Нин Горман, Матье Гибе
Эш и Скай. Когда небо обращается в пепел

Эшу и Скай, с благодарностью за все, чему вы нас научили

Серия «Popcorn books. Rebel»

ASHES FALLING FOR THE SKY

SKY BURNING DOWN TO ASHES

Nine Gorman, Mathieu Guibé

Перевела с французского Екатерина Колябина

Text copyright © Éditions Albin Michel, 2019

Cover design copyright © Motquatac, 2023

© Екатерина Колябина, перевод на русский язык, 2025

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026,

Soda Press

Предупреждение

Сообщаем нашим читателям и читательницам, что в книге затрагиваются сложные темы, в том числе физическое насилие, зависимости, горе, а также суицид. Чтение может причинить боль людям, столкнувшимся с этими травмами.

Пролог – Эш – Первые игроки

You came and made me who I am
I remember where it all began, so clearly[1].

Be Somebody, Thousand Foot Krutch

Я вижу небо. Оно исчезает.

Я вижу небо. И оно снова от меня ускользает.

Я вижу небо. И сразу после него – землю…

Цепочка качелей скрипит в такт моим движениям. Я говорю себе, что если раскачаюсь посильнее, то задену носками облака. Я наслаждаюсь упоительным мгновением невесомости в самой верхней точке, за долю секунды до того, как качели помчатся вниз, и тело словно парит, такое легкое… легкое. Я бы хотел улететь, нырнуть в небеса и найти там маму. Бабушка все повторяет, что она приглядывает за мной «сверху», но я вот уже пять лет пытаюсь привлечь ее внимание и начинаю сомневаться, что она когда-нибудь напомнит о себе. Быть может, однажды исчезнув из нашей жизни, люди уже не возвращаются. В конце концов, папа ведь так и не вернулся.

В этот час в парке никого, и хорошо, потому что я люблю тут болтаться. Я как могу оттягиваю момент, когда нужно будет идти на урок. Будь моя воля, я бы торчал тут весь день… Прошло уже две недели с тех пор, как я уговорил бабушку отпускать меня в школу одного, правда, я так и не сказал, почему больше не хочу, чтобы она меня провожала. Я был бы рад каждый день ходить с ней вместе, вот только задирам из школы это не нравилось. С самого первого дня учебы я был мишенью для их насмешек. Мой вес, то, что у меня нет родителей… Они пользовались любым предлогом, чтобы ко мне прицепиться. И то, что бабушка провожает меня до школы, стало еще одним поводом для унижения.

А без бабушки я волен плестись по дороге и приходить как можно позже. Я мог бы вообще не идти в школу… Мог бы исчезнуть, не оставив следов, как исчезают в небе облака, стирая память о маме, которой полагается среди них жить…

В животе сворачивается противный узел. Чем больше я думаю о тех мальчишках, тем слабее взмываю вверх. Качели замедляются. Я опускаю ноги на землю, поднимая облачка пыли. И когда я встаю, реальность бьет меня наотмашь. Страх перед возвращением в школу захлестывает с новой силой. Если я прогуляю, бабушка непременно обо всем узнает и упрекнет меня в том, что я обманул ее доверие. А если все-таки пойду… Я бросаю взгляд на часы. Если я поспешу, то еще успею к началу урока. Быть может, мне повезет и задиры уже уйдут в класс. Я подбираю сумку, которую бросил у столбика качелей, и бегу.

* * *

Ларри хватает меня за футболку и резко тянет вверх. Я слышу, как трещат швы, но мне удается вывернуться.

– Давай, раздевайся! Мы видели, как ты бежал сегодня утром. Уверен, ты вспотел, как поросенок. От нас не скроешься.

У Ларри тоже есть пара-тройка лишних килограммов, только не жира, а мышц, и он на добрых десять сантиметров выше меня.

– Не стесняйся, жиртрест, покажи девчонкам свои большие сиськи. Пусть завидуют!

Я пячусь, но меня окружают его приятели. Мне удается поймать взгляд мистера Коллинса, дежурного учителя, который должен следить за порядком, но он отводит глаза и отступает на другой конец школьного двора. Даже он меня бросил.

Ларри застает меня врасплох – начинает щекотать, тыча пальцами в ребра, и я рефлекторно отталкиваю его руки, чтобы он остановился. Ему это не нравится, и он бьет меня правой, так что я лечу на землю. Потираю щеку: зубы на месте, хотя на языке чувствуется вкус крови. К глазам подступают слезы. Мне стыдно. Стыдно за себя, за свой вес, стыдно за дряблый живот, который делает из меня посмешище.

– Фу, да он похож на большого слизняка. Меня от него тошнит. Его мамочка, наверное, застрелилась, потому что не вынесла его уродства!

Ларри хохочет. Громко. Так громко…

– И бабка твоя скоро сыграет в ящик, так что ты останешься один…

Я встаю и бодаю его в живот, только бы он заткнулся. Удар вышибает из Ларри дух, я обхватываю его за пояс, и мы оба валимся с ног. Я заношу кулак, но Ларри слишком быстр – он ловко откатывается в сторону и в следующий миг уже нависает надо мной. Он вдавливает меня в землю, и я понимаю, что сейчас жестоко поплачусь за свою дерзость.

– Ты покойник!

Ларри снова заносит кулак, как вдруг его останавливает футляр для гитары, который обрушивается прямо ему на голову. Я слышу треск инструмента внутри футляра – сила удара оказалась нешуточной. Ларри падает на землю рядом со мной, и я вижу незнакомого мальчишку, вроде моего ровесника. Его волосы, кажется, отчаянно бьются за свободу – темные пряди воинственно развеваются на ветру. Взгляд прищуренных – от улыбки – глаз задорный и невинный, словно ему нет дела до того, что пару секунд назад он кому-то хорошенько врезал.

Ларри в бешенстве вскакивает, готовый отомстить, но незнакомый мальчишка опять грозно замахивается футляром. Его дерзость заставляет моего мучителя замешкаться, и, пораскинув мозгами, он решает отступить. Ларри удаляется в сопровождении своей свиты, а мальчишка, которого я знать не знаю, подходит и протягивает мне руку. Когда я хватаюсь за нее, чтобы подняться с земли, меня почему-то переполняет уверенность, что он больше не позволит мне упасть. В это мгновение словно произносится молчаливое обещание. Никаких тебе клятв на мизинчиках, никаких тебе «жизнью клянусь». Только искренность на обращенном ко мне лице.

– Как тебя зовут? – спрашивает мальчишка.

– Эш… А тебя?

– Зак.

Он все еще держит мою руку в своих теплых пальцах, и я чувствую, сколько в нем силы. Очень скоро я узнаю, что гитара, которой он пожертвовал ради меня, значила для него больше, чем что-либо в этом мире. Покраснев, я отпускаю его руку, чтобы отряхнуться. И, стараясь не встречаться с ним взглядом, выдавливаю из себя банальность:

– Должен буду.

Я говорю это совершенно искренне, но мои слова слишком напоминают реплику из кино, чтобы я осмелился произнести их, глядя ему в глаза.

– Тогда почему ты меня убил?

– Что?

Я удивленно вскидываю голову. Кровь течет по лбу Зака, заливая красным внезапно повзрослевшее лицо. Он подходит, хватает меня за воротник и яростно трясет:

– Почему ты убил меня, Эш?! ПОЧЕМУ?

– Эш – То, что нельзя забыть

But I just can't forget
Those crazy nights
And all the things that we did[2].

Out of My Head, Theory of a Deadman

Я резко просыпаюсь, и, хотя глаза у меня широко раскрыты, окровавленное лицо Зака так и стоит перед ними, словно отпечаталось на сетчатке. Судорожно хватаю ртом воздух, а сердце колотится так, что больно в груди. Я даже не сразу вспоминаю, где нахожусь. В квартире посреди Бронкса, вдали от Блумингтона, вдали от…

Из угла комнаты за мной наблюдает гитара. Гитара, которую я ему задолжал. Несколько лет копил деньги, чтобы купить этот инструмент и подарить ему на день рождения… вот только он успел умереть раньше.

