Михаил Полугаров
Робин Гуд. Когда стрелы бессильны

Когда стрелы бессильны

Есть у меня сокрытые писания

То песни мрака-черные сокровища.

Но я их с заточения не выпущу.

И на стальной Цепи -держу чудовища!

Никонова Любовь Алексеевна

Знаешь, парень, баллады у костра – оно, конечно, красиво. Слушать можно. Но верить – не советую. Врут они всё. Про то, как я с первого выстрела серебряный пенни на лету сбиваю, а утро всегда с кубка эля начинаю. От эля только брюхо растёт, да и глаз притупляется, а в пенни я вообще целюсь лишь тогда, когда они в мошне у жирного приора звенят.

Но одна ночь была. О ней даже в старых хрониках молчат, потому что свидетелей не осталось. А те, кто мог бы рассказать, либо языки проглотили, либо головы лишились.

Слушай сюда.

Дело было под Ноттингемом, той осенью, когда дожди зарядили – будто небо прохудилось и старый бог Воден разрыдался над грехами людскими. Шериф, гадёныш, так всё податями выгреб, что мыши в амбарах и те с голоду дохли. В лесу – ни гриба, ни зверя. В город не сунься: на каждом въезде покойники на виселицах болтаются и вороны на их безглазых головах сидят и еще поживы ждут.

Сижу я вечером под старым дубом, воткнул стрелу в землю наконечником вниз, а тетиву с лука снял чтоб не намокла, дождь пережидаю. Слышу – хруст. Не олень и не кабан. Человек идёт, да крадётся так, будто сам от себя спрятаться хочет.

Вышел из марева дождевого монах. Маленький, мокрый весь, ряса к ногам липнет, словно саван. Глаза бегают – ну чисто заяц, которого лиса уже за заднюю лапу держит. Увидел меня, вздрогнул.

– Робин Гуд? – спрашивает, а самого трясёт.

– Может и я, – отвечаю, стрелу из земли не вынимаю. – А ты чей будешь, божий человек?