# Равновесие для тьмы

Марина Карпова

Тысяча лет одиночества. Сто лет скитаний. Одна встреча, которая изменит всё.

Я прожила почти сто лет, прежде чем поняла, что искала всю жизнь. Я умею чувствовать то, что скрыто от других. Видеть то, что люди прячут за масками. Но его я прочла не сразу.

Он появился как проверка. Как вызов. Как насмешка над моим одиночеством. В его глазах бездна, в которой тонули столетия. Он сеет тьму. Он древнее, чем города, в которых мы встречались. И он старше всего, что я знала о жизни и смерти.

А потом его губы коснулись моих, и мир перестал существовать. Я поняла: это не игра. Это судьба. Тысяча лет его ожидания, сотня лет моих скитаний всё привело нас в одно кафе, затерянное в глубине ночного города.

Он тьма, поглощающая всё вокруг. Я свет, который не может сгореть. И между нами только один вопрос: сможем ли мы быть рядом, не уничтожив друг друга? Или ради любви придется пожертвовать всем, чем мы были?

Часть первая


Я вошла в дом, открыв его ключом – тяжелым, латунным, резным, с биркой, на которой был выгравирован номер люкса. Ключ хранил тепло моей ладони, но металл все равно казался холодным, когда я вставляла его в замочную скважину. Замок щелкнул с противным металлическим лязгом, и этот звук гулко разнесся в тишине прихожей. Под ложечкой неприятно кольнуло, давно забытое чувство страха.


В прихожей пахло деревом – дорогой породой, кедром или дубом, – и едва уловимым мужским парфюмом. Он витал в воздухе, смешиваясь с ароматом свежесрезанных цветов в вазе на тумбочке – белые розы, крупные, бархатистые, еще хранящие капли воды на лепестках.


На тумбочке горела маленькая лампа с тканевым абажуром цвета слоновой кости, создавая уютный полумрак. Свет падал мягко, не резал глаза, только подчеркивал фактуру дерева, блеск позолоченных рам на стенах, глубину теней в углах.


Я прошла в комнату, стараясь ступать бесшумно. Аню только что проводили к клиенту, я должна была проверить.


Толкнув дверь в гостиную я замерла.


Там были люди, которых здесь не должно было быть.


– Что вы здесь делаете? – мой голос прозвучал холодно, как лезвие, разрезающее тишину. – Это запрещено.


Они стояли у окна – трое, их темные силуэты четко вырисовывались на закате, солнце уже тонуло за горизонтом, еще мгновение, и последний луч погаснет, погружая все в сумерки. Я смело шагнула в их сторону. Мужчина, стоящий рядом с Аней, отшатнулся от нее, будто его застали за чем-то постыдным. Высокий, широкоплечий, с тяжелым взглядом серых глаз и едва заметной щетиной на волевом подбородке – он явно выделялся среди остальных своей статью и силой.


Аня уже успела снять болеро и теперь аккуратно складывала его в руках, прижимая к груди, словно щит. Босая, в коктейльном платье нежно-голубого цвета, с открытыми плечами, она сделала шаг к стене и замерла, глядя на меня испуганными глазами. В них плескалась такая паника, такое отчаяние, что мне вдруг показалось, что у меня все-таки есть сердце. И оно сжалось.


– Пойдемте! – я старалась отгородить Аню от незваных гостей собственным телом, чувствуя, как за спиной дрожит воздух от ее беззвучных всхлипов. – Я провожу вас в ваш дом.


– Но мы… нам… мы бы хотели остаться… – попыталась возразить женщина лет пятидесяти, в дорогом бордовом, как кровь, костюме, с идеальной укладкой, которая начала слегка растрепываться от волнения. Руки ее дрожали, она теребила ремешок сумки из крокодиловой кожи, тяжелой, с золотыми застежками.


Рядом с ней стоял мужчина того же возраста, с жестким, волевым лицом и сединой на висках – явно отец. И еще один, постарше, в очках и с портфелем, который держался чуть поодаль, словно стараясь быть невидимым, но при этом все замечать.


Я двинулась к ним, чтобы проводить. Поравнявшись с мужчиной, который только что отошел от Ани, я вдруг, повинуясь какому-то дурацкому наитию, на мгновение задержалась и, никем не замеченная, шлепнула его пониже спины.


