Иван Белоновский
Через Любовь

Белоновский Иван,

«Через любовь».

Февраль, 2026 год.

Моим возлюбленным посвящаю…

«Вечные звёзды снова начинают светить, коль скоро становится достаточно темно» – Карлейль.

«То, что противно природе, к добру никогда не ведёт» – Шиллер.

«Утренний ветер дует всегда, поэма сотворения мира не прерывается. Но мало у кого есть уши, чтобы насладиться ею» – Торо.

«Только те законы заслуживают истинного почитания, которым Бог обеспечил существование настолько длительное, что никто уже того не знает, когда они возникли и были ли до них какие-либо другие» – Монтень.

«…красота пробуждает в нас любовь» – Юнгер.

***

…мне же остаётся то, что всегда спасало страждущего: сохранять оптимизм и твёрдо верить, что мы сражались ради правды, красы и добра – ради Бога! Мне остаётся надеется, ибо если в будущем не лежит свет надежды, то нет оживляющей силы и в настоящем. Надеяться и искать опору внутри.

В пылу суматошных стараний,

Как только становится душно, —

В моменты угрюмых стенаний

К себе обратись благодушно…

В этих записях содержится поучительный рассказ – рассказ о людях без веры и принципов, рассчитывающих только лишь убого протянуть свой век, чей конец всегда печален… Хотя умному достаточно давно известны и содержание, и миссия этого рассказа, остальной части публики, тем не менее, его следует пересказывать регулярно, чтобы истина отпечаталась в самой душе.

Итак, скиталец лесов Мононгиела в Западной Вирджинии, Соединённые Штаты Америки, я взялся за перо, чтобы описать случившееся с человеком двадцать первого столетия. Начать, однако же, стоит с самого начала…

I

Долгие годы, полные лишений и душевных терзаний, проработал мой отец за рулём одной из самых узнаваемых американских морд, набитой хромом, характером и яростно пышущей через две грозные выхлопные трубы, – за легендарной «Peterbilt 379»: символ несгибаемой свободы!..

Впрочем, отцу, судя по его ненаписанным мемуарам, работа трак-драйвера очень нравилась, и в каждый рейс он отправлялся с большим удовольствием. В самом деле, можно ли в наши дни найти неплохо оплачиваемую возможность для независимого философствования лучше, чем профессия трак-драйвера? Возможность, которая открывает врата незабываемого фантастического путешествия, полного спокойствия, но в то же время бурного; интимного и скромного, но поражающего своей эпичностью – приключение по шоссе… в никуда… Пересекая великие земли Америки отец чувствовал себя художником, уединяющимся вместе с ангельской моделью в этом своём «приюте грёз».

Ранним утром, после насыщенного 11-ти часового рабочего дня, он, тем не менее, встречал рассвет так же, как и закат, – с улыбкой: новый день – новые полёты души и мысли, полные не только возвышенных, милых сердцу грёз, но и разъедающих изнутри бичеваний, сожалений, сомнений… Но улыбка! Она не сходила с лица, и отец, после краткосрочного визита в известный трак-стоп «Flying J» по нуждам человеческим (а нужда любого трудолюбивого мужчины с утра – добрая кружка горячего кофе!), внимательно осматривал свою гордость и зависть своих коллег, после чего вновь отправлялся в дорожное плавание.

И всякий раз – подобно ребёнку, пытливому и неуёмному. Этот ребёнок, кажется, жил в отце всегда: как в первые деньки, когда он только начинал работать и железный великан находился в рабстве компании, так и в самый последний день этого многолетнего путешествия, когда трак и отец были вольными моряками дорожного пространства. Но когда началась эта история?..

Мы не знали никого из родственников или знакомых, кто мог бы рассказать нам о детстве отца, потому что их просто… не было. Сам он предпочитал не говорить ни о годах ребячества, ни о юности, всегда сменяя тему разговора своим запоминающимся изречением: не лучше ли для души человеческой говорить о предметах, нежели о суетах? И заканчивал Сенекой: «философия не обращает внимания на родословную». Короче говоря, разговоры о личном он не любил, считая их сплетнями, что ниже человеческого достоинства.

Мне, его старшему сыну и близкому другу, известно лишь то, что отец начал свою карьеру трак-драйвера в очень раннем возрасте и всегда был причудливым аскетом: его единственной отдушиной стала курительная трубка из горного лавра, которую он сделал сам во время непродолжительных отпусков между рейсами. Впрочем, непродолжительными они были потому, что отец сам так хотел – чему никто не возражал. Среди, как он выражался, «профанного» мира ему было душно, но во время преодоления бесконечных миль он, напротив, чувствовал себя викингом на драккаре, который наслаждается порывами освежающего ветра: вперёд на добычу! – ею же была мысль, сладкая и великодушная, помогавшая отцу плыть вперёд и дальше. В то же никуда…

Такая скромная философская жизнь, между прочим, помогла ему накопить кругленькую сумму. И вот каким образом.

Близких у него, как кажется, действительно не было. Кроме, разве что, двоюродной тётки – богатой щедрой женщины, которая не имела детей и, как это обычно бывает, завещала всё состояние своему любимому скромному племяннику. Моему отцу. Вполне возможно, что отец никогда не говорил о родственниках из-за полученного наследства, бывшим, вероятно, предметом борьбы и зависти, – а бороться и завидовать было чему: женщина удачно – по любви и разуму, что представляется мне настоящим явлением! – вышла замуж и на момент своей смерти была единовластной хозяйкой Викторианского особняка в городе Сан-Франциско тёплого штата Калифорния.

Великое богатство досталось тому, кто меньше всего ожидал и жаждал этого – чудаку, который обходился самодельной трубкой и кабиной трака, постоянно находясь в разъездах по всей территории Штатов. Можно представить себе физиономии «хорошеньких» детишек, внучат и племянников – этих твидовых стервятников…

Будучи мальчишкой, я не переставал удивляться во всех смыслах диагеновскому поведению отца и, признаться, понимал возможное негодование обделённых фортуной родственников. И только позже я осознал, насколько благоразумной женщиной оказалась наша благодетельница: аскетичный трудолюбивый романтик – может ли кто лучше подвернуться мудрецу, который хочет сделать последнее благородное дело в своей жизни. Ещё и родственник!