Оглушительная сирена пожарной машины вырывает меня из мрачных дум. Город, который никогда не спит, старательно оправдывает свое прозвище. С тех пор как я сюда приехал, кошмары вернулись: Зак, его гибель, моя вина… Бессонница дает мне передышку: я лучше побуду в компании своих мыслей, чем встречусь лицом к лицу с подсознанием и демонами, которые обитают в его глубине.

Сибилл, Элиас и я перебрались в Нью-Йорк несколько недель назад. Несмотря на то что наша последняя попытка жить вместе обернулась полным провалом, вынудив Сибилл выставить меня за дверь, она без колебаний заявилась ко мне в самый последний момент и позвала с собой. Я пропустил ее прощальную вечеринку, полностью прекратил общение со Скай, перестал появляться в «Дели»… Все это заставило Сибилл насторожиться. Она догадалась, в каком я состоянии. Сибилл слишком хорошо меня знает, чтобы не понять, что я на самом дне. И она пустила в ход весь свой дар убеждения, потому что знала, что нельзя оставлять меня одного во мраке. В противном случае мы могли никогда больше не увидеться. А я согласился, ведь ничто больше не держало меня в Блумингтоне. Ничто и никто…

«Нельзя влюбиться в незнакомца. А ты для меня так и остался незнакомцем, Эш».

Я сажусь на диване, который выбрал своим пристанищем, и беру телефон с импровизированной прикроватной тумбочки. На часах три утра, цифры светятся на темном экране, заменившем фотографию Скай на заставке.

Я стараюсь поменьше думать о ней, но без этой проклятой фотографии легче не стало. Ее черты навсегда врезались мне в память – точно так же, как черты Зака… Зака и его лица, залитого кровью.

Палец завис над иконкой электронной почты. Я уже давно ему не писал. Почти три месяца – с самого отъезда из Блумингтона. Я убежден, что все эти годы именно разговоры с Заком помогали мне не сбиваться с пути – пусть я несколько раз и оступался. Он нужен мне… хотя бы для того, чтобы отправить ему дурацкое письмо, которое все равно останется без ответа. Впрочем, у меня больше нет права ему писать. Но как же это тяжело… Невыносимо хочется черкнуть хотя бы строчку. Я прожигаю взглядом проклятую иконку, шепчу: «Это в последний раз».

Нет. Я не могу. Невероятным – во всяком случае, таким оно мне кажется – усилием воли я бросаю телефон на диван и встаю. Прохожу мимо приоткрытой двери в комнату, где мирно спят Элиас с мамой. Мой приезд его успокоил: я стал для Элиаса опорой в огромном городе, который сильно пугал его, особенно когда Сибилл не было рядом – она приступила к учебе в магистратуре. Вот только знает ли этот малыш, что мне самому не на что опереться?

На кухне я наливаю себе стакан холодной воды и выпиваю одним глотком. Летом здесь ужасно душно. Асфальт нагревается на солнце, а по ночам испускает волны жара, отчего духота становится невыносимой, особенно если сломан кондиционер. Я открываю кран и плещу водой в лицо, пытаясь смыть горькие мысли. Потом подхожу к окну и распахиваю створки, чтобы уловить обрывки ночной жизни. Меня захлестывает поток разнообразных звуков, который, слава богу, быстро замусоривает мой разум.

Хотя я спал в боксерах, тело покрыто пленкой пота. Я вытираю его рукой, и, когда ладонь скользит по последней татуировке, я ничего не могу с собой поделать – она притягивает взгляд, как магнит. Ashes falling for the Sky.

Скай… Еще год назад никто бы не поверил, что я способен на подобные отношения с девушкой. Причем с какой девушкой… Когда мы ехали в Нью-Йорк, она звонила мне. Несколько раз. Застигнутый врасплох, я так и не взял трубку. А потом мне не хватило духу ей перезвонить. В любом случае она заслуживает кого-то получше, чем я, и мой звонок только бы все усложнил. Я сделал свой выбор: уехать, чтобы жить с семьей Зака. Нет. С семьей, которой у него никогда не было.

Ладонь сама сжимается в кулак, и я чувствую, как ногти впиваются в кожу. Требуется все мое самообладание, чтобы не впечатать кулак в стену в попытке ослабить душевную боль. Я не хочу разбудить Элиаса. Малыш и не подозревает, какой он везунчик, что может вот так спать и видеть сны. Я бы все отдал, чтобы позволить иллюзиям меня убаюкать. Но каждый день здесь я прохожу через ад. Потому что его нет рядом. Потому что их нет рядом. Потому что я ни на миг не забываю о том, что у него отнял. И о том, что не смог ей дать. Зак. Скай…

– Скай – Без прощаний

Now that you're gone away
All I can think about is
You and me[3].

By the Way, Theory of a Deadman

Моя жизнь превратилась в сплошную рутину. Никаких неожиданностей, никаких волнений, один день сменяет другой, и так по кругу. С самого начала занятий я кручусь между лекциями, сменами в «Волшебном театре» и редкими вылазками с Вероникой и компанией. Пытаюсь жить как обычная студентка, вот только есть один нюанс: внутри меня растет маленький человек.

До середины июля я работала не покладая рук, борясь с приступами тошноты, чтобы накопить денег, пока моя соседка по комнате жила у Паркера в преддверии летнего расставания. А потом я поехала вместе с ней на каникулы к ее семье. Она не отходила от меня ни на шаг, утешала и придерживала волосы, когда меня выворачивало над унитазом. Вероника поддерживала меня, пыталась развеять грустные мысли и помогала представить возможное будущее – без Эша. Мой ребенок будет расти без отца… Совсем как он…

В тот день разговор на кладбище поставил точку в нашей истории. Вернее, в игре, которую Эш упрямо продолжал. И если сначала я хотела забыть о нем, чтобы немного приглушить боль, вызванную его отъездом и отсутствием, я быстро поняла, что у меня ничего не получится. В конце концов, разве не он советовал мне научиться жить с болью? Нельзя стереть часть своей жизни, как надпись мелом на доске. «Эш – это чернила татуировки, он въелся в мою кожу в прямом и переносном смысле», – думаю я, размышляя о буквах, начертанных у меня под грудью, кажется, целую вечность назад. Несмотря на все, что случилось, Эш заслуживает, чтобы о нем помнили. Мысли о нем причиняют мне боль, но лучше уж так, чем вообще ничего не чувствовать.

Все вокруг думают, что я могу рухнуть в любой момент, но они ошибаются. Я справляюсь. Во всяком случае, настолько, насколько это возможно. У меня за плечами своя собственная история, мои старые демоны, и появление малыша в моей жизни я воспринимаю как второй шанс, подаренный судьбой. Я сделала выбор – сохранить ребенка – и, следовательно, быть в первую очередь матерью, а не девчонкой, которая томится по призраку прошлого. Засучив рукава, я стараюсь как можно дальше продвинуться в учебе и откладываю, сколько могу, работая в «Волшебном театре». Я представляю, насколько появление ребенка усложнит мою жизнь, но деньги от родителей я больше никогда не приму.

Вероника помогает мне расслабиться, вытаскивая из дома. Она освобождает меня от студенческих вечеринок с выпивкой, зато я могу хорошо провести время в тесной компании друзей. Пусть даже без Эша, но жизнь продолжается. Это моя жизнь. Вернее, наша, думаю я, поглаживая живот, который уже слегка округлился.

Эш мне так и не перезвонил.

Ни сообщения, ни слова, ни одной попытки попрощаться. Если бы тогда я не бросила его на кладбище, интересно, он вел бы себя иначе?

Я ждала, ждала много дней в надежде увидеть в телефоне уведомление, но за все лето только родители попытались со мной связаться: они настаивали на том, чтобы на каникулы я вернулась домой. Про мою беременность они не знают, и я продолжу держать их в неведении.

Несколько раз я общалась с Сибилл в соцсетях, только тему Эша мы обе старательно обходили стороной. Она выкладывает фотографии с Элиасом из Нью-Йорка, но Эша – никогда. Я знаю, что она не подпустит меня к нему – для моего же блага. По той же причине она скрывает радость от того, что начала новую жизнь в новом городе – вдали от Блумингтона и всех плохих воспоминаний, которые с ним связаны. Я не сказала Сибилл о том, что жду ребенка, хотя ее советы по поводу беременности мне бы пригодились. И Веронику с Паркером я заставила поклясться, что они будут держать язык за зубами. Пока они единственные, кто знает.

Но очень скоро узнают все.

У меня начался второй триместр, и если пока я еще могу прятать живот под свободной одеждой, то через пару месяцев уже не получится: это лишь вопрос времени, когда люди начнут шептаться.

У Эша в Блумингтоне была определенная репутация. А я в ближайшем будущем обзаведусь своей.

Мы не выставляли наши чувства напоказ и разыгрывали партии вдали от чужих глаз – почти всегда. Но я проводила с ним много времени, работала с ним в одном кафе, и он исчез незадолго до того, как у меня начал расти живот. Нет, я, конечно, не питаю иллюзий, что у нас тут учатся сплошные гении, но самые проницательные быстро сложат два и два.

Я поднимаюсь к «Дели» и захожу внутрь. Перезвон колокольчика над дверью возвращает меня в те дни, когда возле плиты еще маячил силуэт Эша. Теперь, кажется, только его тень нависает над прилавком, на котором был зачат наш ребенок. После разговора на кладбище я сняла фартук официантки, но несколько дней назад мисс Паркс попросила ей помочь, и, хотя я до последнего не была уверена, что смогу переступить порог кафе, отказать Миранде я тоже не могла – не после всего, что она для меня сделала. К тому же я должна нести ответственность за свой выбор. Ресторанчик «Вилладж Дели» выжил без Эша, значит, и я смогу.

Когда я вхожу, мисс Паркс натирает пол шваброй с прытью, которую я бы в жизни не заподозрила у семидесятивосьмилетней старушки.

– Подождите! Давайте я сделаю. У вас что, нет подручных?

– Пф! Молодежь в наши дни… Приходят на смену за десять минут до открытия, как будто ресторан сам себя подготовит! К тому же за последний год я потеряла двух своих лучших сотрудников… Хорошо хоть ты вернулась, может, будешь заглядывать время от времени!

Мисс Паркс вручает мне швабру и опускается на скамейку. Ее спина как будто разом сгибается под грузом прожитых лет. Закашлявшись, она тянется за стаканом воды, чтобы промочить горло.

– Ты права, милая, в моем возрасте уже стоит поберечься.

Я стою, погрузившись в мысли о втором «лучшем» сотруднике – мисс Паркс явно говорила об Эше. Должно быть, на моем лице проступает отрешенное выражение, потому что она спешит меня отвлечь:

– Надеюсь, ты не из-за этого неблагодарного мальчишки так переживаешь? К своим семидесяти восьми годам я научилась думать о том времени, что мне осталось, а не о том, что ушло. Пусть воспоминания, связанные с ним, следуют за нами по пятам, это не значит, что нужно на них постоянно оглядываться.

Я начинаю молча вытирать пол, потом говорю:

– Вы же на самом деле так не думаете… Ну, что он «неблагодарный мальчишка». Вы любили Эша как сына.

– И до сих пор люблю, но это не значит, что он не заслуживает хорошей порки.

Я улыбаюсь ее бесконечной искренности и несгибаемому характеру. Поднимаю глаза – и на лице мисс Паркс мелькает легкая усмешка. Ее радует моя реакция. А еще я улавливаю ту нежность, которую она испытывала к Эшу, но потом ее черты осеняет грусть… Впервые за долгое время кто-то откровенно говорит о нем. Не пытаясь щадить мои чувства или очернить Эша. После встречи на кладбище Эш исчез из моей жизни, был момент, когда я подумала, что он умер, – но он просто уехал. С тех пор мои друзья старались о нем не упоминать, чтобы лишний раз меня не тревожить. Но от этого я лишь острее ощущала его отсутствие. Как будто он действительно скончался в тот день, когда я застала его врасплох на могиле Зака. Или он уже был мертв, когда мы познакомились?

– Долгие годы я полагала, что это заведение будет моим единственным дитя. Мы с мужем не оставили наследников – и не потому, что не пытались!

– Мисс Паркс!

– Милочка, ты не в том положении, чтобы изображать из себя оскорбленную невинность. Мы с мужем не просили милостей у Бога, но делали все, что в наших силах. Хочешь верь, хочешь нет, этот прилавок стал свидетелем нескольких попыток. И я так понимаю, не только наших…

Я отвожу глаза и чувствую, что краснею.

– Глупое выражение лица, с которым мальчишка смотрел на эту стойку, то, как он ее натирал, – продолжает мисс Паркс, посылая мне лукавую улыбку. – Старую мартышку ни к чему учить новым трюкам, Скай. Короче говоря, я это все к чему: этот ресторанчик подарил мне семью. Эша, тебя и малыша…

К такому повороту я готова не была.

– Я…

– Твое поведение только подтверждает мои догадки. Скоро ты не сможешь скрывать, что в положении. Ни от окружающих, ни от отца ребенка.

– Почему вы решили, что он ничего не знает?

– Потому что его нет рядом с тобой, милая… Вы по-прежнему любите друг друга, может, даже сильнее с тех пор, как он уехал. Послушай совет старой перечницы: уж лучше снова начать общаться, сообщив хорошие новости, чем плохие.

В памяти всплывают откровения Эша у могилы Зака, его ложь, игра, моя реакция, надежды Сибилл, мои надежды. На всем поставил крест один-единственный разговор – разговор глухих. Мог ли он завершиться иначе?

– Эш – Игра в отца

Do you feel like a man when you push her around?
Do you feel better now as she falls to the ground?[4]

Face Down, The Red Jumpsuit Apparatus

Вместе с прочими родителями я терпеливо жду у белой калитки детского сада. Со всех сторон одноэтажное здание стискивают высотки, в этом квартале оно кажется чужеродным, равно как и я – у его калитки. Окружающие косятся на меня, разглядывают татуировки, одежду из кожи и черной ткани. Я исправно прихожу сюда вот уже три недели, но продолжаю быть объектом пристального внимания. Никто не воспринимает меня как отца, во всяком случае, как образцового. Эти люди, должно быть, задаются вопросом, чем я занимаюсь, раз у меня – с моим юношеским лицом и нестандартной внешностью – есть деньги, чтобы оплачивать обучение сына. Не удивлюсь, если они думают, что я вынюхиваю дорожки кокаина прямо на глазах у малыша…

Водить Элиаса в детский сад совсем не обязательно, но Сибилл с трех лет настаивала, чтобы он туда ходил. В Блумингтоне мест в садах хватало, да и цена была разумной. В Нью-Йорке же все наоборот: нужно платить шестьсот долларов в месяц, а лист ожидания длинный, как моя жизнь. Сибилл удалось получить стипендию, но она уходит на аренду нашей убогой квартиры. Оплату магистратуры почти целиком взяла на себя организация, которая помогает одиноким матерям. Я же плачу за сад Элиаса, стараюсь наполнить холодильник и разобраться со счетами за коммуналку.

Сам я к учебе не вернулся. Финансы не позволяют, да к тому же я слишком напортачил со своей жизнью, поэтому лучше вложусь в будущее Элиаса, чем в собственное.

Мама Сибилл помогает нам, чем может, время от времени отправляя деньги, но жизнь здесь такая дорогая, что я всерьез подумываю о том, чтобы подыскать вторую работу. За ту, что я нашел в забегаловке по соседству, платят жалкие гроши, но больше мне пока ничего не подвернулось. Меня даже не пускают к плите – я мою посуду, а когда посетителей слишком много, помогаю в зале. В начальниках у нас мерзкий старый хрен, и я каждый день с тоской вспоминаю мисс Паркс. Мне не хватает старушки и атмосферы «Дели», но больше всего я скучаю по кухне. Раньше я и не подозревал, что так люблю готовить. Жизнь в Блумингтоне казалась мне скучной и пресной, но как же я ошибался.

Пора. Воспитательница открывает калитку, и родители идут забирать детей. Завидев меня, Элиас срывается с места: за спиной рюкзачок с Человеком-пауком, на ногах – светящиеся кроссовки, огоньки в подошвах вспыхивают на каждом шагу. Я подхватываю его на руки, он гладит меня по лицу и расплывается в улыбке. В глазах Элиаса я вижу гордость. Его мало волнует, что за ним приходит странный тип в татуировках и кожаной куртке. У Элиаса наконец появился «папа», который каждый день ждет его у выхода из сада. Он сразу начинает рассказывать о том, сколько всего произошло за день, и о своих новых друзьях. Среди них он особенно выделяет Элио – забавно, как похожи их имена, словно это знак. Элиас очень общительный, я таким никогда не был. Я невольно вспоминаю Зака… Маленькие ладошки поворачивают мою голову к расстроенному личику: Элиас огорчен, что я отвлекся.

– Эш! – обиженно надувается он.

– Прости, дружище, задумался.

Я ставлю его на землю только через две улицы, и дальше мы идем к метро. Элиас снова принимается болтать – историй у него хватит на десятерых – и рассказывает мне о том, что деревья вырастают из крошечных семян. В детском саду они посадили такие в землю, и из семян уже проклюнулись листочки. Элиас описывает их с таким восторгом и интересом, словно это последние «Звездные войны». Вот только я слушаю его вполуха. Время от времени я поддакиваю и восхищенно ахаю, чтобы он продолжал, но шагаю чисто машинально.

– А ты когда-нибудь снова начнешь улыбаться? – громко спрашивает Элиас, когда мы спускаемся в метро.

Каким-то чудом его вопрос прорывается в мой мозг. Я останавливаюсь, вынуждая Элиаса тоже остановиться, и вижу грусть в его глазах. Моя боль каждый день потихоньку отравляет его жизнь, но я слишком зациклился на себе, чтобы осознать это.

В тот день, когда Сибилл пришла ко мне, чтобы уговорить ехать с ними в Нью-Йорк, заплаканный Элиас сидел на заднем сиденье машины. Он не хотел уезжать без меня, а поскольку меня больше ничего в Блумингтоне не удерживало, я позволил Сибилл себя убедить. Я собрал вещи ради того, чтобы этот малыш был счастлив. Вот только я ни на миг не забываю, что занимаю чужое место. Мне становится тошно всякий раз, когда я думаю о Заке, и я больше не могу скрывать это от Элиаса.

– Я улыбаюсь, дружище. Смотри! – отвечаю я и растягиваю губы в подобии радостной улыбки.

– В Блумингтоне ты улыбался чаще.

Элиас идет вперед, и я иду за ним. Темные кудри у него порядком отросли, и Сибилл отказывается их подстригать. Волосы падают ему на глаза, и Элиасу приходится постоянно их убирать, чтобы лучше видеть. Но Сибилл права: с такой прической, матовой кожей и золотистыми глазами он настоящий красавец. Когда вырастет, разобьет немало сердец. Будем надеяться, что выбирать он будет с умом, в отличие от меня.

Элиас умолкает, когда мы садимся в поезд метро, который уносит нас в Нью-Йорк. Чтобы убить время, он играет с собакой другого пассажира, а я стою рядом, наблюдаю за ним и думаю о Заке и обо всем, что я у него отнял: его жизнь, его семью. За всеми этими повседневными делами я чувствую себя самозванцем.

Мы выходим на Сто шестнадцатой улице – оттуда рукой подать до Колумбийского университета. Чтобы преодолеть последний километр нашего нелегкого путешествия, я сажаю Элиаса к себе на плечи. Каждый раз, когда мы сюда заглядываем, у меня мелькают мысли о Блумингтоне. Он кажется таким далеким.

Затем мы терпеливо ждем на лужайке перед старинными зданиями университета. Осень в этом году выдалась жаркая, а я не успел привыкнуть к духоте мегаполиса. Легкий ветерок приносит прохладу, и я снимаю куртку, чтобы остаться в майке. Положив руки на колени, я скольжу взглядом по татуировке, посвященной Заку, и мысли тут же перескакивают на ту, что я набил в честь Скай. Эти двое нераздельно связаны в моей голове. Как бы я ни старался о них не думать, они притягивают мое внимание, как магниты, от которых я не могу избавиться.

– Смотри, Эш! Сейчас получится!

Элиас в который раз пытается сделать «колесо» на траве, но выходит у него какой-то жабий подскок, и в результате он опять приземляется на попу. Впрочем, падение приводит его в восторг, и ангельский смех мальчишки звенит над разговорами студентов, покинувших аудитории, чтобы насладиться мягким солнцем, которое ласкает макушки небоскребов. Невинный малыш притягивает умиленные взгляды студенток, а затем их внимание неизбежно привлекает его татуированный нянь, то есть я. Я прекрасно понимаю, какой эффект наш горько-сладкий дуэт оказывает на юных жительниц Нью-Йорка, и прежний Эш непременно воспользовался бы ситуацией. Но того, кем я стал, подобное не интересует. Я выгорел и потух еще в Блумингтоне, краю остывшего пепла, но все же откликался на то, что наполняло мою жизнь: часы, проведенные с Элиасом, пикировки с мисс Паркс, на девушек, сменявших друг друга в моей постели, на Скай…

Здесь же у меня не получается ни быть счастливым, ни наслаждаться новым равновесием, обретенным с Элиасом и Сибилл. Прежде, чтобы рассмешить малыша, я бы первым бросился кататься по траве. Его радость осушала слезы в моем сердце, но теперь я стыжусь того, кем я стал, равно как и того, кем я мог бы стать… Я несчастен, потому что ее нет рядом. Я несчастен, потому что я здесь, хотя не я должен веселиться с Элиасом на этой лужайке.

Лучи осеннего солнца очерчивают силуэт студента, который проходит позади Элиаса, и мне чудится, что это Зак идет к нему. На миг я представляю их вместе: Элиас затихает на руках отца, а в глазах Зака плещется любовь к сыну, обжигая мне кожу сильнее, чем солнце. Но образ улетучивается, оставляя привкус пепла на языке. Пепел – вот и все, что я есть.

– Привет, любовь моя.

Я подскакиваю, услышав голос Сибилл, и до меня не сразу доходит, что она обращается к Элиасу, который тут же бросается к маме. В Блумингтоне казалось, что она погребена под грузом работы, учебы и заботы об Элиасе. Но, переехав в Нью-Йорк, Сибилл словно выстроила разрозненные вагоны своего существования в ряд и прицепила к локомотиву жизни. Она отправилась в новое путешествие с маленьким пассажиром на борту. А я всего лишь безбилетник. Здесь Сибилл засияла, она больше не скрывает, что у нее есть сын, живет, ни от кого не таясь, и широкая улыбка не сходит с ее лица. В отличие от меня, рядом с Элиасом она не притворяется счастливой. Эти двое – все, что у меня осталось, и, когда я смотрю на них, мне легче дышать. Я понимаю, что если не совладаю со своими темными мыслями, то снова их потеряю, как в прошлый раз… Но тогда почему? Почему я не могу быть счастливым?

Бескрайнее синее небо – вот ответ на мой вопрос. Как Скай, оно кажется близким, только руку протяни. Но мне никогда его не достать…

– Не хотите взять мороженого по пути домой? – предлагает Сибилл.

– Возвращайтесь без меня, я хочу еще кое-что сделать перед работой.

Несколько секунд Сибилл с любопытством меня разглядывает.

– Хочу узнать про один курс на факультете, – добавляю я.

– Правда? – тут же радостно восклицает она. – Напоминаю, я всегда могу найти подработку, чтобы помочь тебе с оплатой учебы. Или узнать про специальную стипендию, о которой говорил Джексон…

– Сиб, притормози, – перебиваю я, не давая ей понастроить воздушных замков. – Я же не сказал, что пойду учиться. Просто хочу разведать.

Посверлив меня взглядом, Сибилл вздыхает. Потом подходит и целует в щеку:

– Но ты начал об этом задумываться – уже хорошо. Что за курс?

– Политология.

Она фыркает – понимает, что я шучу, лишь бы утолить ее любопытство. Потом они с Элиасом уходят, и у Сибилл даже мысли не мелькает, что я собираюсь погрузиться глубже во тьму. Впервые с тех пор, как я перебрался с ними в Нью-Йорк, я вынашиваю тайный план: нет, я действительно собираюсь разузнать побольше про курс политологии (расписание, номера аудиторий и т. д.). Но не потому, что думаю туда поступить.

Дойдя до нужного корпуса, я терпеливо жду снаружи, разглядывая выходящих из здания студентов. Хорошо одетые, стильные, элегантные, готовые покорить мир. Они скользят по мне презрительными взглядами, я игнорирую их в ответ. Мне на них плевать: я пришел сюда исключительно ради этого ублюдка Эдриана Кларкса.

Когда он наконец появляется, я делаю вид, что внимательно изучаю листовку, прилепленную скотчем к двери. Он со своей подружкой – обнимает ее за шею донельзя собственническим жестом. Когда они проходят у меня за спиной, я резко разворачиваюсь, так что врезаюсь в них.

– Смотри, куда идешь! – с недовольным видом рычу я.

– Приятель, по-моему, это ты не смотришь, куда идешь. Так бывает, когда вовремя не принял дозу, – снисходительно усмехается Кларкс.

Отлично, он заглотил наживку.

– Ты на что намекаешь?

– А ты себя видел? Если притащился сюда торговать наркотиками, надо было поскромнее одеться. Неужели думал, что сойдешь тут за своего?

Он упивается самодовольством. Ему нравится демонстрировать собственное превосходство. Потребность продемонстрировать, что он тут главный, сквозит в голосе Кларкса – ведь его подружка рядом, он не хочет потерять лицо. Прекрасно, на это я и рассчитывал.

– Наверное, стоит проверить, на месте ли бумажник…

Уничижительный тон обвинения дает мне отличный повод. Кларкс уверен, что у нас тут состязание ораторов и ему ничего не грозит. Но я с ним дискутировать не собирался. Так что бью левой точно в челюсть, чувствую, как от удара смещается кость, и смотрю, как мой противник летит на землю. Затем я опускаюсь на колени, хватаю его за воротник и слегка приподнимаю.

– Потом на всякий случай пересчитай зубы, придурок.

Я бью Кларкса снова, и снова, и снова. Его нос сворачивается набок, мой кулак покрыт горячей липкой кровью. Подружка Кларкса что-то вопит, но я не могу разобрать что, слишком наслаждаюсь процессом, чтобы обращать внимание на происходящее вокруг. Единственное, что меня заботит, – чтобы это нападение никак не смогли связать со Скай. Мне приходится делать над собой усилие, чтобы не объяснить этому уроду мотив своей мести. Ужасно хочется заставить его пожалеть о том, что он поднял руку на Скай, но я прекрасно понимаю, что у Кларксов есть немало возможностей превратить ее жизнь в ад. Я молчу и изображаю из себя обычного хулигана, сорвавшегося с цепи.

Я отдаю себе отчет, что напал на Кларкса не для того, чтобы защитить Скай. Она сильная и всегда сама прекрасно с этим справлялась. Нет, я делаю это ради себя. Чтобы простить себя за то, что тогда меня не было рядом с ней.

Я вспоминаю о мальчишках, которые издевались надо мной в школе, и вижу их лица на месте окровавленного лица Кларкса. Вспоминаю Зака, который спас меня – и которого я предал. Неужели я всегда был тем другом, на которого нельзя по-настоящему положиться?

Я останавливаю занесенный в очередной раз кулак, когда до меня доходит, что наказывать мне стоит только одного человека – себя самого. Отпускаю бывшего Скай, и он вытягивается на земле. Потом пытается подняться, сплевывая кровь. У меня трясутся руки, и, чтобы унять дрожь, я снова стискиваю кулаки. Представляю, кого видит перед собой подружка Эдриана: запыхавшегося монстра, забрызганного кровью ее парня. Перед глазами встает Скай с пустым взглядом – такой она приехала в Блумингтон после Дня благодарения со своей семьей. Я все еще вижу ее спину, покрытую следами ударов. Я был бы рад предупредить эту девушку, чтобы она избежала подобной судьбы.

Но если Эдриан меня услышит, то сразу сообразит, зачем я притащился сегодня в Колумбийский. Времени в обрез, скоро здесь будет охрана, поэтому за неимением лучшего варианта я подхожу к его подружке, заставляя ее вжаться в холодную кирпичную стену. Она не отводит взгляд, но напускным спокойствием меня не обманешь: я чувствую, что она боится. Есть ли хоть малейший шанс, что она прислушается к словам сомнительного типа, который только что отметелил ее парня? Вряд ли, но что мне остается? Я понижаю голос до шепота:

– Знаю, у тебя нет никаких причин мне верить, но монстрами не всегда оказываются те, кто ими кажется. Вот тебе мой совет: держись от него подальше, пока он не показал свое истинное лицо.

И я ухожу, пока до меня не добралась университетская охрана.

– Флэшбек – Ловить падающие звезды

If I weren't so cold
We could unfreeze this moment
And as the world grow old[5].

17 Crimes, AFI

Я сажусь на велосипед, когда небо колеблется на грани между днем и ночью. Тренировка с мистером Харрингтоном затянулась. Он хочет, чтобы я был идеально подготовлен к отбору в старшей школе. Я ему твердил, что первогодков все равно никогда не берут в основной состав, а он возражал, что с моей рукой я еще всех в бейсбольной команде удивлю.

Впервые я прикоснулся к мячу, когда мы гуляли с Заком: это он предложил покидать мяч на улице. Если у тебя нет ни отца, ни друзей, тяжело заниматься спортом, а лишние килограммы только все усложняли. Я жутко боялся упустить мяч и показать себя полным ничтожеством. Боялся, что Зак во мне разочаруется и я снова останусь один. Но я ничего ему не сказал, только улыбнулся и кивнул.

Первый бросок я принять не смог, хотя он был плавным и точным. Меня мгновенно прошиб испуг, к горлу подступила тошнота. Но Зак не стал надо мной смеяться, вместо этого он начал объяснять мне основы. Следующие несколько подач я тоже упустил, а потом у меня наконец получилось – благодаря его советам. Этот скромный успех я воспринял как большую победу. Что удивительно – Зак тоже. Он подскочил ко мне, обнял, улыбаясь так искренне и так сверкая глазами, словно я совершил какой-то невероятный подвиг или открыл лекарство от рака. Его радость была заразительной, и я почувствовал, что рядом с ним способен на все. Страх отступил.

Правда, мои броски все равно оставляли желать лучшего. К счастью, на помощь мне пришел отец Зака, тренер бейсбольной команды в школе Нью-Олбани-Хай. Мы играли, пока солнце не опустилось за горизонт, заливая небо оранжевым пламенем. Я весь взмок, тяжело дышал. Кажется, я в жизни столько не двигался. И все же мне было очень, очень хорошо.

Мне еще ни разу не удалось нормально бросить мяч, но мистер Харрингтон не отчаивался, совсем как его сын. Он мог бы махнуть на меня рукой, я бы не обиделся. Все это было для меня в новинку. Зак кинул мне мяч – молча, но с выражением абсолютной уверенности на лице. Его отец перехватил мяч в воздухе и сунул его мне под нос, держа на кончиках пальцев, словно хотел, чтобы я хорошенько его рассмотрел.

– Послушай, это не просто мяч, это губка, которая впитает все чувства, которые ты вложишь в свой бросок, чтобы сделать его лучше. Бросай нутром, Эш, и сосредоточься на цели. Не своди с нее глаз.