Ткань его темно-синего пиджака была приятно прохладной под пальцами, под ней чувствовалась твердая, тренированная мышца, упругая.


– Мы можем остаться втроем, – со всей имеющейся у меня вульгарностью шепнула я ему, чувствуя, как щеки заливает краской собственной наглости. Голос мой дрогнул, но я не отвела взгляда.


Я не понимала, зачем это сделала. Может, чтобы проверить его реакцию. Может, чтобы разрядить обстановку. Может потому что он стоял там, где не должен был стоять. Может потому что Аня дрожала за моей спиной. Может потому что во всем этом абсурде хотелось хоть как-то разрядить напряжение – или, наоборот, сделать его еще более невыносимым. Может, потому что в его серых глазах было что-то такое, отчего внутри шевельнулось давно забытое чувство.


Он замер на секунду. В его глазах мелькнуло что-то – то ли удивление, то ли смех, то ли еще что-то, чему я не могла подобрать названия. Но лицо осталось непроницаемым. Только желваки чуть заметно дрогнули на скулах, перекатываясь под кожей, да в глубине зрачков зажглась искра, которая никак не вязалась с его каменным лицом.


– Мы бы хотели поговорить с администратором! – пресек меня он, строго взглянув сверху вниз. Взгляд его серых глаз был тяжелым, давящим, но в этой тяжести не было презрения – только спокойная уверенность человека, который привык контролировать ситуацию, даже когда все идет не по плану.


– Конечно! – ответила я, мгновенно возвращая себе профессиональный тон, будто и не было этой дурацкой выходки. – Пойдемте. Я провожу.


Я открыла дверь, что бы пропустить гостей и вечерний воздух ударил в лицо свежестью – он пах влажной землей и той особой предгрозовой озонной чистотой, которая бывает только после недавнего дождя. Дождь и правда прошел совсем недавно – капли еще блестели на деревянных перилах крыльца, дрожали на кончиках листьев, переливались на гравии дорожек. Где-то далеко, в глубине леса, ухнула сова – низко, протяжно, и от этого звука по спине пробежал холодок, смешанный с каким-то древним, первобытным чувством тревоги.


Взрослая женщина, которая пыталась мне возражать, зябко повела плечами – она оказалась без пальто, видимо, оставила в машине или в том доме. Сейчас, на ветру, ее идеальная укладка начала сдавать позиции – несколько прядей выбились, трепетали у висков, делая ее более живой, более человечной. Я, не раздумывая ни секунды, накинула ей на плечи свой плащ.


– Спасибо, – поблагодарила она с таким искренним облегчением, и укуталась в него, как в драгоценную шаль. В ее глазах мелькнуло что-то, что совсем не вязалось с образом богатой стервы, который я себе нарисовала.


Я задержалась на крыльце, чтобы подождать мужчину. Трое неожиданных гостей тихо ушли вперед по гравийной дорожке – их шаги хрустели в вечерней тишине, и этот звук казался оглушительно громким в безмолвии соснового леса. Фонари вдоль дорожки зажглись не все – некоторые горели тускло, некоторые мигали, создавая причудливую игру света и тени.


Выйдя из домика, он не спрашивая разрешения, накинул мне на плечи свое пальто. Тяжелое, из тонкой кашемировой шерсти, с призрачным ароматом дорогого парфюма – древесного, с нотками бергамота, ветивера и еще чего-то терпкого, почти неуловимого, что я не могла определить, но что заставило меня закрыть глаза на секунду, вдыхая его.


– Что вы здесь делаете? – спросил он очень спокойно.


– Я…? – я растерялась от вопроса, который имел много ответов. – Ваш персональный администратор, – я чувствовала, как его пальто тяжелеет на плечах, как его тепло просачивается сквозь ткань моего платья, как его запах окутывает меня, становясь вторым слоем кожи.


– Значит, вы можете решить мою проблему?


– Смотря в чем она заключается, – я улыбнулась, глядя ему прямо в глаза. В сумерках они казались почти черными, только редкие отблески фонарей выхватывали серую глубину.