Разумеется, отец, двадцатилетний на тот момент юноша, не знал, как грамотно поступить с обрушившимися на него сокровищами. И он не придумал ничего лучше, как сдать поместье в аренду. Такое решение оказалось весьма грамотным в его случае: полученные деньги отец инвестировал в акции, поэтому к моменту, когда пришёл день изменить всё, он уже обладал весомым во всех смыслах капиталом. Особняк, акции, трак и, наконец, заработанные честным трудом деньги – вот и всё состояние странного человека, которого у нас в Штатах называют «мужчина, сделавший себя сам».

И только после разразившейся катастрофы мы узнали, что отец закопал все деньги по бескрайней территории леса. Таких кладов, как мы увидели своими глазами, получилось немало… Но до этого момента я не верил родителю и считал, что отцовское предание о наследстве и дивидендах не более, чем легенда, результат творческой души: на моей памяти мы практически никогда не использовали деньги, если не брать в расчёт пару сотен баксов в месяц, – нас кормила грамотно освоенная территория. И привычка, с возрастом перешедшая в философию жизни, обходиться только самым необходимым. Мне и сейчас довольно плодов щедрой природы и отблесков от колесницы Гелиоса.

Рейсы, тем не менее, продолжались. День шёл за днём, годы мчались…

Как и всякое эпическое приключение, путешествие отца было захватывающим и обогащающим, но, как я уже подчёркивал, в то же время истощающим душу человеческую; то был слишком непростой долгий путь, от которого хотелось просто отдохнуть.

В кругу семьи.

Дома.

II

В тот вечер отец шёл по извилистой US-219, что ведёт прямо через сердце округа Покахонтас, как вдруг он заехал в царствие Бабьего лета. Радио в кабине начало шипеть и замолкло: в округе действует зона радиомолчания. Нежданно явилась стража красоты – абсолютная тишина… Наедине с собственными мыслями и мелодичным гулом двигателя, отец опустил стекло и жадно вдохнул освежающий душу аромат леса: прелой листвы, хвои, горной воды – над этими нотками милым аккордом пролетела букашка…

Однако не один осенний лес, одетый добрым волшебником в злато, любил наш отец. Всякий раз, когда он проезжал бесконечные, усыпляющие поля кукурузы в Айове и Небраске на Среднем Западе; когда глотал красную пыль Аризоны и Нью-Мексико на Юго-Западе; когда был заворожён сказочными елями и дождями Орегона на Северо-Западе или, наконец, когда пленила его липкая влажность Луизианы на Юге, – тогда всякий раз отец восторженно смотрел в самые очи природы и чувствовал, как повсюду разливается святой дух…

Но именно лес, не имеющая ни конца ни края пушистая сокровищница, заставил остановиться пыхтящего железного коня и его облагороженного бородой всадника. Остановку он совершил на обочине у моста через речку Гринбрайер, близ городка Марлинтон в штате Западная Вирджиния.

Вероятно, манера юношеской романтической гиперболизации досталась нам с братом от отца – думается мне всякий раз, когда он с улыбкой и озорным огоньком в глазах описывает обстановку той остановки. А ведь буквально пятнадцатиминутный перерыв, ставший своеобразной точкой бифуркации, решил не только судьбу нашего родителя, но судьбу нашей семьи… и ещё многих-многих людей. Только сейчас я понимаю могущество Провидения и Его замысла…

Итак, отец с любовным жаром рассказывал нам об оркестре листвы и веточек, которые хрустели под его уставшими от долгого пути ногами, и о песне речки, чьим дирижёром была тишина. Мимо неспешно проходила пожилая пара: джентльмен с импозантными пропорциями тела, свидетельствующими о респектабельности его положения, и дама в шляпке и с кожаной сумочкой – эти классические американцы хорошо запомнились отцу. Он решил поздороваться со стариками, получив от них в ответ улыбку и то милое сердцу «Прекрасный день сегодня, не правда ли?», в силах которого сделать весь день солнечным!

Читатель, вероятно, найдёт в этих строчках подтверждение сделанному ранее заявлению о генетическом романтизме в нашей семье, но близ реки Гринбрайер действительно властвует удивительный властитель: вокруг гуляют жирные олени, а спокойное течение несёт покойного путника на каяке, беззаботно укрывшегося за панамой… «А знаете ли вы, какая чистая была вода!» – да, мы знаем, отец: берег этой речки стал излюбленным местом для наших с братом прогулок-размышлизмов.

В кабину трака, как нетрудно догадаться, отец вернулся опьянённым: от дымки Аппалачей, что медленно сползает с вершин гор в долины, скрывая под собой маленькие фермы с красными амбарами, можно запросто охмелеть. Вообще, Аппалачская тропа – особая дорога, на которой сошлись история, культура и настоящая Америка!

Хотя он проработал ещё около полугода, тот рейс стал последним: в мыслях отец уже осваивал 100 добрых акров своего участка, прорубая путь сквозь лес и рододендрон, и не только закладывал фундамент, но уже прибивал маленькую ёлочку на вершину стропил – американская традиция, на удачу.

Вскоре, на подержанном «Ford F-150» он приехал в Марлинтон, чтобы совершить долгожданную сделку о приобретении территории прямо в лесу. Спустя ещё время, на рукотворной опушке вырос сливающийся с деревьями ореховый дом, несколько строений и подход к ручью. Грёзы стали явью.

Наш отец стал ушедшим в лес, где нашёл дом. Или человек создал рай.

III

Перед выходом подготовку «Marlin 336» отец всегда доверял мне. Это было действительно прекрасное оружие: винтовка с рычажным затвором калибра тридцать-тридцать. Эта старушка, конечно, не такая скорострельная, как некоторые другие винтовки, но в густых лесах Аппалачей, как наш, где стрелять приходится обдуманно, сквозь ветки и кусты, тяжёлая пуля такого калибра работала как таран – она была идеальна.

В царствие лесное мы практически всегда ходили втроём, пока мама готовила дом к нашему возвращению. Нам было достаточно одного-двух выстрелов, чтобы значительно пополнить съестные запасы свежим мясом и удовлетворить мужскую инстинктивную потребность охоты, древнюю как сей мир. Для детских шалостей отец давал нам десятизарядный револьвер двойного действия «Ruger GP100» – факт нахождения такой не-игрушки в руках подрастающего мужчины символически свидетельствует о благополучии страны, говорил отец. Хотя маме не особо нравилось симфония стрельбы, она понимала необходимость и важность оружия: «Бог создал людей, а мистер Кольт уравнял их в правах». Мы тренировались подальше от дома, в нашем импровизированном тире, находящимся прямо в лесу. Как здорово разлетались щепки, как беззаботно мы жили!..

Короче говоря, с оружием мы водили крепкую дружбу и могли спугнуть не только барибалов, которые постоянно норовили залезть в курятник или перевернуть мусорный бак, но и зверушек гораздо хуже.

Наш охотничий путь в обе стороны пролегал вдоль чудесного русла, который был описан здесь неоднократно. И каким прекрасным было время, когда я уходил и возвращался по нему обратно в дорогой дом, в объятья матушки, чьё усеянное ароматом фиалок белоснежное лицо ласково встречало меня, её любимого сына… Каждый раз по возвращении, мы с братом устремлялись в нашего логово на чердаке, где хранилось награбленное у леса: разные шишки, камешки, листики и прочие ценности. Мама всегда ругала нас, потому что накрытый к приходу мужчин стол обижался и, в отместку на наше равнодушие, остывал, оставляя нам холодные крошки.

Мама ругалась, но улыбка не сходила с добрых её уст…

Впереди я ещё поделюсь своими неуклюжими мыслями о моих современниках. Но сейчас же, вспоминая о милой моей матери, хочется поговорить о напоминающем о рае воздушном создании, который Владыка сотворил для нас в утешение, ибо посчитал это прекрасным, – о женщине!

Достаточно наслушавшись рассказов пришедших к нам людей, перед моими глазами открылась эта ужасающая пропасть между тем островом здравого смысла, который удалось сохранить нашему дорогому отцу, и местом, покинутое самой жизнью. Какую иную характеристику можно дать тому обществу, где у женщины коварно отняли данную Богом возможность водворять в прозаическую действительность чудо?

Волшебная фея стала жужжащей бытовой мухой в их мире. Пугающее большинство тех, кто явился к нам (о них, к сожалению, ещё будет сказано), позабыло, что женщина есть первый величайший подарок, сделанный человечеству Господом Богом; второй – наш спаситель Иисус Христос.

Мама!.. – великая женщина, лёгким взмахом которой построенное отцом преобразовалось в дом, уютный и полный любви, красы и добра. Мама была для меня символом женского: тёплого, ласкового, грациозного – она есть дающий жизнь свет. Во тьме же, которая нагрянула в наш дом, я не узнал женщины…

Кто, однако, виновен в этом? Мужчина. А точнее оболочка, оставшаяся от мужчины. Ведь самоубийственное равнодушие тех, чьи предки некогда освобождали Иерусалим, привело к собственному падению в пропасть – к самоубийству; этого Ринальда не пробудил визит героев и песни о героическом, и ещё надолго он останется в пороке… Лишь после того, как всё рухнуло, уже последний трус стал храбрецом – до глупцов, увы, доходит долго!..

Впрочем, вернёмся же от тьмы к свету – разве не в этом состоит весь путь человеческий?..

Сказанного вполне достаточно, чтобы у некоторых сформировалось ложное впечатление, что мы прятались от реальности в созданном мире грёз и были всего-навсего эскапистами… Если даже и так, неужели это было бы хуже, чем тащиться в грязной яме подобной «реальности»?.. Но отнюдь, за пределами нашего мира никогда никакая «реальность» ни от кого из членов семьи не скрывалась: мы знали, что представлял из себя каждый из институтов подчинения живой сильной личности, будь то школа, университет или работа, выливавшиеся сначала в похороны души, а затем и тела, – нам был известен весь этот ползущий цикл, называемый забвенным разумом «жизнью»…

Напротив, отец почти не ограничивал нас, но неустанно вверял знанию. И, в конце концов, разве можно огражденье от заблуждений называть «путами»? Не этому же учил Спаситель?

Каждый член семьи непоколебимо уважал отца. Отца-учителя. И если этот учитель когда-либо ограждал или держал нас от лежащего по ту сторону мира, то не физической цепью угроз, но исходящим от красоты волшебством: своими навыками, знаниями, образом мысли и жизни – своим примером… Как и великая Красота лишь сама собой обличает уродство, то есть не-красоту.

Наша семья располагала обширным знанием буквально во всех областях жизни. Второй этаж дома наши спальные комнаты делили с библиотекой, содержащей тысячи наименований: магия естественных наук, история и философия (а моему брату особенно полюбилось религиоведение, что впоследствии отчётливо проявится), математика… Благодаря книгам и виртуозному наставничеству отца (с трудом верилось, что этот человек был, как говорят, «простым рабочим») мы довольно быстро освоили всё самое ценное, что было достигнуто человеком за тысячи лет. Освоенное мы всегда применяли в жизни – истинное свидетельство образованности, без которого всё тщетно.

Одними лишь руками двух подростков на пустом месте был воздвигнут объёмистый амбар, оснащённый пусть и не по последнему, но по утилитарному слову техники. По принципам пермакультуры мы же вдвоём с братом (правда, эпизодически участвовали и мама с отцом, поскольку родители уж очень любили такую работу) устроили всё хозяйство: небольшой плодовый сад, высокие грядки, система свейлов и кратерные сады; точно как и в известном поместье архитектора Уильяма Кароу «Ванн», что находится в Суррее, мы возвели разработанные мамой перголы и мостики, украшенные её особым топиаром кусты и деревья; чуть в сторонке, аккуратно огороженной раскинулась мамина цветочная ферма – с изыском был задействован каждый вершок земли.

Таков наш Труд Любви.

В такие моменты, когда вся семья дружно предавалась труду, отец любил развлекать нас разговорами на языках: сам он говорил на родном английском, а нас заставлял изъясняться на немецком и французском, а, бывало, на греческом, латыни и даже иврите – все языки мы выучили в раннем детстве, до 7-8 лет, нативным методом. Далеко не одними лингвистическими навыками мы были способны поразить окружающих и окружающее: сахар и трубы могли стать грозным оружием, а философский камень лежал поочерёдно у нас в карманах. Читатели, наверное, не поверит, но иногда мы тайно встречались со стариной Полом Баньяном, которого ошибочно считают фольклорной выдумкой.

Много ли наших ровесников, живущих «обычной» жизнью, обладало таким образованием? Образованием, что предоставляло собой не смазку для бестолково вертящейся в инфернальной машине гайки, но навыком, пониманием жизни. Многие ли познали себя, обнаружив своё предназначение?..

Совсем неудивительно, что практически никто из наших соседей не находил в себе силы открыть прелесть такой жизни; по сути говоря, они, как я полагаю, боялись обнаружить саму жизнь через призму своего прозябания. Зато среди местных жителей, особенно города, было много тех, кто, не обращая внимания на нищету собственного существования, позволял себе отпускать мнимые остроты не только в адрес философии нашей жизни, но и в наш личный: дармоеды, сумасшедшие, отсталые ретрограды, сектанты – как только не изощрялись они в оскорблениях своего ближнего…

Все желчные злодеи, в сущности, суть та же толпа, опьянённая неистовством, что освободила убийцу, но отправила своего Спасителя на распятие. Явления пребывают в постоянном изменении, сохраняя при этом свою неизменную суть.

Теперь, конечно, меня нисколько не удивляет, почему люди вели себя подобным образом: малейшее, а тем более позитивное отличие от шаблонного существования большинства, выводят этих неосознанно бредущих из затянувшейся спячки и сурово показывает им, что можно бодрствовать – можно, нужно жить! А, может, легко контролируемую толпу волновало наше независимое положение, наша самостоятельность? Может, их пугала та свобода, с которой протекала наша простая, ясная и спокойная жизнь. Может… всё может быть. Но точно одно: они не были равнодушны к нам.

Сейчас я не собираюсь читать проповеди. Хочу лишь поделиться навсегда запомнившемся мне эпизодом – результатом моих детский интеллектуальных потуг, которые, тем не менее, наиболее дороги мне…

Используя каждый случай пообщаться со своими ровесниками, мне бросалось в глаза их отношение к собственным родителям: с каждым годом оно становилось… Сказать «хуже» не совсем верно. Больнее. Такое определение, пожалуй, будет наиболее удачным. Так вот, взрослеющие дети всё меньше уважали и прислушивались к своим родителям, предпочитая наставлениям отцов шум дельцов…

А когда дети начинают повсеместно презирать своих родителей, то для эпохи наступают времена столь же страшные, как когда родители хоронят детей, ибо здесь похоронный марш играет в метафизической плоскости: родителей погребают заживо. Ещё более ужасно, если эта экзекуция заслуженная.

Разумеется, были и прекрасные семьи, с которыми, кстати, мы были довольно-таки близки и великолепно проводили время. Взять, например, давнего приятеля нашей семьи, владельца книжной лавки, – чего стоит одно празднование большого юбилея, 250-летия независимости США: весь день мы провели семьями на свежем воздухе в их большущем зелёном дворе, о чём у меня до сих пор самые тёплые воспоминания. Но таких хороших людей и согревающих душу воспоминаний всегда мало – они исключение.

Я же, супротив плодам отравленной почвы, от года к году всё больше уважал своего отца. Моё почтение исходило не из разницы в возрасте, как иногда любят вспоминать эту нелепость, или в беспомощном принуждении со стороны родителя – отнюдь! Почитание это рождалось от соприкосновения с эхом, которое доносилось из глубин его мыслей, кратких и блистательных апофегм и плодами его трудов. После случившегося мне особенно трудно описать моё отношение к этому человеку, как трудно благочестивому принцу, который является не только сыном своего отца, но подданным своего короля и воином своего вождя. В отце я всегда видел не только человека, давшего тело физическое, но прежде всего наставника, который пробудил мою душу.

Не только словами, но активными действиями, своим личным примером отец показал: пусть один человек не может изменить целый мир, но в его власти изменить себя. Всё хорошее и плохое – всё начинается дома. Когда мы уже были в юношеском возрасте, отец сказал нам, что, будучи мальчишкой, он тоже хотел перекроить мир. Но после первого же разочарования он понял глупость, тщетность своих намерений и осознал эту столь простую истину: начни с себя. И доказательство верности этого философского изыскания было вокруг нас – возделанный отцом рай, который стал для нас повседневностью!

Будучи ребёнком, многое из вышесказанного я, конечно, не понимал. Но теперь же, находясь в этой сырой пещере, подобно героям эпической песни, я явственно вижу, насколько удивительна по своей сути есть та жизнь, которую всем нам подарил отец; я вижу, какой крепостью может быть душа – достаточно, помня о Боге, неспеша расставить жизненные приоритеты…

Как уже говорилось, мы никогда не были «маугли». Всей семьёй мы ездили в городишко за продовольствием и разными полезными вещицами для хозяйства. Мама успевала заскакивать в цветочную лавку женщины средних лет, которая стала её хорошей подругой, чтобы обменяться как цветочками, так и разноцветными женскими мыслями. Брат не упускал случая, чтобы ходить вместе с мамой: хозяюшке помогала вести дела её красивая дочурка, любившая носить береты. Один раз я увязался с ними, бросив отца одного в оружейном магазине, и стал свидетелем очередного рождения Афродиты из цветочной пенки молодости. Раскрасневшийся брат протягивал блондинке беретик, который вечерами помогала ему шить мама, с улыбкой трепля волосы Ромео. Тогда я подшучивал над братом, ещё не понимая, насколько солёной может оказаться эта щекочущая пенка…

И конечно, мы регулярно посещали церковь. Хотя мы были и вправду редкими гостями (ездили в город не чаще двух-трёх раз в месяц) этих немногочисленных поездок было достаточно, чтобы через собственный опыт сформировать мнение об обществе, о людях нашего времени.

Да и в целом любого времени: глупость неизменчива…

Было трудно не заметить, как во время службы в церкви на нас смотрели остальные дети, как их отводили подальше от нас взрослые с такими же взглядами. Тогда мне даже было очень обидно, и я тоже начинал считать, что мы хуже остальных – что наша семья «странная».

Однажды мы с братом решили заняться обожаемым делом – докучать родителю. Но в этот раз озадачить его не праздными вопросами, но тем, что каждый раз безмолвно весело по возвращении домой из города, но что никто не осмеливался спросить главу семьи. Отец, очевидно, ждал подобного натиска со стороны пытливой девственности. Тогда он, на наше удивление, с улыбкой открыл личный томик кожаного переплёта Библии, который весь тёплый сезон грелся на самодельном журнальном столике, и вслух прочитал, прожурчал из Писания стихи, которые по-настоящему мы поняли лишь много позже: «…не предаваясь ни пированиям и пьянству, ни сладострастию и распутству, ни ссорам и зависти; Но облекитесь в Господа нашего Иисуса Христа, и попечения о плоти не превращайте в похоти» – когда-то эти же слова потрясли молодого Августина и подарили человечеству великого мыслителя.

Священное слово всегда проникает в самые укромные уголки души, но постичь всю глубину этого слова удаётся лишь позже.

Впрочем, я и так уже зашёл несколько далеко в сочинении, имеющем совсем иное назначение. Скажу лишь, что мы больше не отвлекались на косые взгляды, обращая свои взоры на нечто более важное – на великолепие нашего мира, созданного самым изящным из художников.

IV

Несколько позже, летним вечером, отец собрал всех нас в гостиной, просторной светлой комнате, чьи окна выходили прямо на задний двор, – то был впечатляющий вид в любой сезон: пушистое хвойное царство, рядом с которым мы обустроили патио, щекотало вечно свежим ароматом стёкла дома и души, устремлённые к свету глаза. В нашей гостиной, как и во всём доме, не было ни телевизора, ни даже радио или газет, но зато всё пространство занимали различные диковинки, картины, приобретённые отцом ещё во время бесконечных рейсов, и книги – особая коллекция книг, венцом которой стала чудом сохранившаяся в круговерти нашего безумного столетия альдина, одна из 275 экземпляров этого элегантного тиража! Отец часто брал эти книги в гостиную комнату, аккуратно перелистывая страницы под неспешно доносящиеся звуки винилового проигрывателя.

Родители уже сидели в креслах, поставленных перед большим диваном, в которой плюхнулись мы с братом. Такие семейные соборы были редкостью – тогда, когда отец либо затруднялся принять решение, либо считал, что не вправе делать это в одиночку. Посему всякий раз, направляясь на подобные встречи, мы были в приятном волнении от предвкушения решения той задачи, что поставит перед всеми нами глава семейства.

Красиво горели фонарики садовой гирлянды, заполнявшие тёплым светом всю комнату и создающие особую, магическую атмосферу. Ветерок гулял туда-обратно, играясь со свежими цветами в расписных вазах… Я хорошо запомнил тот вечер и всё то, что сказал нам отец.

А сказал он, что удерживать или принуждать человека, дышащее божественной энергией создание, нельзя, ибо рано или поздно его истинная природа всё равно одержит верх и покажет себя, сломив все оковы тирана. Поэтому родители предложили нам то, что у Амишей известно как «Румспринга»: отправиться в своеобразный гран-тур – возможность узнать, попробовать жизнь с иной перспективы, после чего, основываясь на многогранный опыт, принять решение, определяющее всю жизнь.

– Запомните: вы совершенно свободны в своём выборе – мы примем любое ваше решение. Не только потому, что мы ваши родители, но потому что мы уверены в его верности, ибо вы есть результат нашего с мамой воспитания, дети мои, и наши дорогие друзья, – с любовью объявил отец. – Я лишь надеюсь, что вы ещё не забыли, как я всегда твердил вам: когда наступает время выбирать между тем, что правильно и что просто, всегда помните о Боге. А теперь, сыновья… – вздохнул глубоко отец, направляясь с мамой к выходу из гостиной, – я оставлю вас наедине с мыслями.

Пришло время пройти своеобразный обряд инициации, который настиг и нас.

Обменявшись с братом удивлёнными взглядами, мы подскочили с дивана, догнали родителей, сжали их в крепких объятиях, и я, как старший сын, пожал отцу руку, без малейших раздумий добавив к этому, что возвратившийся в рай будет глупцом, если позволит лукавому ввергнуть его обратно в грех и неизбежные страдания. Мы остались и прошли испытание, посвятившее нас в мистерии жизни.

Учение отца не было напрасным ни тогда, ни сейчас.

Как мне думается, стоит ненадолго остановиться и подробнее рассмотреть эти таинства, чуть ли не единственные по-настоящему заслуживающие внимания, – благодать нашей жизнь. И совсем не в силу ностальгии или, избави Бог, тщеславия. Ни одна из этих строк не вышла ни из-под пера пустого эгоизма, ни из страстей (наверное…), вызываемых сантиментами. За дары каждого дня я благодарю Спасителя и ревниво несу миссию, выпавшую на мою долю в этом великом плане пламени очищения.

Приведённые здесь свидетельства я взялся составить лишь потому, что, как отмечал в самом начале, допускаю возможность их унаследования теми, кто должен стать гораздо более совершенными людьми, чем мы. Если у меня и есть какое желание, то только одно, – чтобы потомки увидели, как заблуждение приводит к низвержению в бездну, выход из которой хотя и тернист, но, в конце концов, ведёт к возрождению.

Все мои надежды устремлены на то, что эти наспех нацарапанные строки сослужат службу истине. Именно по этой причине я считаю должным показать другую жизнь: спокойную, скромную и солнечную – жизнь, которая была и остаётся для меня единственной возможной жизнью.

