Георгий Барышников
Кровь и пламя

Пролог: Кровь на снегу

Двадцать лет назад. Империя Мортелия, замок Волфордов.

Зима в тот год выдалась лютой даже для Мортелии.

Ветер выл в башнях, как голодный зверь, и заметал снегом узкие улоски внутреннего двора. Стража на стенах куталась в плащи и ругалась сквозь зубы – в такую ночь даже враг не сунется, а мёрзнуть приходится. Где-то внизу, в казармах, лениво лаяли псы. В конюшнях всхрапывали лошади, которым снились тёплые летние пастбища.

Но в детской было тепло.

Юный Самаэль – ему только минуло пять – сидел на медвежьей шкуре у камина и рассматривал отцовский кинжал.

Оружие было тяжёлым для его маленькой ладони, но мальчик держал его уверенно – сказывалась кровь воинов, текущая в жилах. Лезвие танцевало в отсветах пламени, и Самаэлю казалось, что внутри стали бьётся живой огонь. Он водил пальцем по гравировке у рукояти – волк, держащий в лапе лилию. Герб их рода.

– Не играй с ним, – раздался тихий голос.

Самаэль поднял голову.

В дверях стояла мать.

Леди Элара Волфорд казалась статуей, сошедшей с древнего барельефа в родовом склепе. Длинное тёмно-синее платье струилось до самого пола, чёрные волосы волнами падали на плечи, а лицо… лицо было прекрасным и бледным, как первый снег. Но сегодня в нём появилось что-то новое. Что-то, чего Самаэль раньше не видел и не мог назвать.

– Он просто греется, – нахмурился Самаэль, сжимая кинжал в маленькой ладони. – Папа сказал, что однажды он будет моим. Когда я вырасту.

– Будет, – мать подошла ближе, опустилась на колени рядом с ним. Её рука, пахнущая лавандой и чем-то горьким, легла ему на голову. Пальцы дрожали. – Но не сегодня. Сегодня ты должен запомнить другое.

Она взяла его за подбородок, заставляя смотреть себе в глаза.

Глаза у матери были тёмно-серыми, как грозовое небо над морем. Такими же, как у него самого. Такими же, как у отца. Глаза Волфордов.

– Ты – Волфорд, – сказала она тихо, но каждое слово врезалось в память, будто высекали на камне. – Наша кровь древнее, чем эти стены. Древнее, чем сама Империя. Древнее, чем многие боги, которым молятся люди. В ней живёт сила. Ты чувствуешь её?

Самаэль кивнул.

Он всегда чувствовал странное тепло в груди, когда отец брал его на руки или когда мать пела ему перед сном. Ему казалось, что так бывает у всех. Что все дети чувствуют, как кровь поёт в жилах, особенно когда родители рядом.

– Эта сила – дар и проклятие, – продолжила мать. Голос её стал тише, но твёрже. – Она даст тебе власть. Она откроет двери, которые закрыты для других. Но она же сделает тебя мишенью. Враги будут улыбаться тебе в лицо и точить ножи за спиной. Друзья – завидовать. А те, кого ты полюбишь…

Она запнулась.

В её глазах мелькнуло что-то, чего Самаэль тогда не понял. Не боль. Не страх. Что-то глубже, темнее, древнее.

– Что? – спросил он шёпотом.

– Те, кого ты полюбишь, станут твоей слабостью, – закончила она. Пальцы сжали его подбородок сильнее, до лёгкой боли. – Запомни, сын. Запомни на всю жизнь. Сердце Волфорда должно быть холодным, как зимний лёд. Иначе огонь нашей крови сожжёт не только врагов, но и всех, кто тебе дорог. Ты понял?

– Да, мама.

– Повтори.

– Сердце Волфорда должно быть холодным.

Она хотела сказать что-то ещё, но не успела.

Внизу, в Большом зале, громыхнуло – упал тяжёлый стул, может быть, дубовый трон, на котором никто не сидел, кроме отца. Послышались крики. Звон металла. Женский визг, оборвавшийся на полуслове.

Леди Элара вздрогнула всем телом. Вскочила, заслоняя сына собой, хотя дверь была закрыта и в комнату никто не входил.

– Мама? – Самаэль испугался. Не криков внизу – их он не понимал. Он испугался лица матери. Оно стало белым, как мел, и на нём не осталось ни кровинки.

Она быстро наклонилась, схватила его за плечи, притянула к себе. Поцеловала в лоб – сухими, горячими, почти обжигающими губами.

– Что бы ни случилось, – зашептала она быстро, задыхаясь, – не выходи из этой комнаты. Что бы ты ни услышал. Кто бы ни звал тебя по имени. Даже если тебе покажется, что это я. Даже если тебе покажется, что это отец. Не открывай. Обещай мне!

– Мама…

– Обещай!

Самаэль кивнул, испуганный её голосом до холодка в животе.

Мать выпрямилась. На мгновение задержалась в дверях, обернулась, чтобы посмотреть на него. В её глазах стояли слёзы – первый и последний раз в жизни Самаэль видел мать плачущей.

– Я люблю тебя, – сказала она.

И ушла.

Дверь за ней закрылась слишком тихо. Без привычного тяжёлого стука, без лязга засова. Просто шелест дерева по камню.

Самаэль остался один.

Он снова уставился на кинжал, но огонь в лезвии больше не казался ему красивым. Он слышал крики. Много криков. Они доносились откуда-то снизу, с лестниц, из коридоров. Где-то далеко, но с каждой секундой всё ближе.

Кто-то бежал по галерее. Кто-то упал. Кто-то закричал так страшно, что Самаэль зажмурился и зажал уши руками.

Потом крики стихли.

Стало тихо. Слишком тихо.

Самаэль открыл глаза. В комнате ничего не изменилось – огонь в камине всё так же плясал, медвежья шкура была тёплой, за окном выл ветер. Но тишина была неправильной. Мёртвой.

Он сидел на шкуре и сжимал кинжал так сильно, что побелели костяшки.

Он не плакал. Волфорды не плачут, учил его отец. Волфорды не показывают слабость. Волфорды смотрят смерти в лицо и не отводят глаз.

Снизу донёсся тяжёлый шаг. Медленный. Размеренный. Кто-то поднимался по лестнице, не скрываясь, не торопясь. Сапоги стучали по каменным ступеням – раз, два, три…

Шаги приближались.

Самаэль смотрел на дверь.

Шаги затихли прямо за ней.

В комнате повисла тишина. Такая плотная, что мальчик слышал, как бьётся его собственное сердце – слишком быстро, слишком громко.

Дверь распахнулась.

На пороге стоял чужой человек.

Он был высок – под стать отцу. Весь в чёрном, с лицом, скрытым под глубоким капюшоном. В руке он сжимал меч, с лезвия которого медленно, тягуче капало что-то тёмное и густое. Капли падали на каменный пол и застывали чёрными брызгами.

Человек постоял мгновение, рассматривая комнату. Потом перевёл взгляд на мальчика, сидящего у камина.

– Волфордёнок, – прошелестел он.

Голос был как скрип сухих веток. Как шорох осенних листьев по могильным плитам.

– Один уцелел.

Он шагнул внутрь. Сапог наступил в лужу крови, которая всё ещё капала с меча, и оставил на камнях чёрный след.

Самаэль смотрел на него и не мог пошевелиться. Страх сковал тело, превратил мышцы в камень. Он только сильнее сжал кинжал – бесполезную игрушку против взрослого воина с мечом.

Человек поднял оружие.

И в этот момент за его спиной вспыхнул свет.

Яркий. Золотистый. Обжигающий.

Он лился из коридора, заливая комнату жидким золотом, и в этом сиянии чёрная фигура убийцы казалась всего лишь тенью, которую вот-вот сотрут.

Человек в чёрном закричал – не от боли, от ужаса. Он отшатнулся, прикрывая лицо рукой, и Самаэль увидел, как кожа на его пальцах чернеет и сворачивается, будто от нестерпимого жара.

В дверях стоял отец.

Лорд Кассиан Волфорд был страшен.

Его парадный камзол, расшитый серебром, превратился в лохмотья. Огромная рана пересекала грудь от левого плеча до правого бока, и из неё хлестала кровь – но не алая, а тёмная, почти чёрная, с золотыми искрами, которые гасли, не долетая до пола. В правой руке он всё ещё сжимал меч, но клинок был сломан у самой рукояти. Левую руку он прижимал к боку, пытаясь удержать то, что осталось от его внутренностей.

Но глаза его горели.

Тем самым огнём, о котором говорила мать. Огнём крови Волфордов.

– Отойди от моего сына, – произнёс лорд Кассиан тихо, но этот голос заполнил всю комнату. Он не повышал тона, не кричал. Ему это было не нужно.

Убийца оскалился. Лицо его под капюшоном исказилось – то ли от боли, то ли от злобы.

– Ты умираешь, Волфорд, – прошипел он. – Твоя кровь уходит. Ты истекаешь ею прямо сейчас. Ты не сможешь…

Он не договорил.

Отец сделал шаг.

Всего один.

Но воздух вокруг него задрожал. Камни пола пошли трещинами. Огонь в камине взметнулся до потолка и погас, будто его задушили.

И Самаэль почувствовал это.

То самое тепло в груди, о котором говорила мать. Только сейчас оно было не тёплым. Не горячим. Оно было обжигающим, нестерпимым, готовым испепелить всё вокруг.

Из раны отца вырвался золотой луч.

Он ударил в убийцу, и тот даже не успел закричать. Просто рухнул на пол – чёрной, обугленной, дымящейся куклой.

В комнате запахло палёным мясом и озоном. Тем особенным запахом, который бывает после сильной грозы.

Отец пошатнулся.

Меч выпал из ослабевшей руки и со звоном покатился по каменному полу, оставляя на камнях кровавый след. Лорд Кассиан опёрся о дверной косяк, попытался удержаться, но ноги подкосились, и он тяжело сполз вниз, оставляя на стене широкую полосу крови.

– Отец! – крик вырвался сам собой.

Самаэль вскочил, бросился к нему, но споткнулся о край медвежьей шкуры и упал рядом на колени.

Лорд Кассиан смотрел на него.

Глаза отца – такие же серые, как у матери, как у него самого – уже затягивала мутная пелена. Но в них не было боли. Не было страха. Только усталость. Бесконечная, смертная усталость.

И любовь.

Странная, непривычная, которую отец никогда не показывал при свете дня. Которую прятал за суровостью, за приказами, за вечной занятостью делами Дома и Империи.

– Живи, – прошептал он.

Губы его были в крови. Кровь текла из уголка рта, стекала по подбородку, падала на грудь, смешиваясь с той, что уже залила камзол.

– Спрячься, сын. Не дай им найти… твою кровь… – он закашлялся, и из горла вырвался булькающий звук. – Они будут искать. Всегда будут.

– Папа, не уходи! – Самаэль схватил его за руку.

Пальцы отца были холодными. Ледяными. Из них уходило тепло вместе с жизнью.

– Папа!

– Сердце… холодным… – выдохнул лорд Кассиан, и это были последние слова, которые он произнёс в своей жизни. – Помни… что мать… говорила…

Его глаза остекленели.

Остановились.

Стали пустыми, как зимнее небо.

Самаэль сидел в луже отцовской крови, сжимая его безжизненную руку, и не плакал.

Волфорды не плачут.

Где-то внизу, в Большом зале, всё ещё гремело и кричало. Пламя уже лизало шторы, пожирало гобелены с гербами древних родов. Горело всё. Горел замок. Горела его жизнь.

Маленький мальчик посмотрел на кинжал, валявшийся на медвежьей шкуре у камина. Потом перевёл взгляд на тело отца. Потом – на убийцу, который лежал у порога чёрной обугленной куклой, от которой всё ещё поднимался тонкий дымок.

Он встал.

Ноги дрожали, но он заставил их стоять ровно.

Подошёл к шкуре, подобрал кинжал. Вытер лезвие о штаны убийцы – так, как делал отец, когда они ходили на охоту и нужно было очистить клинок от крови зверя.

Потом подошёл к окну.

Створка была приоткрыта – мать любила свежий воздух, даже зимой говорила, что в спальнях душно. Самаэль толкнул раму, и в лицо ударил ледяной ветер.

Внизу, во внутреннем дворе, полыхал огонь.

Люди в чёрном – много, десятки – резали слуг. Лошади бились в конюшне, пытаясь вырваться из горящих стоил. Снег вокруг был не белым – красным. Ярко-красным, как знамя Империи.

И повсюду были тела.

Самаэль посмотрел вниз. Высоко. Очень высоко. Башня, в которой была детская, возвышалась над всем замком. Внизу, в сугробах, что-то темнело – может быть, кусты, может быть, тела тех, кто пытался прыгнуть до него.

Он посмотрел на кинжал в своей руке. На серебряного волка на рукояти, держащего сломанную лилию.

Волфорды не плачут.

Волфорды не сдаются.

Волфорды смотрят смерти в лицо.

Он шагнул в пустоту.

Ветер завывал в башнях сгоревшего замка. Снег падал на обгоревшие кости, на чёрные камни, на то, что когда-то было величайшим родом Империи Мортелия.

Никто не слышал, как маленькое тело упало в сугроб.

Никто не видел, как оно зашевелилось, поднялось и, шатаясь, побрело прочь от горящих стен, волоча за собой маленький кинжал с гербом волка и лилии.

Никто не искал выживших.

Потому что выживших не могло быть.

Но Волфорды не сдаются.

Глава 1. Та, кто ищет мёртвых

Настоящее время. Лес Ушедших.

В Лесу Ушедших время текло иначе.

Сильвана знала это с детства. Там, за границей, в Империи Мортелия, дни сменяли друг друга по приказу императора и колоколов на храмовых башнях. Там люди просыпались с рассветом, работали до заката и ложились спать, считая, что завтра будет точно таким же, как сегодня.

Здесь время было живым.

Оно текло медленно, когда солнце застывало в зените и даже тени замирали в ожидании. Оно ускорялось, когда за спиной слышался треск веток и приходилось бежать, не разбирая дороги. Оно останавливалось совсем в те мгновения, когда стрела срывалась с тетивы и летела к цели – вечность длиной в удар сердца.

Сильвана любила это время. Оно было честным.

Сегодня время текло ровно и неторопливо, как вода в подземном ручье. Она шла по следу уже вторую луну, и спешить было некуда. Тот, кого она преследовала, никуда не денется. Никто не уходит из Леса Ушедших. Можно только задержаться подольше или уйти раньше – в землю, в пасть зверя, в чёрную воду болот.

Она шла и слушала лес.

Лес говорил с ней на языке, который большинство людей давно забыло. Шелест листьев рассказывал о ветре, который придёт к вечеру. Птичий гомон на востоке выдавал присутствие хищника – пернатые всегда орут громче, когда чуют опасность. Даже тишина была полна смысла: если затихли цикады, значит, рядом кто-то есть.

Тот, кого она преследовала, был осторожен.

Она видела его следы повсюду, но самого не встречала ни разу. Мелькнувшая между стволами тень на закате. Примятая трава на стоянке – он ложился спать, но не разводил костра, боясь привлечь внимание. Остатки еды – жёсткие корешки и несколько ягод, которые в Лесу едят только от голода.

Он был умелым охотником.

Или просто очень везучим дураком.

Но чем дольше Сильвана шла по следу, тем больше убеждалась: дураком он не был. Следы были слишком аккуратными. Слишком правильными. Лесной зверь так не ходит. Лесной зверь становится частью леса, дышит им, пьёт его, спит с ним в обнимку.

А этот оставлял за собой дорожку из сломанных веток и примятого мха. Не потому, что был неловок. Просто он не знал, как ходить иначе. Он не чувствовал лес под ногами. Не дышал им. Он просто шёл сквозь него, как идут сквозь вражескую территорию – настороженно, но чужеродно.

Так ходят чужаки.

Так ходят те, кто боится.

Или те, кому плевать.

На второй день она нашла его костёр.

Вернее, то, что от него осталось. Он залил его водой так тщательно, что даже пепла почти не осталось – только чёрное пятно на земле и несколько обгорелых веток. Но Сильвана видела костры с пяти лет. Она присела на корточки, потрогала пальцами золу, понюхала.

Дрова – сухая берёза, какая редко встречается в этих краях. Значит, он носил их с собой или нашёл берёзовую рощу, до которой отсюда полдня пути. Вода – из ручья, что течёт на запад, в болота. Он пил её сырой, не кипятя. Либо спешил, либо не знал, что вода в нижнем течении отравлена гнилыми травами и валит человека за три дня.

Сильвана усмехнулась.

Дурак всё-таки.

Утром третьего дня следы привели её к старому руслу пересохшей реки.

Когда-то, говорят старики, здесь текла вода. Быстрая, холодная, полная рыбы. По ней ходили лодки торговцев, которые везли товары из самого сердца Леса к границам Империи. Здесь были пристани, посёлки, даже маленький городок, о котором теперь напоминали только замшелые камни да поросшие мхом фундаменты.

Потом река ушла.

Почему – никто не знал. Может быть, боги рассердились на людей, живших здесь. Может быть, просто случилась засуха, каких много бывало в этих краях. А может, всему виной была магия – та самая, которую так боялись в Империи и о которой здесь, в Лесу, говорили шёпотом.

Теперь здесь остались только валуны – огромные, гладкие, замшелые, похожие на спины спящих великанов. Голые корни деревьев торчали из глины, как костяные пальцы мертвецов, пытающихся выбраться из могилы. И запах – запах сырости, который держался даже в самый сухой день и въедался в одежду так, что не выветривался неделями.

Сильвана остановилась на краю русла и принюхалась.

Что-то было не так.

Она закрыла глаза, отключая зрение, которое часто обманывало, и включила все остальные чувства.

Слух: тишина. Слишком тихо. Даже птицы молчат. Даже ветер замер, будто прислушиваясь к чему-то.

Осязание: кожа на руках покрылась мурашками. Не от холода – от того древнего чувства опасности, которое досталось ей от бабки, а бабке – от её бабки, и так до самых первых людей, что пришли в этот лес тысячи лет назад.

Обоняние: воздух пах сыростью, гнилью, мокрым камнем и ещё чем-то. Тонким. Металлическим.

Кровь.

Она открыла глаза и медленно, очень медленно сняла лук с плеча.

Пальцы двигались сами, без участия мозга – столько раз делали это, что стали частью оружия. Тетива даже не звякнула. Стрела сама скользнула из колчана, легла на ложе, прижалась оперением к щеке. Всё одним движением, отработанным до смерти.

Бабка учила её: «Оружие должно стать продолжением твоей руки. Рука – продолжением мысли. А мысли у тебя, девочка, должны быть только об одном: как остаться в живых».

Сильвана двинулась вперёд.

Она умела ходить так, что даже сухие листья не шуршали под ногами. Бабка говорила: «Стань ветром, девочка. Ветер не слышен, ветер не виден, ветер просто есть. Он проходит сквозь лес, и лес его не замечает. Стань ветром».

Она стала ветром.

Шаг. Пауза. Слушать. Шаг. Пауза. Смотреть. Шаг.

Так она двигалась всю жизнь. Так двигалась её мать, и бабка, и все женщины их рода, сколько их ни было. Лес не прощает спешки. Лес не прощает глупости. Лес прощает только тем, кто умеет ждать.

Он лежал лицом в грязи у самой воды.

Сначала Сильвана подумала, что это труп. Мёртвых она в Лесу Ушедших видала достаточно. Больше, чем хотела бы помнить. Беглые каторжники, которых загрызли звери, потому что они не умели разводить огонь и боялись темноты. Неудачливые охотники, которые пошли за большой добычей, а нашли большую смерть. Те, кто пришёл сюда за золотом и славой, а нашли только гнилую воду и пустые глаза, глядящие из темноты.

Лес не прощает глупости.

Но, приглядевшись, она заметила, как слабо вздымаются лопатки. Еле-еле. На грани жизни и смерти, там, где человек уже почти не человек, а только теплый кусок мяса, который дышит по инерции.

Дышит.

Она подошла ближе, держа стрелу наготове.

В таких местах мёртвые иногда оказывались живее всех живых. Она слышала истории – страшные истории, которые рассказывали у костров, – о том, как разбойники притворялись мёртвыми, чтобы заманить доверчивых путников, а потом встречали их ножом в живот.

Бабка учила: «Сначала убей, потом смотри, кто это был. Если ошибёшься – мёртвому всё равно, а ты жив останешься».

Но стрела не ложилась на тетиву.

Что-то останавливало.

Что-то в том, как он лежал. Не притворяясь, не играя. По-настоящему. Сломанно. Как падают только те, кто уже не может подняться.

Сильвана перевернула его носком сапога.

Тело перекатилось на спину и замерло, раскинув руки.

Грязь и запёкшаяся кровь коркой покрывали лицо. Кожа под ней была бледной, почти прозрачной – столько крови он потерял, что обычный человек давно бы уже отправился к предкам и разговаривал с ними на равных. Но он дышал. Тонко, еле слышно, но дышал.

Сильвана присела на корточки, вглядываясь в лицо.

Сквозь грязь и кровь проступали черты, которых здесь, в Лесу Ушедших, быть не могло.

Слишком тонкие. Слишком правильные. Слишком… чужие.

Аристократ.

Она узнала бы эту породу где угодно. В детстве, когда она ещё выбиралась к границам Леса – рисковала, дура, – она видела их иногда. Господ из Империи, приезжавших поохотиться в запретных землях. Им было плевать на законы и границы. Им было плевать на то, что Лес Ушедших называется Ушедшими не просто так.

Они приезжали на холёных лошадях, которых здесь сожрали бы за ночь. Носили дорогую одежду, которая рвалась о первые же ветки. И смотрели на всех сверху вниз, будто лес и его обитатели были просто мусором под их ногами, который можно растоптать и забыть.

Многие из них здесь и остались.

Их кости до сих пор белеют в оврагах, а черепа украшают жилища тех тварей, что обитают в глубине Леса.

Этот был из таких. Или был когда-то.

Сильвана окинула его взглядом.

На нём были лохмотья. Когда-то дорогой камзол превратился в грязные тряпки, висящие на тощем, как у скелета, теле. Но даже сквозь грязь и прорехи угадывалось дорогое шитьё – чёрный шёлк, который когда-то стоил целое состояние, серебряные нити, тускло поблёскивающие в сером свете, пробивающемся сквозь кроны.

Сапоги на нём были – странные, нездешние, с серебряными пряжками, но такие стоптанные, что подошвы прохудились, и сквозь дыры виднелись голые, сбитые в кровь пальцы.

И герб.

Сильвана прищурилась, пытаясь разобрать узор на груди, там, где ткань ещё держалась. Она наклонилась ниже, почти касаясь носом его тела.

Волк.

Волк, стоящий на задних лапах и держащий в передней что-то, похожее на цветок. Лилию. Сломанную лилию.

Она замерла.

Эту легенду она слышала.

В детстве, когда бабка была ещё жива и не ушла в Костер, она рассказывала внучке сказки на ночь. Не те добрые сказки, что рассказывают детям в Империи – о прекрасных принцах и добрых феях, – а настоящие. О крови и смерти. О древних родах и их проклятиях. О том, что мир не чёрный и не белый, а красный. Красный от крови.

– Был когда-то великий дом, – говорила бабка, глядя в огонь своим чёрным, как угли, глазом. Глаз у неё был один – второй выжгли много лет назад, и на его месте чернела глубокая впадина, которую бабка никогда не закрывала повязкой. Пугала людей. Говорила, что так честнее. – Дом Волка. Волфорды. Их кровь была такой сильной, что они могли одним словом зажечь пламя или остановить сердце врага. Империя держалась на них, как мир держится на плечах великанов. А потом…

– Что потом? – спрашивала маленькая Сильвана, закутавшись в шкуры.

Она любила эти рассказы. Боялась их до дрожи в коленках, до холодного пота на спине, но любила. Потому что это была правда. Настоящая правда, а не те сладкие сказки, что шептали матери своим детям в Империи.

– Потом пришла Ночь Костров, – бабка подбрасывала в огонь ветку, и искры взлетали к чёрному потолку землянки. – И дом Волка сгорел дотла. Все до единого. Мать, отец, дети, слуги, даже псы подзаборные. Говорят, небо над замком горело три дня, и пепел падал на землю за сотню вёрст. Люди в столице выходили на улицы и ловили его языками, думая, что это первый снег. А это был пепел Волфордов. Так Империя платит своим слугам.

– И никто не выжил? – Сильвана всегда задавала этот вопрос. Всегда надеялась на другой ответ.

– Никто, – бабка сплёвывала в огонь, и слюна шипела на углях. – Так говорят. А врут люди или нет – кто ж их разберёт. Только знаешь, девочка, иногда мне кажется, что если кто и мог выжить в той мясорубке, так это Волфорды. У них кровь была особенная. Такая кровь просто так не уходит. Она ищет, во что влиться.

Сильвана смотрела на герб на груди бессознательного тела и чувствовала, как внутри шевелится что-то холодное. То самое чувство, которое приходило к ней в самые опасные моменты жизни – когда за спиной слышалось дыхание зверя, когда нога проваливалась в трясину, когда стрела пролетала в волоске от виска.

Чувство приближающейся смерти.

Волфорды сгорели двадцать лет назад. Сильване тогда было года три, она только начинала ходить под стол и запоминать бабкины сказки. Замок сгорел, люди сгорели, земля вокруг выгорела на тридцать вёрст. Так говорили. Так все говорили.

Или не все.

Парень закашлялся.

Сильвана отшатнулась, вскидывая лук, но стрела снова не легла на тетиву. Пальцы не слушались.

Из разбитых губ брызнула кровь – алая, яркая, горячая. Не та тёмная, почти чёрная кровь, что течёт в жилах умирающих. Живая кровь. Молодая.

Глаза его открылись.

Сильвана смотрела в них и не могла отвести взгляд.

Серые. Тёмно-серые, как грозовое небо над морем. Как у того человека из сказки. Как у всех Волфордов, о которых рассказывала бабка.

Зрачки метались, не фокусируясь, пытаясь поймать хоть какой-то образ в этом мутном мире между жизнью и смертью. Они смотрели сквозь неё – сквозь её лицо, сквозь стены землянки, сквозь время.

Туда, где горел замок и падал снег, смешанный с пеплом.

Туда, где умирали его мать и отец.

Где он сам должен был умереть, но не умер.

И прошептал одно-единственное слово:

– Холодно…

Губы его дрожали. Не от холода – от того холода, что был внутри. От того холода, о котором говорила бабка: «Сердце Волфорда должно быть холодным, как зимний лёд».

Глаза закатились. Он потерял сознание.

Сильвана замерла, не в силах пошевелиться.

В голове проносились обрывки мыслей, бабкины наставления, законы Леса, которые она впитала с молоком матери.

Закон первый: не трогать чужаков.

Чужаки приносят беду. Чужаки приносят смерть. Лес полон чужаков, которые пришли и остались здесь навсегда, потому что не знали законов.

Закон второй: добивать раненых.

Чтобы не мучились. Чтобы не привлекали хищников. Чтобы не оставляли за спиной тех, кто может прийти в себя и ударить ножом.

Закон третий: уходить, не оглядываясь.

Лес не прощает жалости. Жалость – это слабость. Слабость – это смерть.

Бабка учила её этим законам с пяти лет. Били палкой по рукам, если она замешкалась. Ставили в угол на горох, если пожалела пойманного зайца и не добила его сразу. Законы Леса были просты и жестоки, как сама жизнь.

Они спасали её не раз.

Но бабка никогда не говорила ей, что делать, если у чужака глаза такие же серые, как небо перед грозой. Такие же пустые, как у человека, который уже умер, но по какой-то причине всё ещё дышит.

И если в этих глазах нет ни злости, ни страха, ни просьбы о помощи.

Только пустота.

И холод.

Сильвана выругалась.

Длинно, грязно, смачно, как ругаются только в Лесу Ушедших, где нет места приличиям и тонким чувствам. Она ругала себя, свою глупость, свою бабку, которая не научила её самому главному – как быть, когда законы перестают работать.

Убрала лук за спину.

Присела на корточки рядом с телом.

Потрогала лоб – горячий, сухой, в липком поту. Лихорадка. Сильная. Если его не выходить, умрёт к утру. А если выходить… если выходить, то кто знает, кого она выходит. Может быть, убийцу. Может быть, монстра. Может быть, того, кто принесёт смерть им всем.

Но Волфорды сгорели двадцать лет назад.

Или нет?

– Ты мне должен будешь, – сказала она бессознательному телу.

Голос её был хриплым от злости. От злости на себя, на свою глупость, на этот проклятый лес, который заставлял людей делать то, что они делать не должны.

– Очень много должен будешь. Больше, чем у тебя есть. Больше, чем ты сможешь отдать. Я тебя вытащу, а ты мне всю жизнь потом отрабатывать будешь. Понял?

Тело, конечно, не ответило.

Она взвалила его на плечо.

Лёгкий. Страшно лёгкий. Кости, обтянутые бледной, почти прозрачной кожей, сквозь которую просвечивали синие жилки. Сколько он бродил по лесу, прежде чем свалиться? Неделю? Две? Месяц?

На плече он висел тряпичной куклой, безвольной и тяжёлой той особенной тяжестью, которой обладают только тела без сознания.

Сильвана поправила ношу и пошла.

Идти пришлось долго. Очень долго.

Солнце уже клонилось к закату, когда она выбралась из русла. В лесу быстро темнеет – сначала тени становятся длиннее, потом воздух густеет, потом из-под корней выползает ночь и накрывает всё своим чёрным покрывалом.

Сильвана спешила.

Ноги вязли во мху, ветки хлестали по лицу, но она не сбавляла шага. Зверь, почуявший кровь, мог выйти на след. А в Лесу Ушедших водились твари похуже любого зверя.

Она слышала их по ночам. Вой, от которого стыла кровь. Шорох огромных тел, пробирающихся сквозь чащу. Хруст костей – чьих-то, не её.

Сегодня ей повезёт. Должно повезти.

Она шла и думала о том, что скажет старику.

Корвин не любил чужаков. Корвин вообще мало что любил, кроме своих склянок и сушёных трав. Он жил в лесу дольше, чем она жила на свете, и законы знал лучше любой бабки.

Он мог выгнать её. Мог отказаться лечить. Мог просто не открыть дверь, и тогда этот сероглазый умрёт прямо на пороге, а она будет стоять и смотреть, как уходит из него жизнь.

Но другого выхода не было.

Сама она могла залечить порезы, могла напоить отваром от лихорадки, могла даже сломаные кости зафиксировать. Но то, что было нужно этому – глубокое, внутреннее, то, что держало его на грани жизни и смерти, – это мог сделать только Корвин.

Если захочет.

К землянке она вышла, когда уже совсем стемнело.

Хорошее место выбрала бабка. На склоне холма, под корнями старого дуба, так что сверху не видно, с боков не подобраться, а снизу – крутой обрыв к ручью. Только тот, кто знает тропу, может войти.

Сильвана спустилась по знакомым камням, отодвинула ветки, прикрывающие вход, и втащила свою ношу внутрь.

В землянке было темно, тесно и пахло сушёными травами. Тем особенным запахом, который въелся в стены за десятилетия и уже никогда не выветрится.

Она сгрузила тело на лежанку – узкую, жёсткую, набитую сухой травой, на которой спала сама. Завалила вход камнем – на всякий случай, от зверья и от людей. Разожгла маленький огонь в очаге – ровно столько, чтобы видеть, но чтобы свет не пробивался наружу сквозь щели.

При свете огня лицо незнакомца оказалось ещё страшнее.

Молодой. Совсем молодой. Двадцать пять, может быть, двадцать семь. Не старик, каким показался сначала. Просто измождён до предела. До той последней черты, за которой человек превращается в тень.

Сильвана принесла воды из бочки в углу, намочила тряпицу, принялась обтирать ему лицо.

Грязь сползала слоями, открывая кожу.

Бледную. Тонкую. Аристократическую.

Такую кожу не наработаешь в лесу, не прокоптишь у костра. Такая кожа бывает только у тех, кто всю жизнь провёл в каменных стенах, вдали от солнца и ветра.

Сильвана стёрла кровь с губ, с подбородка, со лба.

И замерла.

На виске, чуть выше левой брови, чернела маленькая татуировка. Старая, сделанная много лет назад, когда он был ещё ребёнком.

Волк.

Волк, стоящий на задних лапах и держащий в передней сломанную лилию.

Тот самый герб.

Сильвана отшатнулась, ударилась спиной о стену и замерла, глядя на спящего.

– Нет, – прошептала она. – Этого не может быть.

Но это было.

Она смотрела на него и вспоминала бабкины рассказы. О Ночи Костров. О том, как горел замок. О том, как пепел падал на землю за сотню вёрст.

Волфорды сгорели все.

Все до одного.

Или нет?

Она перевела дыхание, заставила себя успокоиться.

– Ладно, – сказала она вслух. – Ладно. Будем разбираться по порядку.

Она снова подошла к лежанке, села рядом, взялась за остатки его рубахи. Ткань была такой ветхой, что расползлась под пальцами, обнажая грудь.

И Сильвана увидела.

Грудь незнакомца была испещрена шрамами.

Нет, не так. Не просто шрамами.

Тонкие, бледные линии расходились лучами от сердца во все стороны. Они были старыми, зажившими много лет назад, но всё ещё отчётливо видными на бледной коже. Будто когда-то из его груди вырвался свет и прожёг кожу насквозь. Будто внутри у него горело пламя, которое рвалось наружу и оставило эти следы.

Сильвана таких не видела никогда.

Ни у зверей, ни у людей, ни у тех, кто приходил в Лес умирать.

Она протянула руку, коснулась одного из шрамов кончиками пальцев.

Кожа под пальцами была холодной. Не той естественной прохладой здорового человека, а мёртвым холодом, от которого по спине побежали мурашки.

Она отдёрнула руку.

– Кто ты такой? – прошептала она.

Ответа не было.

Только тихое, прерывистое дыхание и треск огня в очаге.

Сильвана заставила себя работать.

Достала свои припасы – травы, собранные ещё летом, чистые тряпицы, глиняную миску с целебной мазью, которую варила сама по бабкиному рецепту. Принялась обрабатывать раны.

Глубоких не было. Только ссадины, порезы, несколько синяков, расплывшихся по рёбрам чёрными пятнами. Пара рёбер, кажется, сломана – дышит тяжело, со всхлипом. Но смертельного ничего.

Просто истощение.

Он просто устал жить.

Она мазала раны, перевязывала, поила его тёплым отваром из сушёной малины и ещё каких-то трав, которые Корвин велел пить при лихорадке. Он глотал с трудом, давился, но глотал. Значит, жить хочет. Значит, есть за что бороться.

Закончив, Сильвана села у огня, обхватила колени руками и уставилась на спящего.

Огонь плясал в очаге, бросая тени на стены. Тени двигались, извивались, принимали причудливые формы. Ей казалось, что они шепчут что-то – предупреждают, советуют, проклинают.

За стенами землянки выл ветер.

Где-то далеко завыл волк – настоящий, лесной, не имеющий никакого отношения к древним родам и их проклятиям. Ему ответил другой, потом третий. Стая вышла на охоту.

Лес Ушедших жил своей жизнью.

А в маленькой землянке под корнями старого дуба лежал человек, которого не могло быть в живых.

Последний из рода Волфордов.

Сильвана смотрела на него и думала о том, что скажет Корвину. О том, что будет делать, когда он очнётся. О том, какую цену придётся заплатить за то, что она нарушила закон.

Но одно она знала точно.

Она не могла оставить его там, в грязи, у пересохшей реки.

Не могла – и всё.

– Бабка бы меня убила, – сказала она вслух. – Своими руками задушила бы. И была бы права.

Ветер выл за стеной.

Человек на лежанке вздохнул во сне – глубоко, судорожно, и затих.

Сильвана подбросила дров в огонь и приготовилась ждать утра.

Ночь обещала быть долгой.

Глава 2. Старик, который помнит слишком много

Сильвана не спала всю ночь.

Она сидела у очага, подбрасывая в огонь сухие ветки, и смотрела на спящего. Тени плясали на его лице, делая его то старше, то моложе, то чужим, то почти знакомым. Он метался во сне – тихо, без криков, только пальцы сжимались в кулаки и губы шевелились, будто он с кем-то разговаривал.

Иногда до неё долетали обрывки слов.

– …не уходи… – шептал он. – …холодно… мама…

Сильвана отворачивалась к огню и делала вид, что не слышит.

Она знала этот бред. Так говорят те, кто потерял всё. Те, у кого внутри осталась только пустота и холод. Бабка говорила: «Если человек во сне зовёт мать – значит, он ещё жив. Если зовёт отца – значит, борется. Если молчит – значит, сдался».

Этот звал обоих.

К утру лихорадка отпустила.

Сильвана заметила это по дыханию – оно стало ровнее, глубже, без того страшного свиста, который вырывался из его груди ночью. Она протянула руку, потрогала лоб.

Горячий, но уже не обжигающий. Жар спадал.

– Живучий, – сказала она вслух. – Ничего не скажешь.

Она встала, размяла затекшую спину и выглянула наружу.

Утро в Лесу Ушедших было серым и влажным. Туман висел между стволами, делая деревья похожими на призраков. Где-то вдалеке крикнула птица – ей ответила другая, потом третья. Лес просыпался.

Сильвана вдохнула сырой воздух и приняла решение.

Ей не справиться самой. У неё были травы, была вода, были руки, умеющие зашивать раны и вправлять кости. Но то, что нужно было этому сероглазому, находилось глубже – там, куда она не могла добраться. В его крови. В его прошлом. В том, что оставило эти страшные шрамы у него на груди.

Корвин.

Другого пути не было.

Она вернулась в землянку, быстро собрала вещи – немного еды, флягу с водой, нож на пояс. Потом подошла к лежанке и посмотрела на спящего.

– Вставай, – сказала она. – Нам идти.

Он не открыл глаз. Только губы шевельнулись, будто пытаясь что-то сказать.

Сильвана вздохнула, подхватила его под мышки и взвалила на плечо. Легче, чем вчера? Нет. Казалось, что за ночь он стал ещё тяжелее – той особой тяжестью, которой обладают люди, не желающие помогать тем, кто их тащит.

– Тяжёлый, – проворчала она, поправляя ношу. – И неблагодарный. Прямо как все мужики.

Никто ей не ответил.

Она выбралась из землянки, завалила вход камнем – мало ли, вдруг вернётся, – и двинулась в путь.

Корвин жил далеко.

Два дня хорошего хода, если идти налегке. С грузом на плече – все три, а то и четыре. И это если не нарвёшься на неприятности. А в Лесу Ушедших неприятности умели находить людей сами, без приглашения.

Сильвана шла и думала о том, что скажет старику.

Корвин не любил чужаков.

Корвин вообще мало что любил, кроме своих склянок и сушёных трав. Он жил в лесу дольше, чем она жила на свете – говорят, пришёл сюда ещё до Ночи Костров, когда Империя была молодой и глупой, а Лес назывался не Ушедшими, а просто Лесом.

Он видел много людей. Много смертей. Много того, от чего седеют за одну ночь.

И он не доверял никому.

Даже ей, Сильване, которую знал с пелёнок, он доверял ровно настолько, чтобы лечить её раны и изредка делиться припасами. Остальное время он сидел в своей норе, варил зелья и смотрел на мир сквозь мутные стёклышки, которые называл «очками» и которые никто больше в Лесу делать не умел.

Что он скажет, увидев на её плече человека с гербом Волфорда?

Сильвана представила его лицо – вечно недовольное, с крючковатым носом и тонкими губами, – и поморщилась.

– Ладно, – сказала она себе под нос. – Будем решать проблемы по мере их поступления.

Она шла весь день, останавливаясь только затем, чтобы поправить ношу и напиться. Человек на плече висел тряпичной куклой, не приходя в себя. Только один раз, ближе к вечеру, он открыл глаза – мутные, ничего не видящие – и прошептал:

– Вода…

Сильвана остановилась, осторожно спустила его на землю, прислонила спиной к дереву. Поднесла флягу к губам.

Он пил жадно, захлёбываясь, проливая воду на подбородок. Потом откинул голову и снова закрыл глаза.

– Эй, – Сильвана похлопала его по щеке. – Не смей умирать. Я не для того тебя тащила через пол-леса, чтобы ты тут под деревом дуба дал.

Он не ответил.

Она взвалила его обратно на плечо и пошла дальше.

Ночь застала их в низине, у маленького ручья, который Сильвана знала с детства. Вода здесь была чистой – в отличие от той, отравленной, в нижнем течении. Можно было напиться самим и напоить его.

Она развела костёр – маленький, скрытый от чужих глаз корнями старой ивы, – и уложила своего спутника на подстилку из сухих листьев.

Сама села спиной к дереву, положила лук на колени и приготовилась ждать утра.

В лесу выли волки. Где-то совсем близко.

Сильвана слушала их вой и думала о том, что завтра к вечеру, если повезёт, они будут у Корвина.

А если не повезёт…

Она отогнала эту мысль.

В Лесу Ушедших невезучие долго не живут.

Корвин встретил их руганью.

Сильвана знала, что так и будет, но всё равно надеялась на чудо. Чуда не случилось.

Он вышел из своей землянки – гораздо больше и основательнее, чем бабкина, с настоящей дверью и даже маленьким окошком, затянутым бычьим пузырём, – и замер, увидев на её плече бессознательное тело.

– Ты с ума сошла? – спросил он тихо.

Голос у Корвина был скрипучий, как несмазанная дверь. Сам он был маленький, сухой, сгорбленный, но глаза за стёклышками смотрели остро и молодо.

– Здравствуй, Корвин, – сказала Сильвана, переводя дух. Последний переход дался ей тяжело – ноги гудели, спина ныла, а шея затекла так, что повернуть голову было больно. – Я тебе гостя привела.

– Я вижу, – старик не двинулся с места. – И что это за гость?

– Раненый.

– Это я и сам вижу. Кто он?

Сильвана молчала.

Корвин смотрел на неё, и взгляд его становился всё тяжелее.

– Сильвана, – сказал он медленно. – Я задал вопрос. Кто этот человек?

Она осторожно спустила тело на землю, прислонила к стволу ближайшего дерева. Потом выпрямилась и посмотрела старику в глаза.

– Я не знаю, – сказала она честно. – Но у него на груди герб Волфордов.

Корвин побелел.

Сильвана никогда не видела, чтобы лица людей меняли цвет так быстро. Ей казалось, это бывает только в сказках. Но старик побелел реально – его и без того бледная кожа стала серой, как зола.

– Что ты сказала? – прошептал он.

– Герб Волфордов, – повторила Сильвана. – Волк со сломанной лилией. У него на груди, на старой одежде. И ещё…

Она запнулась.

– Что ещё? – голос Корвина стал жёстким.

– У него шрамы. На груди, от сердца. Такие… я таких не видела никогда.

Корвин молчал долго. Очень долго.

Потом шагнул вперёд, отодвинул Сильвану плечом и опустился на колени рядом с лежащим.

Сухие, узловатые пальцы коснулись лица – осторожно, почти нежно. Откинули грязные волосы со лба. Приподняли веко, заглядывая в зрачок.

– Сколько он без сознания? – спросил старик, не оборачиваясь.

– Третий день. Я нашла его позавчера у пересохшего русла. До этого, может, ещё день или два был в лесу – следы старые.

– Пил? Ел?

– Поила отваром, водой, вливала в рот. Кормить не пыталась – он не глотает твёрдое.

Корвин разорвал на груди Самаэля остатки рубахи – ткань и так уже висела клочьями – и замер, увидев шрамы.

Сильвана смотрела на его лицо и видела, как меняется выражение старика. Сначала удивление. Потом недоверие. Потом – страх. Настоящий, глубинный страх, которого она у Корвина не видела никогда.

– Этого не может быть, – сказал он тихо. – Этого просто не может быть.

– Чего не может? – не выдержала Сильвана.

Корвин поднял на неё глаза. Стёклышки его очков блеснули в свете угасающего дня.

– Эти шрамы, – сказал он. – Я знаю, что это такое. Я видел такие однажды, очень давно. И тот человек был мёртв. Он был мёртв, Сильвана. А этот…

Он снова посмотрел на спящего.

– А этот жив.

Корвин не задавал больше вопросов.

Он молча поднялся, молча открыл дверь своей землянки и молча махнул рукой – заноси.

Сильвана втащила тело внутрь и только тут поняла, насколько сильно устала. Ноги подкосились, и она опустилась прямо на пол, прислонившись спиной к стене.

Внутри у Корвина было… странно.

Сильвана бывала здесь много раз, но каждый раз удивлялась заново. Стены были увешаны пучками сухих трав, корешков, каких-то непонятных предметов, назначения которых она не знала. В углах стояли сундуки, на полках – банки и склянки всех размеров. В воздухе висел тяжёлый, пряный запах, от которого слегка кружилась голова.

Посередине стоял стол – самый настоящий стол, сбитый из грубых досок, но ровный и крепкий. На нём горела масляная лампа – богатство, о котором Сильвана могла только мечтать.

Корвин указал на стол.

– Клади сюда.

Сильвана поднялась, перетащила тело на стол. Самаэль даже не шевельнулся – только голова мотнулась и замерла.

Корвин зажёг ещё одну лампу, поднёс её поближе к лицу лежащего.

– Молодой, – сказал он будто бы сам себе. – Лет двадцать пять, не больше. Если он Волфорд, то последний. Остальные сгорели двадцать лет назад.

– Я знаю эту историю, – тихо сказала Сильвана. – Бабка рассказывала.

– Твоя бабка много чего рассказывала, – Корвин хмыкнул. – И не всё врала. Волфорды действительно сгорели. Я сам видел зарево. Я жил тогда ближе к границе, и ночью небо на севере было красным. Три ночи подряд. А потом пошёл пепел.

Он помолчал.

– Хороший был пепел. Лёгкий, серый. Я собрал немного, думал, для зелий пригодится. Но он не подошёл. В нём не было ничего, кроме смерти.

– А если он выжил? – спросила Сильвана. – Если он тогда, ребёнком…

– Если он выжил, – перебил Корвин, – то это чудо. Или проклятие. Смотря как посмотреть.

Он снова склонился над телом, принялся ощупывать рёбра, живот, шею.

– Переломы есть. Два ребра, левая рука, кажется, треснула. Но это не страшно, срастётся. Страшно другое.

– Что?

Корвин выпрямился, снял очки и принялся протирать их тряпицей – жест, который Сильвана видела у него сотни раз. Он всегда так делал, когда думал о чём-то важном.

– Он умирает, – сказал старик просто. – Не от ран. От того, что внутри.

– От чего внутри?

– От пустоты, – Корвин надел очки обратно, посмотрел на Сильвану в упор. – Ты знаешь, что такое кровная магия, девочка?

Сильвана кивнула.

– Бабка рассказывала. Это магия, которая течёт в крови. Чем чище род, тем сильнее маг. Волфорды были самыми сильными.

– Были, – подтвердил Корвин. – А этот… посмотри на его грудь.

Сильвана подошла ближе.

Шрамы на груди Самаэля при свете ламп казались ещё страшнее. Тонкие белые линии, расходящиеся от сердца, – будто кто-то нарисовал лучи солнца, только солнце это было чёрным.

– Это следы силы, – сказал Корвин. – Его кровь горела. Когда Волфорды использовали магию, она вырывалась наружу через кожу. Чем сильнее магия, тем ярче свет. Но здесь…

Он коснулся пальцем центра груди, там, где линии сходились.

– Здесь свет погас. Кто-то или что-то выжег его силу дотла. Выжег так, что от неё остались только эти шрамы. Он пуст, Сильвана. Совсем пуст.

– И что это значит?

– Это значит, что он не может пользоваться магией. Вообще. Его кровь мёртвая. Но странность в другом.

– В чём?

– В том, что он вообще жив, – Корвин развёл руками. – Человек без магии крови, рождённый в великом роде, должен умереть. Это как вынуть сердце из груди – можно какое-то время продержаться, но потом конец. А он жив. Двадцать лет жив.

Сильвана смотрела на спящего и не знала, что сказать.

Корвин вздохнул.

– Ладно, – сказал он. – Хватит гадать. Сначала поставим его на ноги, потом будем спрашивать. Ты мне поможешь.

И они принялись за работу.

Корвин работал быстро и умело.

Сильвана подавала ему то, что он просил: чистую воду, тряпицы, ножницы, нитки, какие-то склянки с мутными жидкостями. Она смотрела, как его узловатые пальцы уверенно ощупывают сломанные рёбра, как он вправляет их, как накладывает повязки, как зашивает глубокие порезы на руках.

– Кто его так? – спросила она, когда старик закончил с ранами и принялся заваривать какие-то травы в глиняном горшке.

– Лес, – коротко ответил Корвин. – Звери, корни, камни, голод, холод. Лес не любит чужаков. Ты же знаешь.

– Знаю. Но он прошёл через весь Лес. Как?

Корвин пожал плечами.

– Повезло. Или не повезло – смотря как посмотреть.

Он задумался на мгновение, потом добавил:

– Хотя странно. Очень странно. Лес Ушедших не прощает чужаков. Особенно таких – слабых, без магии, без оружия. Он должен был умереть в первый же день. А он прошёл не меньше недели. С севера, судя по следам.

– Ты видел следы?

– Я видел всё, что ты мне рассказала, – Корвин усмехнулся. – И добавил то, что знаю сам. Он шёл от границы Мортелии. Шёл прямо через Лес, не обходя опасные места. Через топи, через овраги, через волчьи угодья. И дошёл почти до самого русла.

– Почти?

– Почти. Если бы ты его не нашла, он бы умер там, у воды. Ещё полдня, и всё.

Сильвана молчала.

Корвин разлил отвар по кружкам – одну протянул ей, другую поставил остывать возле лежащего.

– Пей, – сказал он. – Ты тоже не железная. Я вижу, как ты глазами лупаешь.

Она послушно отхлебнула. Отвар был горьким, терпким, но по телу сразу разлилось тепло.

– Что теперь? – спросила она.

– Теперь ждать, – Корвин уселся на табурет, скрестил руки на груди. – Если он выживет, заговорит сам. Если нет…

Он не договорил. Но Сильвана поняла.

Если нет, они закопают его здесь, под старым дубом, и Лес Ушедших получит ещё одного мертвеца. Одним больше, одним меньше – какая разница.

– Корвин, – сказала она тихо. – Ты знаешь, кто он? На самом деле?

Старик посмотрел на неё долгим взглядом.

– Догадываюсь, – сказал он наконец. – Но догадки – не знание. Подождём.

Он встал, подошёл к лежащему, поправил повязку, проверил пульс.

– Живой пока, – сказал он будто бы сам себе. – Крепкий. Очень крепкий. Может, и правда Волфорд.

Он вернулся на своё место, взял кружку и замолчал.

Сильвана сидела у стены, смотрела на огонь в маленькой печурке и думала о том, что принесёт завтрашний день.

Человек на столе дышал ровно и глубоко. Впервые за три дня его лицо не искажала гримаса боли.

Ему снилось что-то своё. Что-то, чего Сильвана не могла знать.

Но ей почему-то казалось, что сны у него недобрые.

Он очнулся на четвёртый день.

Сильвана как раз меняла воду в миске, когда заметила, что веки его дрогнули.

– Корвин, – позвала она тихо. – Он просыпается.

Старик подошёл быстро, наклонился над лежащим.

Глаза открылись не сразу. Сначала веки приподнялись чуть-чуть, потом опустились. Потом снова, и снова. Будто он не мог решить, стоит ли возвращаться в этот мир.

Наконец он открыл глаза полностью.

Серые. Тёмно-серые, как грозовое небо. Те самые глаза, которые Сильвана запомнила навсегда.

Он смотрел в потолок землянки, не мигая. Потом медленно, очень медленно повернул голову.

Увидел Корвина. Сильвану. Стены, увешанные травами. Склянки на полках.

– Где я? – спросил он.

Голос был хриплым, севшим, еле слышным.

– В Лесу Ушедших, – ответил Корвин. – У меня в гостях. Можно сказать, в больнице.

Человек помолчал, переваривая информацию.

– Как я здесь оказался?

– Тебя принесли, – Сильвана кивнула на себя. – Я нашла тебя у пересохшего русла. Ты был без сознания.

Он посмотрел на неё.

Взгляд у него был странный. Не благодарный, не испуганный, не злой. Пустой. Абсолютно пустой, будто внутри у него не осталось ничего, что могло бы чувствовать.

– Зачем? – спросил он.

– Что – зачем?

–Зачем ты меня нашла? Зачем принесла? Зачем не оставила там?

Сильвана растерялась. Она ожидала чего угодно – благодарности, вопросов, страха, злости. Но не этого.

– Ты бы умер, – сказала она просто.

– Я знаю.

Он закрыл глаза.

– Может, так было бы лучше.

В землянке повисла тишина.

Корвин и Сильвана переглянулись.

Старик хмыкнул, покачал головой и принялся что-то помешивать в горшке.

– Жить захочешь – сам поймёшь, что лучше, а что хуже, – сказал он, не оборачиваясь. – А пока лежи и не дёргайся. Раны заживают, кости срастаются. Через неделю встанешь, тогда и решай, стоит тебе жить или нет.

Человек на столе молчал.

Сильвана смотрела на него и думала о том, что бабка была права.

Сердце Волфорда должно быть холодным, как зимний лёд.

Таким холодным, что даже жизнь уже не греет.

Глава 3. Тени на границе

В Империи Мортелия не бывает солнечных дней.

Так говорили в народе, и это было почти правдой. Небо над столицей всегда затянуто серой пеленой – то ли тучи, то ли дым, то ли что-то другое, что висело здесь столетиями и уже никем не замечалось. Солнце пробивалось сквозь эту пелену мутным жёлтым пятном, которого хватало ровно на то, чтобы отличать день от ночи. В столице это называли «светом». В Лесу Ушедших это называли «смертными сумерками».

Город просыпался медленно.

Первыми выползали торговцы – разворачивали лавки, ругались с подмастерьями, пересчитывали вчерашнюю выручку. Потом на улицы выходила стража – ленивая после ночной смены, злая на весь свет. Потом открывались ворота, и в город втекали крестьяне из окрестных деревень: везли овощи, иногда – если повезло – мясо.

Жизнь текла своим чередом.

Никто из этих людей не знал, что в этот самый час в императорском дворце решается судьба того, что происходит за сотни вёрст отсюда. Никто не знал, что тени уже движутся.

Императорский дворец возвышался над городом чёрной глыбой.

Его строили тысячу лет назад – строили так, чтобы он стоял вечно. Толщина стен достигала десяти шагов в самых тонких местах. Башни уходили в небо так высоко, что их верхушки тонули в серой пелене и были не видны с земли. Говорили, что на самой высокой башне император разговаривает с богами.

Говорили много чего.

Правду знали только те, кому положено знать.

В этот час – раннее утро, когда город ещё спал, а стража менялась на постах, – по длинному коридору дворца шёл человек.

Коридор был пуст.

Только факелы на стенах шипели и плевались искрами, да тени метались по каменным плитам пола. Человек шёл ровно, не сворачивая. Сапоги его стучали глухо – мягкая подошва, дорогая кожа, ни одного лишнего звука. Он не смотрел по сторонам. Ему не нужно было смотреть – он знал этот коридор так же хорошо, как знал собственное лицо, которое давно перестал рассматривать в зеркалах.

Он был высок.

Очень высок. В плечах широк, но не грузно, а сухо, поджаро, как волк, который долго голодал, но не потерял силы. Одет во всё чёрное – не в ту парадную черноту придворных, что блестит на свету и переливается серебром, а в глухую, матовую, поглощающую свет. Казалось, даже факелы тускнеют, когда он проходит мимо.

Лица его не было видно.

Капюшон плаща скрывал черты, оставляя только тень там, где должны быть глаза. Но те, кто встречал его раньше, знали: под капюшоном – лицо, которое не хочется видеть дважды. Слишком красивое. Слишком правильное. Слишком мёртвое.

Он шёл к трону.

Не к тому трону, что стоял в Большом зале, где император принимал послов, выслушивал просьбы и подписывал указы. К другому – малому, скрытому от чужих глаз, в самой глубине дворца, куда вход был только для избранных.

Стража у дверей расступилась без слов.

Четверо воинов в чёрных доспехах – элита, личная гвардия императора – замерли по стойке «смирно», когда он приблизился. Они знали этого человека. Знали и боялись. Боялись так, как не боялись даже самого императора. Потому что император был далеко, а этот был рядом. И если этому покажется, что кто-то смотрит на него неправильно…

Двери открылись бесшумно.

Человек вошёл.

В малом тронном зале было темно.

Свет сюда проникал только через узкие окна под самым потолком – тонкие полосы серого утра ложились на каменный пол, не доставая до стен. В центре, на возвышении из чёрного мрамора, стоял трон. Чёрный, резной, с высокой спинкой, на которой застыли в вечном крике каменные лица. Говорили, что это лица врагов императора, превращённые в камень его магией. Говорили, что они до сих пор кричат по ночам.

На троне сидел человек.

Он был стар.

Очень стар. Настолько стар, что возраст его давно перестал измеряться годами. Кожа обвисла, как старая ткань, которую никто не гладил столетиями. Руки, лежащие на подлокотниках, напоминали когтистые лапы птицы – длинные, узловатые пальцы с пожелтевшими ногтями. Глаза запали глубоко в глазницы, но смотрели остро, цепко, не по-старчески молодо. В них горел огонь, который не должен был гореть в таком старом теле.

Император Мортелии.

Он правил так долго, что никто уже не помнил, когда он взошёл на трон. Старики говорили своим внукам, что их прадеды застали его уже старым. Летописи обрывались на датах, которые никто не мог подтвердить. Говорили, что он помнит ещё те времена, когда Волфорды были простыми воинами, а не великим домом. Говорили, что он бессмертен.

Говорили много чего.

Правду знали только те, кому положено знать.

Человек в чёрном остановился в трёх шагах от трона и опустился на одно колено.

– Встань, Мортис, – голос императора был тихим, шелестящим, как сухие листья под ногами. – Говори.

Мортис поднялся.

Капюшон скользнул назад, открывая лицо. Император смотрел на него долго, изучающе – как смотрят на инструмент, который давно не использовали, но который всё ещё остер.

Это было красивое лицо.

Страшно красивое, как у статуи, которую вырезал безумный мастер, вложивший в неё всю свою душу. Тонкие черты, гладкая кожа, высокие скулы, правильный нос. Тёмные волосы, стянутые в хвост на затылке, открывали высокий лоб без единой морщины.

Но глаза.

Глаза были пусты.

Абсолютно пусты, как у человека, который давно перестал что-либо чувствовать. Ни радости, ни боли, ни злости, ни страха. Только ровная, холодная пустота, в которой иногда, как отблески далёкого пожара, вспыхивали искры чего-то, что когда-то было душой.

– Повелитель, – сказал он. Голос у него оказался тихим и ровным, без интонаций, без эмоций. Машина, которая научилась говорить. – Я нашёл след.

Император не шевельнулся. Только пальцы на подлокотнике дрогнули – едва заметно, но Мортис заметил. Он всегда всё замечал.

– Говори, – повторил император.

– Волфорд жив.

Тишина в зале стала плотнее.

Она опустилась на плечи тяжёлым грузом, заполнила углы, прижалась к стенам. Даже факелы перестали шипеть, будто прислушиваясь. Воздух загустел, и дышать стало труднее.

Император молчал долго.

Так долго, что Мортис начал считать про себя удары собственного сердца – привычка, оставшаяся с тех давних времён, когда он ещё был человеком и умел волноваться.

– Это невозможно, – сказал император после паузы, которая длилась целую вечность. – Мы сожгли их всех. Я сам видел пепел.

– Вы видели пепел замка, повелитель. Но не всех тел.

Мортис говорил спокойно, ровно, будто докладывал о погоде или о ценах на зерно.

– Тело наследника не нашли. Мы думали, он сгорел в детской. В той башне, где держали детей. Но сегодня утром мой человек на границе с Лесом Ушедших видел след.

– Чей след?

– Герб. Волк со сломанной лилией. Вырезан на дереве, там, где начинается Лес. Свежий. Ему не больше двух недель. Я сам проверил – срезы ещё не потемнели, кора не успела подсохнуть. Это сделали недавно.

Император молчал.

Пальцы его гладили подлокотник – медленно, ритмично, будто он перебирал чётки. На подлокотнике были вырезаны лица – лица тех, кого он убил, чтобы сесть на этот трон. Волфордов там не было.

– Лес Ушедших, – наконец произнёс император. – Туда никто не заходит и не выходит. Это место проклято ещё до того, как мы пришли на эти земли. Даже если он жив, он мёртв. Лес убьёт его быстрее, чем мы успеем добраться.

– Он жив, повелитель. Я чувствую.

– Ты чувствуешь?

В голосе императора впервые появилась эмоция. Слабый отголосок насмешки.

Мортис поднял глаза.

В пустоте его зрачков мелькнуло что-то – искра, тень, намёк на чувство. Боль? Ненависть? Страх? Трудно было разобрать. Слишком давно он их прятал.

– Моя кровь помнит его кровь, – сказал он тихо. – Я нёс огонь в ту ночь. Я видел, как горел его отец. Я слышал, как кричала его мать. Я чувствовал, как уходит их жизнь. Если он жив, я узнаю его по запаху за сто шагов. По дыханию. По биению сердца.

Он замолчал на мгновение.

– Я ждал этого двадцать лет, повелитель.

Император смотрел на него.

Долго, изучающе, как смотрят на странного зверя, который вдруг заговорил человеческим голосом. В глазах его мелькнуло что-то – может быть, уважение. Может быть, страх. Может быть, просто усталость.

– Ты хочешь закончить начатое, – сказал он. Это не было вопросом.

– Да, повелитель.

– Почему?

Мортис помолчал.

Впервые за весь разговор он задумался над ответом. Почему? Действительно, почему? Из верности? Нет, верности он не чувствовал уже давно. Из долга? Долг был пустым звуком. Из страха? Он ничего не боялся.

– Потому что он должен был умереть той ночью, – ответил он наконец. Голос его чуть дрогнул – впервые за многие годы. – Потому что я не выполнил свой долг. Потому что пока он жив – я не свободен.

– Свободен от чего?

– От прошлого, повелитель. От той ночи. От серых глаз, которые снятся мне до сих пор.

Император кивнул.

Медленно, едва заметно. Как кивают, когда принимают решение.

– Хорошо. Возьми людей, сколько нужно. Иди в Лес. Найди его. Принеси мне его голову.

– А если он уже мёртв?

– Тогда принеси мне доказательство. Кости. Пепел. Герб. Что угодно, что докажет – Волфордов больше нет. Я должен знать. Должен быть уверен.

Мортис склонил голову.

– Будет исполнено, повелитель.

Он развернулся и пошёл к выходу. Бесшумно, как тень. Как призрак. Как тот, кого уже давно нет среди живых.

У самых дверей остановился.

– Повелитель.

– Да?

– Если он жив… если он действительно выжил в ту ночь… значит, он сильнее, чем мы думали. Сильнее своего отца. Такая кровь просто так не уходит. Она ищет, во что влиться. Она ждёт своего часа.

Император молчал.

Мортис вышел.

Двери закрылись, и в зале снова стало темно и тихо. Только факелы шипели, только тени метались по стенам.

Старый император сидел на троне и смотрел в пустоту.

Пальцы его гладили подлокотник, на котором были вырезаны лица – лица тех, кого он убил, чтобы сесть на этот трон. Тысячи лиц. Тысячи жизней.

Волфордов там не было.

Пока не было.

Отряд собрали к вечеру.

Два десятка человек. Лучшие из лучших. Те, кто не боится ни темноты, ни Леса, ни смерти. Мортис смотрел на них и видел пустые глаза и готовые на всё руки. Они не знали, куда идут. Знали только, что с ними идёт он. А с ним шли только на верную смерть – или на верную победу. Третьего не дано.

Они собрались во внутреннем дворе казарм – там, где обычно тренировались новобранцы. Сейчас двор был пуст, только факелы горели по периметру, да ветер гонял пыль по каменным плитам.

Два десятка всадников на чёрных лошадях. Без знамён, без гербов, без опознавательных знаков. Только чёрные плащи и глухие капюшоны. Даже лица скрыты – каждый воин знал: в таком деле лучше остаться безликим.

Мортис стоял в стороне, прислонившись плечом к стене, и наблюдал.

Он не вмешивался в сборы. Ему не нужно было. Эти люди знали своё дело лучше него. Они были профессионалами. Наёмниками? Нет, наёмники служат за деньги. Эти служили за что-то другое. За верность. За страх. За надежду получить прощение за свои грехи.

Один из воинов – здоровенный детина со шрамом через всё лицо – подошёл ближе. Он был старшим в этом отряде, и Мортис знал его уже много лет. Знал, но не запоминал имени. Имена были лишними.

– Господин Мортис, – сказал он. Голос у него был низкий, хриплый, как у человека, который много орал в бою и сорвал связки. – Люди готовы. Припасы взяли на две недели. Оружие проверили. Лошади свежие.

Мортис кивнул.

– Выступаем на рассвете. Идём к границе. Дальше – по следу.

– Господин, – воин замялся, переминаясь с ноги на ногу. – Лес Ушедших… туда никто не ходит.

– Я знаю.

– Там твари. И хуже тварей.

– Я знаю.

– Там не живут люди. Только те, кто уже не люди. Те, кто ушёл туда умирать и не умер. Те, кто стал частью Леса.

Мортис повернулся к нему.

Пустые глаза смотрели в упор, и воину стало не по себе. Он видел эти глаза много раз, но привыкнуть не мог. Никто не мог.

– Ты боишься? – спросил Мортис.

Воин сглотнул. Кадык дёрнулся под кожей.

– Все боятся Леса, господин. Только дураки не боятся.

Мортис усмехнулся. Коротко, безрадостно, одними уголками губ.

– Тогда мы дураки. Скажи людям: кто не хочет идти – может остаться. Я не заставляю. Это не приказ императора. Это моя личная охота.

Воин покачал головой.

– Никто не останется, господин. Мы с вами давно. Мы знаем, что вы не бросаете своих. И мы вас не бросим.

Мортис ничего не ответил.

Только отвернулся и посмотрел в ту сторону, где за горизонтом начинался Лес.

Воин помялся ещё немного, потом решился:

– Господин, можно спросить?

– Спрашивай.

– Кого мы ищем?

Тишина повисла в воздухе. Такая же плотная, как в тронном зале.

Мортис смотрел на воина долго. Так долго, что тот начал нервничать – крупные капли пота выступили на лбу, руки сжались в кулаки, спина покрылась холодным потом.

– Мы ищем призрака, – наконец ответил Мортис. Голос его звучал ровно, но в нём появилось что-то новое – может быть, усталость. Может быть, горечь. – Призрака, которого я не добил двадцать лет назад. Его зовут Самаэль Волфорд. И он последний из своего рода.

Воин побелел.

Даже в свете факелов было видно, как краска схлынула с его лица. Глаза расширились, губы задрожали.

– Волфорды сгорели, – прошептал он. – Все сгорели. Я помню ту ночь. Мне было десять лет, я жил в деревне у границы. Небо горело три дня. Пепел падал на поля. Мы думали, это снег.

– Я тоже так думал. – Мортис отвернулся. – Готовь людей. На рассвете выступаем.

Он ушёл в темноту, растворился в ней, как будто его и не было.

Воин остался стоять с открытым ртом, глядя на то место, где только что стоял его командир.

В голове у него не укладывалось.

Волфорды.

Те, кого проклинали и боялись. Те, чья кровь горела ярче огня. Те, кто мог одним словом зажечь пламя или остановить сердце.

Они вернулись?

Или никогда не уходили?

Ночь опускалась на Мортелию.

Где-то далеко, за сотни вёрст, в Лесу Ушедших, человек с серыми глазами открыл свои и посмотрел в потолок землянки.

Ему показалось, что кто-то позвал его по имени.

Но вокруг была только тишина.

Отряд вышел на рассвете.

Город ещё спал. Улицы были пусты, только собаки брехали где-то вдали, да стража на воротах лениво переругивалась, не находя никого в такой ранний час.

Два десятка всадников на чёрных лошадях проехали через восточные ворота молча, не глядя по сторонам. Стража расступилась без вопросов – увидели чёрные плащи и поняли: не их дело.

За воротами начиналась дорога.

Она вела на восток, через поля и перелески, через деревни и заброшенные хутора, через земли, которые постепенно становились всё более дикими и пустынными.

Мортис ехал впереди.

Он не оглядывался на город, не смотрел на прощание на стены дворца. Его взгляд был устремлён вперёд – туда, где за горизонтом, за много дней пути, начинался Лес Ушедших.

В голове его крутились мысли.

Не те мысли, что бывают у обычных людей – о еде, о ночлеге, о погоде. Другие. Тяжёлые, липкие, как смола.

Он думал о той ночи.

Двадцать лет назад он был молод.

Молод и глуп, как все молодые. Он верил, что служит великому делу. Что убивая, он очищает мир от скверны. Что кровь на его руках смоется дождём и забудется.

Он ошибался.

Кровь не смывается. Она въедается в кожу, в память, в душу. Особенно детская кровь.

Он помнил ту ночь до мельчайших подробностей. Как горел замок – огромный, чёрный на фоне красного неба. Как кричали люди – слуги, воины, женщины. Как он поднимался по лестнице в детскую, сжимая в руке меч, с которого капала кровь.

Кровь отца, которого он убил минуту назад.

Лорд Кассиан Волфорд был великим воином. Он дрался до последнего, убил семерых, прежде чем Мортис достал его. Но силы были неравны. Слишком много нападающих, слишком мало защитников.

Он помнил лицо лорда Кассиана в момент смерти. Без страха. Без ненависти. Только усталость и… надежда? На что он надеялся?

Потом была лестница наверх.

Детская.

Дверь.

Мальчик.

Пятилетний, с серыми глазами, сидящий на медвежьей шкуре с кинжалом в руке. Маленький, худой, с чёрными волосами, такими же, как у отца. Он не плакал. Не просил пощады. Не звал маму. Просто смотрел – пусто, холодно, как смотрят только Волфорды.

Мортис помнил, как вошёл в комнату.

Как занёс меч.

И как в дверях появился отец.

Лорд Кассиан Волфорд был страшен в ту минуту. Израненный, умирающий, с разрубленной грудью, из которой хлестала чёрная кровь с золотыми искрами. Но он всё ещё был полон силы. Он ударил светом – тем самым светом, который выжег Мортису память на много лет вперёд.

Он не помнил, как упал. Как очнулся в руинах. Как выбирался из горящего замка, когда камни плавились от жара.

Он помнил только одно: мальчик исчез.

А потом был пепел, и трупы, и доклад императору: «Волфордов больше нет».

Он врал.

Он знал, что врёт. Но признаться в том, что ребёнок ушёл у него из-под носа, было страшнее, чем жить с этой ложью. Император не прощал ошибок. За ошибки он платил жизнью – своей или чужих.

Двадцать лет он жил с ней.

С этой ложью.

Двадцать лет просыпался в холодном поту, видя серые глаза мальчика. Двадцать лет ждал, что однажды этот мальчик вернётся. Двадцать лет готовился к этой встрече.

И вот этот день настал.

Мортис пришпорил коня.

Отряд ускорился, врываясь в серое утро Мортелии.

Впереди был Лес Ушедших.

Впереди была охота.

На третий день они достигли границы.

Лес Ушедших начинался внезапно – стеной, за которой мир менялся.

Ещё минуту назад они ехали по редколесью – обычные деревья, обычная трава, обычное небо. А потом лес стал другим.

Деревья выросли. Стволы стали толще, ветви – корявее, листва – темнее, почти чёрной. Воздух стал гуще, тяжелее, его было трудно вдыхать. Свет померк – даже в полдень здесь царили сумерки. Звуки стали глуше, будто лес пожирал их, не давая улететь дальше нескольких шагов.

Даже кони чувствовали это.

Они прядали ушами, всхрапывали, косили глазами на хозяев. Идти вперёд не хотели – упирались, пятились, дрожали мелкой дрожью.

Мортис спешился.

– Дальше пешком, – сказал он. – Лошадей оставляем здесь.

– Господин, – подал голос тот самый воин со шрамом. – Мы пойдём в Лес? Без коней? Пешком?

– У тебя есть ноги?

– Есть, но…

– Значит, пойдёшь на ногах.

Воин замолчал.

Остальные тоже молчали. Два десятка человек стояли на границе двух миров и смотрели в темноту.

Кто-то перекрестился – по старой привычке, от которой давно отучили. Кто-то проверил оружие – лишний раз, хотя проверяли уже сто раз. Кто-то просто смотрел, пытаясь разглядеть хоть что-то в этой темноте.

– Господин, – снова заговорил воин со шрамом. – Там же ни черта не видно. Как мы будем искать след?

– Я вижу, – ответил Мортис.

И это была правда.

Он видел.

Видел тропы, по которым ходили звери. Видел примятую траву, где кто-то прошёл недавно. Видел сломанные ветки, оставленные неосторожным путником. Видел всё то, чего не видели обычные люди.

Он не был обычным.

– Пошли, – сказал Мортис и шагнул в темноту.

Отряд двинулся за ним.

Лес принял их.

Тени сомкнулись за спинами, отрезая путь назад. Через десять шагов они перестали видеть свет за спиной. Через двадцать – потеряли направление, откуда пришли. Через пятьдесят – поняли, что они здесь чужие и Лес этого не прощает.

Ветви тянулись к лицам, норовя хлестнуть по глазам. Корни цеплялись за ноги, пытаясь споткнуть. Где-то далеко завыли волки – не так, как воют обычные волки, а страшно, тоскливо, будто оплакивая кого-то.

Мортис шёл первым.

В руке он сжимал амулет – маленький, чёрный, с выгравированным волком. Он поднял его в тот день, когда замок догорел. Поднял из пепла, обжёг пальцы, но сохранил.

Амулет Волфордов.

Двадцать лет он хранил его. Сам не зная зачем. Как напоминание? Как обвинение? Как надежду, что однажды сможет вернуть его хозяину – вместе с смертью?

Сегодня амулет должен был помочь найти хозяина.

Он пульсировал слабым теплом – чуть заметным, но Мортис чувствовал. Знал, что не ошибся. Что мальчик жив. Что где-то там, в глубине Леса, бьётся сердце, которое он должен остановить.

– Я иду, мальчик, – прошептал Мортис, глядя в темноту Леса. – Я иду за тобой.

В Лесу никто не ответил.

Только ветер шевельнул листву.

Только тень скользнула между стволами.

Только где-то далеко, за много вёрст, человек с серыми глазами вздрогнул во сне и проснулся.

Самаэль открыл глаза.

В землянке было темно. Только угли в очаге тлели красным, отбрасывая слабый свет на стены. Рядом, привалившись спиной к стене, спала Сильвана – голова свесилась на грудь, дыхание ровное, глубокое. Устала за эти дни.

Он смотрел в потолок и слушал.

Что-то было не так.

Не в землянке – здесь всё было как обычно. Пахло травами, дымом, землёй. За стеной шумел ветер. Где-то далеко ухал филин.

Но внутри него…

Внутри него что-то изменилось.

Он прислушался к себе – к тому, что осталось от него после двадцати лет пустоты. И почувствовал.

Тонкую нить. Холодную, чёрную, тянущуюся откуда-то издалека. Она вибрировала, пульсировала, звала.

Или предупреждала.

– Что? – голос Сильваны раздался неожиданно.

Она проснулась. Смотрела на него встревоженно.

– Ты чего не спишь? Плохо? Раны болят?

Самаэль покачал головой.

– Нет. Не раны.

– А что?

Он посмотрел на неё.

Глаза его были странными – встревоженными, живыми впервые за всё время, что она его знала. В них появилось что-то новое. То ли страх. То ли решимость.

– Кто-то идёт, – сказал он тихо. – Я чувствую.

Сильвана замерла.

– Кто идёт? Звери?

– Нет. Люди. Много. И среди них… один.

– Что за один?

Самаэль помолчал.

Он пытался понять, откуда это знание. Пытался ухватить ту нить, что тянулась из темноты. И чем дольше он вслушивался в неё, тем яснее понимал.

– Тот, кто убил моих родителей, – сказал он наконец. Голос его был ровным, но Сильвана услышала в нём то, чего не слышала раньше. Боль. – Он идёт за мной.

В землянке повисла тишина.

Сильвана смотрела на него и не знала, что сказать. Слишком много всего сразу. Слишком страшно. Слишком…

– Ты уверен? – спросила она наконец.

– Да.

– Откуда ты знаешь?

Он коснулся груди, туда, где под повязками прятались старые шрамы.

– Здесь. Я чувствую его кровь. Она помнит мою.

Сильвана вспомнила слова Корвина: «Кровная магия не уходит просто так. Она ищет, во что влиться».

Или кого убить.

Она встала, подошла к очагу, раздула угли. Пламя вспыхнуло ярче, осветило её лицо – бледное, встревоженное, но решительное.

– Сколько у нас времени? – спросила она.

– Не знаю. Несколько дней. Может быть, меньше.

– Надо будить Корвина. И Деймоса. Если идёт охота, нам нужно готовиться.

Самаэль посмотрел на неё.

Впервые за всё время в его глазах появилось что-то похожее на благодарность.

– Ты не обязана, – сказал он. – Это моя война. Не ваша.

Сильвана усмехнулась.

Коротко, зло, как умела только она.

– Заткнись, – сказала она. – Ты мой должник. А должники не умирают, пока не отдадут долг. Понял?

Он не ответил.

Только смотрел на неё своими серыми глазами, в которых впервые за много лет зажглась искра жизни.

За стенами землянки выл ветер.

Где-то в Лесу Ушедших начиналась охота.

Глава 4. Совет

Корвин появился на пороге своей землянки, когда солнце уже поднялось высоко.

Старик щурился на свет, морщил нос и ворчал что-то себе под нос – обычное дело по утрам. Но сегодня в его ворчании чувствовалось что-то новое. Беспокойство.

Сильвана ждала его снаружи.

Она сидела на поваленном стволе, обхватив колени руками, и смотрела в лес. Лицо у неё было бледное, под глазами залегли тени – не спала всю ночь, думала.

– Ну? – Корвин подошёл, остановился рядом. – Что стряслось? На тебе лица нет.

– Он сказал, что чувствует, – тихо ответила Сильвана. – Кто-то идёт. Тот, кто убил его родителей.

Корвин замер.

– Он уверен?

– Говорит, да. Говорит, кровь чувствует.

Старик выругался – длинно, витиевато, используя такие выражения, что Сильвана даже удивилась. Она думала, что знает все проклятия Леса, но Корвин сегодня превзошёл сам себя.

– Где он? – спросил Корвин, закончив.

– Внутри. Лежит, смотрит в потолок. Глаза открыл, но молчит.

– Деймоса звала?

– Нет ещё. Ждала тебя.

Корвин кивнул, развернулся и решительно направился к землянке. Сильвана встала и пошла за ним.

Внутри было темно и душно.

Корвин зажёг масляную лампу – бережливо, экономя драгоценное масло, – и поднёс её к лежанке, на которой лежал Самаэль.

Тот действительно смотрел в потолок.

Глаза его были открыты, но взгляд отсутствующий, будто он видел что-то другое, не дощатый настил над головой, а нечто далёкое и страшное.

– Слышал, ты гостей ждёшь, – без предисловий начал Корвин, усаживаясь на табурет у лежанки. – Рассказывай.

Самаэль медленно перевёл на него взгляд.

Глаза у него были странные – не пустые, как раньше, а живые. Живые и встревоженные.

– Я не знаю, как объяснить, – сказал он тихо. – Это как нить. Тянется оттуда, – он коснулся груди, туда, где под повязками прятались шрамы. – Холодная. Чёрная. Она пульсирует, когда он приближается.

– Он? – переспросил Корвин. – Кто именно?

– Тот, кто убил моих родителей. Я не знаю его имени. Но я чувствую его кровь. Она помнит мою.

Корвин молчал долго.

Потом снял очки, протёр их тряпицей – жест, который Сильвана знала как признак глубокого раздумья.

– Кровная память, – сказал он наконец. – Редкая штука. Даже у Волфордов не у всех была. Ты, значит, её сохранил.

– Я думал, у меня ничего не осталось.

– Ошибаешься. Кровь помнит больше, чем мозг. Она помнит обиды, раны, врагов. Она помнит тех, кто её проливал.

Корвин надел очки обратно, посмотрел на Самаэля в упор.

– Сколько у нас времени?

– Не знаю. Несколько дней. Может быть, меньше. Он уже в Лесу.

– Откуда знаешь?

– Нить дрожит сильнее, чем вчера.

Сильвана, стоявшая у входа, не выдержала:

– Надо звать Деймоса. Если идёт охота, нам нужно решать, что делать.

Корвин кивнул.

– Зови.

Деймос вошёл в землянку, согнувшись в три погибели – потолок здесь был слишком низок для его могучей фигуры.

Он был огромен. Настоящий медведь, только на двух ногах. Плечи шириной с дверной проём, руки толщиной с бревно, лицо пересекал тот самый страшный шрам, из-за которого его и прозвали Шрамом.

Глаза у Деймоса были холодные, серые, смотрели цепко, оценивающе. Он не доверял никому и никогда. Только Корвину – потому что старик спас ему жизнь лет десять назад. И Сильване – потому что она была своей, лесной, не чужой.

Он увидел Самаэля на лежанке и остановился.

– Это кто? – спросил он, ни к кому конкретно не обращаясь.

– Гость, – коротко ответила Сильвана.

– Я вижу, что не хозяин. Откуда он?

– Из Леса. Я нашла его у пересохшего русла.

Деймос подошёл ближе, наклонился, вглядываясь в лицо Самаэля. Тот смотрел на него в ответ – спокойно, без страха, без вызова. Просто смотрел.

– Тощий, – вынес вердикт Деймос. – Слабый. Руки нежные. Из Империи?

– Из Мортелии, – ответил Самаэль сам.

Голос его звучал ровно, хотя внутри всё сжалось. Он знал этот тип людей. Воины, которые не любят задавать вопросы, предпочитая сразу решать проблемы. Обычно мечом.

Деймос хмыкнул.

– Из самой Мортелии, значит. И что ты забыл в нашем лесу, имперский?

– Я не имперский, – сказал Самаэль. – Я изгой.

– Все мы здесь изгои. Я спросил, кто ты.

Тишина повисла в воздухе.

Сильвана переглянулась с Корвином. Старик едва заметно кивнул.

– Его зовут Самаэль Волфорд, – сказала Сильвана. – Он последний из своего рода.

Деймос замер.

Медленно, очень медленно выпрямился. Повернулся к Сильване. Глаза его стали ещё холоднее, чем обычно.

– Ты сказала – Волфорд? – переспросил он тихо.

– Да.

– Те самые Волфорды, которые сгорели двадцать лет назад?

– Да.

Деймос перевёл взгляд на Самаэля.

– Ты тот мальчик, что выжил в Ночи Костров?

Самаэль молчал.

– Он не помнит всего, – вмешался Корвин. – Память повреждена. Но кровь его говорит правду.

Деймос смотрел на Самаэля долго. Очень долго. Так долго, что Сильвана начала нервничать – положила руку на нож, висевший на поясе.

Потом Деймос сделал шаг назад.

– Я слышал о вас, Волфорды, – сказал он. – Мой отец служил вашему дому. Давно, ещё до Ночи Костров. Он рассказывал, что вы были другими. Не как все эти имперские крысы.

Самаэль смотрел на него, не отвечая.

– Он говорил, что ваш род держался на чести, а не на страхе, – продолжил Деймос. – Что вы могли убить, но не предавали. Могли наказать, но не мучили.

Он помолчал.

– Жаль, что вас больше нет.

– Я есть, – тихо сказал Самаэль.

Деймос усмехнулся. Коротко, безрадостно.

– Ты – тень. Кожа да кости. С такими, как ты, не восстанавливают роды.

– Я знаю.

– И при этом ты привёл за собой хвост.

Самаэль не ответил. Только сжал губы.

Деймос повернулся к Корвину.

– Сколько их?

– Он не знает точно. Чувствует, что много.

– Откуда он чувствует?

– Кровная память. Тот, кто идёт за ним, убивал его род. Кровь помнит.

Деймос выругался – коротко, но ёмко.

– Значит, идёт охота. И мы в центре.

– Мы можем уйти, – предложила Сильвана. – Углубиться в Лес. Спрятаться.

– Бесполезно, – отрезал Деймос. – Если это имперские охотники, они найдут. У них есть магия, есть следопыты, есть упорство. Им плевать, сколько дней идти. Они не успокоятся, пока не возьмут цель.

– Что ты предлагаешь? – спросил Корвин.

Деймос помолчал, глядя на Самаэля.

– Я предлагаю подумать, стоит ли он того, чтобы умирать за него.

Тишина после этих слов была тяжёлой, как мокрый снег.

Сильвана смотрела на Деймоса с укором. Корвин хмурился, теребя очки. Самаэль лежал неподвижно, только пальцы сжались в кулаки.

– Ты не имеешь права, – тихо сказала Сильвана. – Это не тебе решать.

– Мне, – Деймос повернулся к ней. – Потому что я здесь главный по защите. Я отвечаю за ваши жизни. И я имею право спрашивать: стоит ли рисковать ими ради чужака, которого ты нашла в лесу?

– Он не чужак. Он…

– Кто? Волфорд? – Деймос усмехнулся. – Волфорды умерли двадцать лет назад. То, что лежит на этой лежанке, – тень. Пустое место. У него нет ни силы, ни имени, ни будущего. Только прошлое, которое тянется за ним, как цепь.

Самаэль сел.

Это движение далось ему с трудом – рёбра болели, рука ныла, голова кружилась. Но он сел. Посмотрел Деймосу прямо в глаза.

– Ты прав, – сказал он. Голос его был тихим, но твёрдым. – У меня нет ничего. Я пуст. Во мне живёт только холод и тьма, которую я сам впустил. Я не прошу вас умирать за меня.

– А зачем тогда пришёл? – жёстко спросил Деймос.

– Я не приходил. Меня принесли.

Он кивнул на Сильвану.

– Она решила, что я стою того, чтобы жить. Я не знаю, почему. Я сам не понимаю. Но раз я здесь…

Он замолчал, собираясь с мыслями.

– …раз я здесь, я не буду прятаться за вашими спинами. Если идёт охота, я встречу её сам. Уйду в лес, уведу их за собой. А вы останетесь в стороне.

Сильвана вскочила.

– Дурак! Ты еле стоишь, куда ты пойдёшь? Они поймают тебя в первый же день!

– Может быть. Но это мой долг – не тащить вас в свою могилу.

– Заткнись! – Сильвана топнула ногой. – Ты мой должник! Ты не имеешь права умирать, пока не отработал!

Самаэль посмотрел на неё. Впервые за долгое время в его глазах мелькнуло что-то похожее на улыбку.

– Ты упрямая, – сказал он.

– А ты – идиот. Мы в одной лодке. И если ты собрался топиться, то и меня утянешь. Поэтому давай думать вместе.

Деймос наблюдал за этой сценой молча.

Потом хмыкнул.

– Она всегда такой была, – сказал он Корвину. – Упрямой, как сто ослов. Помнишь, как она в четырнадцать полезла в болото за каким-то цветком?

– Помню, – Корвин усмехнулся. – Еле вытащили.

– И сейчас туда же. Нашла кого спасать.

Деймос подошёл ближе к лежанке, сел на корточки, чтобы оказаться на одном уровне с Самаэлем.

– Слушай сюда, Волфорд. Я не люблю чужаков. Не люблю имперских. Не люблю тех, кто приносит проблемы. Но я люблю её, – он кивнул на Сильвану. – И если она решила, что ты стоишь того, чтобы жить, я не буду мешать.

Он помолчал.

– Но если из-за тебя кто-то из нас погибнет, я лично прикончу тебя. Медленно. Понял?

Самаэль кивнул.

– Понял.

– Хорошо. Теперь давайте думать, что делать с теми, кто идёт по твою душу.

Корвин разложил на столе карту.

Это была старая, потрёпанная карта Леса Ушедших, которую он собирал по кускам много лет. На ней были отмечены тропы, болота, места, где водились твари, и несколько безопасных убежищ.

– Где ты его нашла? – спросил Корвин у Сильваны.

Она ткнула пальцем в точку у пересохшего русла.

– Здесь. Он шёл с севера.

Корвин провёл линию от границы Мортелии до этого места.

– Если они вошли в Лес там, где начинается его след, – он ткнул в другую точку, у самой границы, – то сейчас они здесь.

– Сколько до них? – спросил Деймос.

– Дня три, если идут быстро. Четыре – если осторожно. Но они будут идти быстро. Им нужен он.

– Значит, у нас есть три-четыре дня, чтобы подготовиться, – подвёл итог Деймос. – Что мы можем сделать?

Корвин задумался.

– Вариантов немного. Первый – уйти. Углубиться в Лес, туда, где даже охотники побоятся сунуться. Но это рискованно – там твари, болота, гиблые места. Можно не дойти.

– Второй?

– Второй – встретить их. Выбрать место для засады, ударить первыми, перебить сколько сможем. Остальные, может быть, отступят.

– Может быть, – скептически повторил Деймос. – А если не отступят?

– Тогда третий вариант. Отдать им его.

Корвин кивнул на Самаэля.

Тот молчал, слушая.

Сильвана вскочила.

– Нет!

– Сядь, – Корвин повысил голос. – Я не говорю, что мы так сделаем. Я перечисляю варианты. Мы должны рассмотреть всё.

– Я не отдам его.

– Я знаю, девочка. Но если мы хотим его спасти, нам нужно думать головой, а не сердцем.

Самаэль поднял руку, привлекая внимание.

– Можно мне сказать?

Все посмотрели на него.

– Я не знаю этого леса, – начал он медленно. – Я не умею здесь выживать, не умею охотиться, не умею прятаться. Но я знаю тех, кто идёт за мной. Это имперские охотники. Лучшие из лучших. Они не отступят, сколько бы мы ни убили. Они будут идти до конца.

– Откуда знаешь? – спросил Деймос.

– Потому что я знаю того, кто ведёт их. Он не остановится, пока не получит мою голову. Он ждал этого двадцать лет.

– Кто он?

– Тот, кто убил моих родителей. Я не знаю его имени, но я чувствую его. Он не человек уже. Он хуже.

Корвин нахмурился.

– Что значит – не человек?

– Внутри него пустота. Такая же, как была во мне. Может быть, даже хуже. Он не чувствует боли, страха, жалости. Он просто идёт и убивает.

– Демон? – тихо спросил Корвин.

– Не знаю. Может быть. Но он сильнее обычных людей.

Деймос выругался.

– Прекрасно. Мы спасли не просто имперского аристократа, а того, за кем охотится демон. Отличная работа, Сильвана.

– Я не знала!

– А надо было думать!

– Хватит! – Корвин стукнул кулаком по столу. – Поздно ругаться. Надо решать.

Он посмотрел на Самаэля.

– Ты говорил, что внутри тебя пустота. Что она делает?

Самаэль помолчал.

– Она… питается мной. Моими эмоциями. Моей памятью. Когда я злюсь или боюсь, она становится сильнее.

– И давно она в тебе?

– С семнадцати лет.

– Как она попала?

Самаэль закрыл глаза.

– Я призвал её. Думал, что получу силу. Вместо этого получил пустоту.

Тишина повисла в землянке.

Сильвана смотрела на него с новым выражением – не жалости, а понимания. Деймос хмурился, но в глазах его появилось что-то похожее на уважение. Корвин задумчиво крутил очки.

– Значит, внутри тебя сидит тварь, которая жрёт твою душу, – подвёл итог Деймос. – И за тобой идёт другая тварь, которая хочет тебя убить. Ты вообще везучий?

Самаэль усмехнулся. Впервые за долгое время – усмехнулся по-настоящему.

– Не очень.

– Ладно, – Деймос встал. – Будем работать с тем, что есть. Корвин, есть у тебя что-нибудь, что может пригодиться против демонов?

– Немного. Травы, защитные амулеты. Но против сильного – бесполезно.

– А против людей?

– Против людей – сколько угодно. Яд, сонное зелье, дымовая завеса.

– Уже хорошо. Сильвана, ты знаешь тропы. Сможешь завести их в болото?

– Смогу.

– Тогда план такой. Мы не ждём их здесь. Уходим к Топям. Там устроим засаду. Попробуем оторваться. Если не получится – будем драться.

Он посмотрел на Самаэля.

– Ты идёшь с нами. И если в тебе действительно сидит тварь, которая может помочь в бою – пусть помогает. Потом будешь разбираться с ней.

Самаэль кивнул.

– Хорошо.

– Тогда собираемся. Выходим на рассвете.

Ночь перед выходом тянулась медленно.

Сильвана сидела у входа в землянку, глядя на звёзды. Деймос ушёл проверять ловушки на тропах. Корвин колдовал над своими склянками, готовя зелья.

Самаэль лежал на лежанке и смотрел в потолок.

Внутри него шевелилось что-то тёмное. Оно чувствовало приближение врага и радовалось.

«Ты хочешь убивать», – подумал Самаэль. – «Ты хочешь крови».

Оно не ответило. Только засмеялось – беззвучно, внутри, холодом по позвоночнику.

Сильвана вошла, села рядом.

– Не спишь?

– Нет.

– Думаешь?

– Да.

– О чём?

Он повернул голову, посмотрел на неё. В свете очага её лицо казалось мягче, добрее, чем днём.

– О том, почему ты это делаешь, – сказал он. – Почему ты рискуешь жизнью ради меня?

Она пожала плечами.

– А почему бы нет?

– Потому что я никто. Пустое место. Ты сама слышала.

– Деймос много чего говорит. Он всех так проверяет. Если бы ты струсил или начал просить пощады, он бы тебя прикончил сам. Но ты не струсил.

– Это не храбрость. Мне просто всё равно.

– А вот это – враньё, – она ткнула его пальцем в грудь, в то место, где под повязкой прятались шрамы. – Если бы тебе было всё равно, ты бы не встал сегодня. Не предложил уйти один. Не смотрел бы на меня так.

– Как – так?

– Как будто я тебе нужна.

Он замолчал.

Потом сказал тихо:

– Может быть.

Она улыбнулась.

– Вот видишь. А говоришь – пустота.

Она встала, поправила одеяло.

– Спи. Завтра тяжёлый день. Надо быть готовым.

– Сильвана.

Она обернулась.

– Спасибо.

Она усмехнулась.

– Отработаешь.

И вышла.

Самаэль остался один.

Внутри него пустота молчала. Впервые за долгое время – молчала, не смеялась, не шептала.

Может быть, тоже ждала завтрашнего дня.

Глава 5. Топи

Они вышли на рассвете.

Лес встречал их туманом – густым, молочно-белым, стелющимся по земле и прячущим корни деревьев. Воздух был сырым и холодным, пахло гнилью и болотной водой.

Сильвана шла первой.

Она знала эти тропы лучше всех. Знала, где можно ступить, а где нога провалится в т

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.