– Я хочу отменить сделку… Но… Мне нужно, чтобы они, – он махнул головой в сторону удаляющихся фигур, которые уже почти скрылись за поворотом дорожки, – ничего не знали. Это… деликатный вопрос, – он говорил тихо, почти шепотом, но в этом шепоте звучала сталь, выкованная годами привычки повелевать, принимать решения, не оглядываться на других.


– Кто плательщик? – быстро спросила я, глаза мои сузились, я смотрела на него в упор, оценивая, просчитывая, взвешивая.


– Я, – твердо ответил он, и в этом коротком слове, в том, как оно было сказано, чувствовалась привычка не перекладывать ответственность, не прятаться за спины.


– Услуга оплачена?


– Да. Полностью.


– Дополнительные расходы готовы понести?


– Да. Любые.


– Я постараюсь вам помочь. Ведь желания клиента у нас в приоритете, – быстро отчеканила я.


– Спасибо! Константин, – представился он, протягивая ко мне ладонь.


– Марина, – растерянно ответила я и подала руку, он ждал этого жеста и легко сжал мою кисть. От этого рукопожатие по телу растеклось убаюкивающее спокойствие, притупляющие все эмоции.


– Вы давно тут работаете? – спросил он уже совсем другим тоном – спокойным, вкрадчивым, словно мы говорили о погоде или о чем-то совсем незначительном после того, как решили главное.


– Нет, – я подняла на него глаза и улыбнулась, не дежурно, а тепло, по-настоящему, чувствуя вдруг странную легкость. – Это моя первая смена.


Он удивленно приподнял бровь – темную, чуть изломанную, с едва заметным шрамом, рассекающим ее начало, и кажется, впервые за весь вечер позволил себе легкую, едва заметную улыбку. Уголки губ дрогнули, разгладилась напряженная складка между бровями, и на мгновение его лицо потеряло свою каменную непроницаемость, став почти человеческим, почти уязвимым, почти красивым той особой мужской красотой, которая приходит с возрастом и опытом.


Мы стояли так несколько секунд – я в его пальто, он в одном пиджаке, под которым угадывалась дорогая рубашка тончайшего хлопка и галстук, ослабленный и сдвинутый набок, открывающий верхнюю пуговицу и ложбинку на шее, где билась жилка. Где-то далеко, уже почти неслышно, хрустели гравием удаляющиеся шаги его родственников, где-то ухала сова, шумели сосны, падали последние капли с намокших веток. А здесь, в круге желтоватого света от фонаря, пахло хвоей, дождем, его парфюмом и чем-то неуловимо близким, почти родным.


Часть вторая


– Сегодня у тебя будет легкий вечер, раз ты первый день, – голос Инги Сергеевны лился ровно, как патока, но в глазах за улыбкой пряталась сталь. – Клиент новый, особый заказ – продолжение рода. Девочка новенькая, специальная, девственница. Если произведешь на клиента впечатление, дальше он сможет стать твоим постоянным. Надеюсь, ты поняла, что я имею в виду? – она говорила, но в этом разговоре не было меня, я не была личность, я чувствовала себя пустотой. Я догадалась, что ей приходится очень часто общаться с новым персоналам, и она даже не пытается видеть в них, кого-то кроме расходного материала. И этим мы отчасти с ней были похожи.


Инга Сергеевна сидела в кожаном кресле, поправляя безупречную прическу – волосы, крашенные в сложный русый цвет, уложены волосок к волоску. Лицо, несмотря на возраст, было туго натянуто, как барабан – результат хорошего косметолога и немалых вложений. Губы – чересчур яркие, малиновые, с четко прорисованным контуром – растянулись в дежурной улыбке, когда она протянула мне ключ.


Ключ звякнул о стеклянную столешницу. Этот звук показался мне неестественно громким в тишине кабинета – слишком звонким, слишком резким, как выстрел в пустом зале. За стеклом, в аквариуме на столе, сонно шевелила плавниками золотая рыбка – толстая, ленивая, равнодушная к нашей беседе.


– За тебя Кирилл звонил, – добавила Инга Сергеевна, и при этом имени ее бровь чуть дрогнула. – Просил принять на работу, сказал, что ты схватываешь всё на лету, – она сделала паузу, и в этой паузе уместилось целое расследование: почему он звонит за какую-то новенькую и что между ними может быть. – Если возникнут проблемы, свяжешься со мной. Удачи.