Хотя мы вставали очень рано, но всегда ужасно выспавшимися, ибо столь же рано ложились в постель, приятно утомлённые музыкой воздуха, речки, птиц и букашек… В нашей семьи не было принято ограничивать себя в пище какими бы то ни было диетами, но и из-за стола мы всегда выходили, не наедаясь досыта: мы нарочито превозмогали вожделения плоти, воспитывая таким незатейливым образом силу воли. Впрочем, никто в семье особо не задумывался о пище – и может ли прийти в голову праведного человека, который живёт лишь красотой, мысль о ковырянии в этом прекрасном подарке щедрого и великого благодетеля?.. Лично меня вводили в ступор рассказы наших пришельцев о «молоке» без молока и «сахаре» без сахара, разных искусственных заменителях чистой пищи, которой щедро обогатила нас природа, и безрассудных табу на продукты…

От рассвета до заката мы вверяли себя моменту – жили: трудились в саду и огороде, не забывая о меньших братьях, и до самого обеда гуляли по свежему, из-за находящегося рядом ленивого потока речушки Гринбрайер, лесу, превращая собирание полезных трав и ягод в увлекательное приключение, а иногда, когда отец был свободен от своих ремёсел, ходили на рыбалку или охоту; «если бы все занимались рыбалкой, мы оказались бы в раю» – смеялся отец, покуривая свою трубку перед удочкой. По возвращении, о чём я уже рассказал ранее, нас ждала нега женского царства. Остальную часть дня мы упражнялись в науках дома или, если располагала к себе погода, в патио на заднем дворе.

Вечером семейный, как и всегда, ужин. Каждая трапеза была временем семейной встречи, обменом душевного тепла. После чего мы с братом обыкновенно гуляли под луной лунною тропой и грезили…

И жизнь была явным сновидением…

Приходилось ли вам выплывать в самое сердце пруда, ложиться на дно лодки и смотреть на пышные ветви древосвода, который окропляет усыпленный лениво плывущими облаками небосвод, – выпадало ли кому-нибудь такое счастье становиться частью непостигаемой красоты?.. А какое диво наблюдать, как задорно бежит кристальная водичка по древним камням, под птичьи песни гуляют по лесу животные и приятная прохлада ветерка ласкает твои ланиты!.. Не знаю, как проводили детство обитатели тесных городов, но ребёнком я игрался на просторах природы; особенно мне запомнилась охота и ночные салки с фонариками, когда отец любил слегка пугать нас…

Воспоминания о прекрасном поддерживают жизнь: «не забывай красоту!» – гласит мудрость. Даже в самые тяжёлые минуты нахождения в бездне, где сейчас и находится автор этих строк, добрые образы любви, пусть и зыбкие, но помогают душе не спуститься во мрак окончательно.

Дни завершались молитвой и благодарностями.

В город, повторюсь снова, мы редко, но ездили – за самым необходимым продовольствием: продуктами (продукты отец покупал только у приятелей, местных фермеров или малых предпринимателей), деталями, цветочками и пополнениями для инвентаря – практически всё мы получали бартером. Одним из жизненно важных мест, само собой, была местная церквушка.

Церковь всегда была для нашей семьи тем единственным, ради чего мы садились в старый «Ford» и с настоящим удовольствием ехали в городишко, который мы от непривычки считали шумным (как смешно, наверное, читать подобное жителям Сан-Франциско или Нью-Йорка). Стоит подчеркнуть, что в церковь мы никогда не заезжали, но строго выделяли не менее одного дня в месяц исключительно для поездки в храм божий. На скромное здание и убранство его я смотрел с наполняющим душу умиротворением, а наши пусть и редкие, но полные интеллектуального праздника беседы со священником каждый раз вызывали во мне неподдельное восхищение. Короче говоря, церковь занимает особенный уголок в моём сердце.

Никакой идеализации в этом скромном жизнеописании нет, хотя, как отмечалось не один раз, автор действительно большой наследственный романтик. И, тем не менее, как и свойственно природе человеческой, мы ругались, порой очень даже сильно, – но эти ссоры были проявлением заботы, переживаний друг о друге. Любви. Отец, что неудивительно, бывал иногда чересчур строг с нами, но тогда вмешивалась материнская женственность и вносила баланс ласкою и нежностью. На пути нашем было немало трудностей, но ни один из нас не думал свернуть с него. Ни разу.

Вот и вся жизнь, которая многим казалась и, увы, всё ещё может показаться странной… Простота кажется мудрёным странностью. Отец всегда говорил, что человек обычного мира сначала мудрит, а затем всю оставшуюся жизнь распутывает этот клубок, в котором запутались бы сами Мойры.

«Где просто, там ангелов со сто, а где мудрено, там ни одного».

Мы жили просто.

V

Практически всегда отец носил джинсовую одежду «Wrangler»: штаны из денима высокой плотности, поддерживаемые кожаным ремнём с массивной пряжкой, и куртку с подкладкой из овчины – всё в соответствии с канонами «Дикого Запада». Рядышком на перилах веранды лежала легендарная широкополая шляпа «Stetson», сопровождавшая его в течение всего бурного течения приключений, но ныне наслаждавшаяся заслуженной пенсией, ибо в густом лесу шляпы представляются довольно-таки неудобным спутником. Чтобы обрезать кончик табачной пачки или аккуратно вычистить чашу трубки, отец прибегал за помощью старины «Buck 110», складного ножа с деревянной рукоятью и латунными вставками, который всегда располагался на широком ремне в уже потёртых ножнах.

В сравнении с отцом, как понятно, мы в своих курточках «Carhartt» выглядели докучливыми мальчишками, прибившимися к пожившему жизнь ковбою.

Так было и в тот злополучно-счастливый вечер.

В последний раз, как оказалось, нам троим было суждено наслаждаться ласкающей прохладой июля на привольной веранде. Следуя главе семейства, каждый держал в руках самодельные трубки, сделанные по достижении совершеннолетия, а отец своей вычищенной до блеска старушкой указывал нам на блёстки голубого неба – созвездья и отдельные звёзды. Он подробно рассказывал о каждой частичке космоса древние предания самых разных народов. Мы внимательно слушали. Я всегда удивлялся: звёзды, такие разные, были в то же время так похожи!.. И всё же, самая неприметная звёздочка была уникальной и являлась неотъемлемым элементом чего-то гораздо большего. Космоса. Универсума…

Проводники и путники, герои, музы – всё звёзды… Мне приходилось однажды быть свидетелем и даже непосредственным участником одной космической Одиссеи. Я летел прямо верхом на комете в ковш Большой медведицы, и путешествие это было долгим, захватывающим, поучительным… Частичка того странствия до сих пор жива во мне и ведёт меня в самые тёмные моменты, определяя, кажется, всю дальнейшую жизнь.

