Наталия Кулагина (Мартынова)
Глазами детства

Прошлое прекрасно,

потому что известно…

С благодарностью посвящается

моим папе и маме,

младшей сестре, бабушкам,

добрым, светлым и разным людям,

благодаря которым есть Я, Женщина…

Основано на реальных событиях и

детских впечатлениях

Пресловутый «кризис середины жизни» заставил пересмотреть многие жизненные ценности и цели. Пришло понимание важности теплого общения с родными и близкими и неважности карьеры и «ратного подвига на чье-то благо»…

Дорога вперед стала более понятной и принимаемой, а пройденный путь вспоминается с благодарностью. Прошлое прекрасно, потому что известно. Оно уже не таит в себе чего-то неизведанного и пугающего.

Услужливая память засыпала песком забывания остроту боли, горечь потерь, сгладила все углы, оставив светлые и добрые воспоминания. И трава в детстве действительно была зеленее: офтальмологи уже объяснили это снижением цветового восприятия, и настроение было хорошим, и ощущение счастья не надо было вызывать, оно просто было…

ГЛАВА 2. Забытая помада

Бледно-розовый колпачок от польской перламутровой помады выскользнул из руки и покатился по широкой половице цвета охры. Молодая стройная женщина быстро нагнулась, подняла колпачок и, прежде, чем закрыть помаду, еще раз провела ею по губам. Поправив пушистую белую меховую шапочку на черном кашемировом манжете,– подарок свекра из Москвы, услышала нетерпеливый звук клаксона за окном. Муж уже завел голубой 412 «Москвич», тоже подарок его родителей, и ждал молодую жену, чтобы вместе ехать на работу.

Молодые жили в доме, который строил дед супруга, Василий Иванович. Хозяйничала здесь бабушка, Ксения Александровна, баба Ксеня. Большую русскую печку, занимавшую полкухни и аккуратную черную круглую печку -«голландку» на половине молодых баба Ксеня топила ближе к обеду, чтобы приготовить обед обожаемому внуку Валерику и снохе Верке, совсем ему на ровне. Так считала и свекровь, Екатерина Васильевна, будучи замужем за разведенным и оставившим дочку Борисом, сначала секретарем их поселка, а потом директором медучилища в районном центре.

Тепло в доме нужно было и для одиннадцатимесячной правнучки, Наташеньки, которую баба Ксеня любила и охотно нянчилась, пока снохи не было дома.

Вот и сегодняшним мартовским утром баба Ксеня включила электрический самовар, чтобы почаевничать спокойно без молодых.

Вера вышла уже в сени, но вдруг вспомнила, что оставила помаду на полочке у зеркала (спасибо Господу за это, как окажется потом!) в передней комнате, зале. Быстро, не разуваясь, она пробежала в зал, расстегнула сумочку, чтобы положить забытую помаду и онемела от крика дочки, раздавшегося из кухни. Метнувшись на крик, Вера остолбенела от увиденного. Баба Ксеня, наклонившись, пыталась поднять упавшую правнучку, которая зацепила ножкой свисавший со стола шнур от электрического самовара. Оголенная по локоть правая рука старухи на глазах покрывалась волдырями. Наташенька, закатившись в плаче, на секунду замолчала. Вера с ужасом видела, как от одежды дочки поднимается пар. В стороне валялся перевернутый самовар…

Валерий, выкурив уже несколько «беломорин» и, не дождавшись супруги, вошел в дом:

– Вер, ну ты скоро? Через секунду он был оглушён криками дочки и жены. Наступив в разлитый кипяток, Валерий подскочил к бабушке и схватил ее за плечи:

– Ты, ты…– губы тряслись, а он тряс растрепанную, мокрую, плачущую старуху.

– «Скорую»! – сквозь плач жены разобрал Валерий,– быстрее, «скорую»!

На улице только у них в доме был служебный телефон: электрика с железной дороги могли в любое время вызвать на работу. Бросившись в зал к этажерке с телефоном, Валерий набрал номер «скорой помощи»:

– Это Кулагин, у нас ребенка обварили!– прокричал он в трубку, не называя ни улицы, ни дома, и услышал:

– Ждите, выезжаем!

Вера положила Наташеньку на пеленальный столик. Русые мягкие волосики прилипли ко лбу, покрытому испариной, глаза закатывались, губки синюшного цвета со свистом втягивали воздух.

– Доченька, доченька, доченька,– как заведенная приговаривала Вера, пытаясь снять трясущимися руками мокрые ползунки. Наконец ей это удалось, в глазах потемнело: всё тельце малышки было пунцовым от кипятка.

– Надо гусиным жиром смазать, от ожога помогает,– плача, посоветовала баба Ксеня.

