# С рассветом умирает ночь

Егор Русаков

История о том, как маленькие девочки становятся взрослыми. Сколько должно быть закрытых взрослых глаз на то, что происходит, чтобы это свершилось.

## *

Мокрая тряпка шлепком прилетела девочке по лицу.

— А ну вставай! Харе спать, блядь!

Это был максимально отвратительный женский голос. Такой высокий и такой гнусавый. Со всхлипами, словно трудно было дышать. Голос матери.

Было жарко. Мама девочки была вся красная. Она была как спелый помидор. В своей убогой обесцвеченной домашней одежде.

Вся квартира провоняла перегаром.

Вчерашняя вечеринка по случаю очередного завершения рабочей недели прошла успешно. И очень шумно.

Одинокая женщина приглашала к себе точно таких же коллег. Они пили весь вечер и часть ранней ночи. И ни гости, ни сама хозяйка не задумались о том, каково там было девочке в соседней комнате.

А между прочим, девочка проводила свою неделю точно также. Трудилась шесть дней в неделю. С понедельника по субботу просыпалась ранним утром. Готовилась сама и помогала ещё собраться матери. Затем полдня проводила в школе. Ещё полдня во всяких бесплатных секциях. Ведь на платные не было денег.

Мать работала в магазине на первом этаже, где была их квартира. Получала зарплату, которую едва хватало. Об алиментах можно было только мечтать. Их не было не только потому что отец был мудаком. Для них нужно было ходить, суетиться, судиться и одним словом требовать. Было ли на то время, желание и силы у женщины? Проще было махнуть на всё рукой. Попытаться выживать хоть как-то. Но именно так, без усилий вырваться из ситуации.

Девочка готова была записаться куда угодно. Ходила на народные танцы, в музыкалку, в художку, пробовала себя в спортивных секциях, записывалась на шахматы. Потому что она была такой активной или такой способной, или такой любознательной? Или же была готова заниматься чем угодно, лишь бы как можно позже возвращаться домой?

Каждый день, с понедельника по субботу, она оттягивала этот момент. После школы гуляла с друзьями. Раньше можно было остаться на продлёнку. Теперь же после пятого класса её не было.

После секций с другими друзьями ещё раз гуляла. Бродила по району. Если кто-то приглашал в гости, не задумываясь соглашалась. Она готова была на всё, на любое возможное приключение, путешествие или даже мелкое преступление, лишь бы как можно позже вернуться домой.

Почему?

Дома её ждал только дом. Жилплощадь, требующая приборки, готовки и порядка. Мать работала по двенадцать часов шесть дней в неделю. Она не собиралась браться за это. А дочь лентяйка. Хотя… хоть бы разик поинтересовалась бы у этой лентяйки, как прошёл её день.

И вот воскресенье. Единственный день, когда обе были свободны от своих обязанностей. И опять-таки обе были сосредоточены на быту.

Казалось бы, единственный день, когда можно расслабиться, отдохнуть и выспаться. Не говоря уже о том, что это был единственный день, который мама с дочкой могли провести как семья.

Ирония, — именно этой являлось главным аргументом женщины не выходить на работу по воскресеньям. Кричала:

— Я дочь свою не вижу! О чём вы вообще?

А когда была дома, говорила ей же:

— Ты чо ещё спишь, а? А ну вставай нахуй!

Мать никак не могла справиться с головной болью. Она никогда не умела выбирать алкоголь. Главные критерии для неё всегда были: подешевле и вкусненько. А на следующее утро пыталась разгадать, от чего так сильно болит.

Как можно справиться с домашними обязанностями, когда не можешь справиться с собственной головой?

Женщину раздражало всё. Буквально всё. Жара, беспорядок дома, головная боль, ощущение собственной потливости и всё ещё лежащая в постели дочь.

Последний пункт был будто бы вишенкой на торте. Был как болевая точка, давящая на всё остальное. А всё почему? А только потому что это единственное, на чём можно было бы отыграться.

