полному разочарованию. Из колодца тянуло стойким, насыщенным ароматом чего-то мёртвого и основательно протухшего.

Грей же, счастливый, тыкался мордой в штанину Владимира, явно ожидая заслуженной награды за то, что с триумфом отыскал дохлого и уже неделю разлагавшегося ежа, которого туда сбросили местные коты.

– Ладно… Мрачно изрёк Владимир, отходя от колодца и морщась. След заведомо ложный. Нечисть, понимаешь, запутать нас хочет. Но мы не купимся! Грей! Нюхай дальше! Ищи, что не пахнет дохлым ежом.

Пёс, вполне довольный собой, с тем же энтузиазмом помчался к компостной куче, явно решив продолжить поиски в более "ароматном" направлении.

Солнце клонилось к закату, окрашивая небо в багровые тона. Поиски прекратились. Не потому, что Дашку нашли, а потому, что силы и надежда иссякли. Мужики, сгорбленные и молчаливые, возвращались из леса малыми группами. Они не смотрели друг на друга, их взоры были устремлены в землю. Они проиграли. Лес, знакомый до каждой тропинки, оказался сильнее. Он не отдал свою добычу.

В деревне стояла неестественная, гнетущая тишина. Не слышно было ни лая собак, ни детского смеха, ни перекликания соседей. Избы выглядели осиротевшими. Бабки, обычно такие словоохотливые, молча сидели на завалинках, уставившись в одну точку. Их морщинистые лица были неподвижны, как каменные изваяния. В воздухе висело тяжёлое, липкое чувство вины и собственного бессилия.

Все понимали: с каждым потерянным часом шансы найти Дашку живой таяли, как последний снег под купальским солнцем. И этот снег уже растаял.

Сердцем этой вселенской скорби был дом Михея. Он стоял с раскрытой настежь дверью, будто и сейчас ждал дочь. Изнутри доносилось приглушённое, монотонное всхлипывание. Это плакала жена Михея, Марфа.

Она сидела за столом, сжимая в руках цветастый платочек Дашки. Её тело время от времени содрогалось от беззвучных рыданий. Слёз уже не было, только сухая, разрывающая душу боль. Она не проклинала лес, не звала на помощь. Она просто сидела, уйдя в себя, в то место, где была ещё надежда, и где теперь была лишь чёрная, бездонная пустота.

Сам Михей стоял посреди своего двора, возле тщательно ухоженной грядки, которую он вчера ещё показывал с гордостью. Он стоял недвижимо, сжав свои мозолистые, сильные руки в кулаки так, что побелели костяшки. Его мощная спина, обычно такая прямая, сгорбилась под невидимой тяжестью.

Он не плакал. Он смотрел в сторону леса, наступающую темноту, и в его глазах горел не свет, а тлеющие угли ярости, отчаяния и немого вопроса, обращённого к небу, к лесу, к самому мирозданию: «За что?»

Он был добытчиком, кормильцем, главой семьи. Он мог совладать с непокорной землёй, загнать кабана, починить любую поломку. Но он не смог защитить своего ребёнка. И это знание ломало его изнутри, превращая в беспомощного, седого старика.

Ночь опустилась на Луноморье, первая по-настоящему тёмная ночь, лишённая какой-либо надежды. Она впустила в каждый дом холодное, неумолимое знание: иногда чуда не происходит. Иногда лес не отдаёт назад своих жертв. И с этим знанием предстояло жить.

Тёмная ночь плотно укутала Луноморье. Аня и Евгений сидели в её горнице, у печки. Аня, обычно такая решительная, смотрела на пламя свечи с пустым, отстранённым взглядом.

В горницу, неслышно ступая, вошла бабушка Ани, София. Она была древнее самых старых дубов в округе, а её глаза, будто выцветшие от времени, видели куда больше, чем глаза обычных людей.

– Не туда смотрите, зенки-то свои. Тихо, но властно произнесла она, садясь на лавку. По лесам бегать – последнее дело. Лес чужих не любит. Он её спрятал, и не отдаст, коли не попросить по-хорошему.

Евгений поднял на неё взгляд, полный скепсиса и усталости.

– Просить? А кого просить? Лешего? В его голосе прозвучала горькая ирония.

Бабка София не смутилась.

– Всякому овощу свой борщ. Всякой тайне свой ключ. Ты, учёный, ищешь следы на земле. А искать надо следы в памяти. В нашей, деревенской.

Аня встрепенулась, в её глазах загорелась искра понимания.

– Бабуль, ты про Ольгу?

Старуха медленно кивнула, и её морщинистое лицо стало похоже на старую, испещрённую письменами карту.

– Она, Ольга-то, последняя из настоящих была. Не как нынешние, по травам да по снам. Она с самим местом этим, с озером, говорила. И не только говорила, а записывала.

Евгений нахмурился, всё ещё не понимая.

– Какие записки? Что в них может быть?

– Всё, просто ответила София. Она знала, куда в Купальскую ночь тропы открываются. И куда они заводят. Знала, как Мавка зовёт и как от её зова укрыться. Вся её изба была полна этих знаний. В травках засушенных, в камушках, в берестяных свитках.

Аня уже встала, её апатия сменилась решимостью.

– Но изба Ольги давно стоит заколоченная! После её смерти никто туда не ходил. Говорят, она закляла её, чтобы непосвященные не лезли.

София испытующе посмотрела на Евгения.

– А ты, головастый, непосвящённый? Или ради чужой дочки готов ключ подобрать? Она, Арина, умных жаловала. Говорила, в них правды больше, чем в иных верующих. Может, для тебя она свой секрет и припасла.

Евгений почувствовал, как по спине пробежали мурашки. Всё его научное мировоззрение восставало против этой идеи. Искать ответ в заброшенной избе колдуньи? В берестяных грамотах? Это было безумием.

Но он посмотрел на Аню, видел в её глазах проблеск надежды, которого не было несколько часов. И вспомнил обезумевшее от горя лицо Михея.

– Хорошо, тихо сказал он, сдаваясь. Покажите мне эту избу.