Зачерпнув из плошки желтоватый жир, она провела морщинистой узкой рукой по правой ножке девочки. Ошпаренная кипятком кожа, как гармошка, собралась под рукой старухи. Кровавое месиво вместо кожи на ноге,– последнее, что увидела Вера, теряя сознание и роняя с головы красивую пушистую шапочку.

Резкий запах нашатыря привел в чувство. Открыв глаза, она увидела врача, уносящего дочку в большой белой простыне и близко от себя глаза медсестры:

– Вставай, милая, силы нужны, поехали!

Валерий, бледный, как стена, пытался надеть на жену упавшую шапку. В углу плакала бабушка, качая обожженную, забинтованную руку.

Дом стоял на краю села, предпоследний в ряду по улице. Ехать в больницу через весь поселок. Мартовские дороги ещё проходимы: уже есть глубокие колеи, по которым ребятишки пускают днем первые кораблики, но еще нет той непролазной грязи, которая будет позже, в апреле. «Скорая» домчалась за несколько минут, которые родителям Наташи показались вечностью.

Проехав мимо родильного дома, где меньше года назад от большой любви появилась на свет Наташа, машина «скорой» остановилась у длинного барачного здания, обшитого потемневшими от времени досками, – хирургического отделения. Их действительно ждали. На крыльце стояли санитары с носилками, но врач, державший девочку всю дорогу на руках, почти бегом кинулся в операционную. Сквозь приоткрытую дверь Вера и Валерий видели врача в шапочке, марлевой повязке и халате с завязками на спине. «Как у Айболита» – совершенно отрешенно, как не свою отследила Вера мелькнувшую мысль.

– А вам туда нельзя, здесь ждите,– полноватая сорокалетняя медсестра с добрыми глазами указала на деревянные стулья с кожаными сиденьями и высокими спинками, в ряд стоящими у стены.

Вера безжизненно опустилась на стул. Её лицо было совершенно мокрым, она не вытирала текущие слезы, а лишь изредка смахивала их, чтобы видеть дверь, куда унесли дочку.

Немногословный, очень любящий свою молодую жену Валерий гладил её по коротким волосам, пытаясь нащупать толстую длинную косу, которая ему очень нравилась и которую Вера отрезала, сделав модную стрижку. Бессильный в ожидании и бездействии, не умевший словами сказать о своей любви к жене и дочке, о своем переживании, он вышел на крыльцо, куря одну папиросу за другой…

Мартовские дни еще морозны и снежны, но это уже весенние дни: и светает раньше, и темнеет позже. Небо на западе стало багроветь, когда из операционной вывезли дочку, забинтованную как куколка бабочки. Только светлые волосики на лбу и темные длинные ресницы выделялись на бледном личике.

– Мамочка, проходи в палату,– медсестра Брыткова Екатерина Александровна, тетя Катя подтолкнула тихонечко в спину еле живую Веру.

– Иди, иди, а ты, папаша, домой ступай. Ангел-хранитель у вашей Наташеньки и врач Семыкин Юрий Сергеевич чудо сотворили: будет жить дочка!

…И начался ад… Каждая перевязка, каждая обработка ожоговых ран добавляла седых волос двадцатилетней Верочке. У Наташи оказалось обожженным 75 % кожи. Не пострадало лицо, стопы ног. Спать малышка могла только стоя. Вера подставляла ладони под детские пяточки, положив дочку животиком себе на живот. Так обе и спали, если это можно назвать сном, одна сидя, другая- стоя.

В один из дней Вера сквозь дрему услышала доносящийся из больничного коридора знакомый голос и смех,– Юрий Вязовкин, один из закадычных дружков Валерия, балагур и весельчак.

– А он-то что тут делает?– спросила Вера у тети Кати.

– Ноги обжег, хорошо что ничего больше не пострадало- ответила та.

Юрий сразу предложил свою помощь:

– Верунчик, давай дочку, иди, поспи, от тебя тень осталась!

Он устраивался на кровати, прилаживая забинтованные ноги к коляске, и, распевая песни, качал малышку.

– Спасибо, Юр, я на пол часика, – только успевала проговорить Вера, касаясь головой подушки и моментально засыпая.

Постепенно снимали повязки с обожженного тельца дочки. Врач Юрий Сергеевич, мед.сестра тетя Катя, молодой нерусский доктор, имя которого из памяти стерло время, но оставило безмерную благодарность, просто делали свою работу, просто спасали человека. И спасли…

Всё увереннее ходила годовалая Наташенька по длинному больничному коридору.

– Сибо,– благодарила она медсестер на перевязке, глядя на них полными слёз глазами.