Девочка не могла открыть глаза. Хотя вроде бы проснулась. Вроде бы готова была встретить новый день. Руки и ноги не отказывали. Двигались с готовностью действовать. Но веки были так тяжелы, что казались ей склеенными.

Она спала каждый день едва ли восемь часов. И вот весь субботний вечер ей приходилось всё время просыпаться из-за тусовки за стеной. А по утру единственного выходного дня весь её организм отказывался поверить, что есть причины пробуждаться.

Едва находя в себе готовность хоть к каким-либо действиям, девочка волоком дошла до ванной.

Даже там она никак не могла поднять тяжеленные веки. Яркий свет ванной, усиливающийся благодаря белой плитке, делал только хуже. Лишь раздражал. Лишь толкал к побегу.

Встав перед раковиной, ей сильно захотелось взглянуть в глаза самой себе. Веки поднялись, но с тяжестью прошедших дней.

— Какой ужас, — подумала девочка.

Она едва узнавала себя в отражении. Ей не верилось. Она будто переселили в чужое тело. В тело очень уставшей школьницы, которая уже в свои десять лет не выглядит на свой возраст.

Ей вспомнилось как учительница по математике, вместо того, чтобы объяснять ученикам дроби, рассказывала всякую ерунду про отношения. Она заявляла, что девочки на столько быстро зреют, что идеальные партнёры в отношениях для мальчиков в пятом классе ещё не выросли, чтобы пойти в школу.

Конечно, учительница говорила это, надеясь, что слова её заденут эго мальчиков. Они всегда вели себя безобразно; любом классе, в любой школе, в любые времена. Это суть каждого, кому приходится преодолевать переходный возраст.

Но услышав эти заявления, девочка сказала:

— Какая глупость.

Она считала, что учитель не имеет права врать. Особенно о чём-то научном. Даже в воспитательных целях. Даже если ложь может повлиять на школьника. Таковым были её убеждения.

Главным аргументом для неё было то, что образование это составная часть науки в первую очередь. А его влияние на быт и социум уже второстепенно.

А может в этом заявлении учительницы есть оборотная сторона? — таким вопросом теперь задалась девочка, глядя на себя в отражении. — Нет ли в нашей жизни такого, что это не мальчики тормозят в своём развитии, а девочки слишком спешат?

Она слишком часто слышала, что женщинам свойственно созревать раньше мужчин. Часто замечала, как молодые девочки выбирают мужчин постарше. И может, всё это обосновано тем, какова жизнь. Что человек даже в таком проявлении как переходный возраст подстраивается под суть времени, жизни и быта.

Как девочка ненавидела школу. Ей нравилось учиться. Но уже в её возрасте она понимала, что её цель вовсе не в этом. Это режим, система. Как армия или тюрьма. Её целью сделать из тебя нужную версию личности. То есть при необходимости сломать прежнюю, а уже на её руинах вознести новую.

Ведь урок сорвать может только ученик. Никак не учитель. Это не могла сделать женщина в костюме из секонд хенда, рассуждавшая о жизни и смерти, о любви и ненависти, о величии и ничтожности, вместо объяснения параграфа по геометрии.

Это мог сделать только школьник, который отказывался игнорировать. Чей выбор лежал лишь между тем, чтобы покинуть аудиторию, и тем, чтобы не иметь проблем с администрацией.

Ностальгия по школе, о которой часто говорили мама и её подружки, — что это? Печаль надломленной души по давно ушедшим дням?

А может тот факт, что ты так часто её вспоминала, говорит только о том, что больше в твоей жизни ничего хорошего не происходило? И кто виноват в этом? Может тот, кто сломал тебя когда-то, после чего ничего хорошего ты и не смогла больше увидеть?

Но даже если ты выбираешь игнорировать, это означает только молчание на уроке. И как бы внешне ты не пыталась казаться несломленной, что-то внутри начинает движение. Чем дольше ты молчишь, тем сильнее закипают мысли, тем сильнее они бурлят чувства.