Вокруг стоял лёгкий запах жареных орехов, старой древесины и патоки – это значит, что мы раскуривали уважаемый «Берли» «Принца Альберта». Надо признаться, что именно сейчас автор и отдаётся всей душой ностальгии по тому вечеру, который ознаменовал собой всё прекрасное, чем располагает жизнь: милые созерцательной душе звуки живых созданий, природы и животных, доносящихся отовсюду, общество дорогих сердцу людей и спокойствие – в тот момент я был истинно счастлив, растворившись в дымке табака. Вероятно, этот последний миг, как представляется мне, был настолько удовлетворяющим всё нутро с той гораздо более высшей целью, чтобы на протяжении всего изнуряющего пути, который мне предстояло и ещё, очевидно, предстоит преодолеть, я помнил о нём – о том, за что стоит жить и бороться. И я помню это. Помню очень хорошо.

Они вышли к нам из леса со стороны дороги. Перепуганная мать с двумя детьми, мальчишкой и девочкой, увидев нас, сначала ненадолго оробела, но затем, будто ей что-то свыше подсказало о доброте курящих трубки хиллбилли, на которых они наткнулись, побежала в сторону нашего дома.

Всё её молодое, мраморное лицо, увенчанное холодно-рыжими локонами, было в засохшей грязи и крови, а зелёные изумруды-глаза тонули в слезах – такой я увидел её впервые. И в такую, как банально это не прозвучит, навсегда влюбился… Не знаю, что больше заворожило меня: жалкий вид бродяжки или трагическое положение возлюбленной – что бы то ни было, я первым побежал к ним навстречу. Отец с братом оправились от непродолжительного замешательства и спешно направились за мной.

Мы оказались на расстоянии вытянутой руки, прямо друг перед другом. Молодая мать, повинуясь инстинкту, резко остановилась и заслонила собой детей. Мы попытались успокоить девушку и объяснили, что хотим помочь. Инициативу взял отец. Он осторожно поговорил с ней, сказав, считая лишним объяснять все тонкости нашей жизни, что мы обычные фермеры, ведущие хоумстединг-жизнь, и, следуя христианским заповедям, он от лица всей семьи предлагает им кров и хлеб без каких-либо лишних вопросов. Отец был настолько убедительным, голос и мимика его настолько добрыми, что истощённая валькирия бросилась ему в объятия и, забыв про детей, начала неразборчиво бредить: «Они везде!.. контроль, патрульные в шлемах… Дорогой, любимый!..» – и затем разрыдалась.

Через всхлипы было трудно что-либо разобрать. Сначала мы подумали, что эта женщина нелегальная мигрантка, хотя её внешность несколько конфузила нас: как могло столь прекрасное создание оказаться в Аппалачи, да ещё в таком положении? – очень странная, озадачивающая картина… Тем не менее, отец сдержал слово и помог ей пройти в дом, пока мы с братом позади вели за тоненькие ручки детишек, таких же рыжеволосых и с симпатичными чертами лица.

Необыкновенная кавалькада оказалась в доме. Когда кто-то споткнулся о ступеньку в прихожей, раздался голос нашей матери, несколько возмущённой задержкой: ранним утро следующего дня мы должны были отправиться на охоту – это означало, что спать оставалось немногим пару часов, отчего мама и хотела ругаться, волнуясь за своих горе добытчиков. Но её переживания исчезли, когда она стала свидетельницей неожиданной сцены катастрофического положения другой матери. Отец безуспешно пытался успокоить свою супругу, пока мы с братом проводили всех пришельцев в гостиную. Несколько минут спустя в комнату зашли родители. Отец быстро оценил ситуацию и повелел нам с братом принести чистую одежду, полотенца и воду, затем повернулся к маме и попросил её сделать чай, из собранных нами в лесу трав, и лёгкий перекус. Все живо занялись делом.

Уже через полчаса рыжая троица была накормлена бутербродами, отмыта и переодета в чистую одежду; рядом стояли тазики с кроваво-мутной водой. В комнате повисло долгое молчание. Как и всякому влюбленному неофиту, мне хотелось жадно разглядывать обожаемый предмет, но в обстоятельствах, когда в небольшой комнате друг перед другом находятся ошеломлённые люди, обменивающиеся неловкими улыбками, это было бы как минимум неприлично и странно, поэтому я с большим вниманием изучал ребятишек, одетых в нашу с братом детскую одежду, которую эпизодически поела моль.

Через время ужас и шок начали уходить с лица девушки, удивительного своими прелестными очертаниями. Теперь, как точно уловил отец, можно было задать несколько вопросов. На которые она почти сразу же ответила…

VI

Произошло нечто ужасное…

Хотя и неизвестно, когда всё началось точно, я всегда ощущал это незримое сражение добра и зла. И то, о чём поведала нам эта девушка, сначала удивило меня, но после я осознал, что близится лишь апофеоз конфликта, который разразился ещё в легендарные времена… и продолжается во времена железные – то есть слишком долго.

Сейчас же я только убеждаюсь, что появление этой девушки и все последующие события являются великим замыслом, призванным положить конец эпическому противостоянию. И имя этой битве – конец света…

Их было четверо, когда всё случилось: папа, мама, красивые детишки… большой дом в хорошем зелёном районе, зверушки и приветливые соседи – прекрасная семья, короче говоря, сошедшая из воздушных грёз «Американской мечты». И эта семья, как и многие другие семьи, должна была жить, долго и счастливо. Новые и более изощрённые формы проявления любви – вот и всё, что должно было заботить и волновать их.

Провидение распорядилось иначе. Хорошо ли, плохо ли?.. Грандиозно. Остальное же представляет собой то, о чём человек, даже пусть он называет себя «посвящённым», не вправе судить: не может смертная частичка рассуждать о созданной бессмертным художником картине – её участь есть довольствие быть частью этого великого творения. Мои слова, вероятно, звучат несколько грубо, даже с ноткой самоунижения (ведь и автор этих строк всего лишь скромная составляющая этого плана). Но стоит быть честными – причём служить истине следует всегда! – и признать, что все мы сами стали причиной обрушившихся на нас бед. Это же пламенное очищение всегда необходимо, чтобы, сбросив с себя ветхие одежды, обновившимися выйти из пепла и, наконец, зажить.

Но молодые родители не задавались такими вопросами и продолжали улыбаться и ловить момент, играясь с детьми на заднем дворе. И поступали они совершенно правильно: прекрасный цветочек не в силах противостоять вечным законам мироздания, но зато в его власти цвести и радовать собою окружающих – здесь и сейчас, в моменте! Этот цветочек всегда приходил мне в голову, когда я имел счастье наблюдать такие редкие семьи.

То обращение президента она запомнила навсегда, слово в слово. Они вернулись из ресторана и все вместе развалились в гостиной, чтобы обсудить проведённый уикенд на фоне мелькающего телевизора. Но вдруг прозвучал пронзающий писк, и весь экран перекрыла удручающая надпись: «ВНИМАНИЕ! Срочное обращение президента к нации».

Предчувствие о чём-то недобром не обмануло её:

«… в связи с чрезвычайной ситуацией и трудностями, только что подробно изложенными, я пришёл к выводу, что механизмы прошлого более не способны защитить американский народ в настоящем, здесь и сейчас. Поэтому я принял решение о реорганизации Федерального Правительства… Я принимаю на себя бремя Чрезвычайного Хранителя Республики. Однако снова стоит подчеркнуть, что мы не отказываемся от демократии. Мы только временно консервируем её, чтобы она не погибла под обломками хаоса» – но нет ничего более постоянного, чем временное…

Так и произошло: исправно функционирующие на протяжении столетий «механизмы» были не «законсервированы», как ловко жонглировали сервильные пропагандисты, но выдернуты с корнем без возможности реабилитации.

Установилась диктатура.

И наиболее ужасно здесь то, что волю диктовал не человек.

Кому же было поручено поддерживать новый порядок? Ведь США – такое удивительно созданное отцами-основателями государство, где одна часть населения априори не может надзирать за другой: в стране, где институт гражданства был заложен осознанно, невозможно моментально водворить диктатуру, тем более изнутри. Итак, особенности страны не позволяли государству нахрапом занять такое оккупационное положение, какое оно заняло в Старом свете. Кто же тогда? «Союзные» войска? Едва ли раздираемые от всевозможных кризисов дряхлые тирании Европы могли чем-либо помочь самой могущественной державе мира. Или, может, амбициозный президент взял бразды правления в свои руки? Но был ли у нас вообще президент? Ведь уже в старых фильмах было показано, как легко превратить управляемую марионетку в любого нужного человека… Гадать без толку, ибо это неважно. Гораздо более и единственно важное здесь то, что все мы были приговорены к смерти.

Оставалось лишь одно, что в конце концов и стало новой тоталитарной системой, – беспощадная, рациональная до ледяного оцепенения сила искусственного интеллекта.

Явление безбожно неестественное: никогда не имевшая место во всей истории человечества дерзость передать другому существу дар, который был дан только человеку, – разум. Низвести до пошлости божественный «образ и подобие». Восстание против вечного порядка…

«Наши американские учёные первыми разработали новое поколение искусственного интеллекта, открывающего уникальные возможности по делегированию государством обязанностей управления всеми ведомостями единой «Умной системе» – невероятная по своей важности революция не только в мире науки, но в устройстве всего человеческого общества, которая предотвращает потерю управления государством в случае поражения Верховного Хранителя и-или иных высокопоставленных членов правительства, что делает…» – она запомнила и пересказывала нам слово в слово прочитанное агитатором сообщение, подающее толпе их гибель как спасение.

Я слушал всё это со стеклянными глазами: учёные? американцы?! – действительно, лгать надо так бессовестно и пошло, чтобы те, у кого возникнут хотя бы малейшие вопросы, считались законченными крамольниками и повстанцами. Чтобы ни у кого не возникло сомнений о необходимости уничтожить эти оступившиеся от «истины» элементы.

То, как были названы набитые пустыми мозгами болваны, строго выполняющие брошенные сверху распоряжение в силу своей собственной интеллектуально-творческой беспомощности, особенно вызвало во мне ту эмоцию, которая я редко до этого испытывал – возмущение и негодование. Ненависть. Ведь достаточно на секунду задуматься, чтобы наткнуться на незатейливое открытие: США – самая европейская и единственная европейская страна, сохранившая ценности европейской расы; американец – ревностный апологет свободы. Ведь что такое Штаты? Это не только волшебное слово, ещё совсем недавно возрождающее грёзы юношества, но дом, построенный наиболее мужественными, мечтательными, верующими сынами и дочерями большой европейской семьи, которых менее одарённые родственнички так или иначе вынудили покинуть родину в поисках лучшей жизни. И они нашли её: внутри себя, прежде всего, – именно этот огонь повёл их. В никуда. Никакими «эмигрантами», разумеется, те первые пионеры не были, ибо никакой культуры, никаких институтов и тем более даже зачатков государства, цивилизации тогда не существовало на этом континенте: лишь агрессивные дикари носились по волшебным землям, во тьме своего невежества не осознавая, ни где они находятся, ни зачем они живут. И только дланью Провидения этот избранный Господом Богом народ по-настоящему открыл и освящал землю, на которой долгие столетия несорванными весели наливные плоды прекрасных деревьев. Поэтому, как нетрудно догадаться, осквернение такого священного понятия было святотатством для меня, как, впрочем, и для каждого другого американского патриота.

Что же касается до виновников, вызвавших эту катастрофу, то это отнюдь не программисты или учёные – эти лишь следствия чего-то более фундаментально важного. Всему виной вырождение культуры из человека, как метко замечал отец во время наших бесед.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.