# Стирание

Персиваль Эверетт

НЕЗАКОННОЕ ПОТРЕБЛЕНИЕ НАРКОТИЧЕСКИХ СРЕДСТВ, ПСИХОТРОПНЫХ ВЕЩЕСТВ, ИХ АНАЛОГОВ ПРИЧИНЯЕТ ВРЕД ЗДОРОВЬЮ, ИХ НЕЗАКОННЫЙ ОБОРОТ ЗАПРЕЩЕН И ВЛЕЧЕТ УСТАНОВЛЕННУЮ ЗАКОНОДАТЕЛЬСТВОМ ОТВЕТСТВЕННОСТЬ.

Критики обращали некоторое внимание на романы Телониуса Эллиота, но писательская карьера застопорилась. Его последний роман отвергли 17 издательств, ему никак не пробиться в высшие эшелоны писательского сообщества. И он с раздражением и обидой наблюдает за тем, как роман о жизни афроамериканцев, написанный женщиной, которая однажды посетила на пару деньков родственников в Гарлеме, становится бестселлером. Эллиот как бы в отместку пишет свой роман о гетто, который и публиковать-то не собирается, однако издательство его покупает, и эта книга становится супербестселлером. “Стирание” легло в основу сюжета фильма “Американское чтиво”, получившего в 2024 году премии “Оскар” и BAFTA.

Содержит нецензурную лексику

Russian translation rights arranged with Melanie Jackson Agency, LLC through AJA Anna Jarota Agency

© Percival Everett, 2001

© В. Арканов, перевод на русский язык, 2026

© Michael Avedon, фото на обложке

© А. Бондаренко, художественное оформление, макет, 2026

© ООО “Издательство АСТ”, 2026

Издательство CORPUS ®

* * *

> Еще не было случая, чтобы кто-нибудь усомнился в правдивости моих выдумок, но моим правдивым рассказам почему-то никто не верит.

> Марк Твен “По Экватору”


## 1

Мой дневник не для чужих глаз, но поскольку точный час моей смерти мне неизвестен, а к самоубийству я, к счастью или к несчастью, не склонен, боюсь, что рано или поздно записи эти прочтут. Впрочем, мертвому мне будет уже все равно, кто их прочтет и когда. Меня зовут Телониус Эллисон. Я литератор. Представляюсь так не без некоторого смущения, но исключительно из сочувствия к тем, кому выпадет найти и прочесть эти мои излияния: сам я терпеть не могу истории, в которых главный герой – писатель. Поэтому рискну утверждать, что сочинительством дело не ограничивается, и с тем же (если не с большим) правом в дополнение к литератору я мог бы назвать себя сыном, братом, рыбаком, любителем живописи и плотником. Последнюю огрубляющую руки профессию включаю сюда исключительно из-за матери: она так стыдилась моих мозолей, что годами называла мой неказистый пикап не иначе как универсалом. По паспорту я Телониус Эллисон. Но все зовут меня Монк.

* * *

У меня темно-коричневая кожа, курчавые волосы, широкий нос, некоторые из моих предков были рабами, а в Нью-Хэмпшире, Аризоне и Джорджии меня не раз задерживали белые, как смерть, полицейские – словом, общество, в котором я живу, считает меня черным; такова моя раса. При сравнительно неплохих физических данных баскетболист из меня никакой. Слушаю Малера, Аретту Франклин, Чарли Паркера и Рая Кудера на виниловых пластинках и компакт-дисках. Окончил с отличием Гарвардский университет, не испытывая к нему ничего, кроме отвращения. Люблю математику. Не умею танцевать. Не вырос ни в гетто, ни на плантациях Юга. У родителей был небольшой летний дом в Аннаполисе. Дед работал врачом. Отец тоже. Брат и сестра – врачи.

В студенческие годы я вступил в партию “Черных пантер”, от которой к тому времени осталось одно название; вступил, стремясь доказать, что я до мозга костей черный. Среди тех, кого общество, в котором я живу, называет черными, есть люди, считающие меня недостаточно черным. Некоторые из тех, кого общество называет белыми, тоже так думают. Я это слышал главным образом в адрес своих романов от издателей, отказавших мне в публикации, и от рецензентов, которых я, очевидно, сбиваю с толку. А еще пару раз на баскетбольной площадке, когда после неудачного броска цедил сквозь зубы: “О, боги!” Из рецензии:


В этом мастерски выстроенном романе герои прописаны выпукло, язык сочен, знакомый сюжет приобретает новое звучание, но остается загадкой, какое отношение эта переработка эсхиловских “Персов” имеет к афроамериканской истории и культуре.


Как-то вечером на одной из тех утомительных нью-йоркских тусовок, где люди, которые уже что-нибудь написали, оказываются в одной компании с теми, кто еще только жаждет что-нибудь написать, и теми, кто может помочь и первым, и вторым начать или продолжить писать, длинный и тощий литературный агент с малосимпатичным лицом сказал, что я мог бы стать неплохо продаваемым автором, если бы вместо переложений Еврипида и пародий на французских постструктуралистов писал настоящие истории из жизни черных во всей их неприглядной простоте. Я ответил, что жизнь черных – это моя жизнь, и она чернее самых черных его фантазий, и что я этой жизнью жил, живу и буду жить. Агент тут же потерял ко мне интерес и переключился на подающую надежды писательницу-перформансистку, которая недавно простояла семнадцать часов подряд в образе садовой статуэтки жокея-негритенка у ворот губернаторской резиденции. Он фамильярно поправил одну из ее накладных афрокосичек и не оборачиваясь, через плечо ткнул в мою сторону оттопыренным большим пальцем.

Горькая правда во всей ее неприглядной простоте заключается в том, что я практически никогда не думаю о своей расе. В прошлом думал довольно много, но только чтобы избавиться от чувства вины за то, что недостаточно о ней думаю. Я не делю людей по цвету кожи. А другие делят, и поэтому меня могут застрелить, повесить, обмануть или попытаться остановить уже за одно темно-коричневое лицо, за курчавые волосы, за широкий нос и за то, что мои предки были рабами. С этим ничего не поделаешь.

* * *

Пилы режут древесину. Распускают вдоль волокон или вгрызаются поперек. Пила для продольного распила скользит по волокнам легко и ровно, но, стоит пустить ее поперек, начинает заедать. Все дело в геометрии зубьев – в их форме, размере, частоте и в том, под каким углом они отведены от полотна. У поперечных пил зубья, как правило, мельче, чем у продольных. Крупные зубья продольных пил быстро срезают стружку, а глубокие зазоры между зубьями позволяют этой стружке свободно выпадать, не давая пиле застрять. Зубья поперечной пилы скошены назад, заточены под углом и делают пропил шире. Такие зубья аккуратно надрезают волокна и свободно скользят, даже углубившись в пропил.