И все заявления учительницы, что просто недобросовестно выполняла обязанности, найдут своё отражение во всём остальном.

Девочка стояла перед раковиной, смотрела на своё отражение и задумалась:

— А будь я мальчиком, она мучила бы меня так же? Нет!

Она смотрела на себя, на свой уставший взгляд, и ловила себя на мысли, что перестала взрослеть и начала уже стареть.

— Ты удивляешься, что девочки взрослеют быстрее? Матери вымещают на них всё своё женское недовольство. А тебя, тварь, никто не ебёт. Лишь по пьяни и на одну ночь. Вот ты и думаешь, что ты ничтожество. А под боком растёт молодой женский организм, ещё не отравленный возрастом, алкоголем и неблагодарной работой. Буквально в соседней комнате растёт что-то, что будет желанно куда больше, чем ты когда-либо. Тварь! ТВАРЬ! ТВА-А-АРЬ!!!

Умывшись, девочка пошла на кухню. Она надеялась найти хоть какие-то остатки вчерашнего ужина или той доставки, которую заказывали коллеги-пьяницы, или как их называла мама, «подружки».

В холодильнике были лишь пара засохших роллов.

Ну что поделать? Тоже сойдёт.

Девочка поставила очерствевший рис с заветренной рыбой в микроволновку в ожидании, что хотя бы температура сделает еду мягче.

На кухню влетела мать и смотрела на девочку исподлобья.

— Ты чо уселась? — спросила мать.

Девочка ничего не ответила. Она даже не смотрела в сторону матери.

— Ты меня что, сучка, игнорировать вздумала?!

Взбесившаяся мать ударила по столу. А он был ветхий, неустойчивый. Предметов на нём было много. Вот он и брякнул от удара. Грохот стоял на всю кухню.

— Я просто поесть зашла! — крикнула в ответ испугавшаяся девочка.

Микроволновка издала звук как у велосипедного звонка.

Мама посмотрела на дочь и просо ушла из кухни.

Роллы и правда стали мягче. Но всё такими же сухими.

Девочка подошла к холодильнику в надежде, что остался нераспакованный порционный соевый соус. И ей повезло.

Мама вернулась спустя минут пять-семь. Учитывая, как девочке пришлось просыпаться, можно было понять, что всё не просто так. Мама было что-то нужно, что-то конкретное и как можно быстрее.

— Доча.

— М?

— Можешь в магазин сходить?

— А что такое?

— Надо продукты купить?

— Список написала?

— Да, вот.

В списке чего только не было. Хлеб, подсолнечное масло, туалетная бумага, дезодорант и прочее, прочее, прочее. Такое ощущение, что матери требовался генеральный закуп всякой ерунды.

Но самое главное было в конце. Словно она писала так, чтобы дочь не подумала что-то плохое о маме. Будто слова в какой-то момент стали значительнее поступков.

Список был написан будто бы и не мамой.

В школе она отличницей не была. Но дед был деспотичен. Он терпеть не мог пререканий. А советская школа внимательнее относилась к тому, как пишут дети. Российская же школа лишилась и соответствующего предмета и тетрадий для правописания.

Здесь же её почерк был небрежным. Кривой, прерывистый и шёл по листу бумаги неровно. Но самое главное в конце! опять-таки.

— Мам…

— Что?

— Мне не продадут пиво.

— Почему?

— Я же ребёнок. Детям не продают алкоголь.

— Пиво это не алкоголь. Его даже ночью продают.

— Мам неважно. Детям даже энергетики не продают. А тут пиво.

— Откуда ты знаешь? Пиво и энергетики покупаешь что ли?

— Мам! Ты же сама в магазине работаешь! Ты знаешь ведь правила.

Женщина вновь психанула. Теперь уже без ударов по столу. Просто быстрым неровным шагом ушла в комнату и хлопнула громко дверью.