И рука бабы Ксени зажила, волдыри сошли, летом кожа загорела, даже и следа не осталось. Только шрам от гусиного жира так и остался на ноге на всю жизнь, не позволяя носить подросшей Наташе модные мини юбки и безмятежно валяться на пляже в купальнике.

Долго малышка не заходила в магазин, где продавцы тоже были в белых халатах:

– Ты иди, мама, я тебя на крылечке подожду.

Старенькая прабабушка Ксеня не узнает, что много лет спустя Наташа назовет свою дочь Ксенией. И только став мамой, переживая тревоги и беспокойство за свою Ксюшу, Наташа в полной мере, с благодарностью до конца осознает, что пережила ее двадцатилетняя мама….

Катенька

В деревенских сенях темно, прохладно и даже страшновато, если бы не щели в полу. Сквозь них видно, как внизу ходит Джек, большой и добрый пес. Ему совсем недавно четырехлетняя Натуленька отдала свою любимую бутылочку с молоком: она уже большая, а Джеку нужно молочко. Девочка нагнулась к щелочке, подождав, пока пес придет на звук открывшейся двери, и пальчиком потрогала его мокрый черный нос. Во дворе этого сделать никогда не удавалось. Джек от избытка чувств валил Наташу на землю, если взрослых не было рядом. Тут уж было не до собачьего носа!

– Джек, попил молочка? Хороший пес! -ритуал приветствия был закончен.

Стоя на высоком крыльце, Наташа с удовольствием втянула в себя чудесный летний воздух деревенского утра, кожей почувствовала приятную прохладу и услышала такое прекрасное пение соседского петуха. Впереди новый день счастья! Она внимательно оглядела огромный залитый солнцем двор. В бревенчатом сарае с маленьким окошком когда-то жили куры и даже поросенок. Теперь сарай был наполовину пуст, только старые доски с засохшими следами жизнедеятельности животных, до сих пор неприятно попахивали. Несмотря на это Наташе всегда хотелось заглянуть в таинственную неизвестность сарая. Сейчас в маленьких клетушках насыпаны уголь и брикет для большой печки. Есть большие тяжелые куски угля, а есть маленькие кусочки, красиво блестящие на солнышке. Такие угольки можно и как «секретики» прятать вместе с фантиками и кусочками разбитой посуды, но обязательно красивой, с рисунком или золотинкой. Белые осколки для «секрета» не годились.

Наташа обошла дом. У задней стены лестница, ведущая на чердак, «подоловку», как говорила старенькая прабабушка Ксеня. Но Наташе туда нельзя,– мала еще, да и не получается дотянуться ногой с одной перекладины на другую.

Вздохнув, девочка развернулась и пошла назад во двор. В углу у забора росли самые чудесные колокольчики. У них даже листья были красивы: округлые трилистники на длинном стебле. И над листьями возвышались фиолетовые многоярусные колокольчики с трубчатыми лепестками, из которых свисали длинные желтые ниточки. Наташа, присев на большой камень среди высоких цветов, рассматривала их снизу. Каждый цветок был прекрасен и удивителен! Потом эти цветы станут символом начала лета, начала каникул, начала отпуска мамы…И в своем доме взрослая Наташа разведет много-много таких незатейливых колокольчиков из детства, аквилегии обыкновенной.

Насладившись цветами, Наташа по перекладинам забралась на высокие ворота. Этого можно и не делать: занозы от неструганых досок так больно доставать из пальчиков, да и ободранные коленки заживают несколько дней. Но посмотреть сверху на улицу и, осмелившись до конца, даже посидеть на верху, свесив ноги,– от этого удовольствия девочка отказаться не могла.

Улица была пустынна. Осторожно спустившись с ворот, Наташа вышла через калитку на улицу. У двора под забором лежало длинное сосновое бревно-брус, оставшееся после стройки и прилаженное отцом вместо лавочки. С другой стороны, у колонки, похожей на гриб на толстой ножке, с отполированной до блеска ручкой, росли лопухи. Вечером, в сумерки, под ними можно спрятаться так удачно, что тот, кто «мается», не сразу в этих зарослях тебя найдёт.

Наташа сбросила сандалии и встала босыми ножками в дорожную пыль. Теплая, мягкая, как детская присыпка пыль фонтанчиком просачивалась сквозь пальцы, ласково щекотала подошву.

«Почему у взрослых всегда ноги чистые?»– подумала девочка, обувая удобные красно-белые сандалики с ремешком. Когда их принесли домой из магазина, она открыла коробку, втянула запах кожи, краски, запах нового, и незаметно лизнула кончиком языка подошву, чтобы на вкус ощутить обновку.

В конце лета у сандалей отрежут носик, чтобы не упирались пальцы. Если повезет, по очень слёзным просьбам мама согласится отрезать и задники, чтобы получились шлёпки. Шлёпки были крайне неудобными для игр, бега, «классиков», но, несмотря на неудобства, считались шиком и взрослой обувью у девчонок дошколят.