– Хорошо, – послушно ответила я.


Взяв ключ с биркой «12» – прохладный, увесистый, с выбитым номером, я вышла, везя за собой чемодан. По дороге рассматривая территории комплекса. Впереди возвышалось большое гостиничное здание для персонала и эконом-номеров – современный бетонный прямоугольник с редкими горящими окнами.


Вдали, за аккуратно подстриженным газоном и цепочкой фонарей, виднелись отдельно стоящие дома для VIP-клиентов – аккуратные деревянные коттеджи с подсветкой по периметру, утопающие в соснах. Еще чуть-чуть и вечер начнет опускаться на землю, и с востока наползет тьма. И тогда дома будут выглядеть особенно уютно – из окон будет струиться теплый янтарный свет, а ландшафтные фонари и огоньки на дорожках, подсвечивать их мягким сиянием. Идеальная картинка из журнала про загородную жизнь.


В запасе у меня было четыре часа, чтобы привести себя в порядок и познакомиться с Аней.


Четыре часа – целая вечность и ничтожная секунда одновременно. Я посмотрела на часы: «Шесть, все как планировала».


Номер оказался маленьким, но уютным и удобным: односпальная кровать с ортопедическим матрасом, застеленная свежим бельем, пахнущим кондиционером, в углу комнаты кресло с потертыми подлокотниками, но с удобной высокой спинкой, тумбочка у кровати с лампой – простой, керамической, трельяж у окна и зеркало в полный рост.


«А хозяева не обижают свой персонал, – подумала я, окидывая взглядом комнату».


В приоткрытое окно тянуло сыростью и хвоей – начинал накрапывать дождь, капли начинали стучать по подоконнику, оставляя темные влажные следы. Я подошла и закрыла створку, на секунду задержавшись у стекла и взглянув еще раз на дома.


Открыв чемодан, я почти рывком достала платье, приглушенно-синего цвета, с квадратным вырезом на груди, открывающим ключицы, и длиной ниже колена. Небрежно разложила его на кровати не боясь помять, мягкий, струящийся креп, не мялся и красиво облегал фигуру, не делая ее при этом вульгарной.


Высыпала на кровать косметику – продуманный минимальный комплект, только то чем воспользуюсь. Бросила рядом белье, черное кружево, чувственное, но неудобное и направилась в душ, раздеваясь по дороге и сбрасывая с себя одежду прямо на пол.


Горячая вода лилась по лицу, по плечам, по спине, смывая усталость дороги, я не думала о деле, я думала о завтра, думала о стуке в левом подшипнике машины. Я стояла под тугими струями, закрыв глаза, мне нужно было хотя бы на полчаса отрешиться от всего, и я искала способ сделать это. Вода стекала по телу, унося все мысли в сток. Я выключила воду и завернулась в большое махровое полотенце, которое обнаружила на полотенцесушителе – еще один приятный донус, которого я не ожидала.


Через два часа в дверь робко постучали.


– Можно? – На пороге стояла девушка лет девятнадцати, худенькая, светловолосая, с большими голубыми глазами, в которых плескался страх. Она теребила пояс белого махрового халата, такого же, как на мне. – Мне сказали, что я должна прийти к вам.


– Аня? Заходи. Я Марина.


Она вошла, оглядываясь, и села на край кровати, как птичка на жердочку – готовая в любой момент вспорхнуть и улететь. Свет от лампы падал на ее лицо, высвечивая бледность и прозрачную голубизну вен на висках.


– Ты волнуешься?


– Очень, – выдохнула она. Голос дрожал, пальцы продолжали теребить край пояса, скручивая его в жгут. – А вы… вы давно здесь?


– Первый день, – улыбнулась я. – Так что волнуемся вместе. Давай чай?


Она кивнула.


– Расскажешь мне про себя? – мягко попросила я.


И пока я возилась с электрическим чайником она начала рассказывать.


