Приручить звезду

Глава 1.

2038 год, Санкт-Петербург, Физико-технический институт им. А.Ф. Иоффе Российской академии наук

Здание Физтеха встречало Максима Олеговича Вершинина привычным запахом - смесью озона, машинного масла и чего-то неуловимо металлического, что въедается в стены институтов, работающих с высокими энергиями. Этот запах сопровождал его последние двадцать лет - с тех пор, как он, аспирант-второкурсник, впервые переступил порог лаборатории физики высокотемпературной плазмы.

Было шесть утра. Зимний Петербург только начинал сереть за окнами, но Максим уже стоял перед пультовой зала управления "Глобусом-3". Сердце установки - сферический токамак - готовился к утренней серии разрядов.

- Максим Олегович, кофе сварен, - раздался голос из-за спины.

Вершинин обернулся. Дмитрий Соколов, его аспирант, протягивал дымящуюся кружку. Молодой, глаза горят, ещё не научился скрывать волнение перед каждым пуском. Максим таким же был когда-то.

- Спасибо, Дим. Системы готовы?

- Так точно. Магнитное поле выведено на номинал, инжекторы нейтральных пучков прогреты, диагностика в норме. - Соколов говорил быстро, чуть тараторя. - Сегодня особый день, да? Первый пуск после замены первой стенки.

Вершинин кивнул, делая глоток. Кофе обжигал горло - именно так, как нужно, чтобы проснуться окончательно. Замена первой стенки - это всегда событие. Три недели простоя, вакуумные камеры вскрыты, десятки специалистов в белых халатах кропотливо монтировали новые графитовые плитки, покрывающие внутреннюю поверхность токамака. Но сегодня всё готово. Сегодня плазма снова коснётся этих плиток.

- Идём, - сказал Вершинин, ставя кружку.

Они вошли в зал управления. Здесь царил полумрак, нарушаемый лишь мягким свечением мониторов и десятками индикаторов на пультах. За центральной консолью сидели трое операторов. На экранах перед ними плыли графики, менялись цифры, вспыхивали спектрограммы - токамак жил своей сложной, невидимой глазу жизнью даже в режиме ожидания.

- Максим Олегович, - поприветствовала его Елена Ковалёва, ведущий инженер диагностики, не отрывая взгляда от монитора. - Ваши расчёты по профилям плотности загружены. Если сегодняшний разряд пойдёт по сценарию 47-Б, у нас есть шанс побить рекорд по времени удержания.

- Если, - усмехнулся Вершинин. - Ты же знаешь нашу плазму, Лена. Она живёт своей жизнью.

- Знаю. - Елена наконец повернулась. Ей было около сорока, как и Максиму, они начинали вместе, ещё на "Глобусе-М2", предшественнике нынешней установки. - Поэтому и волнуюсь. Новая стенка - новые сюрпризы.

Вершинин подошёл к главному пульту. Перед ним на огромном экране высвечивалась трёхмерная модель токамака в разрезе. Вакуумная камера в форме тора - бублика, если говорить проще, но бублика необычного: не круглого, а вытянутого, сплюснутого, похожего скорее на яблоко с дыркой посередине. Сферический токамак - гордость Физтеха. Компактный, мощный, с высоким давлением плазмы при тех же затратах магнитного поля .

Максим смотрел на модель и видел не просто линии и цвета. Он видел то, что скрыто за сталью и графитом: плазменный шнур, раскалённый до ста миллионов градусов - до ста миллионов градусов - температура, при которой вещество превращается в звездное вещество. Видел, как магнитные линии, создаваемые сверхпроводящими катушками, удерживают эту бешеную энергию, не давая ей коснуться стенок. Видел, как частицы мечутся вдоль силовых линий, сталкиваются, рождают новые, отдают энергию...

- Тридцать секунд до старта, - объявил голос из динамиков.

В зале стало тише. Операторы замерли, пальцы зависли над клавишами. Вершинин почувствовал знакомое до боли напряжение - то самое, что не отпускает физика-экспериментатора перед каждым пуском. Сотни раз это было, а привыкнуть невозможно.

- Двадцать секунд.

Максим перевёл взгляд на монитор, где отображались параметры первой стенки. Датчики температуры, потоки частиц, уровень эрозии. Всё в норме. Новая керамика, разработанная в Новосибирске, должна выдержать. Но теория теорией, а практика...

- Десять секунд. Девять. Восемь...

- Ключ на старт, - спокойно произнёс оператор.

- Семь. Шесть. Пять...

Вершинин сжал подлокотник кресла.

- Четыре. Три. Два. Один. Пуск!

На экранах вспыхнули графики. Главное табло загорелось зелёным: "РАЗРЯД".

Максим смотрел на показания диагностики. Ток в плазме нарастал - триста, пятьсот, семьсот килоампер. Плотность росла. Температура электронов перевалила за десять миллионов, потом за двадцать. Хорошо. Очень хорошо

- Инжекторы нейтральных пучков включены, - доложил Соколов. - Мощность нагрева - пять мегаватт.

На экранах замелькали новые графики. Спектрометры регистрировали излучение плазмы, томографические системы строили трёхмерные карты плотности, лазеры зондировали периферию, измеряя микротурбулентность.

- Удержание энергии - сто пятьдесят миллисекунд, - произнесла Елена. - Растёт.

Сто пятьдесят. Это уже близко к рекорду. Сто восемьдесят - цель сегодняшнего дня.

Вершинин перевёл взгляд на спектрограф альфвеновских колебаний. Вот оно - то, что всегда мешало. На графике проявились первые всплески. Частоты в диапазоне мегагерц - типичные альфвеновские собственные моды. Волны, бегущие вдоль магнитных силовых линий, рождаемые быстрыми ионами - продуктами термоядерных реакций .

Альфвеновские волны... Максим знал о них всё. Двадцать лет исследований, десятки статей, бессонные ночи за расчётами. Эти волны - главный враг термоядерщиков. Они выбивают из удержания высокоэнергичные альфа-частицы, которые должны нагревать плазму. Из-за них реактор теряет энергию быстрее, чем вырабатывает. Убей альфвеновские колебания - и термояд станет реальностью.

Но как их убить? Семьдесят лет лучшие умы мира бились над этой проблемой. Строили теории, ставили эксперименты, писали уравнения. Альфвеновские волны - фундаментальное свойство замагниченной плазмы. Они возникают везде, где есть быстрые ионы и магнитное поле. В солнечном ветре, в магнитосферах звёзд, в лабораторных установках . Считалось, что полностью подавить их невозможно - можно лишь минимизировать ущерб.

- Удержание - сто семьдесят миллисекунд, - голос Елены дрогнул. - Ещё немного...

Максим не отрывал глаз от спектрографа. Колебания росли. Частоты расползались, как круги на воде. Одна мода, вторая, третья... Плазма начинала "петь" - на частотах, не слышимых человеческому уху, но смертоносных для термоядерного синтеза.

- Сто семьдесят пять...

И вдруг что-то изменилось.

Вершинин моргнул, решив, что показалось. Но график на спектрографе явственно дрогнул. Одна из мод - та, что на частоте 1.2 мегагерца - начала затухать. Быстро, аномально быстро.

- Максим Олегович, - голос Соколова прозвучал растерянно. - Посмотрите на диагностику первой стенки.

Вершинин перевёл взгляд. Датчики температуры на одном из секторов новой керамической облицовки показывали странную картину: температура росла, но не плавно, а пульсациями, в такт с затухающей модой. И одновременно с этим - поток частиц от стенки в плазму снижался. Керамика вела себя не так, как предсказывали модели.

- Удержание - сто восемьдесят! - воскликнула Елена. - Рекорд!

Но Максим уже не слушал. Он смотрел на спектрограф, где одна за другой гасли альфвеновские моды. Не все, не полностью - но гасли. Затухали быстрее, чем положено по теории. Быстрее, чем когда-либо наблюдалось в "Глобусе-3".

- Что там со стенкой? - резко спросил он.

- Сектор семь-Б, - быстро ответил Соколов. - Керамика новосибирская, экспериментальная партия. Температура колеблется с частотой...

- С частотой затухающей моды, - закончил за него Вершинин. - Я вижу.

Разряд длился ещё двести миллисекунд, потом плазма погасла - подача топлива прекратилась, магнитное поле отпустило, и миллионноградусный шнур рассыпался в ничто, коснувшись стенок и оставив на них свой незримый след. Но для Максима эти двести миллисекунд длились вечность.

- Данные сохранили, - сказал он, когда динамики возвестили об окончании разряда. - Всё. Полную выборку. По каждому каналу. Сейчас же.

- Что случилось? - Елена подошла к его креслу, вглядываясь в монитор. - Я видела, колебания упали... Это диагностика сбойнула?

- Нет. - Вершинин покачал головой. - Это не сбой. Это...

Он замолчал, пытаясь сформулировать мысль, которая уже начала оформляться где-то в глубине сознания. Слишком дикая, слишком невероятная, чтобы произнести вслух. Но цифры не врали.

Альфвеновские волны гасли. И гасли они в контакте с новой керамикой, покрытой каким-то особым напылением - диборидом титана, кажется? Максим смутно помнил доклад новосибирских химиков на прошлой конференции. Они говорили о чем-то таком... о наноструктурированных покрытиях, о дефектном рельефе, об электропроводности на уровне металла...

- Дим, - повернулся он к аспиранту. - Найди мне всё, что есть по этой новосибирской керамике. Технические отчёты, публикации, лабораторные протоколы. Всё.

Соколов кивнул и исчез за дверью архива.

- Максим, - Елена присела рядом, понизив голос. - Ты думаешь, это реально? Подавление альфвеновских мод?

- Я думаю, - медленно произнёс Вершинин, - что мы только что видели что-то, чего никто никогда не видел. Вопрос - было ли это случайностью, флуктуацией, ошибкой измерений - или закономерностью.

- Случайность исключена, - твёрдо сказала Елена. - Я перепроверю все каналы, но визуально... Это было слишком синхронно. Слишком точно.

Максим кивнул. Он чувствовал, как внутри нарастает странное возбуждение - смесь научного азарта, недоверия к собственным глазам и предчувствия чего-то огромного. Так бывало лишь несколько раз в жизни: когда он, ещё студентом, впервые увидел устойчивый разряд; когда защищал кандидатскую; когда "Глобус-М2" впервые вышел на проектную мощность. Это было чувство приближения к Истине.

- Готовь следующий разряд, - сказал он. - Те же параметры. Та же конфигурация магнитного поля. И проследи, чтобы диагностика работала в усиленном режиме. Мне нужно видеть каждую микросекунду, каждую флуктуацию.

- Будет сделано.

Елена ушла к операторам, а Максим остался сидеть перед монитором, перебирая в голове обрывки знаний, накопленных за два десятилетия. Альфвеновские волны... Теория говорила, что они затухают только за счёт столкновений частиц, но в горячей плазме столкновений мало, поэтому затухание слабое. Есть ещё затухание Ландау - бесстолкновительное, связанное с резонансным взаимодействием волн и частиц. Но оно эффективно только для волн с определённой фазовой скоростью . А здесь, судя по графикам, затухали все моды разом - независимо от скорости.

Значит, механизм иной. Значит, что-то во взаимодействии волн со стенкой.

Максим закрыл глаза и попытался представить, что происходит на границе плазмы. Там, где раскалённый газ касается холодной керамики, образуется тончайший слой - несколько миллиметров, где температура падает от миллионов градусов до тысяч, где частицы теряют энергию, рекомбинируют, выбивают атомы из стенки. Сложнейшая область, где смешиваются плазменная физика, физика твёрдого тела, атомная физика.

В учебниках эту область часто упрощают. Считают, что стенка - пассивный элемент, который только принимает на себя удары, нагревается и испаряется. Но что, если это не так? Что, если стенка может быть активной? Что, если правильно подобранный материал, с правильной структурой поверхности, с правильными электрофизическими свойствами способен взаимодействовать с плазмой не как пассивная мишень, а как элемент колебательной системы? Как демпфер, гасящий нежелательные частоты?

- Максим Олегович, - Соколов вернулся с планшетом, на экране которого светился объёмный файл. - Вот всё, что удалось найти по дибориду титана. Статьи новосибирцев, отчёты по испытаниям на установке ВЕТА, спецификации. Там интересные вещи...

- Читай.

- Ну, во-первых, теплопроводность - аномально высокая, почти как у металла. Во-вторых, электропроводность - тоже металлическая. Это снижает риск униполярных дуг. В-третьих, у них там какая-то особая технология спекания: сверхчистые реагенты, долгая обработка поверхности частиц, создание дефектного рельефа... - Соколов поднял глаза от планшета. - Они пишут, что это улучшает прочность на пятьдесят процентов. Но про плазму - ни слова. Только про механические и термические свойства.

- Дай сюда.

Вершинин взял планшет и углубился в чтение. Статья была из "Вестника ИХТТМ СО РАН", сугубо материаловедческая. Никакой физики плазмы, только химия и технология керамики. Но кое-что зацепило внимание.

"Перед спеканием каждая частица порошка проходит многочасовую обработку поверхности на специальной установке - в процессе поверхность частичек очищается и приобретает специальный дефектный рельеф, что способствует их прочному спеканию между собой."

Дефектный рельеф. Обработка поверхности. Максим задумался. Что, если этот дефектный рельеф сохраняется и в готовой керамике? Что, если на поверхности плиток первой стенки есть микро- и наноструктура, способная взаимодействовать с плазмой не как гладкая поверхность, а как...

Он вскочил.

- Дим, где у нас растровая электронная микроскопия этих образцов? До установки, после облучения?

- Э-э... Должна быть, новосибирцы присылали. Я поищу.

- Ищи. Немедленно.

Пока Соколов колдовал над компьютером, Вершинин мерил шагами зал управления. Операторы косились на него, но молчали - привыкли к странностям начальника лаборатории. Елена готовила следующий разряд. На большом экране обновлялись данные по первому пуску, строились графики, вычислялись интегральные характеристики.

- Нашёл, - Соколов развернул ноутбук. - Вот снимки.

Максим впился взглядом в монитор. На микрофотографиях, сделанных с увеличением в десять тысяч раз, поверхность керамики выглядела не гладкой, а изрезанной - настоящий ландшафт из микроскопических холмов, впадин, террас. Размеры неровностей - от десятков нанометров до нескольких микрон.

- Это до облучения, - пояснил Соколов, перелистывая. - А вот после.

Второй снимок показывал ту же поверхность после сотни импульсов на установке ВЕТА, имитирующих тепловую нагрузку от плазмы. И здесь было самое интересное. Рельеф изменился - стал более сглаженным, но не полностью. Кое-где появились новые структуры, похожие на кратеры, но очень мелкие, почти неразличимые.

- Кратеры, - пробормотал Вершинин. - Микрократеры от электрических пробоев? Или от чего?

- Там в тексте написано, - Соколов указал на абзац. - "На коммерческой керамике наблюдались кратеры миллиметрового размера. На экспериментальных образцах - не наблюдалось существенных повреждений". То есть эти кратеры - это и есть повреждения?

- Не обязательно. - Максим покачал головой. - Это может быть следствием взаимодействия с плазмой, но не обязательно повреждением. Смотри: размеры кратеров - микроны. Длина волны альфвеновских мод в пристеночной плазме - тоже микроны. Частота... Чёрт, Дим, это же резонанс!

- Какой резонанс? - не понял аспирант.

- Топологический! - Вершинин уже не скрывал возбуждения. - Поверхность с нанорельефом - это не просто поверхность. Это метаматериал с собственными электромагнитными характеристиками. Если масштаб рельефа сравним с длиной волны колебаний в плазме, возникает резонансное взаимодействие. Волна "чувствует" стенку не как гладкую границу, а как структуру. И если эту структуру правильно рассчитать, можно заставить волну гаситься - переходить в тепло, в электронные возбуждения, в микротоки...

- Но это же... - Соколов запнулся. - Это же никто никогда не делал.

- Именно. - Максим посмотрел на аспиранта. - Потому что плазменщики не думают о нанотехнологиях, а нанотехнологи не думают о плазме. А здесь, понимаешь, здесь стык. Граница двух дисциплин. И, похоже, на этой границе нас ждёт открытие.

Елена подошла к ним, вытирая руки салфеткой - она только что вернулась из диагностического отсека.

- Второй разряд готов, - сообщила она. - Параметры те же. Но, Максим, я перепроверила данные первого пуска. Там действительно аномалия. Я прогнала через три разных алгоритма фильтрации - затухание реальное. Примерно на тридцать процентов выше теоретического предела.

Вершинин и Соколов переглянулись.

- Тридцать процентов, - медленно повторил Максим. - Это не шум. Это эффект.

- Какой эффект? - Елена посмотрела на них с недоумением.

- Мы пока не знаем, - ответил Вершинин. - Но собираемся выяснить. Лена, запускай второй разряд. И дайте мне прямой канал на диагностику первой стенки в реальном времени. Я хочу видеть каждый градус, каждый микрон, каждую флуктуацию.

- Сделаем.

Елена ушла к пульту. Соколов остался стоять рядом, всё ещё держа в руках планшет со снимками новосибирской керамики.

- Максим Олегович, - тихо спросил он. - Вы действительно думаете, что это может быть прорывом?

Вершинин долго молчал, глядя на экран, где уже разворачивалась картина второго разряда. Ток нарастал, температура росла, инжекторы впрыскивали в плазму новые порции быстрых частиц. И снова, как и в первый раз, на спектрографе замелькали всплески альфвеновских мод.

- Смотри, - сказал он, указывая на экран. - Видишь моду на 1.2 мегагерца? Сейчас она начнёт расти...

Мода росла. Амплитуда колебаний увеличивалась с каждой миллисекундой.

- А теперь смотри на температуру сектора семь-Б.

График температуры на новосибирской керамике дрогнул и пошёл вверх мелкими пульсациями. Частота пульсаций точно совпадала с частотой растущей моды.

- Она откликается, - прошептал Соколов. - Стенка откликается на волну.

- Да. А теперь смотри, что будет дальше.

Мода достигла пика. И в этот момент температура на секторе семь-Б резко скакнула вверх - короткий, острый пик длительностью в микросекунды. И одновременно с этим амплитуда моды рухнула.

- Поглощение, - выдохнул Вершинин. - Чёрт возьми, это поглощение! Стенка взяла энергию волны и превратила её в тепло. Мгновенно. Практически без инерции.

- Но как? - Соколов не верил своим глазам. - Это же невозможно... Теория...

- К чёрту теорию! - Максим вскочил, не в силах больше сидеть на месте. - Теория описывает среднюю гладкую стенку. А у нас - наноструктурированная поверхность с дефектным рельефом. Понимаешь? Это не стенка в старом смысле. Это - метаматериал. Это - активная среда.

Он заметался по залу, не замечая удивлённых взглядов операторов. В голове крутились обрывки уравнений, цифры, графики. Плотность плазмы на периферии - десять в восемнадцать, температура - сто электронвольт, длина волны альфвеновской моды - порядка сантиметра в объёме, но у стенки, из-за градиентов, она может уменьшаться до микрон... И если на стенке есть структура с таким же масштабом...

- Дим! - резко остановился он. - Немедленно свяжись с Новосибирском. С ИХТТМ. Найди того химика, который делал эту керамику. Толочко, кажется? Борис Петрович? Узнай всё о технологии. Какая обработка поверхности, какой рельеф, какие размеры структур. Мне нужно точно знать, что у них там.

- Прямо сейчас?

- Прямо сейчас. Пока мы не потеряли нить.

Соколов убежал. Вершинин вернулся к монитору, где Елина уже выводила на экран детальные спектры затухания.

- Посмотри на это, - сказала она, указывая курсором на пик. - Скорость затухания в момент контакта со стенкой - в четыре раза выше расчётной. И она коррелирует с температурным пиком. Сомнений нет: энергия ушла в стенку.

- Что говорят датчики эрозии? - спросил Максим.

- Ничего. - Елена развела руками. - Ноль. Абсолютный ноль. Керамика даже не чихнула. Если бы энергия выделялась в микровспышках, мы бы видели микрочастицы в плазме. А их нет. Чисто.

- Значит, энергия ушла не в испарение, а внутрь материала. В тепло, в электроны проводимости... - Вершинин потёр лоб. - Это меняет всё. Понимаешь, Лена? Если мы научимся управлять этим процессом, если мы сможем проектировать стенку так, чтобы она выборочно гасила вредные колебания...

- То термояд станет реальностью, - закончила за него Елена. - Да, я понимаю. Но до этого ещё далеко. Нужно понять механизм. Нужно воспроизвести. Нужно доказать, что это не случайность, а закономерность.

- Согласен. - Максим кивнул. - Сколько у нас ещё разрядов в сегодняшней серии?

- Четыре. Если хотим, можем продлить.

- Продлеваем. И меняем параметры. Во втором разряде мы видели поглощение на 1.2 мегагерца. В третьем попробуем сместить частоту - изменим ток, плотность, посмотрим, как откликнется стенка.

- Рискованно. Можем потерять режим.

- Можем. Но если не рискнём, так и останемся с одним наблюдением. А одно наблюдение - это случай. Серия наблюдений - это открытие.

Елена улыбнулась - той особенной улыбкой, какой улыбаются люди, понимающие друг друга с полуслова.

- Хорошо. Готовлю третий разряд.

...Следующие шесть часов пролетели как один миг. Третий разряд, четвёртый, пятый, шестой. Максим не отходил от пульта, фиксируя каждое изменение, каждый всплеск, каждую аномалию. И к концу дня картина начала проясняться.

Эффект был реальным. Новосибирская керамика действительно поглощала альфвеновские колебания - но не все, а только те, чья частота попадала в определённый диапазон. И диапазон этот зависел от температуры стенки, от её зарядового состояния, от плотности пристеночной плазмы. Сложная, нелинейная зависимость - но прослеживаемая. Закономерная.

- Это как эквалайзер, - сказал Соколов, когда они втроём - Максим, Елена и Дмитрий - сидели в кабинете Вершинина, разбирая результаты. - Помните, в старых музыкальных центрах? Ползунки для разных частот. Так и здесь: стенка работает как набор фильтров, гасящих одни частоты и пропускающих другие.

- Хорошая аналогия, - одобрил Максим. - Только фильтры здесь не механические, а... как бы это назвать? Плазменно-поверхностные? Топологические?

- А можно узнать, что именно в структуре керамики определяет частоту среза? - спросила Елена. - Если мы поймём это, сможем проектировать стенки под конкретные режимы.

- Толочко обещал прислать подробную спецификацию, - ответил Соколов. - Я созвонился с ним, он очень заинтересовался. Говорит, они никогда не думали о плазменных применениях, только о механической прочности. Но если наши данные подтвердятся, готовы сотрудничать.

- Отлично. - Вершинин откинулся в кресле и закрыл глаза. Только сейчас он почувствовал, как устал. Шестнадцать часов без перерыва, десять разрядов, горы данных... Но внутри горел огонь, не дававший уснуть.

- Максим, - тихо спросила Елена. - Ты понимаешь, что мы нашли?

- Понимаю. - Он открыл глаза. - Мы нашли способ управлять тем, что считалось неуправляемым. Альфвеновские моды - главный враг термоядерного синтеза. Если мы научимся их гасить...

- То Q-фактор вырастет в разы, - подхватил Соколов. - Мы сможем выйти на положительный энергобаланс без гигантских размеров ИТЭР. Компактные реакторы станут реальностью. Это … это как приручить звезду.

- Не торопись, Дим. - Вершинин поднял руку. - Это только первый шаг. Нужно повторить эксперимент на других установках, с другими материалами, в других режимах. Нужно построить теорию. Нужно убедить коллег, что это не аномалия, не ошибка, не случайность. Это годы работы.

- Но начало положено, - улыбнулась Елена. - Сегодня, 12 февраля 2038 года, "Глобус-3" впервые показал, что альфвеновские волны можно гасить. Исторический день.

- Исторический? - Максим усмехнулся. - Посмотрим. История пишется не в день первого наблюдения. История пишется потом, когда тысячи людей повторят твой результат, когда построят первые реакторы, когда зажгут первые лампочки от термояда. А сегодня... сегодня просто вторник. Удачный вторник.

- Скромничаете, Максим Олегович, - покачал головой Соколов. - Я буду гордиться, что был здесь сегодня. Даже если дальше ничего не выйдет - я видел момент. Момент, когда наука сделала шаг вперёд.

Вершинин посмотрел на аспиранта и вдруг увидел в нём себя - двадцатилетнего, горящего, верящего, что всё возможно. И подумал: ради таких моментов, ради таких глаз и стоит работать. Ради того, чтобы молодые видели - наука жива. Чудеса случаются. Границы познания отодвигаются.

- Ладно, - сказал он, поднимаясь. - Завтра будем писать отчёт. Сегодня - спать. Дим, ты за старшего. Проследи, чтобы все данные продублировали на три носителя. Лена, проверь калибровку диагностик перед завтрашней серией. А я...

Он запнулся, глядя в окно, за которым уже начинал брезжить рассвет.

- А я пойду пройдусь. Проветрю голову.

- В шесть утра? - удивилась Елена.

- Самое лучшее время. Город просыпается, воздух чистый, мысли приходят в порядок. - Максим накинул пальто. - Увидимся через пару часов.

Он вышел из института и глубоко вдохнул морозный воздух. Над Невой поднимался туман, где-то вдалеке гудел первый трамвай, а на востоке небо уже начинало розоветь.

Максим медленно пошёл вдоль набережной, перебирая в памяти события минувшего дня. Цифры, графики, спектры - всё смешалось в голове. Но сквозь этот хаос пробивалась одна мысль, простая и пугающая одновременно:

А что, если это действительно работает? Что, если сегодня мы коснулись того самого рубикона, за которым - новая эра?

Ответа не было. Была только тишина зимнего утра и лёгкий скрип снега под ногами.

Вершинин остановился у парапета и посмотрел на воду. Где-то там, глубоко подо льдом, текло течение - мощное, невидимое, вечное. Как плазма в магнитной ловушке. Как альфвеновские волны, бегущие вдоль силовых линий. Как сама жизнь.

Интересно, - подумал он, - если бы альфвеновские волны можно было услышать, как бы они звучали? Как шум прибоя? Как гул трансформатора? Как тишина?

Максим улыбнулся собственной фантазии и пошёл дальше. Впереди был длинный день. Впереди была работа. Впереди была жизнь, полная загадок и открытий.

И где-то там, в этой жизни, его уже ждали новые единомышленники - те, кто поможет превратить сегодняшнюю случайность в завтрашнюю реальность. Но об этом Максим ещё не знал. Пока он просто шёл по набережной и слушал тишину.

Тишину, которой ещё предстояло стать историей.

Глава 2.

Три недели после памятного февральского пуска пролетели как в тумане. Максим Олегович практически поселился в Физтехе - приходил затемно, уходил за полночь, а иногда и вовсе не уходил, ночуя на старом диване в своей лабораторной комнате. Соколов и Елена подменяли друг друга, чтобы хоть как-то сохранять человеческий облик, но Вершинин, казалось, вообще не нуждался в сне. Глаза горели, мысли лихорадочно скакали от одного уравнения к другому, а руки то и дело тянулись к планшету с данными.

- Максим Олегович, - осторожно сказал Соколов, заглядывая в кабинет на исходе третьей недели. - У вас лицо серое. Вам надо поспать. И поесть. Нормально, не бутербродами.

- Успею, - отмахнулся Вершинин, не отрываясь от монитора. - Смотри, Дим, я тут построил зависимость коэффициента затухания от температуры стенки. Посмотри на эту нелинейность. При ста пятидесяти градусах - резкий скачок. А при двухстах - плато. Что это, по-твоему?

Соколов подошёл и уставился на график. На экране красовалась кривая, напоминающая профиль горного хребта - крутой подъём, затем ровное плато, затем снова подъём.

- Может быть, фазовый переход? - неуверенно предположил он. - В поверхностном слое?

- Я тоже думал о фазовом переходе. Но диборид титана - тугоплавкая керамика. У него нет фазовых переходов в этом диапазоне температур. - Вершинин потёр переносицу. - Это что-то другое. Электронное. Или связанное с адсорбированными газами.

- А вы проверили, как ведёт себя образец в вакууме без плазмы?

- Проверил. Новосибирцы прислали данные температурных зависимостей электропроводности. Там тоже есть аномалия в этом же диапазоне. Понимаешь? Электропроводность меняется скачком. Значит, дело в электронной структуре поверхности.

Соколов задумался. Электронная структура поверхности - сложнейшая область физики твёрдого тела, далёкая от его привычной плазменной тематики. Но, видимо, именно там скрывался ключ к разгадке.

- А что говорят теоретики из теоретического отдела?

Вершинин усмехнулся.

- Теоретики говорят, что такого не может быть, потому что не может быть никогда. Я им показал данные - они сказали, что это аномалия диагностики. Я показал данные с трёх независимых диагностик - они сказали, что это случайное совпадение. Я показал статистику по пятидесяти разрядам - они сказали, что это интересно, но надо проверить на другой установке. Короче, классика.

- А вы?

- А я уже договорился с Новосибирском. Они готовы провести эксперименты на установке ВЕТА со своим же материалом. Если эффект подтвердится там, теоретикам придётся поверить.

Соколов присвистнул. ВЕТА - это не шутка. Большая установка в Институте ядерной физики СО РАН, специально спроектированная для испытаний материалов в условиях, максимально приближенных к термоядерным. Там можно облучать образцы мощными потоками плазмы, имитируя то, что происходит в токамаке, но в контролируемых условиях и с возможностью детального изучения поверхности.

- Когда?

- Через две недели. Толочко выбил время. Мы летим с тобой и с Еленой. Если, конечно, институт даст командировочные.

- Даст, - уверенно сказал Соколов. - После того, как мы показали рекордное время удержания, дирекция готова нас на руках носить.

- Это вряд ли. - Вершинин покачал головой. - Дирекция готова нас носить, пока мы даём рекорды. Как только мы перестанем - сразу вспомнят, что мы слишком много тратим на эксперименты. Таков закон жанра.

Он откинулся в кресле и закрыл глаза. Соколов помолчал, потом решился:

- Максим Олегович, а можно личный вопрос?

- Валяй.

- Вы верите, что это действительно прорыв? Ну, то, что мы нашли?

Вершинин открыл глаза и посмотрел на аспиранта долгим взглядом.

- Дим, я в науке двадцать лет. За это время я видел десятки "прорывов", которые оказывались мыльными пузырями. Видел, как рушатся теории, в которые верили лучшие умы. Видел, как многообещающие эксперименты заканчиваются ничем из-за одной маленькой ошибки в калибровке. - Он помолчал. - Но я также видел несколько раз, как действительно рождается новое. И знаешь, что объединяет эти моменты?

- Что?

- Ощущение правильности. Когда ты смотришь на данные и понимаешь: это не может быть ошибкой, потому что слишком красиво. Слишком логично. Слишком... неизбежно. - Максим усмехнулся. - Звучит ненаучно, да?

- Немного, - честно признался Соколов.

- Ещё бы. Физик должен верить только в цифры. Но за двадцать лет я научился доверять ещё и интуиции. И сейчас моя интуиция кричит: это оно. Это тот самый случай, когда природа подмигивает нам и говорит: "Смотрите, я не зря устроена так сложно. Здесь есть ключ".

Соколов задумался. Потом кивнул:

- Я понял. Спасибо.

- Не за что. А теперь иди спать. Завтра трудный день - будем готовить документы для Новосибирска.

- А вы?

- А я ещё посижу. Хочу додумать одну идею.

Соколов ушёл, а Вершинин снова уставился в монитор. Идея, которая не давала ему покоя, была проста и безумна одновременно: что, если эффект поглощения можно не только наблюдать, но и управлять им? Что, если сделать стенку не пассивным поглотителем, а активным элементом, который можно настраивать на нужные частоты?

Для этого нужно было понять, от чего именно зависит резонансная частота. От температуры - уже ясно. От плотности плазмы у стенки - тоже, судя по некоторым разрядам. Но ещё, возможно, от электрического потенциала поверхности. А потенциал можно менять, подавая напряжение на стенку...

Максим представил себе такую конструкцию: сегментированная первая стенка, каждый сегмент - отдельный электрод, покрытый наноструктурированной керамикой. Между сегментами - изоляторы. К каждому сегменту подведено управляющее напряжение. Система обратной связи анализирует спектр колебаний в реальном времени и подбирает потенциалы так, чтобы максимально гасить вредные моды.

Технически это чудовищно сложно. Вакуумные вводы высокого напряжения, изоляция, работающая в условиях жёсткой радиации, быстродействующая электроника, способная выдержать нейтронные потоки... Но если получится - это будет революция.

- Ладно, - сказал он вслух пустому кабинету. - Мечтать не вредно. Для начала надо подтвердить эффект в Новосибирске.

Он выключил компьютер и, наконец, отправился домой - впервые за трое суток.

Новосибирск встретил их тридцатиградусным морозом и ослепительным солнцем. Академгородок зимой выглядел как декорация к фантастическому фильму о будущем - заснеженные сосны, современные здания институтов, редкие прохожие в ярких пуховиках. Такси везло их по пустынным улицам мимо Института катализа, Института химии твёрдого тела, Института ядерной физики.

- Красиво тут, - сказала Елена, глядя в окно. - Чисто, просторно. Не то что наш Питер.

- Академгородок специально строили в лесу, - отозвался Вершинин. - Чтобы учёным было где думать. Лес, тишина, никакой суеты.

- Сработало? - спросил Соколов с заднего сиденья.

- Ещё как. Здесь сделана половина советской, а потом и российской науки. Ядерка, химия, биология... До сих пор один из лучших научных кластеров в мире.

Такси остановилось у проходной Института ядерной физики им. Г.И. Будкера - огромного здания с характерной архитектурой семидесятых. Над входом - барельефы с атомами и электронами. Внутри - привычный институтский запах и гул мощных установок, проникающий сквозь стены.

Их встречал высокий сутулый мужчина в очках и старом свитере - Борис Петрович Толочко, заведующий лабораторией наноструктурированных материалов. Рядом с ним стоял молодой парень, похожий на аспиранта.

- Максим Олегович, рад видеть! - Толочко протянул руку. - Ну, показывайте ваши данные, не терпится взглянуть.

- Сначала покажите вашу установку, - улыбнулся Вершинин. - Мы к вам за этим и приехали.

- Договорились. Идёмте.

Они прошли через несколько дверей, и оказались в огромном зале, где возвышалась ВЕТА - установка для испытаний материалов. Это был сложный агрегат размером с небольшой дом: вакуумная камера, мощные электромагниты, плазменные пушки, системы диагностики. Вокруг сновали люди в белых халатах.

- ВЕТА-М, модернизированная версия, - с гордостью пояснил Толочко. - Может создавать потоки плазмы с параметрами, близкими к ИТЭР. Энергия ионов - до двадцати килоэлектронвольт, плотность потока - до десяти мегаватт на квадратный метр. И главное - мы можем облучать образцы сотнями импульсов и изучать их на месте.

- На месте? - переспросил Соколов.

- Прямо в вакууме, не вынимая. У нас есть встроенная растровая электронная микроскопия, оже-спектрометр, масс-спектрометр для анализа газовыделения. Можем наблюдать, как меняется поверхность в процессе облучения.

- Впечатляет, - признал Вершинин. - У нас в "Глобусе" диагностика мощная, но такая... ювелирная работа невозможна. Слишком большой объём плазмы, слишком сложно изолировать один образец.

- Вот именно. Поэтому мы и нужны друг другу. - Толочко хлопнул его по плечу. - Пойдёмте, покажу, где будем работать.

Следующие три дня пролетели в сплошных экспериментах. Толочко подготовил несколько образцов своей керамики - с разной обработкой поверхности, с разной пористостью, с разной толщиной покрытия. Вершинин задавал режимы облучения, стараясь воспроизвести условия, которые были в "Глобусе" в тот памятный день. Елена и Соколов следили за диагностикой, фиксируя каждое изменение.

И эффект повторился.

Не сразу, не с первого раза. Пришлось подбирать параметры, менять углы падения плазмы, варьировать температуру образцов. Но на вторые сутки, когда плотность потока достигла определённого порога, а температура поднялась до ста сорока градусов, спектрометры зафиксировали резкое падение интенсивности колебаний в образце - тех самых колебаний, которые соответствовали альфвеновским волнам в плазме.

- Есть! - закричал Соколов, вскакивая с места. - Борис Петрович, смотрите! То же самое!

Толочко подбежал к мониторам. На экране разворачивалась картина, которую он, химик-материаловед, никогда не видел: его керамика, его детище, вела себя не просто как пассивный материал, а как активный элемент сложной колебательной системы.

- Не может быть, - прошептал он. - Это же просто диборид титана. Мы его для прочности делали, для теплопроводности...

- А он оказался умным, - улыбнулся Вершинин. - Поздравляю, Борис Петрович. Вы создали материал, о котором плазменщики мечтали полвека.

- Я создал, - медленно повторил Толочко. - А вы, Максим, нашли, как это использовать. Похоже, у нас родился тандем.

Они обменялись рукопожатием под одобрительные возгласы остальных.

- Максим Олегович, ну как так можно? - возмущалась Елена вечером того же дня. - Мы в Новосибирске, в Академгородке, а вы нас по гостиницам держите! Давайте хоть город покажете?

- Я сам здесь впервые, - признался Вершинин. - В смысле, в Академгородке. Раньше только в командировки в Новосиб, но там центр, гостиницы, заводы... А сюда не доводилось.

- Тогда тем более! - Елена была непреклонна. - Завтра воскресенье. Устраиваем выходной. Борис Петрович, вы с нами?

Толочко замялся.

- У меня внуки... Но, в принципе, можно и вечером. А днём я вам экскурсию организую. Тут есть на что посмотреть.

- Договорились.

Утром следующего дня они отправились на экскурсию. Толочко оказался отличным гидом. Он показал им Институт катализа - легендарное место, где создавались технологии, без которых невозможно представить современную нефтехимию. Показал Центр коллективного пользования, где стояли уникальные микроскопы, способные видеть отдельные атомы. Показал новый корпус Института цитологии и генетики, где, по слухам, уже вовсю шли эксперименты по редактированию генома человека.

- Слышали, недавно разрешили клинические испытания, - рассказывал Толочко, пока они шли по заснеженной аллее. - Методом CRISPR-Cas9 лечат наследственные болезни. В Москве уже несколько детей спасли от спинальной мышечной атрофии.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.