Наташа направилась к своей лучшей подружке Катеньке, живущей в соседнем доме. Забравшись на высокую завалинку, она постучала в подслеповатое окно. Девочка видела, что тетя Маша, Катина мама, сидит на маленькой скамеечке и увлеченно смотрит на экран черно-белого телевизора, где за мельканьем, рябью и набегающей полосой почти ничего не было видно. Но тетю Машу, Марию Артемьевну, это не смущало: она с упоением слушала оперу. Высокая, крупная, громкоголосая тетя Маша работала в библиотеке, была начитана и эрудирована, на всё имела собственное мнение. Позже, придя к Богу, Мария Артемьевна помогала людям, духовно разделяя с ними скорбь утраты близкого человека. И не очень любимого соседа Валерия провожала Мария в последний путь. Спасибо, тетя Маша, светлая Вам память…

Маленькая Наташа немного побаивалась её, может из-за очков, придававших лицу соседки строгость, может из-за прутика, которым получила от тети Маши по ногам за то, что ушли с Катенькой «без спросу» не непозволительное расстояние от дома.

Плачущая Наташа в тот раз бежала домой и, уварачиваясь от хлестких ударов прутика, приговаривала:

– Не имеете права меня бить, я не Ваш ребенок!

Но обида быстро прошла и забылась,– тетя Маша была доброй и беззлобной.

Обернувшись на стук в окно, Катина мама махнула рукой:

– Заходи!

В сенях у соседей было гораздо интереснее, чем у Наташи: здесь в уголке жили маленькие козлятки. Их разрешали заносить домой, поиграть. Правда, в маленькой комнате было тесновато для игр. В доме у Катеньки был особый запах: на столе на электрической плитке варилась еда для семьи, а в сенях на примусе – для козлят.

…Козы- причина вечных распри с соседями. Ходила поговорка: «Хочешь поссориться с соседями – заведи козу». Вот и тети Машины козы облюбовали соседский сад. Наташин папа, Валерий Алексеевич, человек спокойный, необщительный с посторонними, «приняв на грудь», становился воинственным. Именно в такие моменты он спускал на коз своего большого пса, который появился после миролюбивого Джека. Однажды пришлось отнимать полузадушенную Розку от разъяренного пса, почуявшего добычу.

Наташа вошла в комнату:

– Здравствуйте, а Катенька пойдет к нам играть?

Сидя дома с бабой Ксеней, Наташа очень любила, когда приходили в гости Венера, девочка из дома напротив, старше нее на три года и Катюша. Венера не часто баловала Наташу своим обществом. Когда после слез Наташи и уговоров зайти поиграть Венера демонстративно гуляли перед окнами, прабабушка утешала ревущую Натуленьку:

– Вот мы Венерушке косы – то расчешем!

Катенька была другой. Высокая, немного нескладная, светловолосая тихая и покладистая, изобретательная в играх, она была Наташе как старшая сестренка. Играть вместе они могли часами и только по темноте расходились, вернее родители уводили по домам.

Из большой коробки от телевизора, где были навалены куклы, мишки, кубики, машинки и посудка, Наташа достала огромную красную пластмассовую рыбу на колесах и повезла за веревочку по комнате.

– Как китайцы на нас сидят, – с умным видом сказала Катенька, указывая на лягушку, сидящую сверху на рыбе. Взрослые прыснули со смеха:

– Катенька, с чего ты это взяла?

– Так мой дедушка говорит,– ответила девочка. Она очень любила деда и гордилась им.

…Мягкие подушки становились стенами домика, стеганый утеплитель для пчел – матрасиком для «дочек», спички, вставленные в ручки и ножки пластилиновым Буратино и Мальвине делали их подвижными. Полет фантазии девчонок ничем не ограничивался.

А какие неповторимые ажурные ледяные кружева появлялись на солнечной стороне мартовских сугробов! Главное,– донести на варежке это чудо до «домика», построенного в уголке заснеженного двора.

Играть было вкусно, уютно, душевно. Игра была настоящей жизнью, «по правде».

Однажды, будучи семи,– и восьмиклассницами, подружки собрались, как обычно, поиграть с куклами в «домик». Наташу вдруг накрыло чувство неправды, притворства, игры в игру, горечь от утраченной «вкусности». Много позже наблюдая за игрой внучки, она умом помнила то детское наслаждение, «вкусность игры», но сердцем чувствовать этого уже не получалось.

…Осенью появился новый друг Катеньки, Сережка, сосед бабушки Кати. Сначала все вместе играли в своих дворах, потом Сережа предложил: