Джелли Берри
Пламенная кровь. Акт 1

Глава 1

Старая ветхая лачуга с косой крышей была покрыта пышной шапкой сугроба; под блеском горящих факелов белая пелена сверкала ярче звезд. Этот трухлявый дом перенес стужу, войну и разбойников – кажется, все несчастья мира приходились на одну Старую Рощу, деревню, построенную возле Рудного Пролива. Женщина осмотрела темную избу вдоль и поперек, после чего уронила неуверенный взгляд на своего спутника. Мужчина пожал плечами, взял жену под руку и зашагал в сторону дубовой двери. Снег под их ногами хрустел, и был таким плотным, что не давал ногам провалиться глубоко. В этом году зима в Старой Роще была снежнее, чем обычно, пускай север и раньше поражал ветрами, быстроногими снегопадами и пробирающей мерзлотой. В столице, откуда они прикатили в деревню, такая зима была скорее чудной незнакомкой. Мужчина не успел постучать по дереву, как дверь со скрипом отварилась, приглашая пару вовнутрь вместе с негромким завыванием декабрьского ветра.

– Вы проходите, не томитесь на морозе, – прохрипел женский голос, такой же старый, как и сама лачуга. Впереди начинался коридор: его темно-болотные стены шли вдаль, прямиком до крохотной спальной комнаты.

Пара нерешительно плелась вглубь, попутно переглядываясь в немой беседе. Они пришли в дом женщины, которая, по слухам, родилась с особым талантом – она видела будущее. Слухи о ее даре заполнили север после того, как она предсказала приход врага – чужого, ледяного и безжалостного. Пришли они к старухе за советом; суть их вопроса была понятна колдунье заранее, как только шлейф аромата домашней выпечки пронесся с шарфа гостьи. Немолодая женщина, глубоко преклонных лет, казалась хрупкой грудой костей. На белом как молоко лице впадали щеки, исцарапанные ветками морщин, волосы отливали серебром. Она осмотрела людей с интересом и загадочно усмехнулась. Ее рука, сухая, как хворост, коснулась горстки камней в мешочке, а после тонкие пальцы запутались в костяном ожерелье, лежащем рядом.

– Милые, заблудшие в снегах солнечные люди, – она указала на стул напротив себя и посмотрела на мужчину, – чего ты, посади свою жену, поди тяжеловато стоять с первенцем в животе.

Женщина удивленно распахнула глаза и обернулась на мужа. Ее поразила прямая правда; за теплым кафтаном да шерстяной накидкой не было видно округлого живота, но старушка как-то узнала о ребенке в чреве. Муж придвинул стул ближе к жене и аккуратно помог той сесть, после чего не менее удивленно открыл рот.

– Я знаю, что вы хотите спросить, – перебила колдунья мужчину, – будущее первенца. Здоров ли, крепок ли, удачлив…

– Понимаете, мы очень давно ждем ребенка. Много лет чрево моей жены Даяны оставалось пустым, но сейчас… Солнечный Бог смиловался над нами. Только вот, страшно нам, что невзгод ни конца, ни края… Нервно нам, понимаете? – мужчина говорил, поглаживая плечи своей благоверной. Та смотрела в пол, не решаясь заглядывать в побитое старостью лицо женщины.

– Понимаю, – хмыкнула старушка и высыпала камни из мешочка на стол. Колдунья посмотрела на Даяну, и, не сводя с нее взора, наобум взяла один камень – серый, с черными угольными крапинами. Положила его слева. Посмотрела пристально в глаза мужчине и вытянула второй камушек, зеленый, с ржавыми полосами, и положила его справа. Провела ладонью над тонкой свечой, ничуть не побоявшись обжечься. Затем женщина закрыла глаза и резво набрала себе в руку еще три камня с невнятными узорами древних рун на гранях. Пыльные карие глаза вцепились в выпавшие узоры – брови подлетели на обтянутый дряблой кожей лоб, но шершавые губы не шевелились. Желтый ноготь с чернеющей лункой шкрябал по цветастому рисунку на камне.

– Ну, что вы видите? – спустя пару невыносимо долгих минут тишины тревожится жена, чуть подаваясь вперед. Ее пылающие беспокойством глаза бегали от камней до лица женщины в поисках ответов.

– Вижу, первенец будет мальчик, добрый юнец. Справедлив будет, великодушен, хорош собой, – приговаривает та, водя длинным ногтем указательного пальца по столу, – волосы, цвета огня, глаза, цвета золота – удача отвернулась от вас, когда Солнечный Бог послал вам этого ребенка.

Будущие родители напряглись: жена собрала пальцы в кулак под столом, а муж сердито поджал губы. Взгляд колдуньи стал холоднее сугробов на пороге дома. Она посмотрела на живот гостьи и недовольно покачала головой.

– Вижу, дар в вашем мальчике живет уже сейчас. Родится он здоровым, но сразу приметят его, как Пламенного. Уж если хотите дите сохранить долгожданное, бегите подальше от столицы, пока за ним Избиратели не явились. Хотя, все мы понимаем— от тех, кто носит белое, не скрыться.

– Как… быть не может, – ахнула женщина, оборачивая побледневшее лицо к мужу, – Той, почему именно наш мальчик?…

Старушка строго смотрит на Даяну и молча набирает в ладонь еще одну горсть камней. Голова ее становится тяжелее от увиденного, и колдунья протяженно выдыхает, облокачиваясь на спинку стула.

– Бегите. Бегите очень далеко, – старуха, увидев выпавшие руны, застыла в ужасе, – Как только первенцу три года исполнится, на свет еще дочь появится. Не то проклятие, не то дар, ничего с ней ясно не будет, да одно только: к добру ее жизнь в наших краях не приведет. Бегите к землям заморским, ну или ж не за море, так подальше от тех, чьи головы коронами увенчаны.

Мужчина стеклянными глазами смотрит на стол, где лежат камни, и не может поверить ушам – бездушные оболочки, куски руды и минералов только что решили его судьбу. Голос становится ниже на пару тонов, а взгляд вдруг отливает сталью, когда он кратко благодарит старушку за совет. Жена медленно встает, понимая, что возвращаться в столицу опасно. А сердца их трепещут от сомнений: недоверие или же надежда?…

АКТ ПЕРВЫЙ.

БЕЛЫЕ ПЛАЩИ.

Одна тысяча двести девяносто девятый год от рождения первых Пламенных людей

Пламенные существуют в нашем мире давно. Одни поговаривают, Пламенные были рождены в первобытном огне – рождены из искры, случайно вылетевшей из костра, что согревал древних людей, однажды прибывших на землю Солнечного Бога. Они считались ангелами, чистейшими непорочными душами, удостоенными божественных уст. Божий поцелуй окрасил их головы в красный, а глаза в желтый, так, чтобы их дар был заметен невооруженным взглядом. Но не все разделяли эту легенду. Другие думали совсем иначе и бессовестно об этом заявляли: Пламенные спустились к нам из ада, поговаривали они, Пламенные были порождены пламенем самого дьявола, и он залил золотом их глаза, чтобы дурманить красотой простых смертных. Большинство людей, конечно, недовольно качают головой, слушая подобную ересь, ведь Пламенные – наша опора и защита, и связывать их со столь нечестивым местом, как ад, есть великое оскорбление. Златоглазые люди рождаются с даром исцеления: их нежные ладони наливаются светом и ярко возгораются, когда щупают больное место, а затем они распыляют недуг в мгновение ока, какой бы сильной не была хворь. Говорят, что огонь – это жизнь, поэтому люди, связанные с этой стихией, знаменуют здоровье и долголетие. Всего одно прикосновение Пламенного может вытащить человека из предсмертной агонии, избавить от боли, затянуть даже самую глубокую рану. Дар исцеления не воскрешает, не замедляет старость и не лечит душу – но в остальном ему нет равных.

Как я и говорила, никто не знает, откуда Пламенные явились на свет, но одно люди знают точно – когда-то у них была свобода. Когда-то они обзаводились семьями, строили дома, облагораживали землю и не боялись выйти к солнцу. Уже много лет одаренные люди живут в рабстве. Когда я была сильно младше, мой брат рассказывал мне, что король Охелис, правивший пятьсот лет назад, поддался человеческой алчности – он решил, что Пламенные должны посвятить свою жизнь безвольному служению династии и всем господам, быть покорными и любящими слугами, чей удел рождаться и умирать подле царских перин. В тот переломный век одаренные потеряли все: дома, земли, матерей, отцов, детей и веру в само солнце. Король дал свое слово, и появился незыблемый закон – всех особенных детей заключать в кандалы и волочить ко двору. Когда ребенок с рыжей копной на голове подрастает, его изымают из семьи. Уличить в ребенке дар несложно. Волосы цвета знойного заката – первый признак Пламенного человека. Второй признак – налитые золотом глаза. Когда дите рождается с тонкой рыжиной на младенческой голове, его, первым же солнечным днем, подставляю к свету – и если глаза озаряются благородной желтизной, это означает, что человек родился под даром Пламенного. Если цвет волос мог колебаться от жгучего каштана до ржавчины, то цвет глаз у Пламенных всегда один. Золотой. И именно глаза отличают обычного рыжего ребенка от Пламенного рыжего ребенка. Часто Пламенных детей вырывают прямиком из материнских объятий и несут во дворец, но не всегда они приходят на королевский двор детьми. Были и те, кому удавалось прятаться от Избирателей вплоть до зрелости, а то и старости, но это скорее байки и легенды, нежели правда. Во дворце с ними поступают так, как пожелает король: они могли остаться и служить династии, а могли перейти лордам, рыцарям, генералам или же богатым торговцам. Отдавали их всем, у кого были деньги и власть. Они шли точно заморский товар – не хватало только праздной ленточки на шее.

Я не застала времен, когда Пламенные жили без рабства – и мои родители не застали, и их родители тоже, ведь рабство почти столь же древнее, как солнечная династия. Поговаривают, Пламенных запирают в башнях, в маленьких каморках, а их волшебные руки обматывают железными цепями. Им нельзя любить и быть любимыми, нельзя иметь друзей и врагов. Когда я спросила у мамы, почему они не могут выходить к солнцу, она сказала, что тогда они поверят в свободу. Когда-то Пламенные лечили простых крестьян, если те ненароком рубанут палец в поле или упадут с лестницы, пока чистят крышу – но больше они не могут им помогать. Жадная знать боится, что силы Пламенных угаснут, если их будет дергать каждый второй калека. Но никто из господ не боялся отправлять Пламенных на войну, закончившуюся еще до моего рождения. На войне они лечили воинов мешками, правда, руки-ноги отрастить не могли, но исцелить вспоротую ляжку – за два счета. Целое поколение одарённых провели молодость на передовой, там же они встречали и свою смерть. Когда-то рождение рыжего ребенка считалось благим знамением, сейчас – проклятием. Теперь, если у пары рождался одаренный, люди пускали слух, что высшие силы покарали их за свершенные грехи. Уж не знаю, за что досталось моим родителям – они не отличались не злым нравом, не корыстью, не алчностью, но им, все же, с детьми крупно не повезло.

Корзинка в моих руках подпрыгнула и чуть не перевернулась вверх дном, когда я споткнулась о торчащий из земли корень. Чертыхнувшись, я чудом удержала ее в руках и понесла дальше. Все утро я провозилась в лесу, собирая грибы, и делала это скорее от скуки, чем от надобности. Смотрю на свой урожай и надеюсь, что гриб с подозрительно незнакомой шапочкой белого цвета не окажется ядовитым. Он лежал сверху горсти других грибочков, приправленный россыпью дикой малины и земляники; на ягодный куст я наткнулась случайно, но в ягодах я разбиралась лучше, чем в грибах, поэтому не побоялась нарвать красных плодов. Они-то точно не окажутся ядовитыми, но тот гриб с белой шапочкой… Гляжу на него сверху вниз, предаваясь сомнениям – может, ну его? Хотя, чего переживать лишний раз – люди в нашем поселение чем только не травились, но их каждый раз спасал мой брат. Яд бессилен против Пламенного дара, как и простуда, и лихорадка.

– Неужто новый год наступил? – краем уха я услышала голос старой Элли. Она стояла с мотыгой у вспаханных посевов, огороженных невысоким заборчиком, и смотрела в небо, приставив ко лбу ладонь. Интересно, что она пытается разглядеть? Небо над Черным лесом всегда серо и тускло, и если Элли ищет солнце, то я могу заранее ее огорчить – солнце греет любую землю, кроме нашей.

– Ну даешь, старуха, – гоготал в ответ лесоруб по имени Рональд, старый папин друг. Он как раз проходил мимо домика Элли с увесистым топором на плечах, – уже давным-давно май пришел. Два месяца мы провели в новом году, а ты, видать, провела их в спячке.

–Ты меня попрекаешь, усатый хрыщ? – Элли замахнулась мотыгой, но Рональда ее угроза скорее рассмешила, чем напугала, – сам морковь от репы отличить не можешь.

– Морковь, которую выращиваешь ты, я и от навоза не отличу, – брякнул он и убежал подальше, когда Элли задумала перелезть перегородку, чтобы поколотить старика мотыгой. Потертое лезвие топора мигнуло прямо перед моим носом, и я отшатнулась назад, едва не выронив корзинку вновь. Рональд даже не заметил меня, но оно неудивительно – этот мужчина вымахал размером с медведя, и я возле него казалась не больше мошки. Да и на приветствия времени у лесоруба не было – все же за ним гналась разъяренная женщина с мотыгой, хотя в своей скорости она ему явно уступала.

Мы с семьей живем в лесу недалеко от столицы королевства, до нее – часа три пути верхом на бодром скакуне. Мои родители обходили город стороной и плевались, когда слышали о нем с чужих уст, будто город виноват, что кишит Избирателями. Хотя Лира – столица – безусловно богата: люди там, даже обычные крестьяне, могут позволить себе рубахи из хлопка с серебряной вышивкой, да ужин в таверне, с вином и запеченной рыбой. Ну, может, и не так богаты, но все же не бедствуют, как люди на востоке. Дома в сердце столицы дивные, сделаны они из белого камня, украшенного позолотой. Улицы Лиры не походили на улицы в других городах: здесь цвели кусты маргариток вдоль главных дорог, разъезжали ряженные колесницы, женщины ходили в платьях из дорогой ткани, название которой я даже не знала. Балконы трехэтажных построек пестрели бутонами, с веревок висели простыни из отборной шерсти и сукна, а на окнах сидели оловянные игрушки. Дети в столице росли балованные, но какая разница, если они были счастливы. Об этих приблудах я знаю не понаслышке – я видела все своими глазами, потому что иногда сбегала в город. Скрывалась в тени и двигалась тихо, как тополиный пух, но никогда не заходила далеко и не задерживалась дольше пары часов. Мать запрещала подобные вылазки, и совсем не скрывала причину, что и так была мне известна – столица полна Избирателями. Они… Они страшные люди. Избиратели ловят рыжих детей по всему королевству и бросают бедолаг во дворец, на растерзание лордам, наместникам, их отпрыскам. Ищут одаренных в каждой дыре, будь то суровый север или безлюдный восток. Звали их иногда белыми охотниками, но, разумеется, обычным охотникам до этих мастеров было далеко. Власти и влиянию, что были у Избирателей, могли позавидовать даже именитые рыцари, располагающие замками и крупными мешками с золотом. Избиратели облачались в белое с ног до головы – носили белые ботинки, белые камзолы и белые перчатки. Но самое главное – белые плащи с крупным золотыми полумесяцем. Никто не знал, что значит этот полумесяц. Меня больше удивляло, что его шьют золотыми нитками; такая глупость тратить их на какой-то плащ. Я никогда не видела этих беслесых чудовищ, не натыкалась на их полумесяцы в те часы, что бродила по городским закоулкам, но мама рассказывала о них подробно, настолько, что иногда они мерещились мне в кошмарах. Глубокой зимой выпадал снег – такой радостью удосуживался Черный лес, но не столица – и даже снег пугал меня долгие годы, пока я не повзрослела достаточно, чтобы отличать сугробы от сгорбленных спин в белых камзолах.

Пускай волшебное чутье помогало Избирателям находить Пламенных людей, стоит сказать, их длинные носы никогда не совались на порог Черного леса, где жили и мы с семьей. Все из-за безумных легенд об обитающей в сосновой гуще нечисти. Байки о проклятии Черного леса слышал каждый столичный ребенок, и я заливисто смеялась, когда узнала, что их боялась даже знать во дворце. Взрослые дядьки, казалось, отличавшиеся умом, верили, что по нашей земле ходят не упокоенные души, мертвецы и прочая мерзость. Они представить себе не могли, что в глубине леса стоит небольшое поселение, названное в честь его основателя – Хаул. Основатель умер недавно, в возрасте восьмидесяти лет, за полгода до моего рождения. В Хауле всегда проживало немного людей, человек сто, все, кто бежал из Лиры или других городов Эфирита. Бежали сюда по разным причинам – кто от виселицы, кто от скуки, но тем, кто пришел сюда невзирая на жуткие истории о нечисти, следует похлопать. Храбрости им не занимать.

Лес тянулся бескрайней и вечно мерзлой равниной. Мне говорили, что его нельзя обойти ни пешком, ни верхом на лошади. Даже коренные поселенцы далеко от домов не уходили, все боялись, что обратно уже не вернуться. В других городах, как мне кажется, про лес не говорили – он разрастался возле столицы и пугал только столичных дураков. В соседних королевствах – Роксинбург и Мрат – и подавно о проклятом лесу не слышали.

Домики у нас маленькие, деревянные; в них не бывает тепло зимой, несмотря на топленную с первым заморозком печь. Благо, зимы возле столицы не походили на северные. Хозяйство в поселении скудное: еду приносят охотники, что добывают дичь в лесах, кухари готовят добычу в большом костре на поляне. Некоторые выращивают съедобные овощные плоды, да пшеницу на скромных грядках. В лесу находят остальное: орехи, ягоды, грибы, наподобие тех, что я тащу сейчас в своей корзинке. Дома почти сливались с просторами леса, а у наших друзей, семьи Березцовых, дом вовсе стоял на дереве. Отец говорил, что так мы прячемся от любопытных бродяг, рискнувших проникнуть в лесную глушь, но мне его опасливость не была близка, и домики мне эти не нравились. К родному поселению я, безусловно, испытываю теплые чувства и любовь, но иногда меня бросает в грусть. Неведомая сила тянула меня к столице. Я любила свободу, которую она могла дать, любила ее ряженые улочки и чудные повадки горожан. Нет, нечто другое, неописуемое словом, манило меня в город. Это чувство не передать пером и не изобразить рисунком. Но я не могла мечтать о жизни в Лире, и мне никогда не познать прелести городской жизни, потому что мой брат – Пламенный.

Наконец-то добравшись до дома, я скинула корзинку возле кухонного стола, вытерла взмокший лоб рукой и плюхнулась на табурет возле печки. Мать, не обращая на меня внимание, месила тесто.

– Даяна, где Кай? – мой отец только ступил на порог, вернувшись с охоты на кабанов, и не успел стянуть ботинки, как уже взволновано осмотрел наш скромный домик в поисках моего брата. Я перевела уставший взгляд на отца и поборола желание закатить глаза – излишнее беспокойство родных уже не первый год меня утомляло. Особенно притирания отца. Этот здоровяк обладал чутким сердцем, из-за которого не мог прожить и дня без тревог о своем сыне. У папы крепкое, большое тело и сутулая спина, выпирающая сзади, как живот спереди. Темные волосы путались на его голове колтунами, а избавляться от них он не спешил. Длину состригал раз в год, когда патлы начинали мешаться на охоте. Вместо кабана он сбросил на стол подстреленную утку, и та рухнула шумным грохотом рядом с мамой. Моя мать, Даяна, весь день проводила на кухне. За последние пару лет она заметно постарела, но своей красоты не лишилась: несколько неглубоких морщин выступили вокруг ее зеленых глаз, и пара серебряных прядок прорезалась в темно-русых волосах, но в остальном она казалась куда красивее меня.

– Кай пропал еще вчера вечером, но Кастеры сказали, что видели его в лечебнице, – спокойно ответила мать, возвращая пальцы в мягкую гущу теста, – на их детей набросилась лихорадка, и наш сын помогает им ее пережить.

Отец кивнул головой, однако беспокойство его никуда не делось – это было видно по сжатым в полоску губам и сведенным к переносице бровям. Кай редко бывает дома, и пора бы к этому привыкнуть, хотелось бы сказать мне вслух, но меня отучили перечить родителям еще в семь лет. Мой брат постоянно возится с больными в своей захудалой лечебнице, которая больше походила на небольшой амбар для сена и кормов. Ему мало того, что в его жилах течет дар исцеления, благодаря которому он мог излечить любой недуг – помимо этого он любил наблюдать за больными и копошиться в их ранах и кишках. Хотел раскрыть все тайны о природе человеческого тела, пускай эти знания ему вовсе были без надобности. Чтобы использовать Пламенный дар, много мозгов не нужно. И все же, Кай родился поразительно любопытным мальчишкой. У него было всего две книги, что были украдены из столицы с десяток лет назад, и он был единственным, кто притрагивался к ним, а остальные, даже умея читать, обходили книги стороной. Одна из них посвящена истории – Кай часто пересказывал мне целые страницы, и только из-за Кая я была наслышана о войне с Мратом, о королях династии Сонцето и их наследниках, о рабстве, о восстаниях и битвах на севере. Вторая книга была исписана знаниями о травах, ядах, недугах – все это Кай тоже не ленился мне рассказывать перед сном, но, разумеется, подобные писания меня ничуть не интриговали. Брату стукнула двадцатка прошедшей зимой, а родители до сих пор боятся, что однажды придут Избиратели и вырвут его из наших рук, так же безжалостно, как старая Элли рвет морковь с грядки. Будучи ребенком, я тоже переживала – почти каждый день – о том, что Кая заберут. Но с возрастом ко мне пришло осознание – если бы его искали Избиратели, то уже давно нашли бы. К сожалению, моих родителей это осознание так и не настигло.

– Последнее время Кай вовсе дома не ночует. Я горд тем, что мой сын так важен поселению, но он нужен нам живым, а не полезным, Даяна. Вдруг, в один из дней, что он пропадает вне дома, мы узнаем, что наши друзья продали его Избирателям? – недовольно ворчал отец, усевшись за стол в ожидании добротного обеда. Мама пожала хрупкими плечами, поставила глубокую оловянную миску с ячменной кашей перед папой, а сама придвинулась к столу, довольствуясь лишь сухими корешками.

– Ну чего ты опять взялся за старое? Кому в нашем поселение нужны богатства, что могут предложить Избиратели? Кай куда полезнее каких-то железяк, а толку от его золотых глаз больше, чем от золотых монет, поэтому никто его не сдаст, – мама старалась рассуждать здраво, но голос, звучащий неуверенно и боязливо, выдавал ее с потрохами. Все в семье знали, что она старалась сохранять спокойствие днем, но по ночам, заседая на кухне, предавалась слезам в тишине и одиночестве.

Порой мне кажется, что последние двадцать лет родители только страдают от нас с Каем: из-за брата, так как он одаренный, из-за меня, потому что я уродилась со своими странностями.

Испустив тяжелый вздох, я поднялась с табурета, чтобы дойти до купальни. Землистая грязь облепила мои лодыжки, ладони, юбку шерстяного платья, и каким-то чудом грязь оказалась даже в волосах – невозможно провести в лесу полдня, не замаравшись с ног до головы. От моих рук пахло сырой землей и грибами, а от волос – свежей хвоей. Встряхнув головой, я вывалила из копны несколько еловых иголок, огрызки дубовых листьев и пару тонких веточек. И как это оказалось в моей шевелюре? Я собирала грибы, шастая по земле, а не лазила по деревьям.

Маленькая купальня, куда помещалась лишь бадья из дерева и ведро, где мы полоскали лицо и руки, располагалась в конце хижины. У семьи Кастеров была своя баня, но мы смогли обустроить только небольшую ванну, хотя и этой мелочи стоило радоваться – большинство поселенцев вовсе довольствовались прудами и речушками. Холодная вода в корыте застыла ровной гладью; медленно уходящее на запад солнце нагло залезло в отверстие окна и покрыло воду бликами, розовыми и золотыми. Окунув пальцы, я почувствовала пронизывающую мерзлоту и решила, что залезать полностью не стану, чтобы не продрогнуть до костей. Отколупав грязь с лодыжек и рук, я провела влажными пальцами сквозь волосы и вытащила из прядей кусочка мха – а он-то туда как попал?

Над ведром висело кривое зеркальце, но густые бурые разводы превращали зеркало в кусок стали. Не помню, как оно нам досталось, но уверена, что зеркало прибыло в наше поселение из столицы, как и многие другие удивительные находки. Встав босыми ступнями на скрипучую половицу, я оглянула свое отражение и заметила, что даже повязка на левом глазу измаралась какой-то дичью. Удрученно выдохнув, я дернула узелок на затылке и ткань упала на дно ведра, где оставалась остывшая утренняя вода. Я носила повязку столько лет, сколько себя помню – иногда мать шутила, что я с ней родилась. Эта повязка делала из меня нормального человека, ведь она закрывала золотой глаз – в отличии от моего брата, у которого таких два, у меня был всего лишь один золотой, но проблем от него едва не больше, чем от двух. Эта причуда отличала меня и от одаренных, и от простых людей, но какой от нее прок, не знали ни я, ни брат, ни родители. Все понимали, что это не к добру, а дальше разбираться не хотели. Никогда не снимай повязку – повторял мой отец – и если придется, ты будешь спать с ней, и купаться с ней. И умирать я буду, по всей видимости, тоже с ней. Второй глаз был зеленым, как у мамы, и на этом наша схожесть с ней заканчивалась. У мамы черты лица граненные, острые, нос вздернутый, а у меня все да наоборот: челюсть мягкая, скулы прячутся за щеками, а нос прямой. Уродилась я лицом в отца, и это скорее к несчастью. Тем не менее, самым большим разочарованием все еще оставался золотой глаз, от которого толку, как от дырявого кармана, ведь дурной глаз не наградил меня Пламенный даром. Я не умела исцелять, сколько бы мой брат не пытался меня этому обучить. Волосы у меня тоже не разили яркой рыжиной, как у одаренных; они были медного цвета, или, как я говорю, цвета ржавчины. Мама рассказывала, что заметила мою странность, когда мне исполнилось пять лет – у Пламенных глаза наливаются золотом с первого дня жизни, а мой левый глаз воссиял желтизной только на пятый год, и родители говорили, то утро было одним из самых ужасных на их памяти. Хуже лишь утро, когда они взяли на руки новорожденного Кая и осознали, что он одаренный. С пяти лет я не расстаюсь с повязкой, потому что моя особенность была секретом для всех, кто живет в поселении. Знали бы они, что я прячу под тканью, нашу семью выгнали бы куда подальше – уж слишком много от нас хлопот.

Достав мокрую повязку со дна, я тщательно выжимаю ее, чтобы снова положить на лицо. Интересно, я неудавшийся Пламенный человек, или неудавшийся простой человек? Загадка одного золотого глаза корежила меня до двенадцати лет, а после стала мне безразлична – к шестнадцати годам я окончательно с ним смирилась и перестала ломать голову над разгадкой. Кай продолжал твердить, что во мне от одаренной больше, чем от простого человека, и жил мечтой о том, что я тоже начну исцелять однажды, как он – правда, зачем ему это, мне неведомо, а на свой золотой глаз я чаще жалуюсь, чем надеюсь.

Мой брат родился с даром и лицом истинного Пламенного человека: его волосы были такого рыжего оттенка, словно ему на голову свалилось закатное солнце. Они прямой шторой спускались ему на лоб и касались середины носа. Из-за их длины ему приходилось закалывать волосы сзади, и тогда каждый видел его глубокие медовые глаза. А когда его лицо, такое же острое, как у матери, поднималось навстречу рассвету, медовые глаза загорались желтым перламутром, да так, что взгляда не оторвать. Когда он лечил раненных, его тонкие, изящные ладони вспыхивали, словно свечи; жар их был настолько приятным, что хотелось лишний раз разодрать коленку ради тепла его рук. Я с тоской наблюдала за ним со стороны, понимая, насколько мы разные. Может, по сравнению с обычным человеком я и кажусь особенной, той самой Пламенной девушкой, но рядом с братом я меркну и становлюсь не то, что недостаточно Пламенной, я становлюсь серее мышей, бегающих на маминых грядках. Мы с Каем отличались и характерами: он был болтливым, и папа говорил, что у него не язык, а помело. Он знал, какие пироги любила тетя Элли, потому что часто заглядывал к ней на ужин, знал, на какие ягоды аллергия у кузнеца Роя, потому что тот с забавой рассказывал ему о волдырях, что пузырились на шее, когда он перепутал банки варенья. Кай дружил со своими ровесниками и любил сплетничать вечерами за костром. Он шумно смеялся, а местные девчонки шептались о том, как красива его улыбка. Брат был и вправду хорош: высок и строен, не так крепок, как другие мужчины, но девочкам, будто, это даже нравилось. Я же, в отличии от него, не могла похвастаться ни выдающейся внешностью, ни друзьями; пускай пару мальчишек смущенно делали мне комплименты, я не считала себя красавицей, и зачастую полагала, что их устами говорит обычная вежливость. Невысокая и тощая, не награжденная природой выпуклыми грудями или широкими бедрами. Всегда отмахивалась, что женские изгибы придут с возрастом, но они что-то не торопились обрастать на моем теле. Характером пугливая, общение с ровесниками давалось скверно – зачастую я так стеснялась, что не могла завязать разговор. Наша непохожесть с братом, впрочем, никогда не мешала нашей дружбе – Кай был единственным, кого я могла наречь своим другом.

– Лея! – повязка летит из моих рук, когда в купальню забегает брат, извергая громкий визг. Он шумно распахнул дверь и явил мне свою широкую улыбку, а его золотые глаза горели восторгом.

– А если бы я мылась? – мое недовольное бурчание вызывает в нем лишь звонкий смешок. Кряхтя, как старушка, я нагибаюсь за повязкой и затекшими пальцами завязываю узелок на затылке. Брат продолжает елозить на одном месте, будто его тотчас разорвет от предвкушения, а улыбка на его губах так широко вытянулась, что щеки, небось, еще немного и разойдутся по швам.

– У меня отличные новости, Бернальд ранен, у него разодрано плечо! – в недоумении смотрю на брата, не понимая, что хорошего в ранении Бернальда.

– Ну и чем он тебе так насолил? – Кай смеется и хлопает себя ладонью по лбу, осознав, как странно звучали его слова.

– Я хотел сказать, что ты можешь исцелить его, пока он крепко спит после болевого шока.

И вот снова он повторяет старую ошибку. Как я и говорила раньше, мой брат отчаянно пытался научить меня Пламенной силе. Подпускал к тем, кто валялся в обмороке, чтобы они ненароком не заметили, как я залечиваю раны. Честно говоря, я устала пробовать еще пару лет назад – в отличии от моего брата, запасу терпения которого можно позавидовать. У меня не получалось заживлять даже неглубокие порезы у матери, когда та неосторожно чистила овощи, как и не получалось убрать синяк с волосатой руки отца. Но Кай продолжал настойчиво навязывать мне дар, чья сила не бежала по моим венам.

– Кай, я не хочу даже пробовать…, – недовольно тяну я, когда юноша наперекор моей воле берет меня за локоть, – Я правда соболезную Бернальду и верю, что ты его вылечишь быстро и безболезненно.

Мой ответ пролетает сквозь брата, так, будто слова остались не озвученными в моих мыслях. Кай уперто волочит меня за собой и не останавливается, даже когда нас провожают недоуменные взгляды родителей. К моему горю, они не пытаются вмешаться; лишь тепло улыбаются и махают нам вслед. Наш отец был охотником с рождения, отчего его характер закалился и стал грубее кожи на его пальцах, но он никогда не был строг к своим детям – пытался, но только хмуро покачивал головой, когда мы шли наперекор его наказу. Он запрещал мне бегать в столицу, но когда я в очередной раз возвращалась оттуда с краденными гостинцами, дома меня ждало лишь его перепуганное лицо и протараторенная просьба так не делать. Отец, однако, прекрасно знал, что однажды по утру я снова поскачу в город. Мама воспитывала нас еще мягче, оттого, наверное, мы выросли такими сорванцами.

– Кай, я не хочу никого лечить, у меня нет этого дара, – яростно шепчу я, когда мы проходим мимо семьи пекарей Лотнеров и кузнеца Роя. Они стояли возле длинного домишки Лотнеров, откуда шел запах пресной выпечки. Трава под нашими ногами мнется от настойчивых шагов – мы срезаем путь через узкие дворы, обходя стороной протоптанную тропу к лечебнице. Овцы в стойлах провожают нас притупленными взглядами, встряхивая грязную шерстку, а местные детишки, играющие с чучелом из сена, смеются и выкрикивают что-то нам вдогонку.

– Лея, я чувствую, что это твой шанс, что все получится! – все также радостно трепещет братец, волоча меня за собой. На горизонте показался одинокий амбар – там лечили всех раненных и простуженных. Вокруг лечебницы толпились стройные ели, а сзади густились кусты смородины.

Мой брат чуткий, не лишенный сострадания человек, и обладает внеземной любовью к людям, видимо ко всем, кроме меня. Я устало закатываю глаза и перестаю сопротивляться, понимая, что если у Кая произошло наитие, то его уже не остановить. Послушно захожу через деревянную арку дверей и вижу рядок пустых коек. Только одна кровать была занята телом – она стояла в самом конце, завешенная шторкой, висящей на истонченной веревке.

– Ты нарочно оттащил его подальше, да? – задаю вопрос я, понимая, что авантюра брата была тщательно спланирована. Он натянуто улыбается и, осматриваясь позади нас, прикрывает двери лечебницы.

– Никто не должен видеть, правильно? – лукаво ухмыляясь лепечет брат и ступает в сторону бедного Бернальда, которого мы используем как подопытную крысу. Не знаю, с чего в брате обострилась эта чуйка, но его решительный настрой передается и мне – я уже сама начинаю верить в маломальскую долю успеха.

Мы подходим к койке, и Кай отдергивает шторку в бок. Бернальд лежал с закрытыми глазами, по его плотным щекам выступали грозди пота. Обросшая пористыми кудрями грудь плавно вздымалась, когда приоткрытые губы всасывали пропитавшийся влагой и деревом воздух. Крупное плечо было замотано свежими повязками, на которых все равно расплывались размашистые пятна крови.

– Кто хоть его так потрепал? – спокойно спрашиваю я, присаживаясь на табуретку, что стояла рядом.

– Ничего страшного не случилось, летел с дерева и содрал себе плечо, – спокойно отвечает Кай, а я лишь морщусь, представляя, как грубая кора въедается в кожу. Удивительно, как его череп не раскололся при падении с высоты в тридцать футов. Интересно, что он забыл на дереве.

Брат подходит ближе и начинает снимать повязки; ткань крепко прилипла к глубоким порезам, отчего слои неважно отходили от кожи. Чем ближе Кай подбирался к ране, тем ощутимее вставал смрад загустевшей крови. Я никогда не скрывала, что боюсь крови. Меня бросает в жар от одного лишь вида, чего уж говорить про этот тяжелый свинцовый запах, который от нее исходит. За Пламенными, к слову, подобного страха не наблюдалось: они могли копаться во внутренностях с тем же спокойствием, что дети копались в песочнице.

Пока я рассматривала стоящий у койки комод с тазом свежей воды, на краях которого свисала куча тряпок, не заметила, как Кай полностью открыл для меня рану Бернальда и в ожидании уставился на мое лицо. Брат закусывал губу в предвкушении, но я не могла разделить с ним того же восторга. Сперва меня покачнуло от вида багровой дыры с прорезью волокон мяса почти во все плечо вплоть до локтя, потом затошнило от запаха. Я сглотнула, пытаясь остудить свой пыл; мои колени почти подкосились, когда из раны просочилось больше крови. Я посмотрела на брата, ожидая, что он поможет провести мою силу.

– Главное – не торопись, почувствуй в себе исцеление и представь, что ты живое лечащее пламя, – размеренно молвит Кай, поглядывая то на меня, то на руку пострадавшего. Брат поднимает свою ладонь и аккуратно прикладывает палец к поврежденному участку в районе локтя. Кай коснулся его пальцем, и подушечка заиграла приятным свечением, под которым пара дюймов от всей раны начала заживляться: сначала полностью остановилось кровотечение, затем появилась неприятная корочка тухло-желтого оттенка, а после просочилась кожа, затянувшая островок раны. Пускай я и видела исцеление множество раз, сейчас все равно удивлялась, как в первый. Дыхание невольно застревало в груди, пока сердце в тягучем волнение колыхалось о ребра. Мой брат медленно убирает свою руку, и вместе с тем пропадает свечение, и все волшебство, что приятным напряжением повисло в воздухе. Он смотрит на меня, терпеливо выжидая, когда я повторю его движения и вылечу оставшуюся рану целиком.

Я закрываю глаза и плотно сжимаю челюсти, на что мне сразу прилетает его тихое «Расслабься!», и я тут же выдыхаю полной грудью. Я поднимаю ладонь и подвожу ее ближе к ране – между мной и плечом Бернальда оставались считанные дюймы. Стараюсь унять дрожь в конечностях и вскоре у меня получается расслабить тело – параллельно из раза в раз повторяю наставления Кая. Как он и говорил: представляю себя лечащим пламенем, стараюсь ощутить в себе исцеление, но ничего не происходит. Кай сосредоточенно смотрит на мою руку и смиренно ожидает, когда появится свечение, но тщетно. Я трясу ладонь, давая себе время отдохнуть, а после снова пробую исцелить рану. С губ слетел раздраженный вздох. К счастью, брат на меня ничуть не давит, если не считать его стянутые в напряжении губы. Спустя мгновение у меня получается войти в поток – каждая мышца в теле расслабляется, мои жилы наполняет приятное тепло. Я вдруг чувствую себя искрой, безмятежно рассекающей клубни воздуха, сердце накрывает лавиной жара – незнакомая сила бежит по моим венам словно наперегонки с кровью. В следующий момент мою грудную клетку припекла яркая вспышка, больше напоминающая взрыв. Но этот взрыв не был смертоносным, он напоминал что-то радостное, сравнимое с тем неудержимым восторгом, когда в детстве тебе дарят желанную игрушку, и ты начинаешь прыгать от счастья. На моих губах появляется легкая улыбка, глаза все еще прикрыты – я будто не в своем теле вовсе. Прихожу в себя, когда уши пронзает громкий крик брата, и когда навязчивое свечение забирается под закрытые веки.

– ЛЕЯ, ТЫ ГОРИШЬ!

Я распахиваю глаза и, подобно Каю, вскрикиваю от увиденного: моя рука загорелась языком пламени, и оно норовило перепрыгнуть на плечо спящего Бернальда. Я визжу еще громче и начинаю дергать рукой, как сумасшедшая, пока мой брат хватает таз с водой и мгновенно тушит огонь на теле мужчины. С тревогой понимаю, что не чувствую боли ожога. Кай испуганно смотрит на меня, когда осознает, что вода в тазике была потрачена на Бернальда, и потушить меня нечем, но… Мы оба смотрим на мою целую и невредимую кисть. Кай трясется, попутно разглядывая меня с непониманием, с кричащим вопросом в глазах, ответа на которого у меня не было. Он отворачивается и начинает залечивать Бернальда. Сутулится над его телом, пока я продолжаю пялиться на свою руку. Мой лоб пробила холодная испарина; я делаю пару мелких шагов ближе к Каю, наблюдая, как его дрожащие ладони вновь наливаются светом и лечат не только рану от падения, но и ожоги, оставленные мной накануне. Грудь пружинит от рванных вздохов. Я не знаю, куда себя деть, и молча жду, когда Кай излечит Бернальда и поможет мне разобраться с этим балаганом.

Я помню, как наслаждалась расцветшим внутри пламенем, как с усладой принимала ползающие по костям искры, но тогда я не представляла, что это доброе чувство может вылиться в пожар. Откуда появился огонь, почему я цела, невзирая на то, что моя рука взаправду горела у меня на глазах… Из-за пробравшего разум испуга мои глаза начинает щипать от подступающих слез. Сгорбившийся силуэт брата расплылся, рыжий затылок превратился в невнятную кляксу. Я попятилась назад, не отрывая взгляда от мутных очертаний коек и чувствуя, как запах гари дерет легкие.

Я побежала из лечебницы со всех ног.

Все оставшийся день прошел, как у тумане. Я смутно помнила, как вылетела через арку дверей и неслась вперед, не понимая, куда спрятаться от самой себя. Я бежала по тропе, что огибала скромные деревянные дома, пробежала кузницу – тогда я отшатнулась от вони раскаленного металла, что вернула меня в недавние воспоминания о горящей руке. Резко свернула налево, где обрывалась линия поселения; вскоре крайний домик семьи Кастеров оставался позади. Сквозь тонкие стволы ели виднелась зеленая опушка леса, невысокая, плавно стекающая к подножью своры сосен. Она была достаточно далеко, мягкое покрывало нефритовой травы томно мерцало под ненастным небосводом точно далекая звездочка, скрытая за дымчатым облаком. Поселенцы смотрели на меня с беспокойством, когда я выбегала за пределы Хаула, кто-то даже пытался меня окрикнуть. К глазам липли пятна от майского солнца – оно нещадно слепило взор, пускай колючие кроны елей пытались меня от него спрятать. Тело подрагивало подобно дубовым листьям на ветру, что махали мне откуда-то справа. Мои ноги начали болеть; я и не заметила, как выбежала из зарослей елей, как остались далеко позади и без того едва заметные фасады изб. Черный лес умело играл с людьми в прятки. Он, точно живое создание, дурил головы лабиринтами тропинок, из-за чего человек мог потеряться на ровном месте. Поэтому вскоре я с беспокойством понимаю, что не вижу дорожки к нашему поселению – лес снова укрыл его в зеленых объятиях. Я останавливаюсь, уже будучи на опушке леса, когда мои ноги начали увязать в смеси невысокой травы, мха и комков грязи на выступе перед другой частью леса, уходящей на запад. Я осматриваюсь по сторонам, не видя ничего, кроме однотипных елей, кустов и мутных столбов света. Учащенно моргаю, когда кручусь вокруг, пытаясь понять, как возвращаться домой – пускай туда я не торопилась. Сбившиеся дыхание нещадно царапало глотку. Страх перед огнем незаметно стих, даруя моему встревоженному сердцу покой. Я находилась в глуши Черного леса, но здесь мне куда спокойней, чем в лечебнице подле Кая. Тишина вокруг по обыкновению стояла нерушимо: не пели птицы, не стрекотали кузнечики, словно обитатели леса покинули родные просторы. Я давно заметила, что в Черному лесу было на странность тихо, не так, как в других лесах.

Я оперлась руками о колени и согнулась пополам, пытаясь отдышаться. Резко вспоминаю мгновение, когда моя рука горит, и этот смертоносный жар переходит на тело Бернарда. Я жмурюсь, и мои пальцы начинают подрагивать от подступившей злости. Если бы я не пыталась лечить людей, все было бы хорошо. Если бы я не считала себя Пламенной, если бы моя семья не считала меня таковой, все было бы нормально. Это не мое предназначение – я делаю только хуже. Радует, что деревянные стены лечебницы не успели загореться – я бы сбросились с обрыва, если б огонь покрыл все домики Хаула по моей вине.

На ослабевших ногах иду ближе к опушке, прямиком к краю, чтобы отдохнуть – прыгать пока не собираюсь. Да и высота здесь была смешная, даже лодыжку вывихнуть не получится. Я присаживаюсь на траву, совсем не жалея светло-коричневый подол туники— моя одежка и без того не отличалась опрятностью— и свешиваю ноги с невысокого обрыва. Пару секунд я тереблю край рукава и еще пару секунд поглаживаю повязку на своем глазу. Пытаюсь насладиться тишиной, позволяя легкому сквозняку играться с медными локонами. Распущенные волосы лежали на спине непослушной волной.

Умиротворение, в которое меня погрузила лесная тишь, продлилось недолго. Ее покой нарушило болезненное сопение человека, а может, и дикого зверя. Внезапный и нежданный звук застрял в моих ушах. Пальцы вцепились в землистую мякоть, и та забилась под ногти. Сопение медленно переросло в хриплый стон – такой испускают умирающие люди, не звери. Я начала прислушиваться, чтобы понять, откуда оно исходит, и все прояснилось, когда мужской голос прозвучал снизу, под опушкой леса, на краю которой я сидела.

Осторожно, стараясь не делать резких движений, я выглядываю под себя – моя голова вытягивается вниз, любопытно возвышаясь над лежащим внизу телом, а глаза округляются, когда среди беспорядка из толстых веток, кустов и торчащих сорняков я вижу мужчину. Он лежит, почти не двигаясь, пока его рука закрывает широкую рану в боку – на этом месте алеет кровавое озеро. Его побледневшее лицо покрылось испаринами, веки подрагивали, как и тонкая полоса губ – если бы не дрожащие черты, я бы вовсе подумала, что он мертв. Я смотрела на него и осознавала две вещи: он чужак, и он явно умирает.

Глава 2

Незнакомец, точнее, чужак, все также лежит на земле и изредка хрипит от боли себе под нос, пока я смотрю на него стеклянными глазами и совсем не понимаю, что мне делать.

Я никогда не видела других, чужих людей на нашей земле. Поселение Хаул скрывало людей от гнета короны, оно дало кров тем, кто задолго до моего рождения вбил первую доску в землю, покрыл первую крышу на квадрате четырех стен. Тем, кто облагородил девственную почву и рассеял десяток семян, чтобы дать пропитание детям. По малому возводили дома и тем, кто пришел позже, угощали их мясом и щедро делились меховой накидкой холодными зимними ночами. А после они приняли моего одаренного брата и возлюбили, как своего сына – тем самым бросив вызов неугомонным Избирателям. На такое решался не каждый. И чтобы сохранить хрупкий мирок, внутри которого росла малая община, нужно было следовать только одному правилу – не приводить чужаков.

Приведя чужака в наше поселение, я рисковала потерять все, но самое главное – могла навредить брату. Могла своими руками исполнить пророчество, от которого бросало в дрожь моих родителей.

Черные волосы мужчины упали ему на глаза, когда он резко отвернул свою голову. Пряди слиплись от пота, выступавшему у него на лице, и тяжелым грузом лежали на плотно сомкнутых веках. Его белая кожа, казалось, становилась синей у меня на глазах, но все еще была белее его рубашки, часть которой пропиталась кровью.

Мое сердце вдруг вступило в борьбу с разумом. В груди все болезненно пульсировало от осознания, что человек передо мной умирает, а я с этим ничего не могу сделать. Я продолжаю сидеть на краю опушки, словно в ожидании, когда он наконец перестанет дышать.

– Я н-не могу позволить себе так рисковать…, – сквозь стиснутые зубы тяну я и зарываюсь пальцами в волосы. Подмечаю, что, если я сорву с него грязную рубашку, он сможет избежать цепкой заразы, потом я смогу перевязать его рану, оторвав подол у своей туники. Мысли нещадным потоком прокладывали тропу к спасению чужака, по примерам того, как делал мой брат. Кай был бы гораздо смелее меня в эту минуту. Пока я сижу на опушке, он бы склонился над израненным телом – да даже не будь Пламенным, даже не имея дара исцеления, он потратил бы все силы на спасение жизни. А я боюсь. Боюсь за себя, за семью, за целое поселение.

– Я-я могу привести нас к моему брату, он залечит все-все, до последней царапины, – я шепчу себе под нос, опустив голову. Заостряю внимание на теле мужчины и начинаю подмечать его рост и телосложение, оценивая свои возможности. Подниму ли я этого человека вовсе? Он был явно высок, судя по тому, как распласталось его тело вдоль дубовой ветви, такой массивной, что я задумалась, как она вообще тут оказалась. Такую махину мог сорвать только ураган, которых в нашем лесу вовсе не бывало. В глаза бросились широкие плечи и рельефная линия бедер. Эту груду мышц я донесу разве что с Божьей помощью.

В моей груди вдруг теплеет смирение, оно приятное и неизбежное, как первое таяние снега по весне. Я спрыгиваю вниз и принимаюсь разрывать рубашку на мужчине. От резких движений веяло несвойственной мне твердостью. Стараюсь избегать паники при виде открытой раны, и стараюсь не дышать носом, чтобы не чувствовать противный запах крови. Зловоние от раны мешалось с ароматом хвои и мха – пытаюсь ловить запахи леса, не осекаясь о вонь свинца. Я беспощадно отрываю подол туники, чтобы перевязать рану, но сначала хорошенько рассматриваю ее. С виду кажется, что она не задевает органы, но от того не становилось проще. Разглядывая три глубокие царапины, я понимаю, что мужчина наткнулся на дикое животное и чуть не стал его обедом. Наверное, ему несказанно повезло, что в этой схватке угрозой жизни стала лишь возможная потеря крови, а не вырванное из груди сердце.

Торопливо перевязываю его тело по кругу, а концы ткани завязываю в плотный узел, чтобы повязка держалась. Пока мои пальцы путались в узелке, который я никак не могла затянуть из-за нахлынувшего на меня волнения, мужчина вдруг медленно открыл глаза. Он повернул свое лицо ко мне, чтобы хмуро осмотреть сначала мои руки, а потом меня целиком.

– Что ты делаешь? – хрипит он, и я кладу указательный палец ему на губы. Они были светло-синего оттенка, будто он наелся черники.

– Спасаю вас. Недалеко отсюда есть поселение, вам там помогут, – мой голос предательски ломался, выдавая страх. Мужчине явно не понравились мои слова – он скорчился, словно проглотил дольку лимона. Закончив перевязку, я встала на ноги и поправила свою ободранную тунику, прежде чем постараться поднять незнакомца.

– Какая глупость, – отказываясь от моей руки шипит мужчина, – если ты не уйдешь… умрешь вместе со мной, – я не успеваю возмутиться, как он вновь продолжает выдавливать из себя слова, очевидно из последних сил, – Этот лес… он кишит нечестью… уходи…

Я молчу пару секунд, таращась в его светло-серые, почти прозрачные глаза, прежде чем разразиться хохотом. Мои плечи подрагивают от смеха, и мне приходится прикрыть ладонями губы, чтобы случайно не привлечь на шум пару кабанов. Мужчина непонимающе смотрит на меня: в его сощуренных глазах кроется замешательство, но я лишь махаю рукой, не считая нужным оправдываться.

– Здесь нет никого страшнее медведя. Хотя они сами по себе очень страшные, – я настойчиво хватаю незнакомца за руки, а тот, будучи обессиленным, не может мне противиться. Я чуть не надорвалась, пока тянула его с земли, – хватит тратить силы на разговоры, я приведу нас в мое поселение. Там вас исцелят.

– Постой, – мужчина шатко стоял на ногах, облокачиваясь своей твердой тушей на мое хрупкое плечо. Я боялась, что мы рухнем обратно в траву и уже не встанем. Он указал на неприметный кармашек на кожаной штанине, – возьми из кармана свисток… используй его…

Я хмурюсь, но все же не перечу. Сгибаясь в коленях, достаю деревянную трубку из кармана коричневых штанин, а после дую в нее, и лес пронзает тоненький свист. Гробовая тишина разом нарушилась. Долгую минуту ничего не происходило. Я косо посмотрела на незнакомца, пока тот сквозь свисающие на лоб пряди осматривал округу. В его серых глазах мелькнуло нетерпение – оно заставило меня испугаться, я даже начала задумываться, не попалась ли я в ловушку, но в следующий миг из ниоткуда послышался топот копыт. Я постаралась ухватиться за звук галопа по рыхлой земле, и внезапно разглядела черного жеребца вдали, спешно скачущего нам навстречу.

– Это ваш конь? – удивленно ахнула я, не зная, что поразило меня больше – черный, горделиво задравший голову зверь, грива которого развивалась на ветру словно перетертый в пыль уголь, или же то, что он нашел нас по одному свисту. Я смотрела на незнакомца открыв рот и впервые за все это время задалась вопросом, кто же он такой и откуда прибыл в наш лес. Может, он колдун, а его конь – волшебный? Созданный не из плоти и костей, а из чистой магии?

– Как видишь, – наградив меня скупым на подробности ответом сказал он и снова затих.

Вскоре мы двинулись вперед, огибая опушку леса, чтобы вновь уйти дальше на север, где стоял мой Хаул. Я редко ездила на лошадях, поскольку в нашем поселении их не держат – конюшня в тех условиях не смогла бы простоять долго. Но когда я сбегала в столицу, то брала лошадей по пути. Они иногда стояли у купцов в стойле на пустоши, что разделала лес и границу города, иногда купцы перебирались ближе к пшеничным лугам, но луга были дальше от леса и меркли желтым пятном. Благо купцы не жадничали скакунами – я всегда возвращала их раньше, чем приходили первые лучи заката. Пешком дорога до границ столицы занимала больше пяти часов, а верхом не дольше трех. Поэтому, усадив раненного сзади, я уверенно дернула поводья – верхом я держалась стойко. Нутром я чувствовала, что встретят нас копьями и топорами, но обратной дороги уже не было. Чужак неважно сидел в седле и слабо держался моей спины; иногда мне казалось, что он свалится на землю, а еще я постоянно чувствовала, как его голова елозит на моих плечах.

–… Как… Звать-то тебя? – прохрипел он, вяло придерживая руки на моей талии. Его осипший голос раздался прямиком у моего уха, и холодное дыхание опалило мой затылок.

– Лея, – конь ловко перепрыгивал толстые корни и неглубокие кротовые ямы, и каждый раз, как мы замирали в воздухе, я боялась, что чужак полетит в гости к кротам. Порой его ладони соскальзывали, и я нервно оборачивалась через плечо, чтобы убедиться, что он еще живой.

– И кто же ты такая?…, – снова прохрипел он и зашипел, видимо, рана в боку не давала о себе забыть. Мои ответы были бессмысленны; мужчина был так слаб, что наверняка даже не слышал моего голоса и совсем не понимал, о чем я толкую.

–… А ты кто? – громче спросила я, пытаясь перекричать шумящий вокруг ветер. Чужак не дал ответа – тогда я убедилась, что он и впрямь меня не слышит. Впрочем, так даже лучше – не стоит тратить последние силы на разговоры.

– Я… Лучше тебе не знать, кто я, – сказал вдруг тот, прервав затянувшееся безмолвие. Его замечание не могло не напугать; как я могу притащить в свой дом этого человека после подобного заявления? Может, он разбойник, вор, убийца или насильник? Хотя, подобных негодяев у нас половина Хаула, ведь многие бегут в Черный лес от королевского правосудия. Наверное, говоря о нечисти, люди имеют в виду преступников, которые здесь скрываются.

Конь фыркнул, когда я натянула поводья, чтобы развернуть нас в другую сторону, и копыта шумно грохнулись в землю. Скакун встал, как вкопанный, а когда я поддала в бок, он недовольно тряхнул мордой и хлестнул меня гривой.

– Давай же, немного осталось…, – пробурчала я, но конь упрямо стоял на одном месте, обмахиваясь хвостом. Чужак разлегся на моей спине, как на удобной перине, и, кажется, вырубился. Славно. Если он сейчас же не проснется и не прикажет своему волшебному коню двигаться дальше, мы останемся здесь на ночь. Сумерки уже заполоняли лесную чащу, и небо темнело, когда алый закат догорал подобно стухшей бересте. Осмотревшись по сторонам, я видела только лабиринты елей, построенные рядами неприступные сосны и притаившихся на высоких ветвях птичьи гнезда. Над головой абсолютно бесшумно пролетела негустая толпа воронов, и их черные крылья спряталась за колючими кронами. Вороны довольно часто заглядывают в наше поселение, потому что любят воровать зерно у куриц, которых содержала семья Березцовых. Возможно, эти птицы полетели в Хаул за очередной порцией зерна, а значит нужно следовать за ними. Осталось только заставить упертого коня сдвинуться с клочка земли, куда приросли его копыта. С виду он, конечно, роскошный жеребец, но характером упрямый, как осел. Интересно, а незнакомец, спящий на моем плече, такой же упертый? Говорят, животные похожи нравом на своих хозяев.

Мужчина зашевелился, отлип от моего плеча и легонько погладил своего коня по шее; пока он до нее тянулся, чуть не выкинул меня из седла. Его прием сработал, и теперь скакун поддавался указаниям проще – хватило легкого удара поводьями, чтобы он снова отправился в путь. Незнакомец уронил свою голову на мое плечо и снова отрубился.

Я нашла дорогу к поселению благодаря воронам, а спустя еще минут десять заметила, как мелькнули деревянные крыши; с них струился прозрачный дымок, выходящий наружу через несуразный дымоход, такой хрупкий, что его едва не срывали робкие порывы ветра. Когда я подходила к первым невысоким домишкам, в округе уже окончательно стемнело, и серебристый блеск луны путался в зарослях сосновых шевелюр. Я сбавила темп коня, чтобы спрыгнуть и довести нас до дома пешком. Схватив жеребца за уздечку, я медленно заходила на тропу, обрамленную травянистыми пучками. Не зря я спрыгнула и пошла впереди конской морды, потому что заметившие нас охотники уже повылезали из своих домов с арбалетами.

– Все в порядке, это я, Лея Хайворд! – вытягивая ладони вперед кричу, изредка оборачиваясь на своего попутчика, лежавшего без сознания на коне, – вы все меня знаете, все хорошо!

Мы остановились у огромного костра – на громоздких бревнах разжигали пламя, где поселенцы обычно готовили ужин или распивали медовуху знойными вечерами. Возле него стояли трое хорошо знакомых мне лесоруба. Один из них сощурился, осматривая меня с ног до головы, а после он медленно опустил арбалет, приказывая своим дружкам сделать то же самое. Его звали Рональд, и он умело работал топором; больше своего топора он любил разве что напиваться элем. Они с моим отцом хорошо ладили и зачастую вместе бродили по лесу: мой отец в поиске мясистого кабана, а Рональд – в поиске добротного ствола дерева. Женщины, стоявшие по обочинам тропы, взволнованно перешептывались – на их губах нередко звучало имя моего брата и родителей. Другие тоже повыходили на пороги домов, с интересом высматривая чужака за моей спиной.

– Лея, неужели, – выдохнул Рональд, – твои родители весь день искали тебя!

Рональд сделал несколько шагов навстречу мне, но сбавил темп, когда заметил незнакомца на коне. Не знаю, кто удивил его больше, мускулистый жеребец или умирающий человек в седле. Светлые брови мужчины взволнованно поднялись вверх, пока его грубоватое с колючей щетиной лицо не нашло мой виноватый взгляд. Охотники и лесорубы начали перешептываться подобно своим женам, гадая, кого же я с собой привезла. Рональд унял поднявшийся шум одним махом руки.

– Я нашла этого человека умирающим в лесу. Я не могла его там оставить…, – я говорила тихо, хотя желала, чтобы все слышали мои оправдания. Страх и едкое чувство вины, застывшее в горле, не давали мне повысить голос.

– Лея, ты же знаешь, как это опасно, самовольно приводить к нам чужаков, – недовольно покачав головой говорит Рональд. Его сильные руки сплелись в крест на груди.

– Я не могла оставить человека умирать…, – я говорю еще тише, хотя прекрасно понимаю, что нарушила главный закон Хаула. Наша жизнь зависела только от одного правила – и я умудрилась не соблюсти даже его. Чтоб я делала в городе, где таких правил не меньше сотни?

За горбатыми спинами охотников показалась рыжая голова брата. Он стрелой вылетел из толпы, растолкнув мужиков в стороны, и принялся искать на мне раны. Я смиренно стояла, позволив ему убедиться, что все в порядке. В отличие от других жителей, Кай совсем не обратил внимание на нашего гостя, да я и сама начала про него забывать, пока Кай крутил меня во все стороны. Рядом с братом показался и отец, и мать, и все трое заключили меня в объятия, как только осмотр закончился. Родители проговаривали благодарности Солнечному Богу за то, что я цела, и только брат молча обвивал руками плечи. Я понимала, что заставила их понервничать, когда посреди бела дня унеслась в лесную пустошь, но сейчас не было времени на разговоры о моих проступках. Я отодвинулась от перепуганной матери и указала брату на раненного – тот, не проронив и слова, взял коня за поводья и скорым шагом повел жеребца в сторону своей лечебницы.

– Это не очень хорошо, Лея…, – провожая незнакомца печальным взором произнесла мама, а после взглянула на меня, – твоя выходка может стать очень большой ошибкой для всего Хаула.

Ночь. Воздух в Хауле в это время суток всегда казался мне особенным. Теплой весенней ночью дышится куда лучше, чем днем, не знаю, отчего; быть может из-за влаги, что скопится гроздями росы на траве по утру, или из-за приятного сквозняка, что ощутимо пронизывал оголенную кожу. Я стою у арки лечебницы, укутанная в плед, и продолжаю делать глубокие вздохи, словно утоляю жажду после долгой попойки. Звезды застыли над головой мелкими бусинами. Люди задули в домах свечи, и теперь на дворе разгуливала густая мгла. Только факел, приделанный у входа в амбар, позволял разглядеть черные пятна избушек. С трудом оторвавшись от чудного пейзажа, я поправляю на плечах плед и решаюсь зайти в лечебницу, сохраняя остатки бывалой решительности, из-за которой я привела чужака на порог нашего дома. Кая поблизости не видно. Наверное, он занят варкой отваров, что пили поселенцы после исцеления. За долгие годы работы в лечебнице мой брат выучил название каждого непримечательного кустика, что мог пригодиться в деле. Он нарезал корешки где-то там, за стеной, ограждающей его рабочее место от постельных коек. В лечебнице тихо и темно. Немного света дает разве что свеча на тумбе возле спящего незнакомца, да факел у дверей. Я неуверенно шагаю в сторону чужака и останавливаюсь впритык возле его спального места. Благодаря зажженной свечи я могла рассмотреть его четче, и без той пелены паники, которая застилала мои глаза днем. Я приметила, что подбородок у мужчины острый, скулы подняты высоко, из-за чего его внешность наполнялась непонятным мне благородством. Лицо чистое и ухоженное – я не увидела у губ ни одного торчащего волоска, и кожа его так гладка, что напоминала белый шелк. Ни одного шрама, прыща и даже родинок не было. У него прямой узкий нос и тонкие губы – синхронность линий его лица отдает холодом и дисциплиной. Может, он даже особенных кровей… Эта мысль вызывает ком беспокойства внизу живота, а от него начинает подташнивать. Если он потомок знатного рода, то Хаулу придет конец. Вдруг, у него есть большой замок, сотни слуг и своя армия? Если так, то он пришлет сюда войско, и они разрушат наши домики до основания, не оставят в покое ни одну плесневелую половицу. А потом найдут Кая; его свяжут и отдадут на растерзание Избирателям. Мои родители не смогут жить дальше, если потеряют сына – и во всем мрачном будущем, что я нарисовала у себя в голове, была только моя вина.

– Он не похож на людей в Хауле, не так ли? – голос брата раздается за спиной; он звучит тихо и устало, потому что прошедший день был полон безумства. Он начался с того, что я чуть не подожгла Бернальда, а закончился тем, что притащила чужака в поселение. От меня еще никогда не было столько проблем. За один день я наворотила дел больше, чем за все шестнадцать лет. Кай, как и я, заметил непривычную нам красоту незнакомца, – он красивый, правда? Это красота городского человека, такого не встретишь в нашем поселении, – продолжил брат, рассматривая незнакомца. Наверное, он был красивым. Он точно отличался от любого парня, что я видела раньше… И я правда могла назвать его красивым – хотя никогда о таком не задумывалась, потому что не было повода.

Я опускаю глаза ниже, подмечая, что его рана исцелена. Все до последней царапинки, как я и думала. Больше ему не приходилось лежать в перевязках и грязных одежках: Кай отмыл его от крови и одел в простую белую рубаху из своего шкафа; кожаные штаны, чудом уцелевшие после долгого приключения, трогать не стал. Его тело кажется сильным, но у него не выпирает живот, как у моего отца, а плечи выглядят ровными, словно их выковали из камня.

Мой взгляд медленно скользит с незнакомца к свече и теряется в крохотном огоньке. Его тепло переносит меня в воспоминания о пожаре, что я чуть не устроила в этой самой лечебнице в полдень. Мы так и не обсудили, что произошло в то мгновение. Откуда взялся огонь, и почему он мне не вредил. Я отпускаю плед – он мягко валится на пол – и смотрю на свои ладони. Что за странная сила скрывается в этих тощих руках?

– Кай… Что это было… сегодня днем? – неуверенно шепчу я, будто не знаю, стоит ли задавать этот вопрос вслух. Я не поднимала на брата взора; мне не нужно смотреть на него, я и так ощущаю смятение, которое заставляет его золотые глаза чахнуть. Он пошатнулся, слегка задев меня плечом.

– Это было странно… Твоя ладонь просто загорелась. Не было ничего, что могло создать огонь, ты будто… будто сотворила его из воздуха, – мой брат был умным человеком. Не каждый может запомнить столько болячек, сколько существует в природе, а он знал их все. Он с юности посвятил себя медицине, пускай ему не нужно быть гением, чтобы использовать дар исцеления. Не нужно знать каждый противный симптом, не нужно даже ставить диагноз – просто трогать больные места, и тогда его волшебные ладони сделают остальную работу. Но он тратил бесконечно много времени на чтение книг, бродил по лесу, собирая травы, сам мешал их в отварах, что успокаивали, или наоборот, бодрили. Кай был умным, но даже он не знал ответа на мои вопросы. Я сомневаюсь, что на свете жил человек, который мог рассказать правду об этой силе.

Незнакомец прокашлялся, из-за чего мы резко затихли. Его тело содрогнулось на мгновение, а после снова пластом разлеглось на белых простынях. Я задержала дыхание, наблюдая, как его светлое лицо расслабилось, а напряженные черты опустились. Сведенные к переносице брови разъехались на лбу. Он приходил в себя, но должно быть, не мог проснуться из-за отвара, каким мой брат его напоил. Я надеялась, что он крепко спит и не слышит нашей беседы – не хватало, чтобы помимо моего Пламенного брата он знал о странной девчонке, плюющейся огнем.

– Я не знаю, что за сила живет в тебе, сестра, – прошептал Кай, приковывая мое внимание к себе, – я очень хотел бы тебе помочь. Нет, я точно помогу тебе, я буду искать…

Брат замешкался. Я чувствовала, что он хочет помочь, но даже не представляет, как. Я покачала головой, прежде чем взять его за руку и взглянуть в теплые злато-карие глаза, полные растерянности.

– Я жила шестнадцать лет, как простой человек, без дара, что есть у тебя. Не думаю, что случившееся со мной как-то относится к Пламенным, к таким, как ты. Может, будет лучше, если мы сделаем вид, будто этого и не было…

– Шутишь? – ахнул юноша, выдергивая свою ладонь, – ты правда хочешь забыть? Представить, что это сон?

– Звучит, как неплохая идея.

– Нет, это звучит, как бред. Ты искришься, как факел, и я уверен, что твой глаз как-то с этим связан. Нужно разобраться.

– Как хочешь, только не нужно меня поджигать ради интереса.

Я удрученно выдыхаю, ощущая, как меня валит с ног накатившая усталость. Я подняла плед с пола, понимая, что сонливость не даст мне задержаться здесь надолго – она сильнее любопытства, которое затащило меня в лечебницу, и потому я следую к выходу. Кай оставался за моей спиной в компании спящего чужака. Брат не торопился возвращаться домой, и скорее всего прождет до утра, до момента, как мужчина проснется. А когда чужак по пробуждению пощупает бок, то обнаружит, что от раны не осталось и следа – а после обомлеет от волшебного исцеления.

Если он все же не знатный потомок, разумеется. В противном случае Пламенные люди кружат над ним с самого детства.

Открыть глаза мне довелось раньше, чем того хотелось: мое плечо дергал Кай, призывая подняться с кровати. Казалось, я сомкнула веки на пару часов, прежде чем неугомонный братец заставил меня проснуться. После безумного дня я спала без задних ног, снов не видела, и точно могла валяться в постели до полудня, если бы не Кай. На мое сонливое «Что тебе надо?», он ответил кратко – незнакомец просит встречи с тобой. Эта фраза взбодрила меня быстрее, чем ведро холодной воды, которое брат уже когда-то выливал на меня – за это, к слову, я не прощу его до конца своих дней, потому что вода в ведре была грязной и вонючей, будто он набрал ее в болоте.

Я резво подняла голову с подушки. Выглянув в окно, что небольшим квадратом размещалось над моей кроватью, я обнаружила тускло-красное, медленно переходящее в розовое, небо, и поняла, что время только близилось к утру. Стоящая по соседству кровать брата пустовала и была аккуратно заправлена еще со вчерашнего дня – он и правда не отходил от чужака всю ночь. Другого я и не ожидала. В нашей спальне, что отделялась от спальни родителей шторой из шерсти, помещалось только две кровати, да шкаф, собранный неумелой рукой Кая.

Снаружи было по-утреннему морозно, даже прохладнее, чем ночью – я поежилась, когда топала в сторону лечебницы, и лишь сильнее куталась в плед. Поселенцы крепко спали, и потому дорога выдалась тихой; мне даже непривычно от этой тишины, что по всей видимости наступает лишь ближе к утру. Ночью я нередко встречала гулящих пьяниц, играющих на струнах нескладные мелодии, но сейчас уснули даже они.

Со скрипом открываю двери и двигаюсь тихо, пускай незнакомец уже проснулся – мне почему-то было неловко создавать лишний шум. Я нахожу чужака на той же койке; он сидит, уперевшись на спинку кровати и придерживая на руках поднос с едой и водой. Кай не просто излечил его раны, но и пробудил по-королевски; кто знал, что в моем брате столько гостеприимства. Мне он завтраков в постель не носил, и большее, на что я могла рассчитывать – это ведро грязной воды, от которой придется отмываться полдня.

Я делаю весьма смелые шаги в его сторону, но незнакомец на меня не смотрит, пускай я уверена, что он меня заметил. От его безразличия несколько неприятно, но я отмахиваюсь. Он обращает на меня внимание, только когда я подхожу впритык, касаясь коленями ребра койки. Мое сердце взволнованно колышется в груди, и одному солнцу известно, отчего оно так неспокойно.

– Это ведь ты меня спасла? – размеренно вступил тот, убрав свой поднос на тумбу – и опять избегает встречи глазами. Я молча кивнула. Сейчас, будучи в полном здравии, он больше не выглядит немощным; даже его тело кажется крепче, тяжелее. Его серые, как плотный туман, глаза, были направлены так глубоко в мое лицо, что под их давлением хотелось сжаться до размеров мизинца.

– В нашу первую встречу ты была более разговорчивой, – также спокойно подметил он, не переставая изучать мои черты, – ты так напугана из-за меня? Точнее, из-за чужака в своем поселении?

– Да, – все же подала голос и тут же поругалась на себя за жалкий ответ. Нельзя показывать слабость перед чужими. Мужчина хмыкнул, задумчиво отводя глаза в сторону.

– Мне стоит поблагодарить тебя, – говорит он и вдруг хлопает по свободному месту на койке, – присаживайся. Я договорился с твоим братом, что мы с тобой побеседуем наедине. Он славный Пламенный юноша.

Пламенный. Вроде он не выделял это слово, но для меня оно прозвучало где-то в затылке и комом застряло поперек горла. Я пыталась скрыть свои переживания – получилось скверно. Когда я садилась на койку в ногах у чужака, у меня предательски подрагивали колени, и судя по его удивленно поднятой брови, он это сразу заметил.

– Мне следует представиться, я полагаю? Чтобы перестать быть зловещим чужаком в твоих глазах. Меня зовут Рейджи, – имя совсем ему не подходило, оно было угловатое и мягкое одновременно, в нем не было той строгости, что исходила от его обладателя, – Ты и твой брат сделали все, чтобы я выжил, хотя, честно говоря, я был готов встретить смерть в том лесу… Твой поступок удивил меня.

– Мой брат спасает жизни гораздо чаще меня, – я пожала плечами, понимая, что за все шестнадцать лет не творила более безрассудных "подвигов". В моей жизни не было места суматохе и поиску приключений – помимо побегов в столицу, которые вовсе не казались мне чем-то сложным.

– Странно, ведь смотря на тебя кажется, будто ты доблестный воин, – Рейджи хмыкнул, смотря смягчившимся взором на мой закрытый глаз. Я невольно дотронулась до повязки, нащупав ее мягкость подушечками, и грустно усмехнулась мужчине в ответ.

– Это совсем не так. Скорее врожденный изъян, – понимаю, что точнее сказать нельзя. Глупый золотой глаз был лишен смысла, от него в моей жизни лишь неприятности, вроде ношения дурацкой повязки.

– Что ж, в таком случае, поздравляю с первым подвигом, – с тенью улыбки произнес тот, и я смущенно опустила глаза. После недолгой беседы он кажется довольно приятным, не то, что на первый взгляд, – Напомни, как тебя зовут? Боюсь, мой рассудок был слишком помутненным, когда ты представлялась в прошлый раз.

– Лея, – тихо повторила я, и тот задумчиво уставился в потолок, хотя я почему-то уверена, что в его голове было абсолютно пусто.

– Лея, тебе ли не тесно в этом поселении?

Я удивленно проморгала пару секунд, стараясь смотреть куда угодно, только не на Рейджи. Эта мысль пугала меня: она сидела где-то в подсознании с десяти лет, тихо и невзрачно, подавленная родственной любовью к Хаулу. Родители всегда говорили, что мы живы только благодаря поселению. Весь окружающий нас мир, по их словам, был опасен для таких, как мы. Когда-то они разнесли слух, что Пламенные люди вымирают. Уж не знаю, насколько это правда. По словам родителей, Пламенных становится меньше с каждым годом – потому слежка стала жестче и была долгой, а Избиратели становились все более беспощадными. Благодаря Хаулу мы смогли избежать этой участи. В этом поселении нет королей, лордов и рыцарей – есть лишь охотники, кухари, пастыри, лесорубы и небольшая общность умников, состоящая из парочки самопровозглашенных Солнечных жрецов и учителей. Поселением правит народ, сам принимает решения и местные законы, без надзора тиранов, которые к ним принуждают. Вместе мы были одним механизмом, что работал без поломок. Почему общности так легко удается выживать? Потому что Хаул – маленький, как пшеничное зерно. Потому что население Хаула меньше, чем в одном жилом квартале столицы. Здесь нечем заняться и нечем править. Есть лечебница лекаря Райка и моего брата: она похожа на невысокий амбар для корма и сена, и мало чем походит на крестьянские лечебницы в столице. Есть школа, которая лишь отдалено напоминает таковую: маленький сарайчик куда помещается десяток детей, полдня слушающих дядюшку Голена, в знаниях которого я начала сомневаться после побегов в Лиру. Еще есть небольшой рынок, где продают меха, ткани, продукты. Выбор крайне скуден. А вот в столице, на одной из просторных площадей, стояли раскидистые богатые прилавки, на которых были и сладости, и соленья, и даже украшения. Я видела несчетное количество ярмарок, на которых бегали радостные дети с игрушками под боком.

Так что, да, если бы меня прямо спросили про Хаул, как это сделал чужак, я бы незамедлительно согласилась. Мне здесь тесно, и я уверена, многим тоже. Чем мы отличались от овец в стойле?

– С чего же вы так решили? – спрашиваю тихо, почти шепотом, и пускай я задала вопрос, он звучал, как согласие.

– Это несложно понять, ведь наша первая встреча произошла в лесу, далеко от твоего поселения, – он снисходительно улыбнулся, посматривая на меня из-под длинных ресниц, – да и зачем в таком случае ты бы сбегала в столицу? Видимо, тебе здесь правда тесно.

Краски сошли с моего лица быстрее, чем я успела осознать слова мужчины. По позвонку пробежался холодок, вслед за ним – табун крупных мурашек. Я медленно повернула голову к Рейджи, ощущая, как пересыхает горло от его равнодушного выражения лица. На бледных губах уже не играла теплая улыбка. Я молчала, приоткрыв рот и при этом не зная, что ему ответить. Откуда он знает про мои побеги в столицу? Он не мог видеть меня. Он бы не смог запомнить меня среди толпы людей в длинных мантиях. Я всегда была осторожна и незаметна, приходила с первой утренней росой и уходила с ровным кругом солнца на полуденном небосводе.

Кто такой этот чертов Рейджи?

– Лея, я тебя везде обыскалась, – в лечебницу зашла моя мать. Она не заметила, как мы с чужаком смотрим в глаза друг друга, как между нами повисла давящая тишина. Мама придерживала руками запачканное полотенце и поправляла косынку на голове, которую она надевала всякий раз, когда готовила для отца,

– Пойдем, будем готовить вместе обед, хватит бездельничать.

Рейджи посмотрел на мою мать: на его губах вновь появилась легкая улыбка. Он словно оттаял, но казалось, эту перемену настроения могла уловить только я. Мгновением раннее он пристально смотрел в мое лицо, будто волк, сторожащий добычу. Куда-то исчез пугающий холод серых глаз, а вместо него возник скромный взгляд из-под ресниц. Моя мать старалась не замечать чужака, ведь она и без того не рада его видеть. Она стояла, уперевшись руками в бока и ожидая, когда я поднимусь и последую за ней в дом. Я скорым шагом удалялась от койки; оставаться наедине с Рейджи стало страшно. Я шла по пятам матери к выходу, свесив голову, но стоило мне обернуться на мужчину, как я тут же наткнулась на острые пики его туманных глаз, устремленных в мой затылок.

Глава 3

Дворец замер, точно задержал дыхание, когда его порог переступили четыре фигуры, облаченных в белое с ног до головы. Белые плащи плавно реяли за их спинами, и золотые полумесяцы, скрытые в складках, томно мерцали, словно подмигивая прохожим. Двое мужчин двадцати трех лет, их ровесница, жилистая дама с черными волосами, и восемнадцатилетний юноша, отстающий не только возрастом, но и ростом, горделиво держали нос к верху и смотрели на шастающих по ковру рыцарей, но те их сторонились, опустив головы. Куда-то испарялась рыцарская доблесть при виде белых плащей, точно они зимняя стужа, прогоняющая остатки осеннего зноя. Даже свисающие с потолка знамена с гербом королевства встрепенулись с приходом Избирателей; солнце, что держали две руки в стальных перчатках на фиолетовом фоне – гордый символ Эфирита, дань памяти Солнечному Богу, лику, породившему и свет, и тепло, и справедливость.

Две длинные лестницы, ведущие вверх, были усыпаны дамами в оттопыренных юбках из бархата. Женщины провожали Избирателей взмахами вееров и смотрели им в спины влюбленными глазами; на фоне белых плащей меркла начищенная сталь доспехов, и даже самые известные при дворе рыцарские имена казались пустым звуком, когда имена Избирателей проносились из уст в уста бесконечной лестью. Избиратели, не обращая внимания на восхищенные вздохи, громко клацали каблуком по ступеням, желая как можно быстрее попасть в совещательную комнату. За их надменными физиономиями скрывалась едкая горечь – последние пару недель прошли скудно. Им не удалось найти ни одного Пламенного ребенка. Зеленые глаза лидера отряда смотрели на окружающих людей с неочевидным раздражением. Ему казалось, будто некогда великая эмблема золотого полумесяца на его плаще стала не значимей, чем детские каракули на листе пергамента. Идущие следом сослуживцы были не столь угрюмы из-за неудачных объездов – они прекрасно осознавали, что Пламенных людей стало меньше. При королевском дворе оставалось трое Пламенных – это ничтожное количество лечит отпрысков короны: короля, его старшего сына и его детей. Третьего рыжеволосого изъяли у достопочтенной семьи Говардов, держащей власть в Аванхолле – крупном городе, построенным мостом к северу королевства.

Мало. Пламенных было мало, а болячек у короля все больше. Эфирит славился необъятной, богатой землей, что превосходила своими размерами соседей, но не в том была его сила. Именно на его бескрайних просторах рождались одаренные. Такой прелести не было ни в Роксинбурге, ни в Мрате – но такими темпами и Эфирит останется без Пламенных. И тут уж неясно, в чем беда – Избиратели растеряли прежнее мастерство, или Солнечный Бог перестал отдавать своих златоглазых детей неблагодарным смертным.

– Итак, мои хорошие, что мы имеем? Две недели мы бродили по востоку и пялились на рыжих детей, – подозрительно спокойно начал белокурый мужчина, снимая со своих ухоженных рук белые перчатки. Джуллиан Пирс, лидер пятого отряда, зеленоглазый блондин, обладатель высокого, рельефного тела и непредсказуемого нрава, осмотрел троих подчиненных с тихим презрением. Избиратели сели за стол, за которым они не собирались уже более четырнадцати дней; вокруг них стояли каменные стены, увешанные царскими гобеленами, впереди торчало окно. Его нередко завешивали плотными сливовыми шторами, не пуская на порог комнаты солнце, словно в страхе, что оно подслушает их секреты.

– Джуллиан, я знаю, что ты хочешь сказать, – нервно перебила девушка, сидящая ближе всех к лидеру. Ее кожа была нездорово бледной, почти прозрачной, с полукругами синяков под глазами. Передние пряди, выбившиеся из тугого черного хвоста, спадали к кончику острого носа, отчего ее вид делался еще более уставшим. Ее звали Лиза Фросс – женщина-Избиратель, обладательница двух полуторных клинков и холодного, бесчувственного сердца, – Мы не нашли ни одного ребенка не потому, что плохо старились, а потому, что Пламенные люди нынче рождаются редко. Нам пора признать это.

Джуллиан не любил спихивать ответственность за провалы на неудачу, Бога и прочие обстоятельства. Встали не с той ноги, зевнули, отвлеклись – все эти отмашки он не принимал, и считал, что за них нужно наказывать, а не смягчаться. Он нервно отвел глаза в сторону; юноша, сидящий напротив черноволосой девушки, раздражено цокнул.

– Лиза права, мы много сделали за этот поход. Нам пришлось биться против орды разбойников, которым кишит восток, спать в отхожих ямах и браниться с тупоголовыми крестьянами. Ни один другой отряд Избирателей столько не переживал за последнее время. Может, ты скажешь нам «спасибо» за терпение? – черты лица этого юноши мягкие, с пухлыми губами и курносым носом. Его приторная внешность выдавала невинное нутро. Роланд Нотли был заметно младше своих друзей, и посему к нему относились как к никудышному брату, порой не воспринимая всерьез его лепет. Но сегодня его карамельные глаза поглядывали на лидера сердито. Юноша был не столько уставшим, сколько голодным – оттого по обыкновению добрый Роланд не хотел слушать длинные, отчитывающие речи, которые так любил выказывать Джуллиан. А уж тем более, малыш Роланд не желал слушать нравоучения.

Молчал лишь мужчина по имени Гоб; ему явно было не до разговоров, и он просто сидел, согнувшись над столом, в ожидании приказа. Его черные короткие кудри неряшливо торчали в стороны, сутулые плечи тянулись к полу, точно он сползет на половицы и растечется лужицей. После изнурительного похода иного и не хотелось. Гоб был новичком в пятом отряде относительно других: Лиза, Джуллиан и Августин были сплочены вместе вот уже восемь лет, милый Роланд присоединился к ним пять лет назад, а Гоб с ними всего год.

Глаза Джуллиана опасно сверкнули: он посмотрел на Роланда, не ожидав привкуса металла в его сладком голоске, и усмехнулся.

– Что же, если даже малыш Роланд посмел пойти против меня, уважаемого и всеми любимого лидера, то должно быть, я должен с вами согласиться, – голос Джуллиана вновь стал ядовито спокойным. При исполнении он переставал походить на себя: куда-то исчезали благородные манеры, которые кружили голову придворным дамам. Вместо кокетливой ухмылки – холодный оскал. В глазах-изумрудах плясали черти. Его прихода боялись ни только Пламенные – он нагонял жути и на самих Избирателей, с кем работал и с кем просто дружил. Благо, женщины его не видели в такие моменты, иначе поклонницы засомневались бы в выборе кумира, – Пламенных нет. Пламенных мало. Так и скажем его величеству королю Воранду, верно?

Лиза замолчала, мгновенно облачаясь в маску безразличия. Девушка примечательна спокойным на первый взгляд нравом, правда под столом она сжимала пальцы в кулак, впиваясь отросшим ногтями в белую перчатку с такой силой, что перчатка чудом оставалась целой. За ее спиной выглядывали две перекрещенные ножны, где она хранила два коротких клинка. Лиза была сильнейшей среди женщин Избирателей, и при дворе поговаривали, что ее сердце сделано из камня. Она метнулась глазами к Роналду, но тот лишь шумно выдохнул, поворачивая к подруге уставшее лицо.

Отряд Джуллиана был способнейшим из восьмерки. Несмотря на череду неудач, при исполнении им не было равных; одна Лиза могла повергнуть парочку крупных мужчин, что задумывали дать отпор при виде белых плащей на пороге своего дома. Роланд, пускай не славился крепким высоким телом, умел орудовать мечом и превосходно метал кинжалы. Роб, обладатель двух массивных рук, удерживал в них тяжелый молот, от которого не увернется даже прозорливый таракан. Джуллиан умел читать людей, как открытую книгу, а с луком обращался с таким же мастерством, с каким обращался с женщинами. Августину не было равных в ближнем бою из-за его выносливости и поворотливости. Другие отряды тоже славились силой, но впрочем, уступали в ней пятому отряду, потому что пятый отряд полагался не только на силу, но и на ум.

Попасть в ряды личной стражи короля и то проще, чем к Избирателям: от людей, облачающихся в белый камзол, требовалось не столько умение применять силу, сколько иметь острую дедукцию, поскольку с каждым новым днем люди учились тщательней прятать рыжих детей. Теперь Избиратели должны искать свою цель даже под землей. И, конечно, куда без драк. Не все встречают белые плащи с распростертыми объятиями. Оказание сопротивления Избирателям карается смертью – так гласил древний закон. Но победить Избирателя мог не каждый обученный воин, чего уж говорить об обычных крестьянах.

Джуллиан встал из-за стола и обернулся к невысокому шкафу в углу комнаты. Там, дожидаясь своего часа, томилось старое вишневое вино и набор глубоких кубков. Лидер выставил их на столе – двигался аккуратно и молчаливо, что вызывало опаску. Лиза недоверчиво следила за блондином, что с улыбкой разливал бархатистый нектар, элегантно придерживая хрустальный штоф за донышко. Его лицо вдруг сменилось с раздраженного на убаюкивающе спокойное – от такого вида товарищам хотелось забиться под стол.

– Знаете, нам всем нужно просто расслабиться. Возможно, я перегнул палку. Может, это утомление, полученное после очередной перепалки с холопами на востоке? – вино было разлито, и Джуллиан задумчиво посмотрел в верхний угол, где густилась паутинка. Он наигранно улыбался, будто воспоминания прошедших дней отягощают и радуют его одновременно. Он вспомнил, как ему пришлось в одиночку умертвить двух коренастых мужчин, которые из глупого принципа не хотели пускать его в свой дом. Пламенных в нем не было. Смерти оказались напрасными. Джуллиан прискорбно покачал головой, не испытывая при этом и грамма скорби.

– Да, Джуллиан, ты прав, мы все утомились, – подхватывая настрой лидера лепечет Роланд, и на его мягком лице вновь расцветает добрая улыбка, – отдохнем пару деньков и вновь примемся искать Пламенных, так ведь?

Лиза поддержала друга неуверенной ухмылкой. Она взяла кубок, и ее светлые губы коснулись серебряной грани. Она сделала скромный глоток подобно присутствующим в комнате мужчинам, но поморщилась, чувствуя гадкую кислятину на языке. Разбавленный сидр нравился ей больше, чем пойло для богачей.

– Твоя правда, малыш Роланд. Единственное, что меня тревожит… куда опять пропал Августин? – расслабившись с кубком вина в руке Джуллиан наконец вспомнил, чего ему не хватает для душевного равновесия. Он вскинул ноги на угол стола, а сам вальяжно распластался на стуле, – почему уже вторую командировку подряд его с нами нет?

– У него всегда особые личные поручения, – пожимает плечами Роланд, покручивая кубок перед своим маленьким курносым носом, – говорят, несколько дней назад он отправился в Черный лес. Но зачем… непонятно.

– Черный лес? – на вздохе выпалила Лиза, и ее темно-карие глаза вдруг округлились формой медяка, – он, что, совсем страх потерял?

– Ну, что же, не стоит так переживать за нашего друга, – протянул Джуллиан свернутыми в трубочку губами и задумчиво посмотрел в обеспокоенное лицо девушки, – не знаю, как вы, а я всегда замечал, что в Августе цветет особый талант к нашему благородному ремеслу. Он одиночка, но в этом его прелесть. Может, он ускакал туда не просто так?

– Но разговор идет о Черном лесе, это место проклято и оставлено солнцем, – никак не унималась взлохмаченная Лиза. Неужели, пока они отдыхают во дворце, распивая вина, их друг шныряет по самой опасной земле в государстве? От этой мысли выпитый кубок вина мигом выветрился из ее головы, – он мог попасть в неприятности, нам надо найти его!

Джуллиан склонил голову вбок и хищно усмехнулся; его хитрые зеленые очи проедали бледнолицую Лизу, как вкуснейший десерт. Лидер не раз замечал эту озабоченность в девушке, когда дело касалось Августина, но никак не мог понять, отчего оно исходит – ведь всякая любовь в отряде строго запрещена, да и сама девушка никогда не подавала намёков на способность любить. Избирательница Лиза была строга, как никак, она вышла из семьи доблестного воина, генерала Фросса. Откуда же такая слабость при мысли об Августе?

–Ты выглядишь взволнованной, леди Фросс, – протянул златовласый, убирая выбившуюся прядь волос назад. Девушка тихо прочистила горло и смущенно опустила красные щеки в пол, понимая, что несколько погорячилась, – тогда не будем заставлять нашу дорогую Лизу нервничать и отправимся за ее неспокойным другом. Но для начала, я забегу к сенатору Алакину, с вашего позволения.

Джуллиан отклонялся, отшвырнув пустой кубок на середину стола, за которым остались только Роланд, Лиза и Гоб. С уходом лидера между ними повисло неловкое молчание, которое прервал Роланд, неловко вытянув руку вверх:

– То есть, вы хотите сказать, что мы погонимся за Августом в проклятый лес, даже не отдохнув после долгой командировки?

– Роланд, – строго отрезала Лиза, и юноша виновато поджал пухлые губы, – Августин может умереть в любой момент. Неужели ты предпочтешь дожидаться этого момента, набивая брюхо булками?

– Необязательно, я мог бы и просто сладко поспать, – буркнул он, и девушка пнула его по колену под столом. Он шикнул, посматривая на подругу из-под ресниц в негодовании. Его русые завитушки подпрыгнули на голове, когда он вскочил из-за стола, чтобы уйти следом за лидером.

– Вам не кажется странным, что Джуллиан так часто проводит время с сенатором Алакином? – вдруг заговорил Гоб, пока Лиза и Роланд корчили друг другу рожицы, – мне кажется, их встречи происходят чаще, чем встречи с предводителем Галлионом.

– Да плевать, – фыркнула девушка, – пусть лучше досаждает сенатору, чем нам.

– Вот-вот, – согласился Роланд, откидывая белый плащ за спину, – меня от его переменчивого настроения иногда тошнит.

***

Завтра утром чужак отправится домой. После нашего разговора он вновь заснул, а проснулся лишь после обеда. Несмотря на то, что жители явно ему не рады, никто не собирался отправлять Рейджи в путь ночью, тем более по Черному лесу. Я мельком наблюдала за ним сквозь тонкую щель в дверях лечебницы, хотя и не могла понять, зачем это делаю. Мне было любопытно смотреть как он ходит из стороны в сторону среди пустых коек, как задумчиво упирается руками в бок и размышляет о чем-то про себя. Оправившись после нелегкого путешествия по лесу, он теперь твердо стоит на ногах: его плечи широко расправлены, спина идет так прямо, будто ее выковали из камня. У юношей и мужчин в нашем поселении не было столь ровной осанки: часть из них крючком склонялась над металлом в кузнице, другая же полу приседом ходила на охоте. У Рейджи было атлетичное тело, пускай рубашка брата пыталась это скрыть. Но сквозь полупрозрачный лен я могла видеть крепость тела чужака, и сомневаюсь, что это от природы. Вряд ли его мышцы так окрепли после тяжелой работы на полях, скорее всего он натренирован, и потому его присутствие в нашем поселении стало для меня еще большим поводом для беспокойств.

В голове крутилось множество вопросов, которые я хотела бы задать Рейджи. Я смаковала их на языке, когда валялась на пустоши, напоминающей зеленый островок среди деревянных домов. Неподалеку вякали овцы, что толпились в стойле. Я смотрела в ясное небо и гоняла в мыслях наш с чужаком разговор. Мои щеки щекотались о высокие травинки, что обрамляли мой силуэт, а пальцами ног я чувствовала, как покачивается колючий репейник. Впереди от небольшой полянки стоял дом семьи Кастеров, дети которых вечно громко кричали и гонялись друг за другом вокруг избы. Их крики сливались с шумом молодых овечек, чьи шубки были копией пушистых облаков, неспешно тянущихся по небосводу.

Что мне хотелось узнать у Рейджи? Наверное, откуда он пришел и как оказался в Черном лесу. Нет, вру. Интереснее узнать, откуда он знает про мои побеги в столицу. А сам он родом оттуда? Вспоминая его шелковистые черные волосы, длина которых едва доходила до середины уха, его светлое острое лицо и строгий взгляд, с досадой осознаю, что он точно из богатой столичной семьи. Не может крестьянин выглядеть так. Привела ли я беду на поселение, или же его происхождение никак не скажется на нашем существовании – об этом думать сложно. Из-за глупых догадок, навязчивых мыслей и прочего ненужного хлама в моей голове, я ощущаю усталость, пускай в обед я сладко отоспалась. От хаотичной беготни от одной мысли к другой у меня горят щеки и тяжелеют веки. Я никогда раньше так много не рассуждала. Да и не было, о чем думать.

Я закрываю глаза и выпускаю образ Рейджи из своей головы. Солнечные лучики греют и без того разгоряченное лицо, пока нерасторопный майский ветерок цепляется за разбросанные по траве пряди волос медного цвета. Только я почувствовала, как расслабляюсь, так вдруг раздалось шумное фырчанье коня – непривычно слышать его в поселении, где отродясь не держали лошадей. Резко распахиваю глаза и поворачиваюсь назад, видя черного жеребца, привязанного к стволу каштанового дерева. Рядом находились грядки тети Элли, которая растила на них морковь для продажи; вялая перегородка вплотную прилагала к ее лачуге.

Я с интересом смотрю на коня и незаметно для себя приподнимаюсь на локтях. Коня Рейджи привязали к дереву, но на мой взгляд, это было глупо: это мощное животное может порвать веревку и ускакать, куда глаза глядят. Еще и посевы моркови растоптать.

Но конь стоит послушно. Беззаботно пощипывает траву, обмахивает себя черным хвостом, разгоняя назойливых мух. Зачем-то иду в его сторону, не отрывая глаз от черной гривы. Он, казалось, совсем не замечает меня – все также лениво тычется носом в землю. Этот конь точно волшебный, все делает по команде. Я вспоминаю, как он прискакал к нам лишь по одному короткому свисту, и пытаюсь догадаться, как он этому научился. Обвожу взглядом тело жеребца, выводя бугры мышц, будто ищу в нем то самое волшебство, но мои глаза останавливаются на седле. Раньше я не замечала, но к седлу были привязаны вещи Рейджи. Небольшие и на вид легкие мешки, а рядом – ножны. Мое дыхание становится прерывистым, когда я понимаю, что хранится в кожаных ножнах, и особенно волнуюсь, когда натыкаюсь на торчащую темно-серую рукоять. Если вглядеться, можно увидеть узоры, напоминающие ветви и листья, а по бокам рукоятки шли линии серебра. Изысканная, дорогая работа. Такую точно не увидеть у крестьянина, как я и думала. Для чего же меч этому путнику? Куда он двигался, какие цели преследовал?

– Лея, я не вижу твоего лица, но мне кажется, будто ты напугана, – низкий голос парня раздался за спиной. Едва не подпрыгнув от неожиданности, я повернулась лицом к Рейджи: он стоял напротив, нас разделяли от силы пять шагов, а я и не заметила, как он подошел так близко. На его светлом лице откидывали тень брезжащие на ветру листья каштана, рукава рубашки были высоко подвернуты, давая разглядеть сильные руки, которые он расслабленно сложил на груди. Я попятилась назад, неловко поджимая губы. Понял ли он, что я рассматриваю его меч? Может он зол, и убьет меня прямо здесь, напротив грядок тети Элли?

Но Рейджи был спокоен. В его глазах сохранялась уже привычная мне холодность, они не выражали ничего, лишь бойцовскую сдержанность.

– А еще мне несколько не по себе, что, когда я рядом, ты становишься такой напряженной. Я же не чудище из глубин Черного леса. Но забавно, что ты нашла меня именно там, – он поправляет седло, точнее, те самые ножны. Вынимает меч лишь на четверть, позволяя стали дерзко сверкнуть на просачивающемся сквозь листву луче солнца. В моменте, когда лезвие скрежет о ножны, мое сердце вновь пропускает удар. Рейджи замечает мою заминку и приглушенно хохочет, – Лея, Боже мой, я не желаю твоей смерти, как и смерти твоих поселенцев.

Звук его смеха кажется чем-то вопиющем; он так не клеился с его серыми глазами и острыми чертами лица, будто он делает что-то неправильное. Его подавленный хохот был низким и хриплым, но все же достаточно теплым, отчего его маска, сотканная из льда, слегка подтаяла в моих глазах.

– Ты явно из знатных кругов, а такие люди нас не жалуют, оттого и напряженная, – я говорю угрюмо, теряя уверенность на ходу, отчего мой голос становился все тише с каждым словом. Рейджи взглянул на меня из-под своих длинных ресниц и хмыкнул.

– Так значит по мне заметно? – он говорит это без какого-либо удивления, – и потому ты думаешь, что я тут же сдам вас королю? Потому что среди вас живет Пламенный человек?

– Конечно, – я отвечаю уперто, стараясь не обращать внимание на узлы в животе, —король уж точно не потерпит, чтобы вблизи границ существовали люди, не платящие подати. Чего уж говорить о моем Пламенном брате, который по своему рождению обязан быть пойманным Избирателями.

Рейджи несильно поднял брови, то-ли от удивления, то-ли от несерьезности к моим словам. Он покачал головой, усмехаясь себе под нос, а после, достаточно резко, вынул меч из ножны. Яркий лязг впился в мои уши, и я испуганно отпрыгнула назад, выставив ладони вперед. Мужчина смотрел точно мне в глаза, держа меч в правой руке острием вниз, а после протянул его мне. Я глупо хлопала ресницами, не понимая, что он собирается делать, и заметив мое смятение, Рейджи делает пару шагов мне навстречу. Он впихивает рукоять мне в руки, а после направляет кончик меча себе в грудь.

– Хватит мучать себя, Лея. Убей чужака и закончи эту историю, – говорит он тихо, не отрывая от меня глаз цвета тумана. Мои кисти подрагивают, но совсем не от тяжести меча, а скорее от шквала смешанных чувств. Что этот сумасшедший хочет от меня? Снова просит о смерти, как тогда, в лесу. Я смотрю на него стеклянными глазами и молчу, понимая, что, надавив на меч, я смогла бы избавить нас от тяжелого бремени. Я не могу оторваться от его строгих черт, как и не могу вонзить меч в его грудь, поэтому опускаю голову и кидаю клинок рядом. Лезвие вяло тонет в траве, но парень даже не смотрит на него. Он продолжает пилить меня взглядом, пока я, качая головой, устало вздыхаю.

– Такие как вы и правда не держатся за жизнь? – я спрашиваю несколько грустно, а затем также грустно усмехаюсь, – а мы вот держимся. Всем поселением. И если ты и правда доложишь о нас Избирателям, обещаю, я воспользуюсь твоим же мечом и исполню твою же просьбу.

Рейджи молчит, но я уверенно отвечаю на его гляделки и сейчас замечаю, как дрогнул конец его тонких губ, будто он боялся случайно улыбнуться. Он начинает рассматривать мое лицо с непонятным мне интересом, будто пытаясь найти в нем что-то, о чем я сама не догадывалась. Его взгляд снова останавливается на моей повязке, и тогда он делает шаг мне навстречу, но в этот раз я не отступаю.

– Ты простая девчонка, живущая в глуши. Ты не боец и уж точно не убийца. Но я поверю тебе на слово, – вдруг на его губах расцветает мягкая ухмылка. Она такая добрая, что, как и смех, совсем не вписывается в его лицо. Я промаргиваюсь и смиренно отвожу глаза в сторону, понимая, что он абсолютно прав. Всю мою жизнь меня пытались научить одному – исцелению. Они хотели заставить собаку писать стихи пером – именно так я ощущаю их попытки навязать не принадлежащий мне дар. Я могла бы учиться охоте, плотничеству, да хоть кузнечному делу, но вместо этого я потратила годы на неосуществимую цель брата. И теперь стоящий напротив меня чужак насмехается над моей слабостью. Главное, что его даже не осудить за это.

Тишина вокруг нас испаряется с появлением Кая. Его рыжие локоны сверкают на солнце и болтаются в разные стороны, когда он бежит нам навстречу с яркой улыбкой на губах. Он улыбается шире, когда видит рядом со мной Рейджи, и смотрит на него с теплотой, будто встречает старого друга.

– Сестра, время близиться к закату, – он подходит ближе к нам и отшатывается, когда случайно наступает на меч, что затаился в густых пучках травы. Брат хмуро поглядывает то на лезвие, то на нас, но видя наши спокойные лица старается не выдавать беспокойства, —… ты же помнишь, что сегодня у нас Хаульский ужин?

Я закусываю губу, понимая, что совсем забыла про старую традицию. Так увязла в бессмысленных разборках, что чуть не пропустила любимейший вечер из всех майских вечеров.

Хаульский ужин – это дань уважения основателю, когда все поселенцы накрывают стол и собираются у большого костра. Обычно помимо жареных птиц, галет и пирогов на столе ставят ягодные настойки и медовуху – они поднимают настроение взрослым поселенцам. Подвыпившие и сытые, они пускаются в пляс под веселые песни на лютнях, флейтах и бубнах. Молодые сливаются в страстных поцелуях, охотники громко рассказывают о своих похождениях, преувеличивая все, что можно, а дети задорно бегают вокруг стола. Я всей душой любила вечера Хаульских ужинов, и как бы сильно мне не наскучила жизнь в поселении, праздник основателя всегда будет частью моего сердца.

Моя обязанность, как у всех девушек – помогать с готовкой. Наша семья приносила к столу мясо, оно получалось у нас вкуснее, чем у других. Был у его приготовления один секрет – готовить его брался наш отец.

***

Глубоко вздохнув и потянувшись, Кай присаживается на траву недалеко от коня. Он, весь в светлых одежках, не боясь грязи, распластался на земле и мечтательно обвел глазами животное. Рейджи смотрит на рыжеволосого в немом вопросе, не представляя, что за мысли кружатся в голове у Пламенного.

– Я никогда не видел лошадей, – начинает Кай, и его голос сочится меланхолией, – в отличие от моей сестры. Помнишь, я ведь рассказывал тебе, когда лечил, что она часто сбегает в столицу? Не пешком же она туда пашет!

Рейджи ухмыляется, волоча взгляд в носах ботинок. Он вспоминает, как испуганно замерла Лея, когда он спросил у нее про побеги в столицу. Наверное, она подумала, что за ней велась слежка – эта мысль забавляет чужака, и он не в силах сдержать смешка от ее глупости.

– Да, помню, – кивает он, а сам ненароком удивляется открытости Кая. Неужто ему совсем не нервно от присутствия чужака в поселении? Казалось, рыжий был готов выдать все секреты своей семьи еще в первую ночь, когда Рейджи устало наблюдал за заживлением раны. Кай говорил без остановки: рассказал про семью и их жизнь в Хауле, но больше он говорил про Лею. Рейджи подметил, как часто врезалось в уши ее имя. Перед его серыми глазами постоянно мельтешил ее образ. Кай называл ее сложной и чрезмерно мечтательной, говорил, она витает в облаках почаще соловьев, но при этом сестра была мягкой и податливой. Кай не раз упоминал в разговоре, что подозревает о желании Леи сбежать отсюда. Кажется, что об этом желании не подозревает и сама Лея.

Чего он не упоминал, так это о странном случае, произошедшим накануне – Кай был слишком смышленым парнем для того, чтобы разбрасываться такими подробностями. О том, как Лея создала пламя своими руками, Рейджи случайно услышал во время их разговора в лечебнице. Тогда он проснулся лишь на мгновение и, как назло, в самый неудобный момент. Уснуть с такой интересной новостью было сложно. Слова о ее силах въедались в его голову, он не мог отпустить их не на секунду, и даже сейчас, болтая с Каем, он думал о пламени, текущем в жилах Леи. Он пытался продумать, как вывезти девушку из поселения, чтобы понаблюдать за ее возможностями. Рейджи много знал, даже очень, и, если окунуться в его мысли, можно подумать, что встреча с Леей была отнюдь не случайна.

– Приходи к нам на Хаульский вечер, – говорит Кай, выдергивая мужчину обратно в реальность.

– Как же, моему присутствию там особо не порадуются, – хмыкнул Рейджи и посмотрел вперед, на торчащие деревянные крыши, усыпанные сеном. Кай, все также сидевший на траве, лишь по-доброму закатил глаза, будто его собеседник сказал детскую глупость.

– Я заручусь за тебя. Все же, я имею неплохую славу в поселении, – важно подняв нос заявляет Кай, – Да и местные так напьются, что не вспомнят твоего лица на утро, – рыжеволосый загадочно улыбнулся, смотря снизу вверх на Рейджи, а после добавил немного тише,– и я впервые вижу, чтобы Лея с таким интересом бегала вокруг кого-то. Она обрадуется, увидев тебя за столом.

Кай вспрыгнул обратно на ноги и отряхнул светлые штаны – разумеется, к ним прилипло грязи столько, что из светлых они превратились в бурые. Чертыхнувшись, Пламенный махнул рукой и поковылял к своей лечебнице, оставив Рейджи наедине со своим конем. До чего же странное, все-таки, это поселение, хмуро думал парень, приглаживая черную гриву. Конь фырчал, встряхивая мордой, словно соглашался со своим хозяином. Как этим людям удается выживать в Черном лесу? Рейджи метнулся до валяющегося в траве меча и засунул его обратно в ножны – не хотелось так глупо потерять добротную сталь. Ее ковали в Норквиле, городе, богатом рудой, в тысячи миль от столицы. Тем более, что меч подарил его отец, когда парню стукнуло пятнадцать лет. В его пятнадцать лет, помимо подаренного меча, произошло и много других удивительных событий – но о них Рейджи не желал вспоминать.

Легким прогулочным шагом он бродил среди низких домов, любуясь неторопливой жизнью поселенцев; он видел, как кузнец кует серп в домике, лишь отдаленно напоминающим кузницу— конечно, в сравнении со столичной кузницей, это была лишь подобием. Он смотрел, как женщина лет тридцать собирает яйца в курятнике, попутно ругаясь с детьми, от беготни которых она едва не выронила яйца на землю. Он видел молодых девиц с выразительными формами, и те, не упуская возможности, глядели игривыми глазками на него в ответ. Рейджи смущенно прочистил горло и отвернулся – ему привычно женское внимание, но непривычно видеть столь смелые вырезы на декольте. Придворные дамы, все же, редко обладали такими пышными грудями; сейчас знатные леди предпочитали худобу, и носили они наряды куда скромнее, чем эти деревенские девчонки.

И все же, голову Рейджи третировал лишь один вопрос – как это поселение держится на проклятой земле. Он вырос на жутких рассказах отцовских служанок о том, как безжалостна нечисть Черного леса, о том, как всякий смельчак, пересекающий сосновый порог, тут же превращался в мертвеца. Правда, эти рассказы не помешали ему бросить все дела и унестись в лес, но он поступил безрассудно, потому что у него была цель. И, кажется, он ее достиг – Рейджи вспомнил разговор Кая и Леи в лечебнице и почувствовал облегчение. Ему приятно осознавать, что он не зря рискнул жизнью, когда сунулся сюда.

– Эй, ты, чужак, – одна из девчонок, некогда любующаяся парнем издалека, осмелилась подойти к нему ближе. Рейджи первым делом обратил внимание на вырез ее сарафана, откуда выглядывали две округлые груди, а уже потом, тяжело сглотнув, он поднял взгляд к ее конопатому лицу. Девчонка игриво улыбалась, теребя пальчикам пористую косичку, и прикусывала губу.

– Чего тебе? – буркнул он, стараясь держать взгляд на уровне с ее темно-карими глазами.

– Как тебя зовут? – а девчонка, в отличии от Рейджи, не стеснялась бродить взглядом вдоль его тела; она скользила по рельефным бедрам с таким наслаждением, словно уже видела, как седлает их.

– Зачем тебе мое имя?

– Просто так. Или тебе нравится, когда тебя чужаком кличат? – подружки, не сильно младше ее, хихикали, наматывая пряди на пальчики. Они оставались в сторонке, в нескольких ярдах от Рейджи, и тихо перешептывались между собой.

– Мне нравится, когда меня не дергают по пустякам, – он развернулся, чтобы уйти прочь, но девушка бесцеремонно схватила его за руку. Придворные леди, обученные манерам, себе подобного не позволяли – но о каких манерах может идти речь, когда вы стоите посреди захолустья? Рейджи посмотрел на нее с грозным предупреждением, но девчонка после этого, казалось, осмелела еще больше. Даже шлюхи с Неказистого переулка были понятливее, чем она.

– Меня зовут Яра.

– Славное имя. Яра, будь добра, занимайся своими делами и оставь меня в покое.

– Я слышала, как наш Кай называет тебя Рейджи, – парень выдернул свою руку, но переусердствовал; от его сильного взмаха девчонка чуть не свалилась на землю. Удержав равновесие, она подошла к Рейджи так близко, что едва не ласкалась носом о его грудь.

– Если ты уже знаешь мое имя, зачем спрашиваешь его? – он сделал шаг назад, она сделала два шага вперед.

– Хочу завлечь тебя на знакомство. Нечасто к нам захаживают гости с такой чудной мордочкой, – ее пальцы впились в его щеки, и она почувствовала, как мягка его кожа. Любая женщина будет завидовать такой коже.

– Я не ищу знакомств. Завтра меня уже не будет в этом поселении.

– Куда же ты так торопишься, Рейджи? – она явственно ухмыльнулась, одергивая свою руку, – дай угадаю – подальше от нашего проклятого леса? – девочки за ее спиной захихикали громче, – небось страшно ночевать на земле, по которой бродят мертвецы?

– Нестрашно. Скорее интересно, почему я их не вижу, – а Яра может быть вполне полезна; Рейджи задумался, может эта глупая простолюдинка с необъятным декольте раскроет секрет Хаула? – скажи, Яра, что спасает вас от нечисти? Как вы выживаете в Черном лесу?

Яра посмотрела через плечо на своих подружек, а потом так рассмеялась, что Рейджи побоялся оглохнуть. Девичий хохот напугал даже овец в стойлах, и животные, встряхнув увесистыми шкурами, протяжно завякали. Поселенцы, занятые своими хлопотами, отвлеклись, чтобы косо посмотреть на шумных девчонок.

– Какой же ты глупый, Рейджи, – сквозь смех сказала Яра, – нет никакого секрета, – она заглянула в его глаза, ухмыляясь, и добавила тише, на грани с шепотом: – нет никакого секрета, как и нет никакой нечисти. Живи теперь с этим.

Она похлопала ладошкой по его груди, позвала своих подружек, и их небольшая компания скрылась за домом. Рейджи хмуро смотрел им вслед – если нет никакой нечисти, что тогда напало на меня прошлым днем? Нет сомнений, эта была Яра в обличии медведя, подумал он и пошел дальше. Лея тоже смеялась, когда он говорил о нечисти. Все, живущие в поселении, будут смеяться, если он заговорит о нечисти. Помотав головой, потяжелевшей от размышлений, Рейджи понял, что остаток дня ему лучше провести подле Кая – может, хотя бы Пламенный защитит его, если назойливой Яре вздумается снова к нему прилипнуть.

Глава 4

Небо над Лирой всегда было ясным. Весной оно напоминало неспокойную палитру безумного художника: то затянет бледно-малиновым шелком, то медленно переплывет в возгорающуюся желтизну, то вовсе вывернется в чистое голубое покрывало, с редкой крапиной растянувшегося белого облака. Джуллиан сидел на балконе третьего этажа в королевском дворце, где Избиратели бывали чаще, чем в своих поместьях. Он рассматривал полуденное небо с долгожданным покоем; его убаюкивала лазурная гладь, и было сложно поверить, что в мире, где есть такое небо, бывают войны и голод. А на горизонте выступал купол ратуши, чей золотой блеск мог ненароком ослепить. Белокаменная груда в два этажа с ответвлением под пару корпусов принадлежала сенаторам – пятерым господам, чья власть была почти такой же безусловной, как королевская. Правда, последнее время в ратуше они появлялись редко, а мелкими вопросами занимались низкие чины. Сенаторы заезжали в ратушу только по важным делам, каких в размеренной жизни столицы было не так много – благодаря усилиям короля Воранда, прозванного Мирным. Войн не вели последние двадцать лет, законы соблюдались, города укреплялись – несказанная благодать, которой могли позавидовать соседние государства. А если посмотреть по левую сторону от золотого купола, можно найти широкую дорогу, ведущую в Белый квартал, где стояли усадьбы Избирателей. Помимо Белого квартала в столице был возведен Золотой квартал – просторные поместья отдавали тем, кто отличился на прошлой войне, и тем, кто заслужил доверие короля Воранда. Дорогой квартал отделялся от домов простых жителей полосой пышной аллеи – она ограждала два разных мира, что стояли на одной и той же земле.

Джуллиан ожидал, когда его лошадь снарядят в путь. В глубине души он желал, чтобы ее собирали как можно дольше: так не хотелось с дороги отправляться в новое путешествие, что хоть бери и прыгай через каменную перегородку балкона. Вместо изнурительных странствий ему хотелось побыть в тишине и подумать – думать, к слову, было его любимым занятием. Джуллиан, несмотря на природное обаяние и любовь к развлечениям, был наделен высокой сообразительностью. За его совершенным лицом, что так любили женщины, и которому завидовали мужчины, скрывался высокий интеллект, и все знали, что его гениальный ум бил гораздо сильнее меча.

Он цеплялся за каждую свободную секунду, чтобы поразмышлять о Пламенных людях: о том, где искать рыжих одаренных, как волочить их во дворец и о том, как он презирает этих существ. Язык Джуллиана не поворачивался называть их людьми.

О, Пламенные, как тяжела без них жизнь!

Пламенные – они наше солнце!

Тошно. У Джуллиана печет в груди, когда он вспоминает, как восхищение озаряет лица придворных, стоит явить им рыжую голову. Он ненавидит их золотые глаза. Его злит, когда над больным человеком склоняется существо с горящими ладонями, а не лекарь, отдавший кропотливому делу десяток лет. Ему ненавистна мысль, что вся его жизнь посвящена поиску и поимке одаренных. Его ум, отточенные до совершенства навыки, ловкое владение мечом и луком, посчитали нужными не армии, а какой-то глупости, вроде ловли рыжих детей. Что сложного в том, чтобы ловить детей? – этот вопрос он тоже любил обдумывать наедине с самим собой. И, тем не менее, каждая дворцовая крыса готова кланяться в его белые сапоги, потому что Избиратели обрастали славой быстрее, чем старая корка хлеба плесенью. Джуллиан проклинал день, когда на его плечи повесили белый плащ. Он был молод, и узнав, что его закинут в Избиратели вместо военной казармы, он долго топил горе в графине вина. Тогда он был новобранцем – пятнадцатилетним мальчишкой, попавшим на попечения предводителя Галлиона. Он помнил, как сначала его лупили мечом во внешнем дворе – там происходили учебные бои – затем его исцеляли, ставили на ноги, и отправляли дальше. Все новобранцы проходят тернистый путь перед посвящением. Затем его учили читать, но не книги, а мысли людей – порядочный Избиратель должен уметь отличать правду ото лжи, чтобы поимка Пламенных не затягивалась надолго. Предводитель сидел перед ним с куском дерева; сторона, которую видел Галлион, была окрашена в цвет, но Джуллиан не знал, в какой. Предводитель назвал тогда красный— Джуллиан должен был понять, правда это или ложь. Помнится, у него получилось угадать с первой попытки; читать лица людей оказалось не так уж и сложно. Он справлялся с подобными заданиями постоянно, не ошибившись ни разу. Тогда-то Галлион и увидел в нем будущего лидера пятого отряда. У Августина с этим делом затянулось надолго, и эта игра была единственным испытанием, которое он не мог пройти с первого раза. Лиза и Роланд справились, наверное, с сотой попытки. Зато теперь каждый из них – опытный, непревзойденный охотник за Пламенными, и Джуллиан кисло улыбается, проговаривая эту фразу одними губами.

Чего он не мог понять – а таких вещей в его жизни было маловато – почему одаренных становится меньше. К его же счастью, разумеется, но почему? Он слышал, что от них часто избавляются прежние хозяева; Пламенных рабов зачастую используют для воплощения извращенных фантазий, мучают, насилуют или забивают, а они не всегда успевают потрогать свои раны горящими ладонями, чтобы выжить. Может, малыш Роланд был прав, когда говорил, будто сам Бог боится выпускать рыжих отродий к простым смертным? Выражался Роланд, конечно, гораздо мягче – эта грубая приправка к словам исключительно потеха Джуллиана. Он хмыкнул, снова посмотрев на небо. Пламенные вымирают, да и плевать – чем быстрее это случится, тем быстрее он сойдёт с должности, которой однажды дал присягу. Станет воином, а затем почетным рыцарем. Снимет с себя белый плащ и облачится в доспехи, как и мечтал всю жизнь, что себя помнит.

– Слышал, мой сын снова помчался, куда глаза глядят? – низкий голос, пропитанный старостью и мудростью, раздался за спиной Джуллиана. Блондин довольно усмехнулся, узнавая обладателя хриплого баритона.

– Сенатор Хо́рват, – приветственно протянул тот, задорно постукивая пальцами по ручкам круглого кресла. Он не потрудился обернуть светлую голову, но сенатор и не ждал подобной чести: сам прошел на балкон и уселся на соседнее кресло, – для чего пожаловали на королевский двор?

– Надеялся найти здесь сына, от него уже несколько дней нет известий, – мужчина говорил напряженно, таков его природный голос. Баул Хо́рват выглядел старше своих лет, наверняка из-за неспокойной жизни, о которой Джуллиан знал из уст Августина, его сына. Джуллиан поглядел на сенатора из-под светлых бровей, узнавая все те же пористые черные волосы с пыльной сединой у висков, черную густую бороду с парой серебряных волосинок и уставшие призрачно-голубые глаза. Отец Августина всегда был таким: ходил в черных одеждах и особо не наряжался, несмотря на свой титул, жил скромно, почти не вылезал из своих владений. Родители Джуллиана проживали на юге королевства в городе Тольфут. Туда их согнали, как только потребность в придворных лекарях сошла к нулю, и Джуллиан никогда не забудет, как его отца прогоняли из столицы пинками за то, что посчитали его бесполезным, ведь он был рожден без золотых глаз.

– Ваш сын заставляет понервничать весь наш отряд, – кратко ответил Джуллиан, устремляя взор зеленых глаз куда-то вдаль, – говорят, ускакал в Черный лес. Мы уже собираемся за ним в путь.

Сенатор молча кивнул, но этот жест выглядел как одобрение, которого жаждешь сильнее, чем одобрение короля. Его умные глаза задумчиво смотрели вдаль, на линию горизонта. Джуллиан украдкой поглядывал на Хорвата старшего и, как оно бывало обычно, испытывал гордость. Баул Хорват был ему как отец – точнее, Джуллиан сам желал видеть подле себя такого отца. Они с Августином познакомились, когда обоим было около десяти; тогда черноволосый юнец еще не был таким спокойным, даже наоборот. Носился по отцовскому поместью, то и дело распугивал ходящих вокруг служанок, да Джуллиана, который с недовольством наблюдал за беготней сына сенатора. Блондин в юности совсем не был похож на себя в зрелости – он был скромным малым, молча прячущимся за халатом отца. Отец Джуллиана, Рóман Пирс, был известнейшим доктором лекарской науки при дворе. В его навыках, как поговаривают, убедился сам король. Он хорошо служил сенатору Хорвату, и даже стал ему другом – а вместе с тем подружились и их сыновья. Но спустя столько лет, величие Баула лишь крепчает, точно твердеющая с годами смола, пока Роман, сосланный из столицы, доживал свой век за стопкой пергамента. Он помогал Пламенным людям, живущих у лордов Тольфута, изучать тонкости лекарского дела, пускай в том и не было особой нужды. Джуллиан невольно морщится, когда вспоминает робкий взгляд отца. Должно быть, годы изменили его – но Джуллиан так давно не навещал семью, что уже и не помнит, как выглядят их лица. Его настоящий отец сейчас сидит с ним на балконе, считал парень, поглядывая на Баула Хорвата. Баул был единственным, кто искренне переживал за семью Пирсов, он был тем, кто воспитал Джуллиана после изгнания Романа.

– Я волнуюсь за своего сына, Джуллиан. Каждый его внезапный уход заставляет меня беспокоиться, – вдруг произнес сенатор, прерывая уютную тишину. Парень вновь посмотрел на мужчину, но теперь с удивлением. Непонятный зуд пришелся по сердцу блондина, стоило ему прочувствовать фразу Баула.

– Он, несомненно, доставляет неудобства своей непредсказуемостью… но вам не удастся запереть его также, как вы запирали его мать, – нервно улыбнувшись ответил Джуллиан и мигом встал с кресла, понимая, что не подумав задел мужчину своим ответом. Крепкие челюсти сенатора Хорвата сжались, к щекам прилил жар; шаги Джуллиана донеслись из конца комнаты, прежде чем скрипучая дверь плотно закрылась. Как только его след простыл, сенатор позволил себе уткнуться в широкую ладонь хмурым лицом.

***

Вечерело, как оно бывает в мае, медленно. Я сидела возле окна, наблюдая, как нехотя плетется на запад солнце, как его жгуче-оранжевый круг заходит за пышные опушки и изредка мелькает сквозь высокие стволы деревьев. Отец суетился во дворе, жарил мясо на углях: через полуоткрытую деревянную дверь сочился аппетитный аромат птицы и лука. Кай помогал маме на кухне, нарезал овощи, воображая из себя великого повара, а когда сильно увлекался, случайно проходился лезвием по пальцам, после чего моментально залечивал раны. Пока наши мужчины были заняты ужином для Хаульского вечера, моя мама завязывала мне косу.

Под окном послышались приглушенные голоса; я выглянула вниз и увидела, как трое девиц да пара юношей несут в руках угощения к столу. На их румяных лицах тянулись улыбки, в глазах наперебой горели задорные блики; они казались близкими друзьями, явно выросли рука об руку. Я зажмурилась, когда мать затянула прядь слишком сильно, а когда вновь открыла глаза, дружная компания уже пропала изведу. У меня никогда не было близких друзей. Бывало, помогая ребятам собирать ягоды и грибы, успевала пообщаться с ними за прогулкой, но после двух часов в лесу веселье заканчивалось. Может, я не была интересным собеседником. Или дело в том, что они казались мне совсем другими: их интересы крутились вокруг любви, женитьбы, иногда они говорили о своем ремесле, а меня тянуло на беседы о мире, что окружал наше скромное поселение. Помню, как поделилась с одной девочкой рассказом про прогулку по столице; она смотрела на меня в ужасе, ее круглые, светло-карие глаза наполнялись тревогой при каждом слове, выходящем из моего рта. Ее смуглая кожа белела, стоило мне пошутить про патрулирующий рыцарский эшелон, и ее тонкие брови подлетали на лоб. Я чувствовала, как она хотела поскорее сбежать, лишь бы не слышать моего рассказа.

Мне безусловно хотелось подружиться с кем-нибудь; иногда мое сердце даже сжималось от мысли о любви. Я мечтала о том, как меня захлестнет волна чувств, как в стеснении буду принимать букет диких цветов и лежать с любимым на лугу, вдали от поселения. Но после я возвращалась в реальность, где не было никого, кто мог бы заставить мое сердце трепетать. В один день я спросила у мамы, как она полюбила отца. Она тепло улыбалась, точно помнит каждую мелочь, и рассказывала мне с таким воодушевлением, что у меня замирало дыхание. Они познакомились еще в юности, оба родились в Лире. Увы, они жили в приюте, но ни на что не жаловались: столица достаточно богата, чтобы помогать сиротам. Фамилия наша – Хайворд – принадлежала всем выходцам приюта, так что у родителей она была общей еще до женитьбы. Мама рассказывала о том, как они с папой гуляли по вечерним улочкам, как прятались в таверне, чтобы целоваться часами напролет. Конечно, жила бы я в столице, то несомненно смогла бы завести и друзей, и любовь… Если уж дело не во мне. Но мой брат, когда я жаловалась на одиночество, повторял:

«Попробуй сначала научиться разговаривать с людьми, а не убегать от них!»

Меня, разумеется, обижали его слова. Но я их не отрицала. Моя голова пустела, стоило лицам ровесников повернуться в мою сторону, и мысли рассыпались, словно пшеничные зерна из порванного мешка.

– Готово, – нежный голос матери вернул меня обратно. Тяжелая коса упала на мое плечо, и я аккуратно убрала ее обратно на спину. Раскидистый колосок, идущий от корней, при свечах отливал огненным блеском; брат часто замечал этот блеск и осыпал меня комплиментами.

«Да, они не рыжие, но посмотри, переливаются, как жидкое пламя!»

Он все надеялся, что во мне больше от Пламенной, чем кажется на первый взгляд. Я почувствовала его взгляд на себе, идущий из кухни, и мягко улыбнулась, видя, как он с восхищением разглядывает прическу.

– Почаще бы ты так заплеталась, – говорит он, не поднимая головы от мисок с рубленой репой. Я лишь пожимаю плечами, а после иду в нашу с братом комнату, где мать оставила для меня платье. В этом году она решила постараться и сделала наряд не похожий на тот, что я надевала три года подряд. На моей кровати лежало длинное платье-сарафан, юбка которого была глубокого рубинового цвета. Белые рукава льняной рубахи шли от плеч, открывали вид на ключицы и широкими трубами спускались к ладоням. Я завороженно трогала платье, не веря своими глазам; мои пальцы прошлись по складкам юбки и вдруг нащупали незнакомый мне материал. Ткань была не та, что шили в поселении. Не лен и не шерсть, эта была мягче наощупь, а множество ворсинок мешались в шершавую поверхность. Неужели это…

– Бархат, – послышался мамин голос за спиной. Мои губы открылись в изумлении, и я прикрыла их ладонью. Такую же ткань носили женщины в столице.

– Но откуда? – мой голос звучал неуверенно, будто в страхе, что чудеса закончатся. Мама загадочно улыбнулась, посматривая в окошко. Ее взгляд медленно переходил ко мне, и я заметила, как зеленые глаза хитро поблескивали при свете свечей.

– Не ты одна можешь сбегать в столицу.

Мое лицо оттаяло: мышцы расслабились, позволяя губам расползтись в широкой улыбке. Я тут же бросилась матери на шею, обнимая ее со всей силой; она охнула от неожиданности, но с теплотой приняла мои удушающие объятия.

Не верю ни глазам, ни ушам. Как возможно такое, что на мне сегодня платье с юбкой из бархата, который мама достала из столицы? Звучит невероятно – даже я на такое не была способна, пускай часто находила в Лире диковинки.

Мы шли к большому костру. Вокруг него, как это бывает всегда, стояли бревна, лишь смутно напоминающие скамейки, а перед костром только-только покрыли столы скатертью и заставили их тарелками да котелками. Я шла с высоко поднятой головой, чувствуя себя самой красивой в своем новом платье; ощущала завистливые взгляды ровесниц, которые крепко вонзались за мою рубиновую юбку и не отпускали до тех пор, пока я не исчезала из их поля зрения. Моя коса покачивалась при каждом шаге, то и дело задевая лопатки, а оголенные плечи ласкались о торчащие из-за ушей пряди. Если бы еще не эта дурацкая повязка на глазу…

Уже слышались первые аккорды струнных инструментов – поляна тонула в гаме предстоящего ужина. Одни люди выносили все табуреты, что были в их домах, другие раздавали ложки, третьи и вовсе вместо полезных дел разливали настойки. Я посмеялась, наблюдая, как один из охотников намерился втюхать моему брату кружку медовухи, а тот неловко попытался от нее отмахнуться. Родители стояли в обнимку напротив наших соседей Березцовых и обсуждали итоги прошедших дней. Когда приготовления закончились, и все принялись рассаживаться за стол, мой брат вскочил на сарай, стоящий неподалеку. Я сидела возле отца, как вдруг заметила Кая прямо над нашими головами.

– Дорогие поселенцы, я прошу вас принять к столу моего нового друга, и принять его без распрей и ненужного недовольства! – он заголосил сквозь праздничный шум, вынуждая всех прислушаться к его голосу. Я заметила, что многие поселенцы нахмурили лбы – я была одна из них, ведь сразу поняла, о ком идет речь.

Из-за стогов сена вышел Рейджи. Он был приодет в одежду брата, но уже более нарядную – короткую рубаху и черный кожаный жилет. Мое дыхание замерло, стоило мне пересечься с ним взглядом; он стоял недалеко, напротив наших мест, и как будто нарочно попадался мне на глаза. Его белая кожа казалась перламутровой от света, исходящего от большего костра, но глаза оставались такими же холодными, зловеще-серыми. Он пытался вежливо улыбаться уголками губ, но этот жест казался угрожающим. Местные жители напряглись; недовольное бурчание перемешалось с осуждающими взглядами, что передавались от одного стола к другому. Я видела, как покачивали головами охотники, и как перешептывались женщины, явно не готовые принять за стол чужака, и только молоденькие девушки ахали в нетерпении, когда же он сядет рядом с ними. Рейджи стоял на своем месте и, казалось, был готов уйти в любую секунду; мне почему-то того не хотелось. Я боялась, что один косой взор станет последней каплей его терпения. Совсем скоро, с первыми лучами рассвета, незнакомец покинет нас и все станет так, как было раньше. И я признавала, что эта мысль давалась мне тяжело. Его появление разбавило скучные будни.

– Я спасла чужака от смерти и привезла его в наш дом, – я встала со своего места громко, попутно задев коленом стол, – так что примите его к нашему ужину, а все остальное возложите на меня.

Я переглянулась с Каем, и тот мягко улыбнулся мне в ответ. Он спрыгнул с сарая и встал подле Рейджи, приглашая его пройти к столу. Выслушав меня, поселенцы разом вздохнули, и я с облегчением поняла, что спорить они со мной не станут; это выглядело точно на меня махнули рукой, и все же было приятно получить их одобрение. Я села обратно за свое место, и, повернув голову в сторону отца, увидела его теплый взгляд и легкий кивок. Что же, Рейджи, теперь, я надеюсь, ты не заставишь меня пожалеть о таком смелом выступлении.

Кай вдруг освободил для него место рядом со мной; он указал ему на прежде свой табурет, а сам, подмигнув мне золотистым глазом, направился к столу с девицами – они ждали явно не моего брата, и все же, радостно захихикали, когда он принялся перед ними красоваться. Я удивленно смотрела ему вслед, а потом поймала себя на мысли, что боюсь повернуться обратно и увидеть чужака столь близко. Стало неловко. Я услышала, как скрипнули его кожаные штаны о табурет, и мое сердце застучало быстрее.

Ну что, Лея, за что боролась – на то и напоролась.

– Так отважно вступилась за меня, – тихо проговорил чужак, сидя настолько близко, что мою левую сторону обдало теплом. Его голос растворялся в шуме, вновь воцарившемся на застолье, ровное дыхание едва касалось моего уха. Я уткнулась в тарелку, боковым зрением замечая его взгляд на себе.

– И правда отважно. Надеюсь, ты хорошо отдохнешь перед дорогой в столицу, – с трудом выдавила я, чувствуя, как к щекам приливает жар. Я глубоко вздохнула и подняла голову к верху, в надежде поймать шлейф майского сквозняка и отсудиться, но эта ночь выдалась крайне безветренной.

– Твое лицо краснее юбки, – невзначай заметил Рейджи, довольствуясь утиным мясом, – отчего так?

– Мы же рядом с костром, мне просто жарко, – с очевидным волнением в голосе проговорила я, а после постаралась думать о еде, но с появлением чужака мой аппетит исчез. Когда он упомянул мое платье, я невольно опустила глаза вниз и прошлась руками по бархату; интересно, ему нравится то, как я выгляжу? Хотя, нет, совсем неинтересно.

– Выглядишь прекрасно, – строго проговорил тот,

не обращая на меня внимания, будто и вовсе сказал не мне. Мое лицо, казалось, не отличалось по цвету от заката. Мне стало еще душнее, после его слов хотелось облиться холодной водой. Рейджи закинул кружку медовухи.

– Спасибо, – кратко отвечаю и тоже не смотрю в его сторону. Я стараюсь вдуматься, что вкуснее – свежий хлеб с яблочным вареньем или дольки хлеба, замоченные в меду, но всякие мысли вылетают из головы, стоит мне почувствовать чужие пальцы в районе колена. Вздох застревает в горле, когда ненавязчивое касание едва прошлось вдоль чашечки и ниже, к лодыжкам. Я чувствую, как обомлела с головы до пят; медленно поворачиваюсь влево, чтобы увидеть нахмуренное лицо Рейджи. Он с любопытством смотрит на подушечки своих пальцев. Хочу вскрикнуть, но молчу, ощущая себя так, будто нахожусь под толщей воды.

– Это бархат? – удивленно и одновременно утвердительно произносит Рейджи. Он невозмутимо смотрит в мои глаза, будто и не домогался до моей ноги минутой раннее.

– Бархат, – тихо подтверждаю, понимая, что затянула с ответом. Проворачиваюсь к столу в желании уткнуться носом в свои ладони и исчезнуть, как вдруг нетрезвый Рональд вскакивает со своего места и заплетающимся языком кличет что-то про танцы. Его поддерживают звенящим гулом, музыка точно раскат грома взрывается со всех сторон и заполоняет воздух вокруг большого костра. Я ищу глазами Кая, но тот уже скачет по кругу за руки с малознакомой мне девушкой, и я уверена, брат тоже не полжизни ее знает. Ему всегда было проще найти подход к людям, на то он и лекарь. Я улыбаюсь, смотря, как они беззаботно кружат по зеленому ковру травы, и не сразу замечаю, как слева дрыгаются тени. Оборачиваюсь, чтобы лицезреть, как пьяные кузнецы берут Рейджи с обеих сторон и тянут на танцы. Они громко смеются и, в обнимку, прыгают с ноги на ногу, так, что Рейджи приходится им подыгрывать. Он неплохо справляется: на его светлых щеках румянец после выпитой медовухи, ноги слегка заплетаются, на губах рассеянная улыбка. И снова это кажется таким вопиюще неправильным, будто смотришь, как веселится учитель или жрец. Я прыскаю со смеху, видя, как они протягивают ему стакан с настойкой, и Рейджи не может отказаться, хотя по нему видно, что он не особо пристрастен к пьянству.

Я не замечаю, как чьи-то хрупкие руки ложатся мне на плечи: знакомая мне девчонка, младше на год или два, тянет меня на танцы. Ее русые косы растрепались, темно-карие глаза кажутся стеклянными. Я принимаю приглашение, и мы бежим скакать под игривую мелодию до боли в лодыжках. Вижу, как пляшут родители, а потом ищу глазами Кая. Он оказался частью цепи, что встала вокруг большого огня; молодые люди взялись за руки в широкий круг и забегали возле костра. Тоже довольно старая традиция, но я редко в ней участвую. Танцы продолжались. Перехожу с одного партнера на другого, мелодия меняет темп, а с ней меняются и движения. Я кружусь сначала возле дочери пекаря Лотнера, потом возле сына пастыря, а после улетучиваюсь к троице маленьких деток семьи Кастеров. Беру их за ручки и пляшу хороводом. Я изредка натыкаюсь взглядом на маму, которая приветливо улыбается мне, а после отворачивается к отцу. В какой-то момент понимаю, что не вижу Рейджи; среди двигающихся в такт тел на поляне не видно его черноволосой головы. Среди ходящих возле костра тоже. Я расцепляюсь с детками и начинаю рыскать глазами среди толпы, чтобы потешить собственное любопытство. За столами его не нахожу, и, опираясь на непонятную чуйку, двигаюсь к домам. Прохожу сарай и кузницу, прежде чем вырулить к низкому колодцу, прячущимся меж изб. Удивительно, но нахожу мужчину именно там: он склонился над ладонями и умывал водой лицо. Его спина казалась слегка влажной в районе плеч, видимо дотанцевался до изнеможения. Я неловко качаюсь с одной ноги на другую, боясь сделать шаг, и этот страх кажется мне нормальным: что мне сказать Рейджи, когда он заметит мое присутствие?

– Тоже пришла охладиться? – все же заметил тот, но спросил, даже не поднимая лица. Я дергала юбку пальцами, думая, что ему ответить, но в голове было пусто – снова молчу, и меня начинает раздражать моя робость.

– А ты здесь, чтобы охладиться? – с трудом выговариваю я, медленно шагая к колодцу. Чужак кивнул головой, и я обратила внимание на то, как прежде аккуратно зачесанные волосы цвета угля превратились в растрепанную копну. Я оперлась ладонями о темно-серый камень ободка колодца, прямо напротив Рейджи. Мои руки обдало холодом влажной каменной перегородки, в нос ударил запах сырости. Посмотрев вниз, на ровную водную гладь, я увидела свой силуэт, но совсем не четко – лишь темные размытые линии. Факела, стоящие на стенах окружающих нас изб, светили тускло.

– Кажется, я неплохо вписался в вашу компанию, – не скрывая самодовольства произнес тот, заставляя меня тихо похихикать. Я вспомнила, как он кружил с кузнецами, и подавила подступающий хохот.

– Наши люди пускай и дикие, но добрые. Надеюсь, тебе весело, – ответила я, а после, подняв голову, столкнулась с его удивленным взглядом. Его черная бровь изогнулась, на губах застыла неловкая улыбка. Я переспросила, что не так, и Рейджи хрипло посмеялся, снова опуская голову вниз.

– Поражен, что не вижу тебя испуганной и враждебной, – проговорил он с тем же удивлением, что было нарисовано на его лице пару секунд назад. Я хмыкнула. На таком важном для нас празднике не должно быть ничего, что напоминает злобу. Атмосфера Хаула становилась гораздо теплее в этот важный день, и даже заклятые враги превращались в друзей, хотя бы на одну ночь.

– Это не значит, что я тебе доверяю, просто это особый праздник, – он вдруг снова смотрит на меня, и его взгляд упирается в повязку на глазу. Я замечаю заинтересованность в его лице, вижу, что он хотел бы задать много вопросов, но не знаю, смогу ли на них ответить.

– Ты всегда носишь ее? – он спрашивает аккуратно, будто боясь, что слова могут уколоть. Я знала, что он задаст этот вопрос, и уже готовилась к тому, чтобы ответить.

– Да. Даже сплю часто с ней, – отвечаю беспристрастно, будто это сущий пустяк, хотя на самом деле, эта тема не самая для меня приятная. Рейджи понимающе кивает, но в воздухе все еще стоит напряжение – это был не последний вопрос, который он хотел задать.

Пока мы стояли возле колодца, до нас едва доходил шум праздника; музыка хоть и была громкой, но меркла с каждым сделанным от костра шагом. Смех и разговоры звучали отрывками, а если окунуться в свои мысли, можно и вовсе перестать их слышать. Но в какой-то момент все совсем прекратилось. Я поняла это не сразу, в отличие от Рейджи. Когда я подняла на него взгляд, он уже хмуро смотрел в сторону костра. Голоса стихли, а музыки будто и не было. Вместо них послышался топот копыт, ржание коней и бренчание доспехов. Чужеродные звуки, что раннее были незнакомы стенам поселения. Мой взгляд стал испуганным, когда я начала осознавать, что толпа вооруженных всадников подошла к Хаулу – я их еще не видела, зато отчетливо слышала.

– Нет… как же так… Моя семья, – мои глаза предательски заслонило пеленой, когда я снова посмотрела на Рейджи; я думала, он будет встревожен приходом нежданных гостей, но вместо беспокойства увидела холод. Все тот же холод, что исходил из бездушных серых глаз, и они смотрели на меня так, будто он знал еще раньше, что это неизбежно. Рейджи глядел на меня без всякой жалости. Казалось, рыцари пришли к нам по свистку, что покоился в кармане его штанин, прискакали на свист, как его волшебный конь. Мои губы задрожали, из-за чего я не могла сказать и слова, хотя с каждым мгновением, что гремел топот конницы, слов появлялось все больше. Они крутились у меня на языке и путались несвязной кашей. Я сделала пару шагов назад, взяла клочки платья в руки, чтоб юбка не мешалась под ногами, и побежала вперед к своей семье, но крепкая рука парня меня остановила. Я хмуро посмотрела на его ладонь, плотно сжимающую мой локоть, а после подняла недовольный взгляд на его лицо.

– Отпусти, – твердо произнесла я, но мое слово не вызвало никаких чувств. Я грубо встряхнула рукой, чтобы высвободиться, но тот не отпускал меня, а хватка не становилась слабее. Я представляю, как страшно сейчас другим поселенцам, особенно как им было страшно в момент, когда они только заметили надвигающееся войско. Представляю, в каком ужасе мой брат, и сколько боли в душе у родителей. Мы не слышим криков и не слышим бойни, наоборот, все что исходит от большого костра – пугающая тишина.

– Делай, что скажу я, и тогда жертв будет не так много, – цедит Рейджи сквозь зубы, когда ему надоело наблюдать за моими попытками выбраться. Он придвинул меня ближе – его движения разили грубостью. Я смотрю на него со всей ненавистью, что была во мне, смотрю с призрением и желанием разрубить напополам его же мечом – как он и просил меня тогда, у грядок тети Элли. Ненависть была незнакомым мне чувством, но с Рейджи я узнала, каково это, когда она ослепляет.

– Это все ты! – я закричала во все горло, и по щекам мгновенно поползли обжигающие слезы. Рейджи явно не ожидал услышать мой крик. Смятение вынудило его ослабить хватку, и это позволило мне вырваться, но я уже не спешила бежать к семье, и слова лились из меня бурным потоком, – мой брат спас тебя, эти люди приняли тебя, а ты оказался предателем! Ты все заранее подстроил!

– Это не так, Лея, – строго ответил он и снова попытался меня схватить, но я успела толкнуть его. Дыхание рваными сопением пробиралось по глотке. Легкие резко сжимались, отчего я стала задыхаться.

– Из-за тебя Хаулу настал конец! – тревога захватила мой разум. Разноцветные пятна перед глазами прорезались сквозь ночную мглу. Чужак сжал челюсти, да так плотно, что его скулы запульсировали. Его образ, эти бездушные серые глаза и россыпь угольных волос являлись знаменем конца для нашего поселения. Я совершила большую ошибку, когда спасла его, совершила ошибку, когда бросила возложенный в руку меч на траву. Но меня предупреждали, что так будет, тыкали носом в главный закон Хаула – никаких чужаков. Почему я так уперто защищала Рейджи, если он с самого начала не пытался быть хорошим… Я все пыталась зацепиться за что-то, что могло оправдать мою глупость, но тщетно. Моя легкомысленность привела нас к смерти.

– Лея! – я слышу крик брата; он бежит в нашу сторону, его лицо кажется краснее, чем волосы, я вижу его алые щеки даже в этой густой темноте. В золотых глазах отчетливо застыл страх. Я сожалеюще смотрела на него в ответ, даже не заметив, как Рейджи снова схватил меня за руку. Брат остановился рядом, запыхавшись; он смотрел то на меня, то на чужака, и в его лице было столько горечи, сколько я не видела за все свои шестнадцать лет.

– Кай! Что там происходит?! – я спрашиваю и при этом понимаю все без слов.

– Пришли люди, много людей. Мы заметили их издалека, точнее услышали, даже несмотря на шум. Может… может они и нашли нас в лесу из-за шума праздника, не знаю. Они подошли только что прямо к нам, а я убежал, когда увидел белые плащи. Это Избиратели, – Кай говорил рвано, прыгая с одной мысли на другую. Я косо смотрю на Рейджи. Мои губы плотно сомкнуты, и я чувствую на них соленую жижу из слез и слюней. Когда брат упомянул Избирателей, чужак заметно напрягся; это наталкивало меня на очень плохие мысли.

– Тебе нужно спрятаться, – мой голос дрожал, на щеках не осталось сухого места. В груди морозило ощущение неизбежного конца. Брат отдышался и посмотрел на Рейджи, точнее на руку, что крепко держала меня за предплечье. Лицо брата осунулось, когда он осознал – чужак был предателем.

– Это все ты! – прокричал Кай, слово в слово как и я раннее. Он двинулся в сторону Рейджи и толкнул того в плечи, но мужчина даже не дернулся. Он равнодушно смотрел на нас, как на подопытных, что начали противиться жестокому эксперименту. Рейджи отпустил меня, но только затем, чтобы скрутить моего брата. Кай почти свалился на колени, когда чужак сцепил его руки в узел на спине.

– Вы будете делать так, как я скажу, если хотите пережить эту ночь, – голос Рейджи изменился и звучал грубее, чем раньше. Я не заметила, как начала чувствовать себя пленницей рядом с ним, – вы хотите, чтобы с вашими близкими все было хорошо?

– Рейджи, тебе здесь больше никто не поверит, – я говорю холодно, собрав остатки решительности воедино. Мужчина смотрит на меня сурово, но ничего не отвечает – молча идет, вынуждая Кая идти следом. Брат пытается вырваться, но перед силой Рейджи у него нет шансов. Меня он больше не трогает; я, остолбенев, остаюсь на месте, наблюдая, как они идут в сторону костра.

Он тащит моего брата к Избирателям.

– Стой! – я кричу от безвыходности, но Рейджи будто не слышит меня. Глазами ищу булыжник под ногами, но кроме мелкой гальки ничего не нахожу. Глаза цепляются за палку; хватаю и тут же бросаю ее в мужчину, но она отпружинила от его плеча в сторону, ничуть ему не навредив. Рейджи было все также безразлично, будто я была мелким жучком, которого он мог задавить в любой момент. Я бегу за ними, но услышавший мои шаги Кай, с трудом посматривая на меня через плечо, начинает протестовать.

– Нет, Лея, не иди за мной, останься здесь, – мое сердце сжимается от его слов. Кай смиренно опускает голову, идя подле Рейджи, – возможно я знаю, что он собирается сделать. Так будет правильно.

***

Десяток рыцарей, увешанных доспехами, медленно выдвигались из лесной чащи, подобно блестящим чудищам. Боевые кони скакали легкой рысью, но топот их копыт раздавался звонче грома. Они надвигались словно апокалипсис, за стальными плечами тянулся шлейф неминуемой смерти.

Поселенцы вросли ногами в землю, наблюдая за приближением всадников; никто не разбегался, потому что люди боялись даже вздохнуть. Разве что дети спрятались за спины беспокойных матерей. Охотники смотрели, как сверкает металл под шаловливыми языками пламени большего костра. Серебряный блик убывающей луны застрял в обнаженном лезвии меча. Рыцари дугой огибали шурующих спереди всадников в белых камзолах. Золотые пуговицы торчали из-под занавесы белого плаща, ниспадавшего по плечам.

Лесоруб по имени Рональд вышел вперед. Его слегка покачивало из-за выпитой медовухи, но и страха из-за нее он не чувствовал. Его колючие от щетины лицо с паутинами морщин вокруг мутных глаз встретило охотников в белых плащах. На них не было брони, столь же крепкой, как на рыцарях; но если верить слухам, она им не нужна. Рыцари тоже не являлись частыми сопровождающими, Избиратели не нуждались ни в стали, ни в мечах, ни в чьей-то защите – и они прибыли бы сюда одни, не будь это место частью проклятого леса.

– Рональд, не надо, – грозно предупредил Той, отец Леи, когда мужчина сделал дерзкий шаг навстречу Избирателям. Несколько охотников вооружились топорами, что были воткнуты в пень. Кузнец притащил охапку стрел и неважный арбалет, сделанный по плохому чертежу.

Во главе отряда шел Джуллиан. Его зеленые глаза с изумлением осмотрели округу, прыгая с одной избы на другую. Плавные изгибы большого костра пленили его. Он с трудом перевел взгляд от завораживающего танца пламени и посмотрел на дюжину мужчин и женщин. На его губах играла безумная улыбка – он казался дьяволом, что скрывался за ликом человека.

– Что это, лагерь нищих бедолаг? – протянул тот с издевкой, притягивая к груди поводья. Белая лошадь послушно замерла на месте, – вот уж не ожидал, куда мы забредем в поисках нашего друга.

Бледнолицая девушка по имени Лиза смотрела по сторонам с осторожностью. В отличии от Джуллиана, она не торопилась грубить горстке коренастых мужиков с топорами в обеих руках. Ее взгляд смягчился, когда она нашла испуганные лица детей. За ее белым плащом торчали две ножны, перекрещенные на спине, и она надеялась, что их не придется опустошать этим вечером. Лиза хмуро осмотрела толпу, желая наткнуться на знакомую черную макушку, Гоб вертел головой с той же целью – скорее найти Августина и исчезнуть куда подальше от этой дыры. Роланд, сидящий верхом по его левую руку, округленными глазами смотрел на забитые до отвала столы. Увидев румяные куски мяса, он вовсе забыл, зачем сюда приехал.

– Что вам надо, челядь? – грубо прокряхтел лесоруб Рональд, складывая руки на груди, – неужто пришли по наводке того бедолаги?

– Челядь? Мы? – повторил Джуллиан и вдруг рассмеялся во все горло, запрокинув белобрысый затылок назад. Он театрально утер невидимые слезинки с глаз, – Что же, будет правильнее представиться, верно? Мы Избиратели. В вашей глуши слышали о таких? Узнаете белые плащи? – Даяна, мать Леи, прижалась к мужу, не в силах оторвать глаз от белесых всадников. От страха ее ноги подкосились, но крепкая рука Тоя придерживала ослабевшее тело жены.

– Мы не являемся частью вашего королевства, и на ваши плащи нам глубоко плевать, – бездумно вторил охотник, не отрывая глаз от высокомерного лица блондина. Джуллиан на секунду почувствовал, как слова мужчины кольнули его гордость, а после чуть не рассмеялся сам с себя. Белая лошадь фыркнула.

– Как славно, значит эта земля никем не охраняется, – сладко протянул Джуллиан, и в его глазах вновь заплясали черти. За изящной оболочкой скрывалось сущее зло, и оно брюзжало в нетерпении выбраться наружу, – мы разнесем ваше поселение в пух и прах, и никто об этом не узнает. Да если и узнают, то всем будет плевать, также глубоко, как и вам на наши плащи.

Пронеслись первые ахи. Мужчины крепче сжали деревянные рукояти топоров, и казалось, их притупленные лезвия полетят в белобрысую голову стальным дождем. Послышался детский плач, от которого вздрогнул Роланд. В воздухе застыла воинственная тишина, что должна была закончиться с первым лязгом меча, но прервать ее удалось чужаку, что был хорошо знаком не только поселенцам. Избиратели дружно повернули головы, когда черная копна волос показалась за спинами жителей. Охотники, растянув губы в суровом оскале, взглядом провожали его скорые шаги. Лиза не сдержала громкого вздоха при виде друга. Серые глаза Рейджи смотрели на Джуллиана, своего лидера. Черноволосый был одет в грязную от пролитых напитков рубаху, сверху неважно сидел жилет. Обычно он одевался строго, не позволяя лишней складочке портить внешний вид. Сейчас он выглядел иначе, но оттого, как думает Джуллиан, забавнее; волосы друга были растрёпаны и торчали за ушами, рубаха смятой тряпкой висела на теле. Лиза заметила, как руки Рейджи держат стоящего на коленях рыжеволосого юношу; Джуллиан тоже его увидел и спустя мгновение восторженно воскликнул:

– Ох, Августин! Сколько же в тебе таланта!

Джуллиан спрыгнул на землю, а за ним и трое Избирателей. Стоило лидеру сделать пару смелых шагов, как кузнец с арбалетом тут же наставил на него прицел, но Джуллиану было по боку от блеснувшего под луной наконечника стрелы. Он жадно смотрел, почти прожигал изумрудными очами рыжеволосую голову.

– Я нашел Пламенного. Берем его и уходим, – грубо сказал Августин, некогда звавший себя Рейджи. Кай смотрел вперед сквозь свисающие рыжие пряди и, сам того нехотя, нарвался на лица родителей. Щеки матери намокли от слез, отец глядел яростно, будто готов разорвать чужака своими руками.

– Отпусти моего сына, – сквозь сжатые зубы процедил Той, твердо шагая в сторону Августина. В его руках откуда-то взялся кинжал, который он обычно носил с собой на охоту. Серые глаза чужака равнодушно смотрели на охотника – острие в его руках ничуть не трогало ледяное сердце парня, и он молча держал Кая, не позволяя тому шевелиться. Той поднял кинжал, намереваясь всадить его в лоб, но Август даже не дернулся. Он переживал смерть много раз – боль и кровь уже давно его не пугали. Джуллиан наблюдал за ними, не скрывая горящей в глазах интриги.

Сквозь толпу пробилась Лея. С ужасом осмотрела полукруг рыцарей, спрятанных за скорлупой доспеха, но больше ее лицо обомлело при виде белых фигур. Она не могла унять дрожи в коленях, в ушах стоял звон, сквозь который едва пробивался треск бревен в костре. Это Избиратели. Те самые, кто пугал ее даже во снах. Слезы вновь полились ручьем, когда она нашла отца с кинжалом в руках, что стоял вблизи скрюченного брата. Если бы не Лея, кинжал бы уже покоился в черепе чужака. Отец отвлекся, когда увидел заплаканную дочь.

– Нам не нужна бойня, верно, Джуллиан? – спокойно произнес Августин, в душе понимая, что лидеру она очень нужна.

– Ну, если этот юноша спокойно проследует за нами, без сопровождения, – Джуллиан окатил взглядом всех присутствующих, – то мы уйдем без бойни.

– Мама, отец, – вдруг вымолвил Кай, посмотрев на них блестящими золотом очами, – молю, отпустите меня с ними. Не дайте им повода разнести Хаул.

Мать не выдержала и упала на колени, горько заплакав. Она понимала, что каждый поселенец, кто стоял здесь в эту тревожную минуту, любил Кая – но пожертвовать Хаулом они не могли. Безвыходность подвела родителей к краю обрыва. Сильная рука отца задрожала, и кинжал упал на землю. Кай улыбнулся, так ярко, будто ощутил долгожданное облегчение. Лея сжала кулак, проглотив очередной колючий ком, и сделала несколько шагов к черноволосому, который начал двигаться в сторону Избирателей, волоча за собой ее брата. Он достал свисток, и после пронзительного свиста послышался топот копыт – конь освободился от веревок и прискакал по первому зову.

– Лея, остановись, – настороженно произнес отец, видя, как дочь намеревается помешать чужаку. Она сверлила его спину яростным взглядом, что был ей не присущ, и оттого ее лицо искажалось до неузнаваемости. Картинка размылась: она видела только черный затылок, который мечтала раскромсать голыми руками.

Джуллиан обернулся, с интересом оглядев девчонку; его позабавила повязка на ее глазу. Он молча наблюдал, как она приближается к его другу, и в предвкушении ждал, что же она сделает дальше. Отец хотел рвануть, чтобы увести ее силой, но не успел: девчонка резво запрыгнула на спину чужака и принялась его душить. Ее слезы скатывались на воротник его рубашки и ненароком попадали на шею, из горла рвался истошный рык. Августин остановился, но хватку на руках пленного не ослабил; он почти не ощущал веса Леи, как бы упорно она не пыталась повалить его на землю. Лиза схватилась за обе рукояти, что торчали из-за спины, и злобно смотрела на дикарку. Она была готова вспороть ей брюхо, но Джуллиан ее остановил. Он мельком глянул на Гоба и махнул головой в сторону неугомонной девки.

– Не бойтесь, он не будет никого убивать, мы же договорились, – нежно пролепетал Джуллиан, видя, как поднялись в воздух топоры и сместился прицел арбалета, – он просто снимет вашу леди с моего друга, хорошо?

Родители Леи с трудом удерживали себя на месте, лишь бы не провоцировать драку. Кай пытался образумить сестру, но та была оглушена собственным гневом; за его плотной стеной она не слышала голос Кая, и она даже не заметила, как подошедший Гоб схватил ее за ребра и рывком снял ее с тела Августина. Из крепко сжатых палец девушки торчали оторванные лоскуты рубашки. Гоб держал ее обеими руками, как зараженную бешенством собаку.

– Вот так, все хорошо, – убаюкивающе лепетал Джуллиан, в глубине души наслаждаясь происходящим балаганом. Он и не предполагал, что поездка в Черный лес так его позабавит, – мы забираем Пламенного вместе с нашим другом Августином, и уходим, не сносив при этом ваше поселение с лица земли, – он дождался, пока Август достанет веревку из мешка и перевяжет Каю руки. Он усадил Пламенного на своего коня, и парень неважно покачался в седле с непривычки. Джуллиан продолжал развлекать толпу, – хотя, если бы не благородство Августа, скорее всего здесь не осталось бы ни одного чудного домика.

Охотники напряглись; их руки так плотно сжимали рукояти топоров, что костяшки побелели в тон плащей Избирателей. Лея брыкалась в руках Гоба, ощущая, как с каждой секундой, проведенной в его руках, ее тело накаляется. Она смотрела как ее брата, словно бездушную тушу, усадили на коня. Смотрела, как с нескрываемым отвращением рыцари оглядывают округу, и как высокомерно задраны носы у четырех людей в белых плащах. Ее грудная клетка наполняется теплом. Оно скользит по конечностям и словно пуховое одеяло укрывает с головой. Глаза девушки в блаженстве прикрываются, когда она ощущает жар, бегущий по венам, и в неуловимое мгновение он переполнил ее до краев, а затем – выпрыгнул наружу. Раздался резкий крик, настолько громкий, что людей вокруг передернуло. Руки Избирателя Гоба подкинули тело девушки в воздух; Лея полетела на землю и плюхнулась в нее лицом. Она пришла в себя, когда влажные комки грязи смазали губы, и сплюнула с языка землистые волокна. Стало ярко, как днем. Она озирается по сторонам, видя, как нещадно горит Гоб: его белый камзол почти не различим за стеной огня, парень дрыгается, пытаясь стряхнуть с себя пламя, но оно жадно поедает его одежды. Насытившись белым плащом, огонь принялся въедаться в кожу – Гоб упал на колени, истошно вопя. Его руки в агонии хватаются за лицо, которое расплывается, как льдинка под теплым солнцем.

Что же это, долгожданная кара Солнечного Бога, которая свершалась руками девчонки, или пробужденный из недр ада дьявол руководил ее телом? Об этом думают все, кто запечатлел ужас, сеянный волей одноглазой девушки, но эти рассуждения перебивались молитвами и неразборчивым криком. Лея, однако, наслаждается запахом горящей плоти. Она медленно встает, раскрывая врагам горящие ладони, и уверенно идет к ним навстречу. Ее плечи горели, а земля под ногами дымилась. Джуллиан впервые ошеломленно открывает рот – такого зрелища он не мог представить даже в самых извращенных фантазиях. Лиза и Роланд бегут, что есть силы, на лошадей, поселенцы за спиной Леи разбегаются по сторонам, точно муравьишки от тени сапога. Только Август смотрит на горящий силуэт Леи, не двигаясь с места: на его губах играла добрая улыбка, словно он наблюдает за первыми шажками маленького ребенка. Кай испуганно моргает, от осознания, что странная сила снова вырвалась – как тогда, в лечебнице, Лея снова источает из себя пламя, но в разы яростнее. Гоб, догоревший дотла, свалился на землю – его почерневшее тело задымилось, и в очертаниях обрубка, в которого он превратился, уже не узнать человека. При виде изуродованного трупа родители Леи едва не потеряли сознание. В воздухе застыл мерзкий запах гари. Лея подходит почти впритык к лошадям, и Джуллиан отдает приказ бежать; послышались резвые хлысты, после чего лошади, заржав, двинулись в чащу. Лишь Августин тормозил, не в силах оторвать глаз от девушки. Кай глядел на него с мольбой – нужно бежать, пока ее огонь не обглодал наши кости, кричал Пламенный, и Августин бросил последний взгляд на Лею, прежде чем броситься в бега.

Черный конь двинулся. Парень дернул поводьями, приказывая жеребцу скакать скорым галопом, но так, чтобы девушка успевала бежать по их следу; он прекрасно понимал, что она будет их преследовать. Задуманный им план сработал – Лея побежала вперед, и земля под ее ногами возгоралась, но лишь на мгновение, а после взлетал густой дым, что преданно сопровождал каждый ее шаг. Она разогналась не человеческой скоростью. Несколько торчащих ниток повязки на лице обратились в пепел и серой пыльцой развеялась по ветру. Лея почти нагнала черный хвост скакуна, но ее попытались подрезать пара рыцарей, что ловким маневром окружили ее по бокам. Август с беспокойством смотрел, как обнаженные лезвия мечей томно заблестели в темноте при свете пламени. Доспехи гремели над ушами Леи, отчего злость разгоняла больше огня внутри грудной клетки. В ее теле снова прогремел взрыв – тогда лошади рыцарей загорелись и протяжно заржали, и они вздыбились вверх, сбросив наездников из седла. Девушка мельком обернулась, а после, сузив желтый глаз, приказала огню насытиться их доспехами. Рыцари завопили, когда металл вязкой жижей облепил их кожу. Двое мужчин кричали, прикованные к земле раскаленной броней, которая нещадно жгла их, а когда кожа покрылась волдырями, рыцари затихли, оставшись валяться позади горой мертвечины.

Почувствовав резкую усталость, Лея затормозила: ее ноги вдруг ослабли, став легче пуха, а голову пронзил противный гул, словно в черепной коробке заиграли на бубнах. Картинка перед глазами стала нечеткой: лес, кони, люди – все смешалось в одну черную кляксу, в которой лишь рыжее пятно волос брата увядающей искрой зияло в пустоте. Лея полностью остановилась и упала на колени. Испустив последний вздох, ее тело рухнуло в траву.

Глава 5

Во рту пересохло; гадкая корочка покрыла щеки изнутри, будто мне на язык насыпали песка. Я щурюсь и шиплю себе под нос, когда пытаюсь открыть глаз, и он сразу сталкивается с ядовито-ярким кругом солнца на небосводе. Моя спина затекла, а мышцы рук сводило, как после утомительной работы сутками напролет. Я попыталась пошевелиться, но у меня не получилось двинуться и на дюйм – все, что я почувствовала от своих стараний, как острые выступы коры дерева впиваются в мой позвоночник.

А затем меня ошпарил всплеск воды, и холодная жижа с едва ощутимым запахом болотистой грязи кнутом прошлась по моему лицу. Я тут же прокашливаюсь и выплевываю попавшие в рот капли со вкусом тины и мха, а после выглядываю на своего «пробудителя» из-под сведенных к переносице бровей. Повязка намокла и прилипла к глазнице. Мой открытый глаз не мог привыкнуть к дневному свету, из-за чего лицо человека скрывали темные пятна; спустя несколько секунд проявились женские черты. Светлая, с нездоровым синеватым оттенком кожа обтягивала овальное лицо, обрамленное черными волосами. Угольный хвост струился до поясницы незнакомки. Взгляд девушки был холодный и непроницаемый, смотрящий куда-то сквозь моего лица.

– Она очнулась, – равнодушно проговорила девушка, привлекая внимание других людей. Я склонила голову в бок и выглянула вперед: на пустом клочке земли был разведен небольшой костер, вокруг которого сидели мужчины в доспехах. Лошади стояли слева от их лагеря – одни были привязаны к стволам ели, другие спокойно жевали траву чуть дальше на воле. Справа от лагеря был другой привал, за которым собрались трое парней, два из них – в белых плащах с золотым полумесяцем. Высокий блондин, чья идеальная укладка блестела под солнцем жидкой золой, и второй, ниже его на голову, парень с русыми завитушками на лбу. Среди них я нахожу черную макушку и быстро узнаю в человеке Рейджи, а когда наши взгляды сталкиваются, в моей голове наперебой вспыхивают недавние события. Я вижу праздник, танцы у костра, а после слезы матери, внезапно появившихся всадников и Рейджи, смотрящего за происходящим безумием с присущим ему безразличием. Он держит моего брата, а после закидывает на своего коня. Мои руки в огне. Человек в белом плаще горит дотла, а после падает. Я бегу в лес, держу взгляд на черном хвосте жеребца, сверху которого сидит мой брат. Два рыцаря под толщей расплавленной брони валяются позади. Вокруг темно, мои силы на исходе, и в какой-то момент я опустошена полностью: мое тело падает, и вот теперь я здесь. Дергаю кисти рук, но они плотно затянуты за спиной. Ногами тоже пошевелить не могу: смотрю вниз и вижу, как лодыжки скованы металлической цепью.

Позади дремлет Черный лес: мы находились на его границе, потому впереди виднелись лишь бескрайние луга, что желтыми и зелеными пятнами разрослись по бесконечным равнинам. Я помню, куда можно прибыть, если пересечь пустоши. В столицу.

– И правда очнулась, – тянет незнакомый мне мужской голос, а после его обладатель встает на место девушки. Без особого интереса рассматриваю белокурые волосы незнакомца, которые до приторности сочетались с молочной кожей и изумрудными глазами, напоминающие ядовитый плющ – ни столько из-за цвета, сколько из-за недоброго прищура. Он сладко улыбался уголками розовых губ, точно наслаждаясь происходящим сумасшествием, – Ну здравствуй, чудо. Меня зовут Джуллиан. Ты Лея Хайворд, верно? Хайворд – повторил он со смешком, – видать, родители твои из столичного приюта. Все выходят оттуда с такой фамилией.

– Да, все так, – хрипло ответила и опустила глаза в траву. Мне хотелось уснуть вновь, чтобы оказаться в своей кровати и осознать, что это был лишь дурной сон. Но я смотрю на землю под собой, куда падают капли стекающей с меня воды и в отчаянии понимаю, что так не будет.

– Мы успели поболтать с твоим Пламенным братом, пока ты была без сознания, – невзначай продолжает Джуллиан, присев передо мной на корточки. Он говорит непринужденно; его разговор шел так, будто я не заключена в кандалы, и словно он не укрыт белым плащом, – кстати, твой брат во-он там, – длинный палец, скрытый за белой перчаткой, указывает прямо, и я, повернув голову по направлению, вижу сидящего в веревках Кая. Он не выглядит испуганным, на понуром лице отчетливо писалось смирение. Он несколько виновато смотрит на меня в ответ, но я не понимаю, отчего он чувствует вину.

– Джуллиан, не нужно к ней лезть с разговорами, – мое сердце пропускает удар, стоит мне узнать голос Рейджи. Я медленно поднимаю голову к нему, вижу хмурое лицо и руку, лежащую на плече Джуллиана. Тот закатил глаза, но все же выпрямился и встал во весь рост.

– Какой ты заботливый, Августин. Это очень благородно, быть таким милым с девицей, которая спалила нашего друга дотла, – Джуллиан улыбается, но его лицо мрачнеет с каждым сказанным словом. Я непонимающе смотрю на черноволосого, пытаясь вымолвить вопрос, и делаю это с большим трудом.

– Августин?…, – мой голос ломается и хрипит, – то есть тебя зовут не Рейджи?…

Он скрывал даже свое настоящее имя – видимо, думал украсть Кая и навсегда забыть о днях, проведенных в Хауле. Получается, я была знакома не с Августином, а с его копией, зовущей себя Рейджи и танцующей до упаду с кузнецами под руку.

Блондин прыскает со смеху. Я удивленно хлопаю ресницами, смотря, как девушка и русый незнакомец в плаще тоже стараются не засмеяться. Бледное лицо Августина темнеет и выглядит как ясное небо, что затягивают густые тучи.

– Ты представился именем своего коня? – сквозь смех произносит Джуллиан, и мне становится невыносимо от его слов, – Август, ты невероятен…

– Мы уже достаточно отдохнули, пора ехать дальше, – грозно говорит черноволосый и отворачивается, позволяя моим глазам прожигать его спину злым, желающим мести, взглядом. Он берет Кая за локти и тащит в сторону своего коня также, как вчера вечером – меня снова откидывает в воспоминания, и голова идет кругом от острого ощущения огня на ладонях. Стоит мне вспомнить те чувства, как вдруг у меня ломит кости.

Джуллиан не спешит брести к своей лошади. Он оглядывает рыцарей, что неторопливо сворачивали лагерь, и приказывает им встать в одну шеренгу. Рыцари нехотя послушались. Джуллиан приказал скинуть мечи и снять доспехи – рыцари с опаской косились в спокойное лицо Избирателя, но с той же покладистостью избавились от всякого металла. Они стояли в туниках, пока железяки валялись под их ногами неразборчивым хламом. Джуллиан молча осмотрел своих дружков-Избирателей и те, удрученно выдохнув, подошли ближе к нему – я ахнула, когда белые охотники обнажили мечи.

– Ничего личного, друзья, просто вы стали свидетелями того, о чем нельзя говорить вслух, – ласково улыбаясь молвит Джуллиан, пока Избиратели, вместе с Августином, направлялись к мужчинам.

– Господин Джуллиан… уверяю, в этом нет нужды…

– Я так не думаю. Трофей, прихваченный вместе с Пламенным, должен быть тайной моего отряда, а не вашей. Август, Лиза, Роланд – вперед.

Рыцарь, стоящий передо мной, вздрогнул, но не успел сделать и шага, как его грудь насквозь пробило лезвие. Серое острие облачилось алым перед моим носом, когда меч Августа вынырнул из его спины, и я резко зажмурилась, когда тело мужчины свалилось у моих ног. Это первый раз, когда я вижу человеческий труп, но, боюсь, далеко не последний. Девушка, вооруженная двумя клинками, одним взмахом вспорола глотки двум воинам. Русый парень схватил мужчину за плечи и рывком вскрыл его глотку, а после метнул кинжал, привязанный к лодыжке, в рыцаря, убегающего вглубь леса. Тот застыл, когда острие вошло в его затылок вплоть до линии рукояти, а затем пластом упал на живот. Джуллиан добил остальных трех; его движения были полны изящества, когда он порхал от одного бедолаги к другому. Багровые капли даже не касались его белого камзола – он выполнял свою жесткую работу чисто и непринужденно. Мы с Каем, едва сдерживая слезы от страха, смотрели друг на друга, стараясь не опускать глаза на гору трупов. Когда рыцари были зарезаны, точно скотина к обеду, Джуллиан вздохнул полной грудью. Он достал из кармана белых штанин платок и аккуратно протер заляпанную кровью сталь.

– Вот теперь можно возвращаться, – сказал тот и дал команду усадить нас с Каем на коней.

Ко мне подошла девушка, названная Лизой, и с такой легкостью закинула меня на свою лошадь, что я не смогла скрыть изумления от ее силы. Августин ехал верхом, чуть отставая от нас, и смотрел на меня с легким прищуром, словно в попытках изучить, как инородное явление. Хотя, должно быть, именно им я и являюсь. Я смотрела на него с презрением, выдавливала из себя всю ненависть до последней капли, лишь бы он осознавал, каково мое мнение о нем после случившегося. Судя по его недовольно опустившимся уголкам губ, мне получилось заверить его в своей ненависти одним лишь взглядом – тогда он молча отвел глаза и хлыстнул коня, чтобы разогнаться и выйти вперед.

Предатель. Единственная, не дающая мне расслабиться, мысль. Она отравляет меня изнутри и заставляет желать жестокой расправы, хоть я и никогда не была злым человеком. Раньше у меня не было желания ввязываться в споры, не было желания язвить и перечить. Я люблю быть тихой, незаметной, люблю сливаться с тенью или вовсе становится ей. Эта любовь помогала мне сбегать в Лиру. Возможно, этот навык спасет меня и моего брата от Избирателей.

Спустя долгие безмолвные часы мы зашли на границу Лиры, и линяя города шла так далеко, что конца не было видно. Всю дорогу меня зудило, бросало в жар и подташнивало – я почти валилась с лошади, но последние силы тратила на гадкие размышления: например, что, возможно, я больше никогда не увижу родителей и Кая. Мое горло сдавливает ком, когда я смакую эту мысль себе назло, стараясь осознать тот ужас, что творится вокруг. Оглядываюсь по сторонам и больше не чувствую восторга от домов с позолотой. Раскидистые крыши уходили ввысь на пригорку к величавому зданию с острыми башенками, которое охранялось двумя гигантами из камня, что скрестили каменные копья в схватке. С мелких ступеней, огибающих вход, спускались мужчины в бархатных кафтанах. На белой стене над дверьми втиснута блямба, а на ней – золотые чаши весов. Это был Дом Правосудия. Может, нас везут туда? Хотя, за что нас судить. Мы проскакали прямо, проходя мимо склона.

Цоканье копыт о каменную кладку привлекало внимание жителей, и я заметила, как сотни любопытствующих лиц окружили наш эшелон. Нечеткие линии силуэтов показывались у окон трехэтажных домов, что обрамляли главную дорогу, лица горожан высовывались прямиком из входных дверей продовольственных лавок. Я успеваю очертить глазами ветвистые переулки, чьи каменные тропы разрастались вглубь города. Замечаю пышные кусты, растущие вокруг зеленого квадрата газона, нелепо втиснутого между домом с золотым куполом и мостом. В воздухе витает какофония ароматов свежего хлеба и корицы, которую я никогда не видела. Слышала, она похожа на коричневый песок, а на вкус слаще спелой малины… Да, раньше я бы с восхищением погрузилась в суету столицы, сейчас – с тяжелой тревогой на сердце. И как я могла с таким упованием шастать здесь раньше? Показалась Солнечная церковь – с окнами, покрытыми разноцветными стеклышками, и с золотыми солнцем на куполе. Божьей помощи сейчас очень не хватало, но боюсь, что не заручусь ей даже если буду молиться перед церковью днями напролет.

Я окинула удивленным взором высокую часовню, отмечая, что раньше никогда ее не встречала, хотя такие размеры трудно не заметить – она была едва не выше дворца, и торчала стройной башней за нашими спинами, а ее верхушку украшал массивный колокол. Спустя долгий час, что мы брели по главной дороге, нам показывается массивная ограда, стоящая грозной стеной вокруг дворца. Так вот, куда мы так долго направлялись. Дворец возвышался над столицей серым холмом, и у меня перехватило дух от его размеров; величественная тень, брошенная на правую сторону, была настолько необъятной, что под ее покрывалом мерк восток. Дворец не был таким же белым и не переливался позолотой, как дома в сердце Лиры; стены были светло-серыми, покрытые гибкими стеблями лозы, что бесцеремонно лезли на открытые балконы. Крыши башен, торчащих у лица здания, положены кирпичом фиолетового цвета. Главный вход скрывался за рядом высоких колонн, отчего походил на разинутую слюнявую пасть пса. Колонны подпирали козырек; на его фиолетовой кровле стояли две руки, держащие солнце в ладонях.

Оборачиваюсь назад и замечаю округленные золотистые глаза брата и его побелевшие губы, распахнутые в удивлении. Я не могла найти на его лице тревогу, только изумление, будто нас привезли во дворец на ужин с придворной знатью. Но мы – пленники, а вид Кая спокойный, и я не могу понять, отчего он столь тих.

Девушка, везущая меня с собой, останавливает лошадь и спрыгивает – одним взглядом требует увести скакуна, и прибежавшие слуги без лишних слов уводят коней Избирателей в огромную конюшню, уходящую за поворотом. Отряд белых плащей ведет нас с Каем к арке главных дверей. Мы проходим по крыльцу, дороги от которого раздваиваются и мягким склоном идут вдоль высокой ограды. Я смотрела вдаль, где за углом башни начался сад: он уместился в ложбинке под подножием извилистой лестницы. Вот бы нас оставили среди роз, но нет – мы шли прямо, не сворачивая, к дверям, окруженных стражей. Охранники с трудом отодвинули их в стороны, и моему взору открылся просторный зал первого этажа. Мы вступили на мягкий ковер, и я, пребывая в пораженных чувствах, осмотрела высокий купольный потолок, под которым прятался второй ярус. В серых стенах таились скульптуры воинов, каждый держал в руках солнце. Сверху висели полотна, украшенные королевским гербом. На первом этаже между статуями стояли арки – по одной на каждой стене, а за ними тянулись коридоры в соседние корпуса дворца. В углу недалеко от главных дверей невзрачной ямой шел спуск вниз, наверное, в катакомбы, но я надеюсь, что нас не запрут в сыром подземелье. Впереди возвышались две лестницы – они продолговатыми змеями растягивались к верху, колонны, держащие второй ярус, были покрыты толстым слоем пыли, оттого этаж казался блеклым, заброшенным и позабытым. Наверное, как и весь дворец.

– Его величество король Воранд сегодня не присутствует во дворце, его свита сопроводила короля на охоту, – к нам подлетает невысокий придворный мужчина в длинной мантии, расшитой серебром. Он едва успевает идти за Джуллианом, который явно не собирается останавливаться ради его бормотания. Придворный смотрит удивленными глазами сначала на Кая, вырисовывая взглядом его рыжие локоны, а после на меня – обескураженный, он останавливается и провожает нас с открытым ртом.

– Короля никогда нет на месте, – бросает Джуллиан за спину, – мы уже привыкли, это не новость.

Про короля Воронда мне давалось слышать из уст людей в столице, и то мельком, и то случайно, но больше я слышала о династии от своего брата. Кай рассказывала мне, что король Воранд был потомком древней династии Сонцето, правящей в Эфирите с незапамятных времен, уже порядком восемь сотен лет. За двадцать лет своего правления король Воранд, в отличии от своего отца – Овэна Победоносца – не развязал ни одной войны. У него было две дочери – принцесса София и принцесса Алисия, и сын Георг, молодой принц, будущий наследник престола. Королева Устилла, жена Воранда, как я слышала, умерла десять лет назад, сбросившись с крыши, когда ее дочь Алисию отдали в жены Мратовскому князю. Поговаривают, жизнь короля продлевают придворные Пламенные; он страдал из-за неведомой болезни, что настигла его на пятидесятом году жизни. Последний год она нещадно поглощала его изнутри, как бы часто его не исцеляли Пламенные рабы. Король был слаб, поэтому забота о стране упала на плечи Правящего Сената, но о нем я совсем ничего не знаю.

– Куда мы отведем пленников? – спрашивает русый юноша с миловидным лицом. Он говорил мало, и иногда я вовсе забывала о его присутствии. Наверное, единственным, кто много болтает, был Джуллиан.

– Конечно же в темницу, – Джуллиан останавливается, резко, будто стопы вросли в каменный пол. Он оборачивается и смотрит на нас с Каем с прищуром, наверняка думая, как лучше нами распорядится, – пусть сидят порознь. Еще не хватало мне сговоров посреди бело дня, – Джуллиан подходит к Каю, которого до этого вел Августин, и забирает моего брата под свою руку, – рыжего я отведу в башню к другим Пламенным, а одноглазую калеку уведи ты, Август. Помести ее в одиночную клетку, ты сам знаешь, куда.

Меня затрусило от слов треклятого блондина. Его наказ звучал так, будто конечной остановкой моего пути станет эшафот. Я испуганно смотрю на Августина, когда тот берет меня за кандалы и грубо тянет за собой, и пытаюсь упираться, прекрасно понимая, что это бессмысленно. Цепляюсь взглядом за брата, но он, в отличии от меня, смиренно бредет вслед за Джуллианом. Мои глаза мокнут, и я не могу сдержать слезы. Они наперебой катятся по щекам и мне радостно от того, что это, хотя бы, происходит бесшумно. Август идет к темному углу, где широким кольцом врастала яма в катакомбы. Высокие колонны, покрытые пылью, остаются позади, когда мы оказываемся у винтовой лестницы, ведущей глубоко вниз. Я выглядываю из-под влажных ресниц, видя, как бесконечно тянутся ступени, и понимаю, что, прежде чем меня закроют в темнице, я успею устать на долгие годы вперед.

Август не поворачивается и не разговаривает со мной, лишь дергает кандалы, не позволяя тормозить, а я, проглатывая соленые слезы в сотый раз, очерчиваю его широкую спину негодующим взглядом. Меня бросает в дрожь, когда мы спускаемся все глубже, минуя коридоры, забитые тюрьмами, откуда доносились жуткие вопли. Я не знаю, какое выражение лица у моего похитителя сейчас, однако свое я вижу в лужице, что ожидает нас на каменном полу самого нижнего этажа. Я смотрю в черный мазок воды, стекающую по капле вниз с сырых каменных стен, после чего случайно наступаю в нее ногой. Август останавливается и начинает рыться в своих карманах, откуда доносилось бренчание железяк.

Клетка, в которой меня будут держать, стояла впереди нас. Здесь темно, как ночью, но я различила квадратный силуэт темницы благодаря торчащему факелу из стены справа. Я жмурюсь и прерывисто дышу, слыша, как звучит входящий в скважину ключ, и как он с противным скрипом делает два оборота. Меня толкают внутрь, так же грубо, как вели сюда. Голова кружится, и я падаю на колени, чувствуя, как к горлу подходит очередной комок слез.

– Лея… Ты должна знать, что я не сдавал Хаул и тебя с братом. Я не знаю, как они нашли вас, – сквозь тишину прорезается голос Рейджи. Точнее Августа. Я сжимаю челюсти и дышу глубже, стараясь держаться – сама не знаю от чего, от желания убить его или себя.

– Прекрати. Больше тебе не нужно изображать из себя святого, – говорю резко, и это совсем на меня не похоже. Я сижу на коленях спиной к Августу, пока нас разделяют железные прутья, – я не хочу тебя слышать. Оставь меня и уходи.

Мужчина молчит, и его присутствие выдает лишь тяжелое дыхание, которое я слышу, даже не напрягая слух. Кажется, будто он хочет что-то сказать, но оттягивает. Он пытается сделать шаг, но снова шаркает подошвой и возвращает ногу на место; пытается подойти ближе, но лишь беспомощно хватает прутья и несильно сжимает их в ладонях. Смиренно ожидаю его ухода, прекрасно понимая, что меня ждет дальше: жалкий плач, который будет докучать этим крепким стенам еще долгое время.

– Ты обещала убить меня моим мечом, если я приведу беду, – голос Августа тихий, но при этом требовательный; его слова звучали, как приказ. Я случайно вспоминаю тот момент, когда мы стояли в Хауле возле грядок тети Элли, когда мужчина протягивал мне тяжелую рукоять и вынуждал закончить эту историю. Сейчас я жалею, что упустила возможность.

– Я обязательно сделаю это, как только окажусь на свободе, – говорю холодно и отстраненно, так, как ответил бы сам Августин. Мои легкие судорожно сужаются при каждом вдохе, и пальцы подрагивают, когда я пытаюсь убрать с лица выбившиеся из косы пряди.

– Ты должна научиться быть сильной, чтобы исполнить обещание, – он говорит еще тише, а после отходит от клетки. Скважина снова громко кряхтит, когда ключ делает пару оборотов, и все, что я слышу после – скорые шаги по лестнице.

***

И снова совещательная комната, куда был втиснут стол, да прочно зашторенное окно, встретила уставших Избирателей. Они расселись по своим местам, но для полноты им не хватало одного члена команды. Роланд с тоской посмотрел на стул, где раньше сидел Гоб, и с сожалением опустил глаза вниз. Лиза, заметив тоску малыша Роланда, пыталась подбодрить его, но не успела – Джуллиан принялся толкать очередную речь.

– Итак, все прошло почти по плану. Мы нашли Августина и Пламенного, но совсем не ожидали найти столь горячую леди, – со скрытой иронией пролепетал блондин, вынуждая Августа недовольно покачать головой. Роланд и Лиза вовсе побелели от слов лидера, – я пошлю гонца к семье Гоба, чтобы сообщить им о его гибели. Надо же, как несправедлива судьба: Гоб пережил путешествие по Черному лесу, кишащему нечистью, но увы не смог пережить встречу с одноглазой девчонкой.

– Кто она такая, эта Лея Хайворд? – досадно вопрошает Роланд, прикрывая лицо руками, – И как ей удается гореть?

– Нам еще предстоит это узнать, мой милый друг. Все мы понимаем, что она должна быть нашим общим секретом. Лиза, Роланд, Август – вы должны молчать о ней, – лепечет Джуллиан и с задором продолжает, – теперь предлагаю поразмышлять о том, что с ней делать.

– Убить, конечно! – пропищал Роланд, поддавшись неспокойным чувствам, – вы, что, хотите позволить этой ведьме и дальше бродить по королевству?!

– Мы не убьем ее, Роланд, – сдержанно ответил Август, – Мы должны вывести ее из дворца. Она все равно не сможет оставаться в темнице незамеченной, – парень встретился с задумчивым взглядом Лизы. Ее холодное, неподвижное лицо по обыкновенному не выдавало ее настроения, но девушка, должно быть, напугана также, как Роланд. Джуллиан посмотрел на Августина с удивлением; идея Хорвата забавляла и поражала его в одночасье.

– Мой славный Август, ты вообще видел, как она заживо сожгла Гоба? Ты хочешь, чтобы она ходила по столице, испепеляя всех вокруг? Сколько жертв еще будет, если она пожелает мстить?

Доводы лидера были здравомыслящими, и никто из присутствующих не мог им противиться – Роланд вовсе одобрительно закивал. Дать свободу девушке, способной создавать пламя из воздуха, неразумно. Но Август не может забыть сырые стены темницы; он вспоминает Лею в кандалах, замученную и заплаканную, и не может не бросаться в воспоминания о своей матери, что также сидела на холодном камне подвала дома отца, без солнечного света, без людей, в полном одиночестве. Кулак Августа невольно сжимается, когда его голова тяжелеет от неприятных воспоминаний. Впрочем, не только жалость руководила им – с ранней юности он искал человека, владеющего огнем, и теперь, когда этот человек в его власти, он не имеет права спускать с нее глаза.

– У меня есть веские аргументы о том, почему мы должны вывести Лею из дворца, – отвечает Августин спустя несколько минут молчания. Роланд пыхтит от недовольства, надувая свои пухлые губы – ему не хотелось даже слушать друга, не то, что соглашаться с ним. Лиза проявляла терпение, но лишь потому, что слова Августа имели для нее вес, а Джуллиан, как обычно, просто забавлялся, и продолжит забавляться до тех пор, пока ему не надоест.

– Аргументы? Какие же у тебя есть аргументы? – улыбается лидер, заводя руки в замок за спиной. Август тяжело выдыхает, осматривая всех членов отряда.

– Я бы поделился ими с тобой наедине.

– Ну уж нет, – противиться малыш Роланд, – говори здесь, Август, я не хочу пострадать потом от ваших решений. Когда их принимаете вы оба, мы все потом страдаем! Да, Лиза? Скажи же, что так оно и бывает? – девушка молча смотрела в его карамельные глазки, не выдавая своих мыслей по этому поводу.

– Не волнуйся, Роланд, тебя это касаться не будет, – буркнул Августин и встал из-за стола. Стул со скрипом отошел к стене, – давай, Джуллиан, спустимся в сад. Нужно поговорить.

– Как я могу отказать своему дражайшему другу? – невинно проговорил лидер, и Роланду пришлось принять свое поражение. Он уронил русую голову на стол и в отчаянии ударил по дереву кулаком.

Избирателям дарован большой кусок власти. Свои действия они согласовывали лишь с предводителем Избирателей – Галлионом, а тот, по необходимости, согласовывал их с королем или сенаторами. Галлион – мужчина сорока пяти лет, ничуть не выглядящий на этот возраст, возглавлял восьмерку отрядов последние пятнадцать лет. О нем ходило немало слухов, которые вырастали в крайне дурную славу. Поговаривали, он читает мысли людей, и, в частности, отдает предпочтение самым сокровенным; его жестокость не знает границ, и свой высокий титул он заслужил, измаравшись в крови невинных жертв с головой. Именно он однажды потребовал, чтобы Джуллиан присоединился к белым отрядам, а не к армии, и отец беспрекословно позволил покрыть спину мальчишки белым плащом. Это воспоминание настигло Джуллиана, когда они с Августом вышли в сад, цветущий за дворцом, в месте, куда редко падает его тень. Они спустились к началу ровных кустов, нерасторопно прицокивая каблуком по ступеням. Здесь однажды парни устроили небольшую дуэль, когда поругались из-за ерунды – не могли поделить один белый плащ. Тогда им было пятнадцать; в те времена, будучи юношами, они никак не могли найти общий язык. Август робко улыбнулся, когда старое воспоминание скользнуло в его голову возле куста алой розы.

– Я готов тебя выслушать, хотя, честно признаться, не разделяю твоих добрых чувств к одноглазой дикарке, за которую ты собираешься вступиться, – Джуллиан взглянул на лицо друга, повернутое к красным бутонам. На дворе смеркалось, и теплое майское солнце уже не освещало их лица так же ярко, как днем.

– Я стараюсь рассуждать здраво, Джуллиан, – тихо говорил Август, – во дворце ей явно небезопасно. Рано или поздно ее найдет стража, и она наброситься на них, извергая огонь. Шумиха поднимется на всю столицу, а нам это сейчас невыгодно. Я же вижу, что ты тоже обдумываешь то, что Лея может быть полезна – а если нам от нее есть польза, значит нам нужно держать ее поближе к себе.

– Тебя волнует не только это, – хмыкнул лидер, – после того, что случилось с твоей матерью, ты явно недолюбливаешь клетки и подземелья.

–…Ты догадлив.

– И ты не хочешь, чтобы Лея томилась в катакомбах, как твоя мать в подвале.

– Может, перестанем упоминать мою мать?

– Прости, если задел твои старые раны. Но, как по мне, мы смогли бы продержать Лею в темнице, не вызывая лишнего внимания, ведь мы Избиратели, а наше слово дорого стоит. Один приказ – и ее смогут видеть только подземные крысы, и все другие не посмеют к ней спуститься.

– Эта идея меня не радует, Джуллиан. Нужно вытащить Лею оттуда как можно скорее.

Джуллиан прищурился, а после невзначай прогулялся до ближайшей скамейки. Руки покоились в замке под плащом. В голове он крутил просьбу друга и вглядывался в каждое слово, пытаясь найти в нем подвох – но его не было. Ведь Августин был по-простецки добрым, где-то там, очень глубоко внутри под толстой коркой льда, в котором пряталось его сердце. Черноволосый прошел следом и присел рядом с ним, в тишине наблюдая, как на другом конце сада притаилась арка, ведущая к зеленой алее фруктовых деревьев.

– Ты ведь и без меня все продумал, не так ли? – осознал Джуллиан, и он звучал более смиренно, чем раньше, – что-то подсказывает мне, что ты притащил меня сюда не для того, чтобы просить, а для того, чтобы указывать. Хотя лидер отряда я, а не ты.

– У меня есть план, – спокойно ответил Август, осознавая, что они смогут договориться – это было ясно по томному, несколько уставшему блеску в зеленых глазах лидера, – Лея будет жить с моим отцом, пока я разбираюсь с ее способностями. С ее происхождением.

– Ты спрячешь ее на ферме сенатора Баула Хорвата? Умно, – тянет блондин, – что же, я пойду тебе навстречу, потому что давно знаю тебя и безукоризненно доверяю. Тебе и твоей семье. Поступай с дикаркой, как хочешь.

Эта небольшая победа вынудила Августа выдохнуть с облегчением— он заручился поддержкой лидера, а значит, самая сложная часть дела уже позади. Оставалось лишь дождаться завтрашнего дня, когда он сможет вывести Лею из ее временного заточения и привести в заточение куда более долгое. Он поднялся со скамьи, желая скорее прибыть в Белый квартал, где стоял его дом, чтобы отмыть с себя следы пребывания в Хауле и хорошенько отоспаться – завтрашнее утро обещает быть насыщенным на события. Но он остановился, когда вспомнил о вопросе, который желал задать Джуллиану еще в тот момент, как лидер показался на пороге Богом забытого поселения; этот вопрос досаждал Августу весь путь до столицы и продолжает досаждать до сих пор.

– Джуллиан, скажи мне, а как вы нашли Хаул? Это ведь не я дал вам наводки, – серые глаза смотрели прямо с твердостью, присущей их обладателю, – Черный лес – не простой лес. Мы оба знаем, что он полон нечисти. Он путает людей и морочит голову. Найти поселение невозможно по воле случая.

Уголок розовых губ Джуллиана скользнул вверх – Август знал это выражение лица, эту опасную улыбку, не сулящую ничего хорошего. В юности она не красила его совершенное лицо; Августин не может точно сказать, когда разум его друга заселили черти.

– У каждого свои секреты, мой драгоценный друг, – и он обошел Августина, выбиваясь вперед, чтобы как можно скорее вернуться к Роланду и Лизе. Серые глаза пилили белокурый затылок – размытый ответ лидера пришелся Хорвату не по вкусу.

***

Холодно. Я скрутилась на полу, прижав колени к груди. Проснулась я от ощущения пронизывающей мерзлоты, исходящей от сырых стен. Не заметив, как заснула, я снова очнулась с тяжелым грузом свинца в голове и с опухшими от слез глазами. Я чуть выпрямляю ноги, рассматривая свою испачкавшуюся в пыли бархатную юбку, некогда красившую меня на празднике. Слабенько хлопаю по пятнам, желая вернуть ей прежний вид, но тщетно. Да и руки меня не слушались из-за тяжести кандалов. Здесь, в самой глубокой дыре дворца, не было не окон, не света, не звуков – как будто ты потерян где-то в пустоте, где не существует времени и пространства. Я грустно улыбаюсь дрожащими губами, вспоминая, как, живя в Хауле, я ощущала себя запертой в стойле овцой. Тогда я не представляла, каково по-настоящему быть лишенной свободы. Помню дни, когда у меня не было забот: собирать грибы да ягоды в лесу, помогать маме на кухне, посещать уроки, а в остальное время делать все, что душа пожелает. А сейчас я пленница, и не могу ровным счетом ничего. Не знаю, как долго я валяюсь на холодном полу темницы, но уверена, что прошло не меньше суток.

Вдруг мне слышатся шаги с лестницы. Я стараюсь даже не дышать, чтобы насладиться звуками, ведь в полной тишине начинаешь сходить с ума. Я приподнимаюсь с пола и сажусь, всматриваясь вперед, где начинаются ступени. Подползаю ближе к прутьям и невольно обхватываю их ладонями, в ожидании, когда явятся гости.

Передо мной Джуллиан и Августин. Они стоят рядом друг с другом, укрытые одинаковыми белыми плащами, и осматривают меня издалека. Мое дыхание перехватывает, когда я впиваюсь взглядом в черноволосого в одежде Избирателей. Если бы тогда в лесу, когда он был ранен, я нашла его в этих одеждах, то не стала бы даже думать о его спасении. То, как он высокомерно смотрит на меня, скрываясь за белой тканью, будоражит остывшую кровь. Но признаю, что холодный взгляд, серые бесчувственные глаза и до тошноты противный белый плащ – это все выглядит куда уместнее на Августе, нежели смех и улыбка.

Джуллиан подходит ко мне первый. Он встает впритык к клетке, и, не успеваю я отползти назад, как он хватается за шиворот платья и тянет меня ближе к себе. Я чувствую тепло его дыхания на щеке – оно кажется особо приятным после проведенной в темнице ночи – и невольно расслабляюсь.

– Она очень слаба. Плеваться огнем не станет, – вдруг говорит Джуллиан и отпускает меня. Он встает на ноги, достаточно насмотревшись на мое лицо, и копошится в карманах белых штанин. Я не понимаю, что они собираются делать, до тех пор, пока бородка ключа не оказывается в скважине. С недоверием смотрю за тем, как дверца медленно отодвигается в сторону. Не тороплюсь двигаться, боясь попасться в ловушку, но на нее нет и намека.

– Зачем вы пришли? – с осторожностью спрашиваю после минуты тишины. Выходить из клетки не спешу, мало ли, нарвусь на проблемы похуже, в сравнении с которыми ночь в темнице покажется сущей благодатью.

– Не нужно лишних вопросов. Никто не будет отчитываться перед тобой, – с раздражением говорит Август и отодвигает Джуллиана своими телом. Он подходит ближе и небрежно поднимает меня на ноги, силой заставляя идти к лестнице, но я противлюсь.

– Скажите, куда вы меня тащите! – выкрикиваю я, находясь на пороге винтовой лестнице вверх. Джуллиан идет позади и, в отличие от Августа, мягко подталкивает меня к верху. Его теплая ладонь, облеченная в белую перчатку, придерживает меня за поясницу, пока сжатая вокруг цепей рука Августа бесцеремонно тянет меня вверх.

– Поверь, в месте, где мы тебя подержим, будет куда приятнее, чем в клетке, – радушно улыбаясь говорит Джуллиан и осматривает меня с ног до головы с тенью брезгливости, – а еще там можно будет принять ванну.

Август ничего не говорит, оно и понятно, почему – у него просто нет души. Он хуже выдуманной нечисти из Черного леса. Думаю о том, какой он ужасный, и сердито смотрю ему в спину весь оставшийся путь.

Уже у выхода парни останавливаются; Августин поворачивается ко мне, и с лицом полным равнодушия, принимается расстегивать на мне кандалы. Прекрасно помню о том, что с ним о многом не поговорить, поэтому поворачиваюсь к Джуллиану с немым вопросом в глазах.

– Мы будем привлекать много внимания, если ты будешь идти в кандалах, – поясняет он с улыбкой на губах, а после, с громким лязгом, кандалы падают на ступени. Мои руки кажутся мне невесомыми: все тело обращается пушинкой после снятых кандалов с ног, и последующие шаги ощущаются, как будто у меня за спиной порхают крылья.

Мы наконец вышли на первый этаж, и мой открытый глаз обжигается солнечным светом, льющимся из голых окон. Я шиплю, накрывая ладонью глаз, и стараюсь сохранить равновесие. Я давно не ела, не пила, сил не оставалось даже на вздохи. Заметивший мою неуверенную походку Джуллиан тут же спешит мне помочь: его рука галантно опускается на мою талию, и я почти всем весом опираюсь на него. Август молча выглядывает на нас через плечо, но шагу не сбавляет. Первый этаж наполнен суетливыми служанками, придворными гонцами и парой мужчин в ливреях – все куда-то спешат. На нас не обращали внимание пока мы двигались вперед, к массивным дверям, открытым наружу, но наш путь внезапно перегородил мужчина более чем средних лет. Он возник в нарядном зеленом камзоле с золотыми пуговицами, к его груди прижата стопка пергамента. Он вышел из арки, охраняемый стражей – три человека в доспехах – и его круглые со старческим прищуром глаза твердо вцепились в наши лица. Тонкие губы старика высечены недовольной полоской и обрамлены длинными морщинами по бокам, что выходили из пушистых седых усов. Я заметила, как Избиратели резко замедлили шаг, и почувствовала, как напряглось тело Джуллиана. Но смотря в его светлое лицо, нельзя сказать, что приход мужчины его встревожил – хотя я уверена, что так и было.

– Сенатор Уолтер, – говорят парни хором и делают низкий поклон. Впервые вижу, чтобы белые охотники опускали перед кем-то головы. Хотя и белых охотников я раньше-то не встречала. Мужчина продолжает недовольно смотреть, однако его глаза загораются злобой, когда встречаются с моими. Я глупо хлопаю ресницами, неуверенно трогая бархатную юбку пальцами, пока рука Августа вдруг не подтолкнула мой корпус вниз. Я резво наклонилась и, выглянув из-под сальных локон волос, нашла лицо старика подобревшим. Всего-то нужно было упасть ему в ноги, чтобы не вызывать гнев.

– Джуллиан, лидер пятого отряда, – гаркает дядька, и его голос звучит как скрежет скважины в темнице, – куда вы так торопитесь, и что за причудливая дама с вами?

Я не разгибаюсь до тех пор, пока не замечаю, как парни встали прямо, и только потом позволяю себе выпрямиться.

– Ох, это…, – начинает Джуллиан льстивым тоном и смотрит на меня с улыбкой. Его рука медленно опускается на мои плечи, а глаза бегают по моему лицу, видимо, в поиске ответов. Он думает, как именно соврать сенатору, —…это моя леди. Она и правда чудная, – Мужчина хмыкает и напыщенно осматривает меня с головы до пят. Я неловко отряхиваю юбку и сжимаю губы, дабы не начать глупо оправдываться перед ним за свой внешний вид, – Не смотрите на нее с презрением, моя дама была похищена прямо накануне нашего свидания. Я с трудом забрал ее из рук самонадеянного глупца, – продолжает сочинять на ходу Джуллиан, и я с удивлением слушаю эти байки. Краем глаза замечаю, как дернулся нос Августа – казалось, он пытается не засмеяться.

– И что же вы оба делаете с ней во дворце? – прогаркивает господин и с поразительными уровнем терпения продолжает выслушивать бредни Джуллиана. Тот, точно театрал, давит до последнего.

– К сожалению, украл ее один из солдат стражи, – с наигранной скорбью лепечет Джуллиан и неожиданно крепче прижимает меня к себе, уткнувшись носом в мой висок. Ничего не могу поделать с краснеющими от смущения щеками, – спрятал ее, как какую-то узницу, прямо в катакомбах дворца!

Сенатор смотрит на Августина, и я начинаю чувствовать зеницу недоверия в его взгляде. Он молчит, изучая лица Избирателей, и изредка поглядывает на меня. Представляю, каково его мнение обо мне, как о даме Джуллиана: растрепанная малолетка, вся в пыли и с перевязанным глазом.

– Ваши вкусы на дам меняются с пугающей скрорстью, – все, что отвечает старик, прежде чем обойти нас стороной. Джуллиан и Август переглядываются, и я замечаю облегчение на их лицах. Мы делаем еще несколько шагов к выходу, как вдруг тот же сенатор вновь окрикивает Джуллиана, – Ах да. Джуллиан, сенатор Алакин искал вас этим утром. Не задерживайтесь.

Подарив мужчине радушную улыбку, Джуллиан вежливо кланяется и вновь поворачивается к нам.

– На будущее, придумай более убедительную легенду для появления Леи, Август, – негодует Джуллиан, – никто в здравом уме не поверит, что меня могут связывать романтические отношения с одноглазой простолюдинкой.

– Правда? Скажи это сенатору Уолтеру, – ехидным смешком отвечает Августин, и его лидер недовольно закатывает глаза.

После неловкой стычки мы выходим на улицу, и мой глаз снова раздражается о полуденное солнце. Снаружи нас ждала колесница, и Август, забрав меня из-под руки Джуллиана, поспешил затолкать мое обмякшее тело вовнутрь. Нелепо приземлившись на подушку из темно-зеленой ткани, я двигаюсь ближе к краю и с угрюмым видом смотрю наружу.

Поездка была тихой первые пару минут, а затем я набралась смелости и спросила, смогу ли увидеться с братом, на что Август ответил грубо и сухо. Твердое нет. Интересно, что я ожидала услышать.

– Ты, наверное, не знала, но полномочия короля Воранда последнее время не особо велики, – невзначай произнес Джуллиан и пересекся взглядами с Августом, что сидел напротив нас, – последний год страной управляет Правящий Сенат. Избиратели вольны жить, как пожелают, но и мы находимся в их власти. Ты поживешь у одного из сенаторов, Баула Хорвата.

– Моего отца, – резко добавил Август, не отрывая серых глаз от мелькающих вдоль дороги домов.

Я невольно поежилась от слов Избирателей. Мне не хотелось думать вообще – я была слаба и голодна. Надеюсь, там, куда меня везут, мне позволят хотя бы испить воды.

– Лиза и Роланд нашли еще одну Пламенную. Этим утром они отправились в восточные трущобы на окраине столицы, а вернулись с дивной рыжеголовой девочкой, – опять невзначай доносит Джуллиан, слегка ухмыляясь. Я для себя понимаю, кто Лиза, а кто Роланд, – пока мы здесь носимся с этой прелестной взрывоопасной леди, они выполняют нашу работу.

– Премного им благодарен.

– Сделаем вид, что это было искренне.

Август ему не отвечает. Он продолжает сердито смотреть вдаль, и на этот раз желаю заговорить я.

– Я еду с вами совсем не связанная, не страшно ли? – я говорю тихо, не находя в себе смелости поднять на них глаза. Джуллиан кладет пальцы на мой подбородок, легким взмахом поднимая мое лицо к своим изумрудным глазам.

– Дорогая, ты едва на ногах стоишь, чего тебя бояться? – он произнес это с пугающей улыбкой и таким нежным голосом, что хотелось заплакать. Джуллиан придвинулся ближе ко мне и на этот раз Август позволил себе оторваться от вида и взглянуть в нашу сторону, – но, если ты посмеешь пустить хоть одну искру в поместье сенатора Хорвата, поверь, твои ручки отсекут в один миг. И вероятно, палачами будем мы с Августином.

Большего знать мне и не надо. Я отворачиваюсь к окошку, решив наконец помолчать. Меня трусит от собственной беспомощности: я ничего не знаю об окружающем мире и о своих способностях. В свои шестнадцать я даже не умею толком держать меч, а про стрельбу из лука вообще молчу. Интересно, как с таким набором я собираюсь дать отпор Избирателям, чтобы убежать из столицы вместе с братом. Спустя долгие часы – очень долгие, я думала, что умру от голода и усталости – колесница, минуя заросли каменных домов, подъезжает к раскидистому особняку из темной кладки. Он стоял посреди полей, чьи границы очерчивал лазурный горизонт. Я хмурюсь, когда рассматриваю мрачные темно-фиолетовые, почти черные стены, понимая, что этот дом совсем не похож на дома в Лире. Поместье было в два этажа, угольная крыша загорожена башенками и острыми шпилями. Когда мы вышли из колесницы, я заметила скромные домики с деревянными крышами, натыканные вдоль полей в ряд. И все же, они казались прочнее домов в Хауле, пускай несложно догадаться, что жили здесь в край бедные люди, без золота, тканей, и лишнего ломтя хлеба.

– Поместье Хо́рватов. Сенатор Баул Хорват потомок древнего рода, что держит власть в городе Восход, построенном на востоке королевства. Правление городом он передал в руки своему младшему брату, милорду Нилу Хорвату, а сам подался в сенаторы, получив в столице богатую землю. На его ферме растут крупы, овощи, фрукты. Еще недалеко отсюда имеются загоны с животными, – Джуллиан нерасторопно вещает, так, будто я на помолвочных смотринах. Замечаю невысокие колонны у входа; когда мы подошли ближе, они приняли очертания скульптур, сделанных в виде солнечных ангелов, что держали широкий козырек второго этажа над входными дверьми.

Оборачиваюсь назад и вижу золотые поля пшеницы, на которых работают крестьяне – их было больше, чем семян в подсолнухе. Видимо, они все подчиняются отцу Августина. Меня пробирает дрожь от осознания, насколько велик титул семьи Хорватов. Он был не просто богат, его отец сенатор, в руках которого столько земли, что на ней можно построить отдельный город. В изумлении таращусь в лицо Августа, но он хмуро смотрит на двери, раздраженно ожидая, когда мы войдем в дом.

– Сенатор Хорват получил мое послание, но я буду вынужден повториться, – ровно произносит Август, когда мы наконец проходим вовнутрь. Удивительно, но никто не придерживает нам двери и не спешит встречать молодых господ – в поместье Баула Хорвата оказалось не так много слуг.

Мы стояли в гостиной в ожидании отца Августина. Я оглядывала просторную комнату, отмечая, что внутри поместье не более радостное, чем снаружи: лениво обвожу взглядом черные изящные кресла с изогнутыми спинками, стены из темного дерева с серебряными вставками в виде узора веток ивы – богато, но скромно. Камин из белого камня выделяется своей девственной белизной. Впереди – прямая лестница, откуда спускался сам сенатор Хорват: полноватый, высокий мужчина, одетый в черное, как все его поместье.

– Господин сенатор, – парни хором кланяются, но в этот раз я не отстаю.

Я поднимаю глаза и сталкиваюсь со взглядом сенатора. Его взгляд похож на замерзшее море; теперь я понимаю, от кого Август наследовал эту черту – смотреть на людей с отталкивающим холодом. Если глаза юноши напоминали густой туман, то глаза Баула выглядели точно корочка льда покрывшая озеро поздней зимой.

– Неужто я вижу родного сына в своем доме. Какая честь. Это и есть та девушка, которую ты просил приютить на моей земле? – говорит мужчина стальным тоном, и Август молча кивает. Баул Хорват не изучает меня, и казалось, ему было достаточно посмотреть на меня единожды, и то вскользь. Он указывает на кресло, приглашая сесть, и я, стараясь не медлить, следую за белыми плащами, игнорируя легкое головокружение.

– Почему ты решил привести ее сюда, а не в свое поместье? – с отцовской строгостью спрашивает сенатор, изредка косясь в мое уставшее лицо. Боюсь даже предположить, как плохо я выгляжу.

– В Белом квартале ей будет небезопасно, – кратко отвечает Август, и меня накрывает облегчение от осознания, что мы будем спать не под одной крышей. Хотя, так было бы проще его убить.

– Ты так уверен, что я не извещу о ней других сенаторов? – с незаметной ухмылкой, выглядывающей из густой бороды, спрашивает Хорват старший и внимательно следит за лицом сына.

– Уверен, – все также немногословно отвечает тот.

– Мне льстит твое доверие, сын, – Хорват пожимает плечами, и казалось, краткий допрос окончен – но мерзлые голубые глаза сенатора говорили об обратном. Он внимательно смотрел в лицо сына, словно они общаются с ним в мыслях, – Карен, – вдруг говорит Баул, смотря за мою спину. Возле прохода в горницу показалась немолодая женщина, одетая в увесистое коричневое платье с белым фартуком, – отведи нашу гостю в купальню и подай ей чистые одежды, – служанка послушно подходит ко мне и протягивает руку, обтянутую морщинистой и по старчески дряблой кожей, – мы с сыном переговорим наверху, надеюсь у тебя, Джуллиан, еще остались неотложные дела.

– Разумеется, сенатор, – хохотнул блондин, медленно поднимаясь с дивана, – меня ожидает другой сенатор во дворце.

Служанка по имени Карен уводит меня наверх, и последнее, что я вижу: как Джуллиан вальяжной походкой покидает поместье, и как оба Хорвата неспешно топают по лестнице вверх.

***

Баул Хорват потирает подбородок, спрятанный за короткой бородой. Его светлые глаза направлены на сына, что сидел в кресле напротив него – их разделял дубовый стол и один толстый книжный том. Кабинет сенатора был полон пергамента и старого оружия, которое годилось скорее в коллекцию, чем на поле боя. Висящий над камином меч томно поблескивал мутной сталью, лежащий в прозрачной витрине арбалет покрылся толстым слоем пыли. Стены дома отца давили на Августина, и с каждым проведенным внутри мрачной коробки мгновением, ему давалось сложнее делать вздохи. Когда они беседовали на первом этаже, воспоминания колючей проволокой впивались в мозг. Он не мог не смотреть на лестницу, под которой шли едва заметные очертания тайной двери в подвал. В нем когда-то была заточена его мать. Он снова осекся о стены подвала – они нарисовались в голове без его ведома. Август с трудом увернулся от голоса матери, ударивший ему по вискам, когда он шел по ступеням. Ее дух давно покинул поместье, но призраки прошлого торчали из каждого кирпича, и Августин плотно сжимал челюсти, прогоняя призраков прочь. Он жмурится, когда всплывает ведение, в котором мать расчесывает свои рыжие локоны.

– Так значит ты намерен использовать эту девушку в своих великих планах? – низкий тон сенатора возвращает парня обратно в кабинет.

– Почти, – Август тянется за чашкой горячей ягодной настойки. Она остыла, но парень все равно спешил смочить пересохшие губы, – ее зовут Лея Хайворд. Пока ей неведомо то, за что я хочу бороться, но уверен, мы с ней мыслим одинаково. Вскоре она преисполнится моими благородными идеями, и вместе мы сможем изменить древние порядки в королевстве.

Отец усмехается и качает головой. Эти благородные идеи не дают ему покоя вот уже десять лет. Поначалу он думал, что годы наделят сына мудростью, вычистив разум от юношеской жажды справедливости, но Августу уже исполнилось двадцать три, а эта жажда с возрастом становится только сильнее. Украдкой отец слышал о том, что сын обрастает дружбой с военными: простыми солдатами и офицерами, не столь почетными, но среди прочих имен он слышал имя Дарлина Рифера, именитого воина. Уже тогда Баул понял, что Августин ни за что не отступит, а вести о его дружбе с военными были скверным знаком. Тяжелые руки сенатора скреплены в замок на округлом животе, скрывающемся за плотной тканью черной туники.

– Моя длинная жизнь научила меня одному – все, что золотом блестит в твоих глазах, ржавчиной отдает в чужих, – взор Баула строг, если смотреть на него в ответ, можно порезаться. Он не стремился к спору, лишь давал почву для раздумий, как делал всегда. Он знал, о чем пылает сердца сына, и его решительность порой напоминала Баулу самого себя в молодости. Когда он смотрел на сына, не мог не видеть в его лице свое отражение.

– Моя цель мила далеко не каждому, – согласился Август, и его взгляд вдруг ожесточился, – думаю, ты сыграл большую роль в ее появлении.

Баул ни повел даже бровью, пускай слова сына его задели. Он смиренно выдохнул и почти незаметно напряг челюсть. Сенатор понимал, что детство Августа оставило на нем неизгладимый след, и понимал, что этот след больше напоминает шрам. Ему не хватит всей жизни, чтобы искупить свои грехи, так считал Баул Хорват.

– Та девушка, Лея, она юна и невинна. Кажется, она совсем не понимает, что к чему. Тебе придется постараться заставить ее помогать тебе.

– Наши отношения пока складываются не лучшим образом, – Август облокотился о спинку кресла, постукивая пальцами по деревянному подлокотнику, – она желает мне смерти. Я с ней крайне строг. Но только так я обучу ее дисциплине. Вскоре она поменяет свое мнение, – Август медленно выдохнул, прикрыв глаза. Медленный пульс отбивал ритм в горле, – она… она та, кого я искал. Человек, за которым я гнался последние восемь лет, человек, чье существование считалось безумной легендой, сейчас омывается в твоей купальне, отец.

Последние слова были сказаны шепотом. Тогда сенатор начинал осознавать, о чем говорит сын – но до последнего не желал признавать, что это случилось. То, что Август искал с пятнадцати лет, то, о чем слышал с рождения от матери, и то, из-за чего вступил в отряд Избирателей. Баул Хорват не верил, что сказки, о которых он слышал от Лидии Хорват, оказались правдой.

Они были похожи с сыном во многом – холодными глазами, холодным непреступным сердцем и холодной раненой душой. Но было нечто, что огромной пропастью разделяло их – это стремление к переменам, которое двигало младшим, и которое пугало старшего.

Глава 6

Босыми ногами я встала на холодный каменный пол и осмотрелась вокруг в полной растерянности. Служанка по имени Карен оставила меня одну наедине с бадьей, задутыми и затвердевшими свечами, остывающей кристально-чистой водой. Купальня в доме сенатора сильно отличалась от той каморки с корытом, в котором я привыкла мыться: здесь был и очаг, чтобы не мерзнуть, и целая полка с травами для принятия ванны, и большое зашторенное окно. Карен дала мне в руки щетку, кувшин, полотенце и указала на полную до краев емкость размером с двух взрослых людей. От воды шел полупрозрачный пар. Я забралась в бадью, и моя кожа сразу покраснела от высокой температуры, вода почти обжигала мое грязное тело. Я почувствовала себя вареной морковью в котелке супа на костре. Старательно прохожусь щеткой вдоль рук, пока от меня кусками отваливается засохшая грязь – ее было так много, словно я провела ночь не в темнице, а в свинарнике. Прежде зеркально чистая вода стала мутной, будто я плавала в болоте. Оставшись в одиночестве и в тишине, я не заметила, как начала тонуть в переживаниях, и даже кипяток, щипающий кожу, был не в силах меня отвлечь. Меня шатало от одной мысли к другой. Я думала о своей связи с огнем и пыталась выдавить из себя пару искр сейчас, пока никто не видит – тщетно. Потом беспокоилась за Кая, представляя, как его шею сдавливает ободок металла с длинной цепью – мне казалось, что Пламенных во дворце держат, как псов. Думала о родителях, у которых сбылось страшное пророчество— они потеряли двух детей. Ради нас с Каем они полжизни прятались в Хауле, и все для того, чтобы я испортила их старания одной оплошностью. Наверное, они сидят за столом на нашей крохотной кухне и оплакивают брата, а может, они нещадно винили меня в своих потерях, и были в том правы. Я привела Августа в наш дом, позволила ему остаться на пару суток, и в глубине души желала, чтобы он оставался с нами подольше.

Мокрые волосы прилипли к спине, когда я поднялась из бадьи и аккуратно спустилась на пол. По выпуклым мурашкам, набежавших на мое тело из-за резкого холода, покатились тяжелые капли. Я тщательно вытираюсь полотенцем, пытаясь согреться и подсохнуть, после чего ищу повязку на глаз. Копошусь в красной юбке сарафана – случайно задеваюсь о воспоминания о маме, в котором она принесла мне это платье – а после встряхиваю одежку, надеясь, что повязка выпрыгнет на пол, но ее нигде не видно. На стуле возле входа, где я оставила одежду, тоже. Испугано озаряюсь по сторонам, понимая, что лучше выйду голой, чем останусь с открытым золотым глазом. Я поднимаю взгляд и сталкиваюсь с собственным отражением в зеркале напротив; оттуда на меня выглядывает мокрая испуганная девчонка с разноцветными глазами. Я редко вижу себя без повязки. Дрожащими пальцами убираю влажные пряди и внимательно смотрю то на зеленый глаз, то на желтый, и разглядываю их с такими интересом, будто вижу впервые. Стоит солнечному блику просочится в щель штор, глаз зажигается золотом, и я тут же накрываю его ладонью. Отшатнувшись, туго заматываюсь полотенцем и сажусь на пол, раздумывая, как мне выйти из купальни без повязки. Может, я смогу бродить по коридорам с закрытыми глазами?

– Ваша одежда, – служанка, что раннее привела меня в купальню, держала в руках скромное платьице из льняной ткани с завязками на груди, наподобие того, что носили другие крестьянки. Она замирает на месте, когда видит меня, забившуюся в угол, и удивленно ахает, когда натыкается на мою желтую радужку. Ее тонкие брови кривятся, и губы нервно шевелятся в попытках что-то сказать. Я снова накрываю рукой глаз и отвожу лицо в сторону, надеясь спрятаться от ее взора – заметив мое смущение, служанка встрепенулась. Она сделала пару неуверенных шагов в сторону столика и оставила на нем сложенное стопкой платье, прежде чем подойти к стулу, на котором я оставила свою одежду – она встряхивает рубиновую юбку, из которой, очень кстати, выпадает повязка. Но почему это не могло произойти минутой раньше? Служанка неаккуратно крутит платье в руках и недовольно покачивает головой. Пока я надеваю повязку, краем уха слышу ее шепот – «Это нужно выбросить», бормочет женщина, и я замираю. Повязка выпадает из моих рук, так и не успев лечь на лицо.

– Нет! – резко кричу я, понимая, что она задумала избавиться от подаренного мамой платья. Мои брови подлетают к верху, когда я осознаю, что не услышав я вовремя ее шепот, это могло бы произойти, – прошу, не выкидывайте его!

– Оно очень грязное, нет смысла его отмывать, – она говорила сердито, пока ее взгляд был прикован к моему золотому глазу. Не могу ничего поделать с тем, что противная дрожь проходится по горлу к губам.

– Я отстираю его, – говорю сквозь всхлип, и первая слезинка дорожкой тянется к подбородку, – прошу, только не это платье.

Служанка хмурится, а после равнодушно пожимает плечами. Сложив мой сарафан стопкой, она оставила его рядом с новым платьем. Мне стало неловко за свои детские слезы, и представляю, в каком недоумении пребывает эта женщина. Она медленно топает к выходу, поглядывая на меня через плечо и видя, как я снова забиваюсь в угол, укутанная в полотенце. Сквозь пелену подступивших слез смотрю на неряшливо свисающую красную юбку: при свете дня грязные пятна и плешь на бархате заметны куда четче, чем в темнице. Насыщенный алый под слоем пыли, что въелась в ворсинки юбки, побледнел на пару тонов. Но мне все равно – я буду стирать его до тех пор, пока к нему не вернется прежний парадный вид.

Служанка остановилась на пороге, столкнувшись с нежданным гостем. Я заметила, как она зашевелилась в неловком поклоне и дала человеку пройти в купальню – Августин без стеснения зашел в комнату, рыская серыми глазами в поисках, видимо, меня, и удивился, когда нашел меня в углу, сжатую до размера мизинца. Последний час он провел с отцом в его кабинете, но я надеялась, что они задержатся там подольше. Он стоял в белой форме, в которой привез меня в поместье; на его поясе весели ножны, те самые, которые я разглядывала в поселении. Из них торчала рукоять меча, что Август всунул мне тогда в руки с предложением убить его. Август завис, разглядывая мои разноцветные глаза, но без того шока, с каким на них смотрела служанка. Парень нагнулся, придвигаясь ближе ко мне, совсем не беспокоясь о том, что я голая. Шаткое положение спасало только полотенце.

– Так вот что ты прячешь за повязкой, – спокойно проговорил тот без всякого удивления. Но вдруг его брови сдвинулись к переносице, и Августин угрюмо посмотрел на выход из купальни, – давно ты так сидишь? – его длинный палец указал на дверь, пока в сердитых глазах мрачнел туман, – она видела твои глаза?

Все, что я делаю – молча киваю. Камень подо мной нагрелся, и его холод больше не кусал оголенные ноги. Август удрученно вздохнул, свесив голову, и устало провел ладонью по лицу, а потом встал на ноги и пошел к выходу из купальни. Я любопытно вытянула лицо, услышав, что он подозвал служанку. То, как он произнес ее имя – Карен – заставило меня поежиться. Он завел ее в купальню, придерживая за плечи – женщина растеряно смотрела по сторонам, изредка задевая непонимающим взглядом мое лицо. Враждебный блеск металла сверкнул, когда Август достал меч из ножны – и я взвизгнула, когда Избиратель полоснул им по шее служанки. Женщина сдавлено вскрикнула, в ее распахнутых глазах застыл ужас, морщинистые ладони схватились за дыру в глотке. Из приоткрытых губ забрюзжали сгустки крови, и несколько капель струей вылетели на каменную плиту, когда она испустила последний вздох. Фартук с рюшами смочили багровые ручьи. Женщина свалилась на колени, а после упала в ноги Августа, запачкав его штанины красным. Меня затрусило, когда ее мертвые глаза уставились на меня. Вязкая лужа крови тянулась к моим ногам, отчего я едва снова не вскрикнула. Спрятав лицо в ладонях, я с ужасом понимаю – эта женщина не могла себе представить, что умрет сегодня на пороге купальни.

– Никто не должен знать про тебя. Никто не должен видеть твои глаза, – Август цедил сквозь сжатые зубы, но его лицо оставалось спокойным, словно он не видит трупа возле своих ботинок, будто только мне мерещится ее вспоротая глотка. Август снял с рук перчатки, заляпанные кровью, и сбросил на пол. Он подошел к бадье, где я купалась, и окунул в воду меч, смывая со стали липкие пятна. Мутная вода окрасилась бледно-красным.

Я смотрела в белый плащ, выводя взглядом золотой полумесяц – пускай он был мне ненавистен, но лучше пялится на плащ, чем на истекающий в крови труп. Меня покачивало всякий раз, как я случайно задевала взглядом синеющее лицо служанки. Запах трав на полке растворился в мерзком кровавом зловоние. Ненависть к этому человеку мешалась со страхом – казалось, что мое тело будет валяться рядом с мертвой служанкой, стоит ему отмыть лезвие. Я вздрогнула, когда он с шумным лязгом отправил меч в ножны, а после он пошел к выходу, перешагивая лужу крови, даже не поведя бровью. Он покинул купальню, оставив меня наедине с мертвой женщиной и смрадом, витающим вокруг нее в воздухе.

***

Интересно, когда Алакин соизволит явиться – сенатор всегда опаздывал, отчего Джуллиан раздражался, но все же терпеливо и послушно ждал. Избиратель развалился на мягком кресле перед письменным столом, захламленным пергаментом, и скучающе обводил взглядом дубовые просторы кабинета. Во дворце было принято вешать сливовые шторы, но у Алакина они были красные, и они тяжелыми мешками волочились у арки, ведущей на открытый балкон. Джуллиан склонил голову в бок, рассматривая запылившийся круглый стол в углу комнаты, на котором остались чаши с недопитым вином. Видно, принц Георг заглядывал прошлым днем к сенатору. Бревна в камине мягко тлели после вечерней топки – Джуллиан убедился, что сенатор беседовал с принцем, когда заметил оставленный на камине перстень. Принц часто дергал кольца, когда вел напряженные беседы, и не замечал, как снимает их с пальцев. Казалось, украшениями наследника был усыпан весь дворец.

Над камином висел большой портрет, и Джуллиан ухмыльнулся, любуясь нежным лицом героини. На полотне была нарисована Женевьева, единственная и горячо любимая дочь сенатора. Горячо любима она была порой и в объятиях Джуллиана, пока не отправилась в школу для девушек на юг. Парень не помнит, чему ее обучали – он помнит только ее сладкие губы, которые он целовал от скуки, и свои слащавые обещания о помолвке.

Он снова перевел взгляд на письменный стол. Алакин всегда был окружен беспорядком – но и занят он был больше, чем другие сенаторы, хотя бы тем, что обхаживал королевскую семью. За последние двадцать пять лет службы он успел завоевать симпатии всего двора – всех, кроме разве что Джуллиана, пускай тот служил ему верой и правдой. То, что Джуллиан прихвостень Алакина, известно только им двум. Их объединяла нелюбовь к Пламенным людям – благодаря ненависти к рыжеголовым они быстро нашли общий язык несколько лет назад. Тогда, к слову, Алакин тоже не отличался своевременностью. Джуллиан служил ему взамен на обещание, что как только они покончат с существованием Пламенных, он позволит ему снять белый плащ и облачиться в доспехи. В придачу он обещал ему войско, так, чтобы преданность Джуллиана не увядала подобно бревнам в камине. Так их союз и сложился, сплоченный лишь выгодой, но никак не искренней дружбой. Искренняя дружба объединяла Джуллиана с Хорватами, но, увы, они в этой слезливой войне за одаренных остались по разным сторонам баррикад.

– Король прибыл в замок, а вместе с ним и уйма хлопот, – деревянная дверь громко врезалась в стену, и недовольное бурчание Алакина ворвалось вместе со сквозняком, от которого затрепетали шторы. Сенатор был высок и жилист, выглядел моложе своих лет, на голове свисали каштановые волосы, поделенные ровным пробором точно по середине. Бордовый камзол с торчащим из-под него жилетом, расшитым золотом, подпрыгивал на теле, пока сенатор мчался к письменному столу, вовсе не замечая скучающего Джуллиана. Сенатор скрывал острый нос в пергаменте, за которым выглядывал еще десяток листов, и Избиратель наблюдал, как мелькают меж страниц хмурые брови. Алакин встрепенулся, когда наткнулся на белокурую макушку гостя, которого сам позвал в свой кабинет еще утром, – Ах да, Джуллиан.

– Сенатор Уолтер сообщил, что вы меня звали, – натянуто улыбаясь напоминает тот, а после откидывается на спинку кресла, – не думал, что мы так скоро встретимся с вами после того, как вы направили меня в Хаул. Ваше внимание мне льстит, но я бы предпочел хотя бы иногда отдыхать.

– А как же итоги? – опасно улыбаясь протянул Алакин, блеснув темно-синими глазами, – мы не подвели итоги. Вы вывезли оттуда Пламенного, но, как мне известно, поселение не тронули. Я просил его разрушить. То, что тебе удалось избежать свидания с нечистью, которая обитает в Черном лесу, еще не значит, что тебе повезет дважды. Разве тебе хочется возвращаться туда, чтобы доделать незаконченную работу?

Джуллиан пожимает плечами и с наигранной задумчивостью смотрит на деревянный плинтус, искусно изрезанный узором.

– Понимаете, я просто не вижу смысла в том, чтобы сносить это поселение. Пусть еще постоит, а там посмотрим, – Джуллиан нагло улыбается и прекрасно понимает, как сильно раздражает своей нахальностью сенатора. Синий глаз Алакина незаметно дернулся.

– Я все равно тебя отправлю туда вместе с твоими белогрудыми друзьями, но кто знает, как много Избирателей помрет в следующем походе, – пролепетал сенатор, намекая на смерть Гоба, но даже не представляя, насколько ужасна была его кончина. Джуллиан наплел ему что-то про разъяренного крестьянина, что зарубил бедолагу топором, и умолчал о встрече с Леей, которая сожгла Гоба заживо, – Впрочем, не суть дело. Возможно, тебе крупно повезет, и поселение наконец-то падет под гнетом нечисти. Главное, что Пламенный во дворце. Я приказал ему намешивать отраву для короля Воранда – так забавно было видеть его напуганное личико в тот момент, – Алакин смеется со своих слов, так, будто рассказал уморительную шутку, и Джуллиан фальшиво улыбается ему в ответ. Он почувствовал, как злоба припекла грудь от упоминания Пламенного, но та мигом улетучилась через открытый балкон.

– Как быстро вы взялись за дело. Кончина короля Воранда, безусловно, вам на руку. Но, с другой стороны, наш старик податлив, а его сын, возможно, станет упрямиться, как только его голову украсит корона. Такие украшения, обычно, оглушают людей к советам. Не боитесь потерять все свое влияние с приходом принца Георга ко власти? – ненавязчиво промолвил Джуллиан, закидывая ногу на ногу. Судьба короля ему была так же безразлична, как судьба Алакина, и потому он задал вопрос без всякого беспокойства. Алакин хмыкает, его синие глаза блестят, когда алые шторы разлетаются, пропуская толщу солнечного света. Он склоняет голову в бок и с изумлением смотрит на своего приемника, гадая, прикидывается он глупцом или является таковым.

– Ты прекрасно знаешь о моих связях с троном. Все дальнейшие королевские отпрыски воспитаны под меня, как и принц Георг, как и его три ребенка. Воранд взошел на трон независимым человеком, и я все равно смог его подчинить. Представь, что будет, когда на трон сядет Георг, которого я знаю с пеленок.

Джуллиан закусывает щеку, дабы случайно не выпалить грубую мысль. Порой он побаивался, что грандиозные планы его наставника рухнут куда громче, чем тело короля Воранда с трона. Если Алакин облажается, то вслед за ним полетит и Джуллиан, а он не хотел, чтобы его раскрыли, особенно перед семьей Хорватов, чье мнение он считал дороже забытого на камине перстня Георга.

– Тебе рано задумываться об этом, мальчишка, – вдруг произносит Алакин, выглядывая на парня из-под бровей, – просто делай свою работу и получишь желаемое место в армии. И власть, и хорошую жену, – Джуллиан догадывался, на что намекает сенатор, и потому слегка напрягся, – моя дочь скоро возвращается из академии. Она очень расстроится, если узнает, что в ее отсутствие ты загулял с другой девицей.

– Ах, это вам сенатор Уолтер напел? – ахнул Джуллиан, роняя ладонь на грудь, скрытую за белым камзолом. До Алакина дошел рассказ о том, как ему повстречались двое Избирателей с хромой девкой под рукой, и о том, как Джуллиан представил ее своей подружкой, – поверьте, не более, чем потехи молодости.

– Не шути со мной, Джуллиан. Моя дочь, леди Женевьева, возвращается в столицу к именинам принца Георга, и к этому моменту, я надеюсь, рядом с тобой не будут ошиваться другие женщины.

– Какого низкого вы обо мне мнения, сенатор, – прицокивая языком лепечет Джуллиан. У непревзойденного лидера была только одна слабость – необузданная похоть, и он сильно не хотел ограничивать себя в ней с приездом его милой Евы. Хотя, ограничивать себя приходилось не ради девушки, а ради ее отца – Алакин уж очень не любил видеть слезы в кристально-голубых глазах своей дочери. При всей своей гадкой натуре, сенатор питал теплейшие чувства к Еве, но скорее оттого, что она вышла из чрева женщины, которую Алакин любил больше жизни. Леди Амелин, вроде такое она носила имя, прежде чем Алакин убил ее за неверность. От нее осталась лишь ее дочь – и если Джуллиан будет вести себя, как леди Амелин, то, должно быть, разделит ее судьбу.

– Пора тебе повзрослеть и перестать вести себя как похотливый ублюдок, – фыркнул сенатор, и Избиратель заливисто посмеялся, откидывая затылок назад, – ты собрался сменить белые одежды на доспехи, чтобы отправиться на войну, но если ты продолжишь думать членом, а не мозгами, долго ты на войне не протянешь.

– Бросьте, сенатор. За такой срок я успею вдоволь насладиться женскими прелестями.

– Ты говоришь так, будто война начнется в следующей жизни, но война с Роксинбургом случится, как только король Воранд передаст трон своему сыну.

– Меня радует ваша решительность, но, боюсь, Правящий Сенат не разделит вашего рвения, – нагло ухмыльнулся Джуллиан, – полагаю, они еще не оправились от войны на севере. Пока вы убедите их в необходимости войны за Бесславное море, я успею состариться.

– С чего ты взял, что принц Георг намерен убеждать? – Алакин откинулся на спинку стула, постукивая пальцами по столу, – когда его коронуют, он будет приказывать, а не уговаривать, и имеет на то полное право. Эту мысль я закладываю ему порядком двадцати лет, можешь представить, как это долго? Если бы я внушал ему, что снег – черный, он бы и в то поверил за такой срок. Король Воранд не спешит на войну, но к тому моменту он будет кормить червей в земле, и до наших планов ему не будет никакого дела.

– Как будто ему сейчас есть хоть какое-то дело, – ироничным смешком проговорил Джуллиан и развел руками, – не забудьте внушить принцу Георгу и то, что меня нужно будет избавить от долга белого плаща, как только начнется война.

– Как об этом забыть? Ты же трещишь об этом каждую нашу встречу.

– Но и наши встречи не так часты, – пролепетал Джуллиан и посмотрел на балкон. Вечереет. Завтра утром ему придется вновь ехать до фермы Хорвата, чтобы привести ему Пламенную девчонку, которую чудом отрыли Лиза и Роланд на востоке столицы. Баул Хорват не держал в своем доме одаренных, но в этот раз сам предводитель Галлион настоял на том, чтобы Пламенную доставили в его поместье – Джуллиану оставалось лишь молча выполнить приказ.

– Уже уходишь? Надо же, а я и не успел устать от твоего нытья по поводу белого плаща, – ухмыльнулся сенатор, наблюдая за лидером исподлобья.

– Я обязательно исправлюсь в следующий раз. Сейчас мне нужно подготовиться перед завтрашним днем – утром я повезу Пламенную в поместье Баула Хорвата.

– Хо́рваты, – выплюнул с отвращением Алакин, – даже не напоминай мне о них. Видит Бог, настанет день, когда их семейка спустится обратно в ад, откуда пришла, – сенатор невзлюбил Баула Хорвата с первого дня знакомства, хоть на то и не было особых причин – лишь тонкий, неуловимый глас чуйки Алакина шептал ему, что с Хорватами надо держать ухо востро. Вот уже двадцать лет между ними растет напряжение, которое однажды обязательно окончится взрывом, – мне не нравится, что ты вечно носишься вокруг Августина Хорвата.

– Разве вы не были рады тому, что я достаточно близок с этой семьей, чтобы втираться в их доверие?– кисло улыбнулся Джуллиан, а затем посмотрел на Алакина с игривостью, – ах, или вас захлестывает ревность, когда вы видите меня в компании ваших врагов?

– Иди прочь, Джуллиан, – фыркнул сенатор, и парень снова рассмеялся, – вон!

Алакин косится на Джуллиана в недоверии; в улыбке лидера не было нисколько искренности, но сенатор давно к тому привык. Несерьезность лидера пятого отряда Избирателей иногда забавляла его, но чаще раздражала. Сенатор смотрит в лицо дочери на портрете и устало выдыхает, не понимая, что она нашла в Джуллиане помимо его идеального лица. Парень поднимается с кресла, и от взмаха белого плаща пергамент на письменном столе взлетает, а после плавно приземляется на пол. Алакин недовольно смотрит в мелькающий на плаще полумесяц, пока Джуллиан скорым шагом идет к выходу.

***

Вечер пролетел незаметно – мне так казалось лишь потому, что я долго не могла прийти в себя после убийства служанки. Я видела, как ее труп, накрытый шерстяной тканью, вынесли крестьяне; их дернули с полей, чтобы они разобрались с мертвым телом. Другая служанка, пугающе напоминающая прошлую, принялась вести меня в крохотную комнатку в углу второго этажа. Мне выделили спальню, в которой меня ждала небольшая кровать с прилегающей тумбой, шкаф напротив и кресло из темного дерева, укрытое плотным покрывалом. После пережитого уснуть мне давалось с трудом, однако спалось все же приятнее, чем в темнице, пускай безжизненный взгляд служанки всплывал в моей памяти, стоило закрыть глаза.

Я не понимаю, почему меня спрятали в поместье Баула Хорвата. Почему Августин так боится, что обо мне узнают другие сенаторы, и почему Джуллиан помогает ему сохранить меня в тайне. Кроме того, строжайшая тайна – мои странные силы. Всякого, кто случайно узнает мой секрет, ждет участь покойной Карен, и от этого становилось жутко.

Перед сном меня накормили пресной крупой и напоили компотом из яблок и ягод. Ранним утром следующего дня позвали на завтрак, чтобы накормить тем же. Прислуга собралась в столовой, чтобы поесть, прежде чем проснется Баул Хорват – господин не любил, когда ему составляют компанию в трапезной. Этим утром, топая в столовую на первом этаже, я продумывала план побега. За столом со мной сидели две дамы в платье с фартуком, мужчина в белом колпаке, что прилегал к его лысой голове – очевидно кухарь – и стройный дядька преклонных лет в аккуратном удлиненном жилете. За их спинами висела одинокая картина с незамысловатым натюрмортом – ваза винограда и несколько разбросанных яблок рядом. Они жевали тихо, не нарушая покой поместья, и будто совсем не замечали, что одной из служанок сегодня нет. Или замечали, но не придавали этому значения, что еще хуже. После завтрака немолодая крестьянка с торчащими щеками следила за тем, чтобы я вернулась в свою комнату. Я шагала по ступеням медленно, вглядываясь в каждый удобный поворот, и изредка смотрела назад, чтобы оглядеть дорогу до выхода. К моему несчастью, выход из поместья был только один – и вокруг него постоянно мельтешили служанки. На втором этаже от лестницы шли три коридора, моя спальня была в конце слева. В правой стороне, за двумя массивными дверьми из темного дуба, скрывались покои Баула Хорвата. Когда я выбиралась из купальни, где была убита Карен, я видела, как сенатор дергает ручки в виде колец из серебра, а после запирается на защелку – громкое тренькание раздалось на все поместье, когда он задвинул щеколду.

Пока я пялилась на двери, не заметила, как возле них показалось бородатое лицо сенатора. Он выходил в парадном черном камзоле, на котором блестели серебряные нитки, вышитые узором в виде завитушек на груди. Он заметил меня, отчего я невольно задержала дыхание – светлые глаза цвета льда осмотрели меня с равнодушием, а после он неторопливо пошел к лестнице, никак не реагируя, будто я ему вовсе причудилась.

Ступени скрипели под тяжестью его веса, а когда шум стих, я позволила себе выглянуть на первый этаж, спрятавшись за перилами. Старый дядька в жилете протянул Баулу Хорвату сверток с бумагами, а после открыл ему входную дверь, склонив голову в поклоне. На крыльце показалась колесница, к которой сенатор шел под руку со стариком. Я сглотнула, понимая, что сенатор уедет далеко от дома, а значит, мой побег должен пройти гладко. Оставалось только придумать, как отвлечь служанок.

Не создавая лишнего шума бреду в купальню, чтобы взять цилиндр свечи. После прохладной ночи он затвердел, и теперь увесистым булыжником покоился в моей ладони. Я прячу его в карманах платья, что дала мне убитая Карен прошлым вечером, и на цыпочках выхожу из купальни. С облегчением выдыхаю, когда вижу пустой коридор, идущий к лестнице, и снова подхожу к перилам, чтобы спрятаться за деревянными балками. Отсюда хороша видна столовая, где я завтракала часом раннее. Служанки шепчутся, встав спиной к лестнице, а мужчина с белым колпаком наводит порядок на столе. Смотрю на картину, висящую на стене трапезной, и замахиваюсь – бросаю свечу, и та, пролетая арку, несется над колпаком мужчины прямо в цветастое полотно. Она попадает в угол позолоченной рамы, и картина неважно шатается, прежде чем упасть на пол – мелкие щепки рамы разлетаются золотыми брызгами. Уверена, ее цена выше, чем жизни каждого из прислуги, и поэтому они будут встревожены этой потерей. На шум слетается вся прислуга, а повар испуганно вздрагивает; пока они бегут к остаткам картины, я несусь к выходу, наступая на носки так тихо, что мне позавидовал бы даже шелест листьев. Три скрюченные фигуры мельтешили в трапезной, пока я толкала двери наружу, изредка проверяя, что моей пропажи не заметили. Довольно ухмыляюсь, когда понимаю, что меня не раскрыли. У меня накопился слишком большой опыт побегов из дома, Августину стоило это учесть, прежде чем оставлять меня одну без присмотра.

Пока я спускаюсь по ступеням, оставляя позади скульптуры, что держали треугольный козырек, присматриваю местечко, куда можно залезть, прежде чем продумывать дорогу к границе города. Перед поместьем Хорвата цвел ровный квадрат гладкого газона, который приютил на своем зеленом ковре ветвистый дуб. Толстые корни торчали из-под земли и паутинкой шли к массивному стволу. Странно, как я не заметила дерево раньше, ведь оно было настолько велико, что его густая листва болотистого цвета могла покрыть половину поместья. Я бегу к дереву и подпрыгиваю вверх, цепляясь за торчащие отслоения коры; острые концы цепляются за юбку, и я слышу, как трескается шов – небольшой лоскут платья, оторванный у щиколотки, мягко падает на газон. Карабкаюсь выше, чувствуя, как десяток заноз впиваются в подушечки пальцев, но, стиснув зубы, продолжаю ползти. Хватаюсь за ближайшую ветку и, с трудом подтянув тело, забираюсь на нее. Нужно было запрыгнуть на ветку повыше, чтобы спрятаться в пышной кроне – там меня точно не заметят. Прижимаюсь грудью к колючей коре, чувствуя, как бешено бьется сердце; по ребрам будто бьют кувалдой, а из груди доносятся рваные вздохи, когда я высматриваю толстую ветвь. Гляжу вниз, замечая, как далеко уходит квадрат газона; голова кружится от высоты, и я жмурю веки. Ступня скользнула с ветки, и я сильнее вжалась в грубую кору, случайно царапнув щеку. Чтобы добраться до ветви выше, мне оставалось только прыгнуть. Я повернулась лицом к ней, чувствуя, как дрожат колени, а после, затаив дыхание, оттолкнулась и вытянула руки; если бы я не успела закрепиться пальцами, то уже летела бы вниз, и вскоре зеленый газон украсили бы мои сломанные кости. Я висела на ветке, болтая ногами, чтобы раскачать тело – а после подпрыгнула. Ветка оказалась широкой, настолько, что я поместилась на ней целиком, и я присела, облокотившись спиной о ствол дерева. Дрожащими пальцами касаюсь щеки, чувствуя, как из царапины потекла кровь; на подушечках остались бледные овалы кровавых пятен, и я морщусь, вытирая их о юбку. Здесь, на высоте не меньше тридцати футов, было тревожно – но это чувство не сравнится с той тревогой, которую я испытала в купальне возле тела служанки, и не сравнится с тем чувством, что я испытала, когда к Хаулу подошли белесые охотники.

Сквозь листву выглядываю на местность: отсюда я отчетливо вижу каждый кирпич, из которого соткана крыша поместья, и замечаю, что за темными стенами дома выглядывает аллея яблонь. Я обвожу взглядом вспаханную землю, к которой прилегали крестьянские домики, и пытаюсь понять, в какой стороне дорога к центру столицы – но у полей, казалось, не было конца. Удрученно вздыхаю, стукаясь затылком о ствол дерева. Пытаюсь посмотреть за свою спину, но едва не лечу с ветки. Встаю на ослабевших коленях и снова выглядываю назад, придерживаясь за выступы коры, и вдруг вспоминаю, что оставила сарафан, подаренный матерью, в купальне. Чертыхаюсь под нос – возвращаться за ним опасно, поэтому убеждаю себя, что лучше сбежать без него, чем быть пойманной. Для родителей моя жизнь всяко дороже бархатистой юбки.

Когда я вновь возвращаюсь к мыслям о побеге, вижу, как к поместью приближается колесница – ее ведут две белые лошади, запряженные нарядными поводьями. Сюда приехал кто-то из дворца. Выглядываю сквозь густую листву и замечаю, как Джуллиан спрыгивает на землю: парень вздыхает полной грудью, осматривая поместье Хорватов с довольной улыбкой, а после топает к дверям. Его белокурая голова переливается под солнцем, и выглядит она как луга пшеницы, которые я видела каждый раз, как сбегала из Черного леса. Вдруг, пока мой взгляд провожал белокурую макушку, я осознала, что поля пшеницы вблизи Черного леса принадлежали Баулу Хорвату, поэтому мы так долго добирались сюда, когда уезжали из дворца. Все это время земля сенатора разрасталась к пустошам, что были на пороге Черного леса, и я поражаюсь собственной глупости, что не додумалась об этом раньше. Я снова выглядываю за ствол дерева, очерчивая взглядом горизонт. Я не видела краев фермы, но была уверена, что, если потратить пару часов на путь сквозь посевы, можно выйти из города. Мне даже не нужно бежать через центр столицы – гораздо быстрее будет бежать отсюда. Если я пройду поля, то выйду к землям, где торгуют купцы, у которых я одалживала скакунов, чтобы добраться до Лиры. Тогда я снова возьму у них коня и поскачу до поселения.

Смотрю вниз, но Джуллиана уже не вижу – должно быть, он прошел в поместье. Скорее всего, он заметит мою пропажу быстрее, чем я рассчитывала, если он вообще помнит о том, что меня заточили в доме. Делаю глубокий вздох, пытаясь отогнать плохие мысли и настроиться на путь через поля, который мне предстоит, как только я спущусь с дерева. Пока слезать не тороплюсь; выжидаю, когда Джуллиан вернется в колесницу и уедет как можно дальше. Он не должен задержаться в поместье надолго, ведь сенатор покинул дом еще утром, а Августин, к моему счастью, сегодня там не появлялся. Я снова сажусь на ветку, упираясь спиной в кору, и поджимаю колени к груди. На лбу выступила испарина, и гроздь пота скатилась по виску. Другая капля скатилась по носу и попала в порез на щеке, отчего рану противно защипало.

Я терпеливо выжидала, когда чертов Джуллиан уйдет, но колесница все также тосковала перед домом. Посмотрев на двери, я приметила, что они были распахнуты, но на пороге никого не было. Чуть приподнявшись на ногах, я пыталась разглядеть крыльцо, но его закрывали дубовые листья; хотела усесться обратно, но стоило мне пошевелиться, как вдруг возле моего лица пролетела стрела. Я замираю, и, не поворачивая головы, боковым зрением смотрю, как пышное оперение дребезжит возле моего уха. Металлический наконечник плотно вошел в ствол дерева, и я громко сглатываю, когда понимаю, что он мог оказаться у меня во лбу. Медленно опускаю взгляд вниз, откуда прилетела стрела, и сквозь прорези в листве натыкаюсь на улыбающегося Джуллиана, держащем на мне прицел.

В это мгновение я осознаю, что мой план побега рухнул. Разочарование выходит из меня громким стоном, и я чувствую, как готова расплакаться из-за своего провала, но отважно сглатываю подступивший ком и сдерживаю слезы, понимая, что они мне ничем не помогут. Джуллиан стоит внизу и тянет тетиву для повторного выстрела, намекая, что в этот раз он не промахнется. Бежать от него бессмысленно, атаковать – тем более. Я могу попробовать сжечь здесь все дотла, но не думаю, что это к добру. Остается лишь молча спуститься вниз, в надежде, что за попытку побега меня не отвезут обратно в темницу.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.