* * *

Я приехал в Вашингтон выступить с докладом, к которому относился весьма прохладно, на конференции членов общества “Nouveau Roman”[1]. Приехал не потому, что ассоциировал себя с этой организацией, или ее членами, или ее целями и задачами, а из-за матери и сестры. Они по-прежнему жили в Вашингтоне, и я их уже три года не навещал.

Мать хотела встретить меня в аэропорту, но я сказал, что не помню номера рейса. Где остановлюсь, тоже не стал уточнять. Сестра встретить не предложила. Неприязни ко мне Лиза, скорее всего, не испытывала, но довольно рано стало понятно (и это с годами не изменилось), что ей в общем-то все равно, есть у нее младший брат или нет. Я ей казался слишком беспечным, вечно погруженным в абстракции, оторванным от реальной жизни. Взять хотя бы учебу: по ее версии выходило, что она сумела закончить медицинский только благодаря усидчивости и упорству, в то время как я за четыре года в колледже не открыл ни одной книги и при этом выпустился с отличием. Бред, конечно, но поди переубеди. Или возьмем работу: она рисковала жизнью, ежедневно пробиваясь сквозь толпу протестующих ради того, чтобы женщины из бедных районов, которые хотели прервать беременность, имели возможность сделать это в клинике под контролем врача, в то время как я беззаботно удил рыбу, строгал доски, сочинял сложные для понимания романы и вел семинар по русскому формализму для горстки высоколобых калифорнийских юнцов. Но если ко мне она была безразлична, то моего старшего брата, ставшего преуспевающим пластическим хирургом в Скоттсдейле (штат Аризона), откровенно презирала. У Билла была семья – жена и двое детей, хотя все мы знали, что он гей. Лиза презирала его не потому, что он жил двойной жизнью, а потому, что занимался медициной исключительно ради денег.

Иногда мне казалось, что брат с сестрой все-таки гордятся тем, что я стал писателем, хоть и не в состоянии продраться сквозь мои книги, считают их скучными и заумными. Лет сто назад, когда родители очередной раз расхваливали меня перед своими друзьями, брат заметил: “Если бы ты им подсунул дерьмо на палочке вместо эскимо, они бы все равно восхищались”. Я и сам это понимал, но все равно обиделся. Потом он добавил: “Ну и пусть гордятся, имеют право”. Подразумевая, конечно, что право у них есть, а вот повода нет. Видимо, тогда мне это не было безразлично, потому что я долго на него злился. Теперь я и к Биллу, и к тому его замечанию относился иначе, хотя мы уже четыре года не виделись.

Конференция проходила в отеле “Мэйфлауэр”, но поскольку я не большой любитель такого рода мероприятий и предпочитаю как можно меньше сталкиваться с их участниками, я снял номер с включенным завтраком в небольшой уютной гостинице “Таббард инн” неподалеку от Дюпон-серкл. Больше всего в этом добропорядочном заведении меня привлекло то, что в номере не было телефона. Я заселился, распаковал вещи и принял душ. Потом спустился в лобби, где телефон был, и позвонил сестре в клинику.

– Приехал-таки, – сказала Лиза.

Я с трудом удержался, чтобы не заметить, насколько приятнее было бы услышать “Вот ты и приехал”, и просто сказал:

– Ага.

– Матери уже позвонил?

– Нет. Она ведь сейчас, наверное, дремлет после обеда.

Лиза что-то буркнула, соглашаясь.

– Так что, заскочу за тобой, захватим старушку и пойдем ужинать?

– Давай. Я в “Таббард инн”.

– Знаю. Буду там через час.

Она так стремительно повесила трубку, что я даже не успел сказать ни “Пока”, ни “До встречи”, ни “Да пошла ты, сам доберусь”. Впрочем, Лизу я бы все равно не послал. Очень ее уважал и во многом хотел быть на нее похожим. Свою жизнь она посвятила помощи людям, хотя, по-моему, особой любви к человечеству не питала. Идею служения она унаследовала от отца, который продолжал лечить половину пациентов бесплатно даже после того, как открыл частную практику.

Похороны отца стали настоящим событием для всего северо-западного Вашингтона, но при этом запомнились какой-то простотой и естественностью. Улица перед Епископальной церковью, которую родители никогда не посещали, была запружена народом: у всех слезы на глазах, все уверяли, что в свое время сам великий доктор Эллисон принял их в этот мир из материнской утробы, хотя многие были еще совсем молоды и, без сомнения, родились уже после того, как отец перестал практиковать. Я и по сей день не могу до конца осмыслить это зрелище или хотя бы найти ему внятное объяснение.

* * *

Ровно через час приехала Лиза. Мы как всегда неловко обнялись и вышли на улицу. Я сел в ее роскошное авто, утонув в кожаном кресле, и сказал:

– Впечатляет.

– Подкалываешь? – спросила она.

– И в мыслях нет, – сказал я. – Удобно, мягко, куча примочек, на ходу не разваливается, не то что моя.

Лиза повернула ключ зажигания.

– Надеюсь, ты внутренне подготовился.

Я посмотрел на нее. Проследил, как она переводит рычаг автоматической коробки передач в режим “драйв”.

– Мать не всегда ведет себя адекватно, – сказала Лиза.

– По телефону не скажешь, – сказал я, понимая, что это глупо, но внутренне оправдываясь тем, что отодвигаю момент, когда мелкие жалобы сменятся объявлением о надвигающейся катастрофе.

– Ты всерьез думаешь, что можно что-то понять за пять минут вашего телефонного трепа? Когда вы в последний раз по-настоящему разговаривали?

Я-то считал, что мы все время разговариваем по-настоящему, но теперь понял, что ошибался.

– Она все забывает; забывает даже то, о чем ты ей минуту назад напомнил.

– Возраст.

– Я тебе об этом и говорю.

Лиза вдруг резко всей ладонью надавила на клаксон, затем опустила стекло.

– Чтоб ты сдох, полип аденоматозный! – завопила она водителю впереди из-за того, что ей не понравилось, как он остановился.

– Будь осторожней, – сказал я. – Мало ли, на кого нарвешься.

– В гробу я его видала, – сказала она. – Четыре месяца назад мать все счета оплатила дважды. Все до единого. Догадайся, кто теперь чеки выписывает?

Лиза повернулась ко мне в ожидании ответа.

– Ты.

– Бинго! Ты в Калифорнии прохлаждаешься, Красавчик Флойд людей уродует в своем Пердидейле, все на мне.

– А Лоррейн?

– Лоррейн на месте. Куда она денется? Как всегда, подворовывает, где может. Думаешь, возражала, когда ей два раза зарплату заплатили? Сил моих больше нет.

– Прости, Лиза, это действительно несправедливо.

Я не знал, что еще сказать. Разве что предложить переехать в Вашингтон и жить с матерью.

– Мать даже не помнит, что я в разводе. Все помнит про Барри, все до последней мелочи. Кроме того, что он сбежал от меня со своей секретаршей. Увидишь. Первое, что она спросит, когда мы войдем: “Вы с Барри наконец забеременели?” Полный финиш!

– Может, я могу чем-то помочь по дому? – спросил я.

– Ага, щас! Починишь какую-нибудь батарею и уедешь, а мне потом дырку в голове сделают. “Монкси сделал так, чтобы дверь не скрипела. А ты почему ничего не умеешь? С твоим-то образованием”. Не трогай ничего в доме, понял?

Хотя рука Лизы не потянулась к пачке “Мальборо”, не выудила из нее сигарету и не поднесла ее ко рту, я понял, что Лиза мысленно проделала именно это. Она щелкнула воображаемой зажигалкой и выпустила клуб дыма. Потом снова повернулась ко мне.

– Ну, а ты-то как, братишечка?

– Да вроде нормально.

– По делам сюда?

– На конференцию общества “Nouveau Roman”. Выступаю с докладом.

Повисшую паузу я расценил как ожидание более развернутого ответа.

– Я работаю над романом (пожалуй, по жанру это все-таки роман), герой которого разбирает эссе Ролана Барта “S/Z”, пользуясь тем же методом, каким в “S/Z” Барт пользуется для анализа бальзаковского “Сарразина”[2].

Лиза что-то буркнула, слов я не разобрал, но позвуку вполне дружелюбное.

– Все-таки заумь, которую ты сочиняешь, я читать не могу.

– Извини.

– Тупая, наверное.

– Как у тебя на работе?

Лиза покачала головой.

– Ненавижу эту страну. Всех этих упырей, протестующих против абортов. Видел бы ты их рожи. Каждый день митингуют у входа в клинику со своими плакатами. Жуть. Слышал, наверное, что они устроили в Мэриленде.

Я кивнул, потому что читал про снайпера, который застрелил медсестру через окно клиники.

Лиза нервно забарабанила по рулю указательными пальцами. Как всегда, сестра казалась мне намного более цельной, чем я сам, а ее проблемы – намного более значимыми, чем мои собственные. И не мог я ей предложить ни совета, ни решения, ни хотя бы сочувствия. Даже в машине, несмотря на невысокий рост и мягкие черты лица, она словно бы возвышалась надо мной.

– Знаешь, за что я тебя люблю, Монк? – вдруг сказала она после долгой паузы. – За то, что ты умный. Понимаешь такие вещи, которые мне никогда не понять, а тебе ради них даже напрягаться не надо. Такой ты у нас особенный. – Комплимент был сделан не без горечи. – Билл – мясник. Может, скальпель он и освоил, но хирургом от этого не стал. И единственное, к чему он стремится, это орудовать скальпелем и получать хорошие бабки. А ты… Тебе ведь никто не платит, чтобы ты думал про всякую хрень, а ты все равно про нее думаешь. – Лиза затушила воображаемую сигарету. – Написал бы хоть раз что-нибудь такое, что я бы смогла прочитать.

– Буду работать над этим.

* * *

Я всегда рыбачу на небольших водоемах – ручьях, протоках и малых реках. Но еще ни разу мне не удалось вернуться к машине засветло. Как бы рано ни вышел, обратно бреду уже в темноте. Заброшу в эту ямку, потом в ту, там перекат, здесь омут под подмытым берегом, дальше излучина с обратным течением, и каждое следующее место кажется заманчивее предыдущего, и так незаметно уходишь на многие километры. Когда понимаю, что день на исходе, разворачиваюсь и иду назад, забрасывая удочку в каждое лакомое местечко, и все они выглядят еще более многообещающими в новом ракурсе, и не дает покоя мысль о том, что на закате клев лучше.

* * *

Когда мы приехали в родительский дом на Ундервуд, мать только встала после дневного сна, но, как всегда, одета была так, будто собиралась на светский раут. Румяна она носила по старой моде, и они отчетливо выделялись на светло-коричневых щеках, что в ее возрасте выглядело даже мило. Мне показалось, что с прошлого раза она еще уменьшилась в росте. Мать обняла меня чуть менее формально, чем сестра и сказала: “Мой маленький Монкси дома”.

Я слегка приподнял ее, оторвав от пола (ей это всегда нравилось), и поцеловал в щеку. Потом мать повернулась к Лизе, но та уже была наготове.

– Ну, что, Лиза, вы с Барри наконец забеременели?

– Барри забеременел, – сказала Лиза.

Лицо матери приняло озадаченное выражение. Лиза пояснила:

– Мы с Барри в разводе, мама. Этот идиот сбежал от меня с другой.

– Искренне тебе сочувствую, дорогая. – Мать похлопала Лизу по плечу. – В жизни всякое бывает, дружочек. Не переживай. Все образуется. Как говорил твой отец, “не так, так эдак”.

– Спасибо, мама.

– Мы приглашаем вас в ресторан, мадам, – сказал я. – Как вы на это смотрите?

– Это восхитительно, просто восхитительно. Мне только надо попудриться и взять сумочку.

Она ушла, а мы с Лизой остались в гостиной. Я подошел к каминной полке и осмотрел фотографии, которые там никогда не менялись.

* * *

Мой отец был значительно старше матери. В июне, когда заканчивался учебный год, мы все набивались в машину и ехали в Хайленд-Бич (штат Мэриленд), в наш летний дом на берегу залива, пустовавший зимой. Мы распахивали окна, выметали мусор, снимали паутину и разгоняли приблудных котов. Все лето мы проводили у океана, а отец наезжал по выходным. Помню, как он всегда уставал после первой уборки и, когда перед ужином все играли в софтбол или крокет, садился на веранде в шезлонг и наблюдал за игрой. Он подбадривал мать, когда та брала биту, советовал, как лучше ударить, потом в изнеможении откидывался назад, словно не только игра, но даже мысль о ней его утомляла. С утра у него было больше энергии, и как-то так вышло, что мы стали вместе ходить на утренние прогулки. Шли к пляжу, выходили на пирс, потом обратно на пляж, мимо дома Дугласов, к приливной заводи, где садились и наблюдали за крабами, ползущими по течению. Иногда мы брали с собой ведро и сачок, и под руководством отца я отлавливал на обед пару десятков крабов.

Однажды он как-то странно, всей тяжестью осел на песок и сказал:

– Ты хороший парень, Телониус.

Я оглянулся на него, стоя по щиколотку в воде.

– Не такой, как твои брат и сестра. Они, конечно, тоже разные. Но между ними больше общего, чем они готовы признать. А ты совсем другой.

– Это хорошо, папа? – спросил я.

– Да, – сказал он так, словно только что это понял. Потом указал рукой на воду. – Вон отличный какой, приготовился панцирь сбрасывать. Его лучше издалека накрыть.

Я так и сделал, подцепив краба сачком.

– Молодчина. Ты и мыслишь незаурядно. И видишь все по-особенному. Если бы у меня хватало терпения вникать в то, что ты иногда говоришь, я бы у тебя многому научился.

Я не до конца понимал, о чем он, но считывал хвалебную интонацию и млел от удовольствия.

– И ты такой невозмутимый. Сохрани это качество, сынок. В жизни оно тебе может больше всего пригодиться.

– Да, папа.

– Особенно когда захочешь позлить брата с сестрой.

Затем он откинулся на спину, и у него случился сердечный приступ.

Я подбежал к нему. Он стиснул мое плечо и сказал:

– Теперь пойди и позови кого-нибудь на помощь. Только не суетись.

Это оказался первый из четырех инфарктов, которые он перенес до того, как вышел из дома и застрелился в один не по-февральски теплый вечер, когда мать уехала к подруге играть в бридж. По всей видимости, его самоубийство не явилось для нее неожиданностью – она обзвонила нас по старшинству и каждому повторила одну и ту же фразу: “Тебе следует приехать домой на похороны отца”.

* * *

Ужин был заурядный, ни рыба ни мясо. Мать говорила вещи, от которых сестра закатывала глаза, каждый раз затягиваясь воображаемой сигаретой, так что к концу вечера мысленно выкурила целую пачку. Мать рассказала, как хвасталась моими книгами перед подругами, с которыми играет в бридж, и, как всегда, спросила, неужели в английском языке нельзя найти адекватной замены слову “блять”. Затем сестра высадила меня у гостиницы, без всякого энтузиазма согласившись встретиться завтра на ланч.

* * *

Мой доклад был назначен на 9 утра, поэтому я собирался пораньше лечь и по возможности выспаться. Однако, войдя в номер, обнаружил подсунутую под дверь записку с просьбой перезвонить Линде Мэллори в отель “Мэйфлауэр”. Пришлось опять идти в лобби.

– Я надеялась, что увижу тебя на конференции, – сказала Линда. – Позвонила на вашу кафедру – секретарша сказала, где ты остановился.

– Как ты, Линда?

– Бывало и лучше. Знаешь, мы с Ларсом расстались.

– Я даже не знал, что вы были вместе. Наверное, спрашивать о том, кто такой Ларс, теперь уже глупо.

– Ты устал? В смысле и так еще рано, а в Калифорнии вообще детское время. Мы-то с тобой живем по калифорнийским часам.

– Так вы теперь живете в вашем Сан-Франциско? По часам, а не по времени? – Я посмотрел на свои часы. 20.20. – У меня завтра доклад в девять.

– Но сейчас только восемь, – сказала Линда. – Значит, для нас с тобой пять. Никогда не поверю, что ты уже собрался на боковую. Пятнадцать минут – и я у тебя.

– Давай лучше я приеду, – сказал я, опасаясь, что, если ей просто отказать, она все равно нагрянет. – Встретимся внизу в баре.

– У меня в номере тоже есть мини-бар.

– В гостиничном баре. В восемь сорок пять.

Я повесил трубку.

С Линдой мы провели вместе три ночи, две из которых занимались сексом. Две ночи в Беркли, когда я приезжал на встречу с читателями, и одну в Лос-Анджелесе, когда на встречу с читателями приезжала она. Линда была высокой, худой, но при этом довольно нескладной – с икс-образными ногами, слабо очерченным подбородком и бойким умом (бойким, по крайней мере, в тех случаях, когда дело не касалось мужчин и секса). Почуяв малейшую заинтересованность к себе со стороны противоположного пола, она вцеплялась в свою жертву такой же мертвой хваткой, какой ротвейлер вцепляется в отбивную, и с той минуты все остальное отступало для нее на второй план. Собственно, до того как ее ноздри улавливали феромон мужского внимания, Линду можно было даже назвать привлекательной: темные глаза, густые волосы, стройная фигура, располагающая улыбка. Она говорила, что любит трахаться, но, по-моему, эффект, производимый на собеседников этой фразой, доставлял ей больше удовольствия, чем сам процесс. Добиваться своего она умела. И была напрочь лишена литературного дарования, что одновременно и раздражало, и странным образом тонизировало. Линда была автором одного-единственного сборника предсказуемо странных и стереотипно новаторских “коротких литературных опусов” (как она их называла). Ей повезло оказаться в кругу писателей-авангардистов, которые выжили в шестидесятые исключительно благодаря тому, что печатали рассказы друг друга в своих студенческих журналах и издавали книги в складчину, накопив таким образом достаточно публикаций для получения профессорских мест на кафедрах различных университетов и создания подобия репутации в так называемом литературном мире. К сожалению, эти люди составляли основной костяк общества “Nouveau Roman”. Все они меня ненавидели. По двум причинам: во-первых, за то, что какое-то время назад я написал реалистический роман, который был не только издан, но даже пользовался определенным успехом; и во-вторых, за то, что в интервью печатным изданиям и на радио я не скрывал своего мнения об их творчестве. Наконец, ненависть подогревалась еще и тем, что французы, которых они так обожали, судя по всему, были довольно высокого мнения о моих книгах. Для меня – не более чем забавный факт в моей незаметной и очень тихой литературной биографии. Для них, очевидно, пощечина.

* * *

Когда я приехал, Линда уже была в баре. Она стиснула меня в объятьях, и я сразу вспомнил, что секс с ней больше всего был похож на езду на велосипеде.

– Вот ведь, – сказала Линда с интонацией человека, собравшегося говорить обиняками, – живем в одном штате, а повидаться летим на другой конец страны.

– Жизнь забавно устроена.

Мы сели за столик, и я заказал скотч. Линда попросила повторить “гибсон”. Какое-то время ее внимание занимала луковица, оставшаяся в пустом бокале, которую она пыталась проткнуть красной пластмассовой шпажкой.

– Когда твой доклад? – спросил я. В списке выступающих ее имени не было, но, с другой стороны, я не особенно вчитывался.

– Я только участвую в панельной дискуссии с Дэвисом Гимбелом, Уиллисом Ллойдом и Луисом Розенталем.

– Что собираетесь обсуждать?

– Место Берроуза в американской художественной литературе.

Я издал сдавленный стон.

– Прелесть какая.

– Я видела название твоего доклада. Какая-то китайская грамота. – Она съела луковицу, стянув ее губами со шпажки в тот самый момент, когда принесли наши напитки. – О чем он?

– Завтра узнаешь. Меня от него тошнит. В одном можно не сомневаться: друзей после доклада у меня явно поубавится.

Я окинул бар взглядом и не увидел ни одного знакомого лица.

– До чего же малосимпатичное место.

– Зачем было приезжать? – резонно спросила Линда.

– Раз дорогу оплачивают, почему бы не съездить? – Я отпил скотч и пожалел, что не попросил к нему воды. – Как видишь, интерес исключительно шкурный – конференция меня волнует в последнюю очередь.

– Ну и правильно. – Линда проглотила вторую луковицу. – Хочешь подняться ко мне в номер?

– Изящный переход, – сказал я. – А что если мы не будем заниматься сексом, а потом скажем, что занимались?

После неловкой паузы я спросил:

– Как тебе в Беркли?

– Нормально. В этом году буду подавать на пожизненный контракт.

– Думаешь, получишь? – спросил я, прекрасно зная, что шансы у нее нулевые.

– Здесь у тебя семья, – сказала она.

– Мать с сестрой.

Я допил скотч и с болезненной ясностью осознал, что сказать Линде мне больше нечего. Про ее личную жизнь не спросишь – деталей я не знал, а выяснять, почему она рассталась с Ларсом, не хотелось, поэтому я глядел в свой бокал.

Подошла официантка и спросила, не повторить ли скотч. Я сказал “нет” и протянул ей деньги – за один скотч и два “гибсона”. Линда следила за моими руками.

– Все-таки лучше мне отдохнуть, – сказал я. – Увидимся завтра.

– Вероятно.

## 2

В центре ствола находится ядровая древесина, или ядро. Ядро не пропускает питательные вещества, необходимые для жизни дерева, но является его несущей опорой. Питает дерево заболонь, которая менее прочна и подвержена поражению грибками и насекомыми. По виду заболонь и ядро неотличимы. Но нам необходимо ядро. Нам всегда необходимо ядро.

* * *

Я позавтракал в одиночестве в уютной гостиничной столовой и направился вниз по Коннектикут-авеню к отелю “Мэйфлауэр”. Утро было прохладным и серым, и это накладывало отпечаток на мое настроение. Вдобавок я чувствовал себя потерянным, перестал понимать, что я вообще тут делаю. На конференцию мне было плевать, а вчерашнего общения с матерью и сестрой более чем хватило. В аудитории, где проходило заседание моей секции, собралось довольно много людей, и меня охватил легкий мандраж. Это же не экзамен, убеждал я себя, доклад написан, прочту – и все. Но я понимал, что не все, что будут последствия и кто-то обязательно почувствует себя оскорбленным, хотя и не сразу – до них все доходит с задержкой.

Первый зачитанный доклад воспринимался на слух на удивление легко, хотя докладчик скучно и путано рассуждал о том, что бы написал Беккет, если бы прожил дольше и остался непризнанным. Потом вышел я, вызвав многозначительные покашливания и приглушенное бормотание – лучшее подтверждение того, что дурная слава если и не бежала впереди меня, то уж точно не отставала. Я зачитал свой доклад:


f/v: позиционирование экспериментального романа

* * *

F/V: отрывок из романа


(1) “S/Z”* Возможно, заглавие отвечает на любой вопрос еще до того, как он задан, тем самым являясь одновременно и антизаглавием, то есть заглавием, содержащим идею самоотрицания. Так считать ли нам это заглавие названием Произведения или того следа, которое Произведение оставило? На первый взгляд, предметом анализа в “S/Z” выбран бальзаковский рассказ “Сарразин”, но заглавие наводит на мысль: а так ли это? Конечно, нет, о чем в “S/Z” так прямо и говорится; предмет бартовского исследования – смутный отблеск того, что можно было бы назвать главной идеей “Сарразина”. Давайте же вслед за Бартом называть герменевтическим кодом (для простоты обозначим его при помощи сокращения ГЕРМ.) “такую совокупность единиц, функция которых – тем или иным способом сформулировать вопрос, а затем и ответ на него, равно как и указать на различные обстоятельства, способные либо подготовить вопрос, либо отсрочить ответ; или еще так: сформулировать загадку и дать ее разгадку”. ** S и Z – парные согласные, глухая и звонкая, это лежит на поверхности, а вот в разделяющей их косой черте кроется настоящая загадка. Знак «/» одновременно и объединяет согласные, превращая их в единое заглавие/антизаглавие, и разделяет их, вроде бы строго посередине, но не совсем, поскольку S стоит впереди, а Z – сзади. Кроме того, знак «/» – это та самая разграничительная линия, в которой мы привыкли видеть зыбкую, вечно меняющуюся границу между означающим и означаемым. Рассеченный текст несет в себе и другую коннотацию – коннотацию рассыпанного текста, раздробленного текста, а то и просто расчлененного текста (необходимого как для создания литературной игры в тексте-письме, так и для лучшего понимания текста-чтения). Разделенные буквы держатся вместе, символизируя контекстуально вынужденный союз противоположностей, иллюстрируя невозможность индивидуального рассмотрения или определения границ каждой из букв в отдельности, а косая черта (или «/») одновременно и склеивает, и вклинивается. Сам по себе знак «/» становится означающим, и в каждой ссылке на заголовок он будет скользящим, конфликтующим элементом, выполняющим функцию аналогично той, что он выполняет, будучи помещенным между S и Z, то есть ровно ту, что ему заблаго- (или зазло-) рассудится. Мы будем выделять этот элемент знака «/» в роли означаемого, или сема, или в случаях имплицитной или озвученной отсылки к тому, что он в действительности означает, с помощью аббревиатуры СЕМ всякий раз, когда понятие (слово) будет содержать в себе подразумеваемый знак «/», как например: чума (СЕМ. болезнь) или чума (СЕМ. восторг).


(2) “Говорят, что практики строгого самоотречения позволяют некоторым буддистам разглядеть в одном бобовом зерне целый пейзаж”. * “Некоторым буддистам” – возможно, всего лишь двум, но точно не большинству и уж, конечно, не обычным и заурядным буддистам. Есть ли в этой фразе пейоративный оттенок, как в утверждении “Некоторым людям не место в этой аудитории”? Или, быть может, под “некоторыми” подразумеваются лишь те буддисты, которые по-настоящему убеждены, несгибаемы и непоколебимы в своей вере, иначе говоря, не “некоторые”, а вполне определенные. Не успев добраться и до середины первого предложения, мы попадаем в семантическую ловушку. (ГЕРМ. некоторый). “Некоторый” – слово, означающее “какой-то”, “точно не определенный”, в связи с чем его коннотативное значение в некотором смысле точно не определено. Если, конечно, учитывая заключенные в нем смыслы, мы не выберем лишь некоторые из них.

Сделаем паузу и посмотрим на то, что предшествует первому предложению: “I. Вынесение оценок”. Является ли “I” римской цифрой 1 или английским местоимением “Я”? После “I” стоит точка (ГЕРМ. точка), превращающая “I” (Я) либо в оборванное предложение, либо в законченное высказывание, означающее конец своего “я” (СЕМ. свое “я”), что можно расценить как попытку автора снять с себя любую ответственность за все, что будет написано далее. Что же касается следующего за “I” словосочетания “Вынесение оценок”, то к чему его относить – к “I” (Я) или к остальному тексту? И если к первому, не есть ли это повторный сигнал о том, что автор стремится переложить вину за написанное на кого-то другого?

“Практики строгого самоотречения позволяют” – любопытная грамматическая конструкция, которая словно персонифицирует и превозносит практики буддистов, как если бы практики существовали сами по себе, вне всякой связи с теми, кто применяет их на практике (практиками). Само слово “практики” неразрывно связано в нашем сознании именно с буддистами, а не с католиками или мусульманами. Хотя значение его довольно расплывчато, логично предположить, что имеются в виду “некоторые (определенные) практики”, и таким образом практики (СЕМ. буддисты) посредством знака «/» становятся неотделимы от тех, кого они наделяют особым видением (СЕМ. практиков) … позволяя тем “разглядеть в одном бобовом зерне целый пейзаж”. * Но как можно разглядеть целый пейзаж где бы то ни было, если поле нашего зрения ограничено: по бокам – периферическим зрением, вдаль – линией горизонта? В таком случае не является ли целый пейзаж всего лишь частью еще большего пейзажа? Или нам придется признать, что любой пейзаж – это лишь часть пейзажа и что каждая из частей пейзажа сама по себе есть целый пейзаж? Получается, что разглядеть целый пейзаж в бобовом зерне не так уж сложно, а значит, ничего такого особенного практики строгого самоотречения буддистам не позволяли. Но почему именно в бобовом зерне, а не в стеклянном шарике, или в отпечатке стопы, или в лице, сфотографированном крупным планом? Раз автор выбрал бобовое зерно, значит. оно что-то да означает (даже если это символ пустоты [СЕМ. дзен]), и поэтому все единицы этого символического поля мы станем обозначать буквами СИМВ. Бобовое зерно и само по себе, и как плод, конечно же, символ семени, которым оно является и которое одновременно в себе содержит. Рождая само себя гармоничным и целым, зерно прорастает из земли, а земля по-французски “pays”, и поэтому изображение зерна – пейзаж (фр: paysage) – получается таким же гармоничным и целым. Это прорастание себя из себя есть кульминационное действие. Мы будем обозначать такого рода акциональность сокращением АКЦ., нумеруя каждое из составляющих ее действий по порядку (АКЦ. в бобовом зерне: 1) что видит глаз; 2) семя как таковое; 3) идея как таковая…) Получается, нам следует сосредоточить наше внимание не столько на буддисте, сколько на бобовом зерне[3].


3) “Это в точности то, к чему стремились первые исследователи повествовательных текстов: разглядеть в одном тексте все существующие на свете тексты”. * “В точности” здесь, на самом деле, вопиюще неточно, ибо “первые исследователи” пытались не столько разглядеть пейзаж в бобовом зерне, сколько найти необходимые и достаточные условия, которые позволили бы им называть повествование рассказом. Так что “в точности” содержит в себе иронию, незаметный намек на то, что исследуемый текст был слишком сложен для понимания лишенных полета мысли первых исследователей (СЕМ. точность). Проводимая параллель между тем, чем занимались буддисты, и тем, чем занимались исследователи, позволяет уверенно утверждать, что последние не были буддистами. Вглядывавшиеся в бобовые зерна пузаны не нуждались в создании повествовательной модели, ибо они прозревали ее в бобовом зерне. И точно: ведь буддисты ищут в бобовом зерне не отвлеченный пейзаж, а конкретный – тот, который в этом зерне содержится. Они стремятся не извлечь то главное, что делает рассматриваемую вещь тем, чем она является, а разглядеть ее целиком; в этом случае сосредоточенность на конкретных деталях может легко разрушить целое, которым нам все так советуют восторгаться. Считать ли нам первым интерпретатором Аристотеля с его праксисом и проайресисом? Или стоит поразмышлять о первобытных людях, поставленных перед необходимостью решить, какое из двух описаний события является правдой, а какое – вымыслом (не забудем, что для того, чтобы сказать правду, достаточно обладать хорошей памятью, в то время как вымысел предполагает наличие четкого представления о том, как сделать его максимально правдоподобным). Или нам лучше остановить свой выбор на русских формалистах и поставить на этом точку (СИМВ. исследователи)? Ведь они пытаются (AКЦ. пытаться) замаскировать эту модель, и сама попытка доказывает, что ничего-то у них не вышло. Не будут же говорить о человеке, нашедшем золотую жилу: “Он пытается найти золото”. (СЕМ. попытка)… “разглядеть все существующие на свете тексты” * Фраза подразумевает наличие некоего единого универсального нарратива (РЕФ. повествование). Дав вещи название, мы совершаем порой разрушительную, а порой созидательную работу, но ни того, ни другого уже нельзя отменить. Название порождает вещь, и пускаться на поиски того, что делает эту вещь тем, чем она является, значит не понимать, что сперва неплохо было бы убедиться в самом факте существования данной вещицы; называться еще не значит существовать (РЕФ. единорог).


4) … “(а ведь их – несметное множество) в одной-единственной структуре: из каждого отдельного повествования, рассуждали они, мы извлечем его модель, после чего построим из этих моделей одну большую повествовательную структуру, которую затем (в целях верификации) станем проецировать на любые конкретные повествования…” * Как будто кто-то мог всерьез спросить, глядя на камень: “Это рассказ?” (имея в виду, что он и правда не знает, рассказ ли это, а не то, что ему подсовывают камень вместо рассказа). Больше всего эта их попытка напоминает карикатуру, на которой издатель спрашивает писателя: “И это вы называете рассказом?” Впрочем, данное отступление, вскрывающее целый пласт новых идей (оставаясь при этом всего лишь фрагментом текста), выходит за рамки литературного анализа. “несметное множество” (ГЕР. множество СЕМ. множество) ** здесь слышится и ирония, и полемический задор, и даже кажущееся восхищение производительностью пишущей братии, но все это в скобках, за которые вынесена, не удостоившись упоминания, сама братия. “рассуждали они” (СЕМ. рассуждали ГЕРМ. они РЕФ. они) *** недвусмысленное указание на то, что поставленная задача осталась невыполненной. Продолжение фразы намекает на завышенные ожидания от бобовых зерен, которые они разглядывали, но это “рассуждали они” свидетельствует о том, что ничего-то они в этих зернах не углядели. Так мы приходим к выводу о необходимости отказаться от попытки проанализировать текст “S/Z” по образцу бартовского анализа “Сарразина”, ибо “Сарразин” не выбран Бартом в качестве образца, а превращен в образец, чтобы в свою очередь сделаться образцом для разбора других текстов, как и данный текст. Когда люди лишены памяти, повторять прописные истины им не лишне.

* * *

Когда я закончил, раздались отдельные робкие аплодисменты, а затем повисла оглушающая тишина – все пытались понять, надо ли обижаться и, если да, то на что. Когда я пошел обратно к своему месту, мимо моей головы просвистела связка ключей, угодив в бархатные обои. Окинув глазами зал, я увидел Дэвиса Гимбела, редактора журнала “Бесчувственный нуар”.

Гимбел потряс в воздухе кулаком и крикнул: “Иуда!”

Это прозвучало настолько театрально и неуместно, что не оставило никаких сомнений: он ничего не понял, но очень хотел показать, будто все схватил на лету.

В зале была Линда Мэллори, и мы обменялись взглядами. Кивком она дала мне понять, что оценила мой доклад по достоинству, и беззвучно поаплодировала. Я поднял с пола ключи и бросил их Гимбелу.

– Они тебе еще наверняка пригодятся, – сказал я.

Гимбел и на это обиделся и как человек, мнивший себя современным Хемингуэем, двинулся на меня с таким видом, будто собирался затеять драку. Ему быстро преградили дорогу люди из его свиты, состоявшей из четырех молодых начинающих писателей. Свита сопровождала Гимбела повсюду, хотя состав ее постоянно менялся: эти четверо тоже со временем испарятся, и их место займут другие юные дарования.

– У меня не было цели тебя обидеть, Гимбел, – сказал я.

Можно было не сомневаться, что заседание нашей секции превратится в главную сплетню конференции, что эта сплетня заживет своей жизнью и станет тем силосом, который является главной пищей этих ослов.

– Что именно тебя так задело?

– Ты… Ты ничтожный эпигон! – прошипел Гимбел, брызжа слюной.

– Ничтожный эпигон, – повторил я за ним. – Ладно.

Переведя взгляд на дверь, я увидел, что народ уже устремился к выходу, торопясь поскорее предложить свою версию драчки тем, кому не посчастливилось лично при ней присутствовать. Они будут говорить: “Я сидел прямо рядом с Гимбелом, когда все это началось” или “Я просто опешила, когда Эллисон запустил в Гимбела его же ключами”. В общем, я тоже направился к двери, и все расступались передо мной, от страха или из уважения – трудно сказать.

## 3

Вернувшись в гостиницу, я обнаружил записку, угрожавшую мне физической расправой. Текст был накарябан на обратной стороне книжной закладки: “Я убью тебя, жалкий подражатель!” И подпись: “Призрак Уиндема Льюиса[4]». Не скажу, чтобы угроза сильно меня испугала: клоун, объявивший мне войну, был так же неспособен что-либо совершить, как и написать.

* * *

Идея рассказа. Женщина рожает яйцо. Поступает в родильное отделение, но вместо ребенка на свет появляется яйцо весом два килограмма восемьсот грамм. Врачи не знают, что делать, надевают на яйцо подгузник и кладут в инкубатор. С яйцом ничего не происходит. Тогда они сажают на яйцо мать – тоже безрезультатно. Наконец, дают матери его подержать. Та тут же привязывается к нему, называет его “моя детка”. У яйца нет ни ручек, чтобы ими пошевелить, ни голоса, чтобы заплакать. Ну яйцо, какие к нему вопросы? Женщина забирает его домой, дает ему имя, купает, заботится. Яйцо не меняется, не растет, но для матери оно “моя детка”. Женщину бросает муж. К ней перестают приходить друзья. Она воркует с яйцом, говорит, что любит его. Яйцо трескается…

* * *

Заглянул в клинику к сестре в Юго-Восточном секторе. Ни один город мира не умеет прятать свою нищету так, как Вашингтон. Всего в паре кварталов от Национальной аллеи и Капитолия, где каждый день толкутся тысячи туристов, люди завешивают разбитые окна полотенцами, чтобы защититься от дождя, а ложась спать, заколачивают досками двери на ночь. Хотя сестра жила чуть севернее зажиточного района Адамс-Морган, женскую консультацию она открыла в Юго-Восточном секторе, населенном преимущественно чернокожей беднотой. Не знаю, чего в моей сестре больше – упорства или твердости. Рядом с ней я чувствую себя лилипутом.

Я вошел в клинику через парадную дверь, и десять женских лиц одновременно повернулись в мою сторону, словно хотели спросить: “А ты что тут делаешь?” Я подошел к стойке регистратуры.

– Меня зовут Телониус Эллисон, я брат доктора Эллисон, – сказал я.

– Да быть того не может.

Регистраторшу нельзя было назвать полной, но ее было много. Она встала, обошла стойку и заключила меня в объятья. Я утонул в них, успев подумать: так вот как обнимают по-настоящему.

– Значит, ты тот брат, который писатель, – сказала регистраторша, отступая на шаг и окидывая меня оценивающим взглядом. – И такой видный.

Она крикнула куда-то вглубь коридора:

– Элеонора! Элеонора!

– Что? – откликнулась Элеонора.

– К нам тут писатель пожаловал. Собственной персоной.

– Что?

– Брат доктора Э.

Пришла Элеонора и тоже бросилась меня обнимать. На шее у нее висел стетоскоп, растворившийся в ее большой и мягкой груди, когда она меня в эту грудь вдавила.

– Доктор Э. сейчас с пациентом.

– Да, мой сладкий, – сказала регистраторша, сияя лучезарной улыбкой. – Ты пока посиди, а я ей про тебя сообщу. А если что понадобится, вот она я, только позови. Меня Ивонн зовут. Запомнил?

Я сел в пустое кресло, обитое дешевой оранжевой тканью, рядом с молодой женщиной с накладными загнутыми ногтями синего цвета. На коленях она держала маленького мальчика с сопливым носом.

– Симпатяга, – сказал я. – Сколько ему?

– Два года, – сказала женщина.

Я кивнул. Кресло оказалось на удивление удобным (что в приемных большая редкость), и я почувствовал, как все мои кричащие утренние тревоги постепенно стихают, переходя в шепот, все менее различимый в шуме окружавшей меня реальности.

– А что ты делаешь в Вашингтоне? – спросила Ивонн из-за своей стойки.

– Приехал на конференцию, – сказал я.

– Видно, ты большой человек, если в Вашингтон на конференции ездишь, – сказала она.

Я покачал головой и засмеялся.

– Нет, это конференция общества “Nouveau Roman”. Совсем не важная. Сделал утром доклад и теперь свободен.

Ивонн посмотрела на меня так, словно мои слова растворились в пространстве, не достигнув ее ушей. Кивнула, глядя куда-то мимо, и снова погрузилась в свои бумаги. Меня охватило чувство неловкости, неуместности, преследующее меня всю жизнь, чувство, будто я всегда и всюду чужой.

– Вы книги пишете? – спросила женщина с ребенком.

– Да.

– А какие?

– Романы, – сказал я. – Рассказы.

И без того чувствуя себя не в своей тарелке, я теперь не знал, как ответить, чтобы прозвучало просто и без позерства.

– Мне двоюродная сестра дала “Их глаза видели бога”[5]. Это в университете проходят. В университете округа Колумбия. Хорошая книга.

– Абсолютно с вами согласен, – сказал я.

– Она и “Тростник”[6] мне давала, – сказала женщина, придвигая сидящего на коленях сына поближе к себе. – “Тростник” – моя любимая книга.

– Блестящий роман.

– Разве это роман? – спросила она. – Там же не одна история, да и стихи тоже есть. Но вместе вроде как одно получается, не знаю, как это выразить.

– Вы прекрасно выразили.

– Я все про тот рассказ думаю, “Место в ложе”, думаю и прямо вижу себя в театре, вижу, как два карлика на сцене дерутся.

Она тряхнула головой, словно освобождаясь от наваждения, и вытерла ребенку нос.

– Вам бы следовало поступить в колледж.

Девушка засмеялась.

– Не смейтесь, – сказал я. – У вас большие задатки. Хотя бы попробуйте.

– Я и школу-то не закончила.

Я не знал, что на это сказать. Почесал затылок, обвел взглядом комнату, скользнув по другим лицам. Почувствовал свою ничтожность: от девицы с синими ногтями как-то не ожидаешь услышать ничего, кроме примитива и глупости, а она оказалась совсем другой. Глупым был я.

– Спасибо, – сказал я девушке.

Она не ответила, и, по счастью, ее как раз пригласили пройти на прием.

Вышла Лиза в белом халате со стетоскопом на шее. Я впервые видел ее в больничной обстановке. Она казалась спокойной и раскованной, но одновременно собранной, держащей все под контролем. Я гордился ею, преклонялся перед ней. Я встал, и мы обнялись – она как всегда формально и сухо, а я искренне, так что в итоге объятье вышло вдвое теплее, чем обычно. От неожиданности она даже слегка покраснела.

– Мне еще надо посмотреть двух больных, и потом поедем, – сказала Лиза. – Ты удачно попал: пикетчиков наших нет. То ли в церковь ушли, то ли на шабаш. Тебя тут не обижают?

# Примечания

1

“Новый роман”, или “антироман” – название литературного направления постмодерна во французской прозе, сложившегося в середине XX века и противопоставившего свои произведения социально-критическому, с разветвленным сюжетом и множеством персонажей, роману бальзаковского типа.

2

Выдержки из эссе Ролана Барта в следующей главе приводятся (иногда с незначительными изменениями) в переводе Г. Косикова и В. Мурата.

3

Возьмем еще одну паузу, как ранее в основном тексте, и поясним: по сути, нам предлагается использовать пять основных кодов, по которым можно классифицировать любое означающее в разбираемом тексте. Ниже я перечислю эти коды не по степени важности, а в том порядке, как они были упомянуты. Герменевтический код охватывает такие (формальные) единицы, которые подразумевают, наводят на мысль, заключают в себе, содержат, длят, расшифровывают/разрешают какую-либо загадку. Семы существуют без привязки к персонажу, месту или предмету и приводятся для достижения некоторого подобия тематического поля: нам рекомендуется сохранять за ними право на “непостоянство и хаотичность, благодаря чему они начинают напоминать пылинки, мерцающие смыслом”. (Иными словами, любая ассоциативная ахинея – неплохой способ добавить смыслы и, что более важно, пробудить интерес.) Кроме того, следует избегать структурации символического поля, сохраняя открытость к поливалентности и обратимости. Истинный смысл текста может быть прямо противоположен тому, что лежит на поверхности, ибо любой текст, как любой позитив, несет в себе контуры своего негатива. Действия (образующие проайретический код) намечены пунктиром, поскольку любая последовательность – это “всего лишь результат читательского искусства”, чтение аккумулирует перечень общих обозначений совершаемых действий (сидение, умирание, возмущение, засыпание), и эти обозначения формируют последовательности, которые возникают лишь тогда и постольку, когда и поскольку им можно дать название, и возникают не вследствие дедуктивных или индуктивных рассуждений, а вследствие рассуждений эмпирических, ибо какая-то (нелогическая) причина для их возникновения все же имеется. И наконец, культурные коды, которым сравнительно легко дать определение, ибо они есть суть референции, отсылающие к системе знаний или к определенной области знаний (медицине, литературе, истории), опирающейся на всю совокупность знаний и не окрашенную локальным колоритом. (РЕФ. культура). (Прим. автора.)

4

Уиндем Льюис (1882–1957) – английский художник, писатель и теоретик искусства. Автор “вортицистского манифеста”, утверждавшего, что только сильнейшие взрывы чувств могут быть источником художественного творчества. В романе “Праздник, который всегда с тобой” Хемингуэй отзывается о Льюисе весьма резко и нелицеприятно, называя его “человеком, гнуснее которого никогда еще не видел”.

5

Роман афроамериканской писательницы Зоры Нил Херстон (189–1960), написанный в 1937 г.

6

Самое известное произведение афроамериканского писателя Джина Тумера (1894–1967), вышедшее в 1923 г. Считается, что книга положила начало движению Гарлемского Возрождения в литературе.