Голос ее звучал тихо, прерывисто, как будто каждое слово приходилось вытаскивать из себя клещами. Сначала все было почти красиво. Одногрупница в институте, с которой они вместе сидели на лекциях по истории литературы, подошла после пары и отвела в сторонку. Таинственным шепотом, каким делятся секретами, рассказала, что есть знакомая пара – немолодые уже, лет под сорок, обеспеченные, отчаявшиеся завести детей естественным способом и они ищут здоровую, симпатичную девушку, чтобы купить у нее яйцеклетку. Донорство – это же благородно, это дар жизни. И деньги хорошие, совсем не лишние для студентки.


Аня слушала и чувствовала, как внутри загорается маленький огонек надежды. Деньги действительно были нужны.


Встреча с потенциальными родителями произошла в дорогом кафе в центре. Женщина – худая, с острыми скулами и нервными пальцами, которые все время теребили салфетку, – смотрела на Аню с таким выражением, будто оценивала породистую лошадь. Мужчина – полноватый, в очках, с добрыми, как ей тогда показалось, глазами – все время подливал ей чай и расспрашивал о семье, об учебе, о том, какие книги она любит.


– Ты им очень понравилась, – сказала одногрупница на следующий день. – Сказали, что именно такую и искали. Светленькую, с голубыми глазами, неглупую. И главное – здоровую.


Потом были обследования, больницы, анализы, УЗИ. Аня замучилась сдавать кровь – ей казалось, что за несколько недель из нее выкачали половину. Но она терпела, потому что знала: это ради будущего. Ради чьего-то будущего ребенка, который будет похож на нее, и ради своего будущего – денег, которые помогут доучиться.


А потом наступил тот день.


За ней заехали рано утром, отвезли в больницу, в коридорах было пусто. Ее провели в палату, велели ждать. Ждала она долго. Часа два, наверное.


Дверь открылась резко, без стука. Вошла женщина в белом халате – не та, что встречала раньше, другая, с холодным лицом и тонкими, плотно сжатыми губами. За ней стоял мужчина в темном костюме, похожий на охранника.


– Аня, – сказала женщина таким тоном, каким сообщают плохие новости. – Ситуация изменилась.


И тогда все посыпалось.


Она говорила быстро, сухо, деловито, как зачитывают приговор. Что-то про то, что стандартная процедура невозможна, что нужен акт. Один раз. Что семья очень расположена к Ане, что они уже представляют себе ребенка, что она им идеально подходит по всем параметрам. Что деньги будут в три раза больше, чем договаривались. Что это не больно, что это быстро, что все будет хорошо.


Аня слушала и не понимала. Какой акт? О чем она говорит? Она думала, что будет операция под наркозом, что у нее возьмут материал и все. А тут…


– Я не понимаю, – сказала она вслух, чувствуя, как губы начинают дрожать. – Вы говорите про…


– Да, – перебила женщина, и в ее голосе появились холодные нотки. – Про половой акт. С мужчиной. С отцом будущего ребенка. Это медицински необходимо, поверьте. Такой метод дает почти стопроцентную гарантию.


– Но мне никто не говорил…


– Аня, – женщина шагнула ближе, и от этого движения повеяло холодом. – Пойми, семья потратила на тебя уже очень много денег. Обследования, анализы, время врачей. Ты им понравилась, они тебя выбрали. Они уже представляют себе этого ребенка. Если ты сейчас откажешься… – она сделала паузу, многозначительную, тяжелую, – они могут подать в суд. За срыв договоренностей, за моральный ущерб. Ты подписывала бумаги?


Аня побледнела. Бумаги она подписывала. Длинные, с мелким шрифтом, которые даже не читала толком – доверилась, дурочка.


– И потом, – добавила женщина уже мягче, почти ласково, – это же всего один раз. Подумай о деньгах. А парень, между прочим, симпатичный. Не старый еще, ухоженный. Некоторые за такие деньги и не на такое соглашаются.


Аня молчала, сжимая край больничной рубашки так, что побелели костяшки. В голове было пусто.


– А если я откажусь? – спросила она еле слышно.


Женщина и мужчина переглянулись.


– Мы очень надеемся, что ты не откажешься, Аня, – сказала женщина. – Очень надеемся. Потому что в противном случае нам придется принять меры. Юридические. И не только.


Мужчина за ее спиной качнулся, и Ане показалось, что он улыбнулся. Недобро так, одними уголками губ.


Аня кивнула, потому что кивок – это все, на что она была способна в тот момент.


– Умница, – женщина похлопала ее по плечу ледяной рукой.


И они ушли, оставив дверь открытой.


Чайник закипел и щелкнул, выдернув меня из этого рассказа. Я обернулась. Аня сидела на кровати, обхватив себя руками, и смотрела в одну точку. Она смотрела куда-то в пол, на ламинат.


«Не плачет, значит, накачали успокоительным, будет делать все, что скажут, хотя такие воспоминания и эмоции сейчас пробьют эту стену».


Я налила кипяток в кружки – дорогой и качественный фарфор, бросила в них пакетики с чаем, которые как в дорогом пансионате лежалее на стеклянном блюде и, отдавая ей одну из кружек, легла на кровать.


– Парень есть? – я пыталась спросить очень по-человечески, но все равно выдалось сухо, как будто я вела допрос.


– Нет, – она опустила глаза, глядя в кружку, как в колодец. – Но в институте есть парень, который очень мне нравится. С параллельного потока. Он на физмате, высокий такой, в очках. Мы в одной группе английского занимаемся, он всегда садится сзади и рисует что-то на полях тетради. Я ни разу не решилась заговорить.


Я увидела описанную ей картину ее глазами, но в отличие от нее, я бесцеремонно заглянула в его тетрадь, увидев что он рисует – он рисовал ее.


– И ты бы хотела в первый раз с ним?


– Да, – она залилась краской. Румянец залил щеки, шею, даже уши вспыхнули. Она спрятала лицо за кружкой, но я видела, как дрожат ее ресницы.


Я встала с кровати и подошла к окну. Открыла створку – в лицо ударил сырой вечерний воздух, пахнущий мокрой землей и сосновой корой. Я взяла с трельяжа пачку сигарет, достала одну и прикурила, выпуская дым в открытое окно. Голубоватая струйка уползла в темноту, смешиваясь с дождем.


– Поверь мне, – сказала я, не оборачиваясь, глядя, как капли барабанят по жестяному подоконнику, – даже если он будет первым, не факт, что он останется последним. Жизнь – она длинная. И коварная.


Аня грустно на меня посмотрела.


– Такова жизнь, – повторила я эхом своих же слов. Я затянулась еще раз, потом раздавила окурок о внешнюю сторону подоконника и выбросила его в темноту. – Я не знаю, как сегодня будут развиваться события. Но запомни одну вещь: ты всегда должна уважать себя и свои желания!


Вся эта территория – с дорогими коттеджами, с каминами, с видом на озеро – она вылизана до блеска. Как дорогой бордель в центре города, где подают шампанское в хрустале и называют девочек «эскорт-моделями». Но суть не меняется. Никогда не меняется. Не смотря на весь наведенный лоск, легализацию бизнеса, бандиты остаются бандитами.


Часть третья


Мы зашли в большой административный корпус. Интерьер дышал спокойной, уверенной роскошью и явно располагал к продолжению хорошего отдыха в приятной компании – кресла были развернуты друг к другу так, чтобы беседа текла легко и непринужденно, а низкий столик между ними так и манил поставить на него бокалы и наслаждаться вечером.


Свет в комнате был продуман до мелочей – никаких резких люстр под потолком. Несколько торшеров с тканевыми абажурами, бра на стенах, мягко подсвечивающие картины, и конечно, свет от камина – основной, главный, создающий ту самую интимную, расслабляющую атмосферу, за которую люди готовы платить большие деньги.


Глубокие кресла и большие диваны из светлой кожи – мягкой, теплой, с благородной патиной времени – стояли, приглашая расположиться с комфортом. Между креслами – низкий столик из темного мореного дуба с аккуратно разложенными журналами – неброско, со вкусом, без кричащей рекламы – для тех, кто понимает.


– Пожалуйста, располагайтесь, дайте мне минуту, – не теряя профессионализма попросила я.


В гостиную сразу же вошла девушка, и предложил гостям напитки, троица устроилась на диванах. А он подошел к камину, над которым висела картина – не репродукция, а оригинал: спокойный морской пейзаж, серая гладь воды, уходящая в дымку, одинокий парус на горизонте. Легкий клиент оказался не таким уж легким, как мне обещали.


Я постучала и вошла в кабинет Инги Сергеевны, она сидела за столом, просматривая какие-то бумаги. При моем появлении она подняла голову.


– Что случилось?


– У меня трое лишних, желающих посмотреть процесс, – спокойно сказала я.


Инга Сергеевна – женщина, с которой я общалась ранее, с любопытством посмотрела на меня. Она откинулась на спинку кожаного кресла и поправила безупречную прическу. Этот жест был скорее попыткой совладать с волнением, чем заботой о внешности – каждый волосок лежал на своем месте, словно приклеенный.


– А клиент просит отменить сделку. Он плательщик и готов к допрасходам, – добавила я.


И здесь она рассмеялась в голос – звонко, искренне, совсем не по-начальнически. Смех ее был молодым, почти девичьим, и это так не вязалось с ее холеной, уставшей внешностью, что я на мгновение ее пожалела.


– Ты отличаешься особым везением! Первый рабочий день – и такое, – она указала на кресло напротив. – Садись.


– Давайте заменим ему Аню на массажисток, – предложила я. – Он там сам решит, что с ними делать.


– Да, идея хорошая, у нас как раз две свободны, очень опытные, ему самый раз, – Инга говорила деловито, будто обсуждала замену товара в магазине и ей конечно же хотелось произвести на нового клиента впечатление. Ей жизненно необходимо было, что бы он стал постоянным и в этот момент она была готова на любые издержки. – Родителей возьми на себя, объясни, что их присутствие может все испортить. Пойдем!


Мы вышли из кабинета, мать, нервно теребящая сумочку, лежащую у нее на коленях, отец с каменным лицом, на котором не дрогнул ни один мускул, мужчина с портфелем, который оглядывал обстановку с профессиональным интересом оценщика, все молниеносно взглянули на нас. Но он … не торопясь обернулся, спокойный, как удав, расстегнул пуговицу пиджака и сел в кресло, закинув ногу на ногу, в каждом его движении читалось, что хозяин здесь он, он иронично ожидал, что мы скажем и как выкрутимся из ситуации.


– Добрый день, – слова Инги Сергеевны полились, как мед, заполняя собой пространство, обволакивая, успокаивая, усыпляя бдительность. – Мне описали ваше пожелание, но, к сожалению, я вынуждена вам отказать. У вас был особый запрос, мы подобрали для вечера юную девушку. Боюсь, для нее это будет стресс, а мы все понимаем, что это вредно и повредит задуманному.


– Ох, да, – спохватилась женщина. – Мы как-то не подумали… – она покраснела и отвела взгляд, уставившись в окно, за которым уже сгущались сумерки.


– Но если вы хотите проконтролировать процесс, ваш администратор – Марина, – Инга кивнула в мою сторону, и я почувствовала на себе сразу четыре взгляда. – Она проследит за всем. Она опытная.


– Да, да, конечно. Мы просим прощения, мы не подумали, – вступил в разговор мужчина в очках, поправляя их на переносице нервным жестом.


– Мы поселим вас в соседний дом, он в двух шагах, и Марина всегда будет рядом. Там камин, хорошее вино, вид на озеро – отдохнете, пока… – Инга сделала многозначительную паузу, не закончив фразу.


– Да, да, мы согласны, – затараторила мама, и в ее голосе слышалось облегчение человека, которого только что избавили от необходимости принимать сложное решение.


Ее сын сидел неподвижно, как изваяние, лицо оставалось непробиваемым, с легкой издевкой, ни единый мускул не дрогнул. А в глазах, серых, как море перед штормом, что-то темнело и клубилось.


– Если хотите, я распоряжусь отвезти вас к домикам? – предложила Инга, уже теряя интерес к разговору и поглядывая на часы.


– Спасибо! Мы пройдемся! – ответил он. В его голосе звучала сталь, и ни у кого в комнате не возникло желания возразить. Даже мать, открывшая было рот, тут же закрыла его и послушно стала подниматься с дивана.


На выходе я хотела попросить рабочую куртку у охраны, чтобы вернуть пальто клиенту.


«Несмотря на то, что сегодня он не станет отцом, зачем его морозить, – решила я».