Но что я мог вложить в бросок? Мой стыд из-за того, какое я ничтожество? Из-за того, что я жирдяй? Ярость, что меня бьют? Что надо мной издеваются? Грусть из-за того, что я один? Совсем один…

Зак поймал мой следующий бросок – мяч прилетел точно в перчатку, звонко впечатался в кожу. Зак выронил мяч и вытащил руку из перчатки – ему явно было больно. Я испугался, что он на меня разозлится. Посмотрел на него с опаской, но, увидев, что он снова улыбается, успокоился. Отец Зака одобрительно похлопал меня по плечу. Вроде бы простой жест, но до того отеческий, что сердце сжалось. В хорошем смысле.

С этого дня мистер Харрингтон взял меня под крыло и стал тренировать вместе с сыном. Я схватывал на лету. Потом Зак забросил спорт, чтобы посвятить себя музыке, и в итоге остались только мы с мистером Харрингтоном. Я вцепился в занятия спортом, как тигр: поддержка Зака и наставления его отца очертили контуры моей жизни, как тренировки сформировали тело. К старшей школе я потерял лишние килограммы, подрос и набрался уверенности. Теперь никто бы не признал во мне маленького толстяка, которого задирали одноклассники. Но в душе я остался тем же. Зак склеил кусочки моей сути, но некоторые вещи нельзя было починить.

Налегая на педали, я выруливаю на дорогу к жилым кварталам. До дома путь неблизкий, и лучше мне вернуться засветло, иначе не избежать головомойки от бабушки. Вспыхивают фонари, и моя тень ложится на асфальт. Солнце почти скрылось за горизонтом, сумерки наступают, обращая деревья в смутные силуэты. У машин уже горят фары, и грузовик, мимо которого я проезжаю, освещает ее. Она сидит на автобусной остановке совсем одна. Босоножки, легкая юбка, белая футболка – наряд, безусловно, стильный и подходящий для солнечного дня, но не для прохладного вечера. Сомневаюсь, что она планировала гулять допоздна в таком виде…

Я торможу в последний момент и резко выкручиваю руль – чтобы не грохнуться, а не для того, чтобы ее впечатлить. Но внимание все-таки привлекаю. Подхожу к автобусной остановке, прислоняю велосипед к столбу и сажусь на другой конец скамейки. Девушка чуть отодвигается, несомненно, жалея, что скамейка недостаточно длинная, и словно воздвигает между нами стену изо льда. Тут мне не в чем ее упрекнуть: придурок на велосипеде, рассевшийся на автобусной остановке, определенно не собирается ждать автобус.

– Прости, если напугал.

Идеальная фраза для маньяка, подкатывающего к девушке поздно вечером… В ответ я слышу лишь пение цикад. Девушка тайком бросает взгляд на часы – наверное, мысленно молится, чтобы автобус пришел поскорее.

– Дай угадаю: ты в нашем городе недавно.

– А ты, значит, ведешь список местных девушек?

Она произносит это достаточно сердито, чтобы у меня отпало всякое желание продолжать разговор.

– Нет, просто во время каникул автобус ходит только днем… До завтрашнего утра отсюда ни на чем не уехать.

– Шутишь?

– Тут расписание не слишком четкое, но про часы работы точно написано, можешь сама посмотреть, если не веришь.

– Да чтоб меня…

Она явно раздосадована тем, что застряла здесь, – или тем, что застряла здесь со мной.

– Ты где живешь?

Она прикусывает щеку изнутри, сомневаясь, стоит ли отвечать. Наверное, думает, что сообщать мне свой адрес – не лучшая идея. Я уже решаю, что она так и будет молчать, когда она все-таки говорит:

– На Кросс-Крик.

– Ничего себе, это на другом конце города. У тебя есть телефон, чтобы позвонить родителям?

– Он сел.

– Дерьмо.

Пару секунд она сверлит меня взглядом, потом осмеливается спросить:

– Можно с твоего позвонить?

– Моя бабушка даже не в курсе, что эти штуки существуют, не говоря о том, чтобы мне его купить… Я еще не накопил на мобильный.

– Бабушка?

Несмотря на беспокойство, она уловила в моих словах убийственную деталь. Постоянно забываю, что для меня упоминание о бабушке – нечто само собой разумеющееся. Но для других это прямое указание на то, что я расту без родителей. Девушке хватает такта не задавать лишних вопросов о том, о чем она и сама догадалась.

– Автобуса нет, телефона тоже, но есть мой велосипед. Если хочешь, могу тебя подвезти.

– Ты готов сделать крюк до Кросс-Крика?

– Да, а что?

На этот раз она мне улыбается, так что на щеке появляется ямочка.

– Спасибо.

– Без проблем. Кстати, меня зовут Эш. А тебя?

– Сибилл.

– Красивое имя, – невольно выпаливаю я.

– Эш тоже ничего. Это сокращенное от…

– Эшли, – говорю я, встаю и жестом показываю на багажник. – Карета подана.

Сибилл не выдерживает и смеется, потом подходит к велосипеду.

– Погоди.

Я снимаю куртку и набрасываю ей на плечи:

– А то замерзнешь, пока будем ехать. И так уже на скамейке сидела дрожала.

– Да это ты меня перепугал, явился из ниоткуда!

Я смеюсь, а она затягивает завязки на куртке, прежде чем снова сказать спасибо. Пристально смотрит на меня пару секунд – и все-таки садится боком на багажник. Мы трогаемся с места, ехать нам несколько километров. И сдаваться нельзя, пусть даже ноги у меня ватные после целого дня тренировок с отцом Зака.

Мы едем в тишине: видимо, моего надсадного пыхтения хватает, чтобы отбить у нее всякое желание разговаривать. Одной рукой она обнимает меня за пояс. Другую – вместе с головой – кладет на спину. Спрашивает, не мешает ли мне, но я не в состоянии ответить, поэтому она так и едет дальше. А я ничего не имею против небольшого контакта и даже чуть медленнее кручу педали, чтобы продлить этот момент.

Завидев знакомые дома, она просит меня притормозить у остановки. Слезает с багажника и выпрямляет ноги, которые, должно быть, затекли после неудобной поездки.

– Точно дальше сама?

Солнце давно село, и тусклый фонарь в паре метров от нас слабо освещает тротуар.

– Да, прости, но мой папа не обрадуется, если я приду так поздно, да еще и с парнем, – объясняет она.

– Понимаю.

– Спасибо, что подвез.

– Не за что.

Несколько секунд мы оба не произносим ни слова, и наконец она нарушает молчание:

– Я буду ходить в Нью-Олбани-Хай.

– Значит, еще увидимся.

На ее губах снова появляется улыбка, потом она запрокидывает голову, чтобы посмотреть на небо:

– Обалдеть, сколько сегодня звезд.

– Ага, – отвечаю я, даже не потрудившись оторвать взгляд от ее лица.

Она продолжает любоваться звездами, а я продолжаю любоваться ею. Как будто целая Вселенная отражается в темной радужке ее глаз, а ее улыбка словно комета, которая утягивает меня за собой. Мне очень хочется ее поцеловать. Я собираюсь с духом, чтобы сделать первый шаг, но она уже опускает голову, чтобы попрощаться:

– Ладно, мне и правда уже пора. Спокойной ночи, Эш.

– Спокойной ночи, Сибилл.

И моя падающая звезда, сверкнув, исчезает.

* * *

Когда я возвращаюсь домой после поездки на другой конец города, комендантский час уже давно прошел. Но бабушка все равно ждет меня на качелях на крыльце… и глаза ее мечут молнии. Она ведь знает, что я всегда возвращаюсь, зачем же так волноваться?

– Эш, ты видел, сколько времени?

Мне жаль, что из-за меня бабушка до сих пор не спит. Она сидит, завернувшись в плед, который сама связала, и мне кажется, что, пока она меня ждала, у нее прибавилось морщин.

– Прости, пришлось сделать крюк, чтобы полюбоваться Вселенной.

– Что? Надеюсь, это не какое-нибудь молодежное словечко для наркотиков.

– Ха-ха, нет, бабуль. Но я все равно умираю с голоду.

– Ты что, хочешь, чтобы я сейчас вставала к плите, маленький чертенок?

– Бабушка, но я же расту! Неужели ты хочешь, чтобы я питался наркотиками?

– Эшли Уокер! Не заставляй меня ругаться в этом доме, – с притворной сердитостью отчитывает меня бабушка.

Она никогда не отказывалась приготовить мне маленький перекус, и сейчас я уверен, что еда – еще теплая – уже ждет меня на кухне. Но так уж у нас повелось, что сперва нам надо попрепираться, и я не променяю это ни на что на свете.

Бабушка хватает меня за воротник и впечатывает слюнявый поцелуй мне в щеку.

– Я волновалась за тебя, негодник.

– Прости, бабуль.

Я вспоминаю Сибилл. Нет, «любоваться Вселенной» – это не тайный шифр для «употреблять наркотики», но, если подумать, я вполне мог бы впасть в зависимость от этой девушки. Я уже собираюсь зайти в дом, когда бабушка берет меня за руку и легонько ее сжимает, даже не пытаясь скрыть улыбку:

– А теперь скажи-ка мне, как ее зовут, эту «Вселенную»?

– Скай – Сомнения

I'm not scared to be seen
I make no apologies, this is me[6].

This Is Me, Keala Settle & The Greatest Showman Ensemble

В коридорах университета не протолкнуться. Студенты сбиваются в группы, наслаждаются настоящим, ничуть не заботясь о завтрашнем дне. Они смеются, обсуждают последний матч «Хузерс»[7]. Единственное, что их волнует, – грядущая вечеринка.

Для них это просто обычный день в череде точно таких же.

Но не для меня.

После обеда мы с Вероникой идем на первое УЗИ. И все станет куда более реальным.

Хотела бы я отнестись к этому с непоколебимым спокойствием, но, честно говоря, на душе у меня совсем не спокойно.

Едва я узнала о беременности и справилась с первым потрясением, то увидела в зародившемся во мне крохотном создании шанс все исправить. Но бывают дни, когда я цепенею от страха при мысли о том, насколько хрупка растущая внутри меня жизнь. Я боюсь снова ее потерять. Не из-за аборта, а из-за того, что не готова стать матерью, – именно об этом без устали твердили в прошлый раз мои родители.

Я ужасно боюсь, что через несколько часов врач сообщит мне, что я что-то сделала не так и у ребенка проблемы со здоровьем. Боюсь, что я снова все испортила.

Я вспоминаю об алкоголе, выпитом на вечеринке в честь окончания первого курса, о пропущенных завтраках и обедах, о тоске, которая охватила меня после отъезда Эша: все эти излишества и безответственность могли повлиять на состояние ребенка, который уже был во мне… Знаю, мои страхи иррациональны, но, сколько бы я это ни повторяла, я не могу их унять. Бывает, что тревожные мысли не дают мне уснуть ночью – когда Вероника остается у Паркера, а я сплю одна.

Я спрашиваю себя, получится ли у меня обеспечить ребенку достойную жизнь, воспитать его, дать ему образование. Иногда мне кажется, что я и родить-то его не смогу. Мой образец для подражания – Сибилл, моя подруга и мать-одиночка, – уехала в Нью-Йорк. Склонная видеть все в черном свете, я мрачно думаю о том, что ей хотя бы помогает Эш… Он остался рядом с ней, а меня бросил. Или все-таки я бросила его первой?

Когда я представляю свою жизнь без Эша, то лишь острее ощущаю его отсутствие. А ведь через несколько месяцев я буду держать на руках его маленькую копию, которая будет все время о нем напоминать.

С головой, гудящей от невеселых мыслей, я иду к университетской парковке, где меня ждет Вероника.

– Что я вижу, для некоторых мисс Надень-Презерватив все-таки делает исключения!

Этот голос… Джош. Его слова возвращают меня в прошлое, и я снова вижу нас в той спальне… на вечеринке братства. Ночь, на которую он намекает, я бы предпочла забыть. Я даже пыталась делать вид, что ничего не было, чтобы не смотреть в глаза мерзкой правде, но Джошу доставляет удовольствие напоминать мне о случившемся.

Я не встречалась с ним с тех самых пор, как мисс Паркс поставила его на место в «Дели», куда он завалился с дружками. Он-то привык, что ему все сходит с рук. Не скрою, было приятно посмотреть на торжество справедливости. Какое у него было лицо!

Тот вечер, когда он пытался силой увезти меня на оргию, чтобы его приняли в братство… Скольким девушкам повезло меньше, чем мне? У скольких не было Эша, который бы за них вступился? Как им удается столько лет заставлять их молчать? Как они раз за разом выходят сухими из воды? Я знаю, остальные жертвы знают, но в глазах окружающих Джош – примерный спортсмен, который все лишь нечаянно толкнул старушку.

И вот он стоит передо мной, одетый в простую рубашку, часы у него на запястье стоят больше, чем моя трехмесячная зарплата, хотя ему куда больше подошла бы оранжевая тюремная роба. Я смотрю на Джоша и понимаю – по самодовольному выражению его лица, – что мой секрет для него не секрет. Он не просто так обронил замечание, чтобы меня задеть, он не притворяется – он знает. Почему из всех, кто мог догадаться о моем положении, именно он? Он крикнул это мне в лицо, без тени сомнения, и теперь все смотрят на меня.

– Но кажется, не перед тем она раздвинула ноги: дикий жеребец поспешил скрыться! – продолжает Джош, поворачиваясь к благодарной публике.

Его дружки глумливо гогочут, в собравшейся толпе тоже проскальзывают смешки. Что ж, пусть веселятся, мне до них дела нет.

– В одном я с тобой согласна, Джош: выбирать я не умею, – невозмутимо отвечаю я. – С другой стороны, он все-таки был лучше тебя во всех отношениях…

Удар достигает цели: уязвленный прямо в свое хрупкое мужское эго, Джош резко обрывает смех, словно тот стал ему поперек горла. Я меряю его взглядом – теперь меня тошнит при одной мысли о том, что я с ним спала.

Толпа встречает мою контратаку одобрительным хохотом. У Джоша вытягивается лицо: ему больше не весело. Узнаю это злобное выражение – насмотрелась на него в тот день, когда он заставлял меня сесть в машину. Эш подоспел как раз вовремя, но сегодня его здесь нет. Джош надвигается на меня с явно недобрыми намерениями. Я кручу на пальце кольцо, чтобы успокоиться и унять дрожь в руках – не хочу, чтобы другие видели мой страх. Не хочу, чтобы он его видел.

– Я дам тебе один совет, дорогая: в следующий раз отсоси своему парню и проглоти. С полным ртом сложно говорить глупости, да и с последствиями разбираться не придется. Никаких проблем, одни решения! А если постараешься, так еще и следующему парню сумеешь удовольствие доставить.

Он заканчивает фразу в двух шагах от меня – с видом надменным, торжествующим и презрительным. Я оставляю кольцо в покое, провернув камнем внутрь, и отвешиваю Джошу пощечину – со всей силы, так, чтобы вспороть камнем кожу. Он подносит пальцы к щеке – проверить, не течет ли кровь, и я вижу, как он закипает. Но я не дрожу и стою перед ним с высоко поднятой головой. Я могу стерпеть все, что он говорит про меня, все могу пропустить мимо ушей. Но «глупости», «проблемы»… Так говорили Эдриан, его отец, мои родители. И эти слова возвращают меня в прошлое, о котором я предпочла бы забыть.

– Сука!

Джош замахивается кулаком, зрители изумленно вскрикивают – и он замирает, понимая, что собрался ударить беременную на глазах у всех. И под «всеми» следует понимать весь мир, если учесть, сколько телефонов сейчас снимают происходящее.

Я замечаю Веронику, которая проталкивается сквозь ряды студентов. Она готова броситься на Джоша, вцепиться ему в глотку, как питбуль, но сдерживается – ситуация развернулась в мою пользу.

– Вокруг не всегда будут свидетели, – цедит Джош. – А твоего рыцаря в сверкающих доспехах больше нет рядом, Скай.

– Я и без него справлюсь, Джош. Тебя уже привлекали за нападение на пожилого человека, а только что ты публично угрожал беременной. Если со мной что-то случится, ты станешь первым подозреваемым. Так что настоятельно советую забыть обо мне… и пойти обработать щеку, а то еще загноится, и морду окончательно перекосит.

– Пойдем, Скай, – вмешивается Вероника.

Она берет меня за руку и тянет прочь, подальше от мобильных, направленных на нас с Джошем. Я позволяю себя увести, но последние слова Джоша неотступно следуют за мной, потому что это горькая правда: Эша действительно здесь больше нет.

Мы останавливаемся перед машиной, Вероника так и не отпустила мою руку. А я и не заметила, сколько мы прошли.

– Скай, нельзя подвергать себя такому стрессу. Ты должна поберечь себя и ребенка, – говорит Вероника, открывая свой «приус».

Я сажусь в машину. Едва я опускаюсь на сиденье, как у меня вырывается вздох облегчения. Я и не подозревала, как напряжена. Ноги ватные, без Вероники я бы ни за что сама не дошла до парковки. Тем временем она заводит «приус» и выезжает из кампуса через ворота Сэмпл-гейт.

Я чувствую, как по щеке бежит слеза, за ней вторая. Вытираю их рукавом, но поток уже не остановить. В этих слезах нет никакого смысла, просто накрыло эмоциями и гормональным коктейлем. Эти слезы – знак моей победы над Джошем, над расставанием с Эшем, над родителями, отказавшимися от меня. Это слезы радости от того, что у меня есть такая подруга, как Вероника. А еще это слезы грусти и страха перед новой жизнью, которая все отчетливее вырисовывается передо мной.

Вероника гладит меня по волосам, продолжая вести машину.

– Так и подмывает вернуться, чтобы заставить его съесть собственные яйца, – ворчит она.

От ее прямодушия губы сами растягиваются в улыбке.

– А ты давай, соберись, иначе мисс Паркс мне голову оторвет.

– Мисс Паркс?

Вероника притормаживает у кафе, где нас ждет моя начальница в бесформенном лавандовом жилете, который сама связала. И надо сказать, что с закусочной мисс Паркс управляется куда лучше, чем со спицами.

От удивления поток слез иссякает: я быстренько вытираю последние, как маленькая девочка, которой стыдно плакать.

– Вероника, ты что? У нас нет времени на молочные коктейли, надо в клинику ехать.

– Я всего лишь выполняю приказы твоей начальницы. Даже не моей, но ты уж прости меня, дорогая, как-то не хочется с ней спорить.

Мисс Паркс садится в машину и пристегивается, не тратя время на церемонии. Когда я оборачиваюсь, чтобы спросить, что она здесь делает, она резко обрывает меня, даже не поздоровавшись:

– Я так полагаю, глаза у тебя красные не от конъюнктивита. Только не говори, что плакала из-за этого дуралея, который умотал на другой конец страны?

– Э… Нет, мисс Паркс, я…

Она недовольно качает головой.

Что ж, сказать по правде, отчасти я действительно плакала из-за него.

– Поехали, Вероника, я не хочу, чтобы мы опоздали.

– Есть, мэм.

Вероника шутливо отдает честь и трогается с места.

* * *

Мы едем в тишине. Должно быть, мисс Паркс произвела на Веронику сильное впечатление – не в характере моей подруги молчать так долго. Мимо проносятся центральные магазины, и я рассеянно скольжу взглядом по витринам, погруженная в свои мысли. Наконец мы останавливаемся на парковке перед больницей.

Вероника идет к стойке регистратуры – сообщить, что мы пришли. А мы с мисс Паркс садимся ждать в приемной.

Наконец акушер-гинеколог приглашает нас в кабинет. Я ложусь на кушетку: белые стены, яркие лампы и запах дезинфицирующего средства живо напоминают мне о клинике, в которой я делала аборт. Мягкая ладонь мисс Паркс ободряюще сжимает мою руку, словно начальница догадывается о моем прошлом – пусть даже о нем говорит лишь волнение на моем лице. Мне спокойнее от того, что она рядом, и, когда врач возвращается с аппаратом УЗИ, я чувствую, что готова.

– Сейчас будет немножко холодно, – предупреждает он перед тем, как поднять мою блузку.

Я едва успеваю оценить его деликатность, как он плюхает мне на живот гель и начинает водить по нему аппаратом, словно снегоочистителем. Мозг сразу забывает о всех неприятных ощущениях: мое внимание целиком и полностью сосредоточено на экране. Даже без медицинского образования я в состоянии разглядеть своего ребенка. Чувствую, как рука мисс Паркс сжимает мое плечо, а Вероника не может удержаться от тихого восторженного писка. А я смотрю на экран и улыбаюсь. Ведь я знаю, что это крошечное существо внутри меня. Внутри меня…

Несколько минут врач проводит измерения, фиксирует результаты, но с тем же успехом он мог бы танцевать канкан – мы неотрывно смотрим на монитор. Вероника сыплет комментариями, как спортивный журналист на матче, а мисс Паркс облегченно вздыхает, что у малыша нет во рту сигареты.

– Малыш здоров, развивается в соответствии с нормой. Никаких отклонений и пороков развития я не вижу, – объявляет врач.

– А вот здесь что такое? Это нормально? – спрашивает мисс Паркс, тыча пальцем в экран.

– Все в порядке, это эффект глубины.

– Вы уверены?

– Абсолютно, мэм. С малышом все хорошо.

– Ну ладно, – бормочет мисс Паркс, откидываясь на спинку стула. – Хорошая работа, Скай, – хвалит она меня, словно я отработала субботнюю смену, не спутав ни одного заказа.

В ее глазах я вижу гордость. Меня ужасно трогает, что даже у мисс Паркс нет слов. Мы с врачом переглядываемся и улыбаемся украдкой, давая хозяйке «Дели» время справиться с охватившими ее чувствами. Но потом врач решает нас «добить»:

– Хотите послушать сердечко?

Кабинет тут же наполняется глухим ритмичным перестуком – маленькое сердце бьется так быстро. И на меня обрушивается реальность: теперь это не просто изображение на экране, это сердце маленького живого существа. Очень, очень живого.

* * *

Я привожу себя в порядок, одеваюсь, и мы идем в регистратуру, чтобы разобраться с оплатой. Девушка за стойкой встречает нас дежурной улыбкой, резко контрастирующей с искренней симпатией врача. Впрочем, ее задача сейчас – взять с нас деньги.

– Пожалуйста, вот эту сумму вы должны оплатить.

– Я в прошлый раз указывала номер страховки, обычно она все покрывает.

Девушка стучит по клавиатуре, потом чуть хмурится.

– Мне жаль, мисс, но ваша страховка больше не действует, – говорит она.

В животе мгновенно образуется холодный ком. Должно быть, произошла ошибка.

– Уверены? Насколько я помню, до истечения полиса еще есть время.

– Дело не в том, что полис истек. Страховку отменили владельцы семейного счета.

Иными словами, мои родители…

– Но как же так? Это невозможно, они бы не стали… Проверьте еще раз, пожалуйста.

– Уже проверила, смотрите…

Она поворачивает экран ко мне, и я понимаю, что никакой ошибки нет. Неужели родители так наказывают меня за то, что я не приехала их навестить? Чувствую себя полной дурой: нужно было в прошлом году самой оплатить страховку, раз уж решила больше не брать у них денег. Я все твержу, что хочу быть независимой, но кажется, я на это неспособна.

– Скай, что такое? – спрашивает мисс Паркс, подходя к регистратуре.

– Не волнуйтесь, все в…

Но девушка за стойкой не дает мне договорить:

– Страховка вашей внучки недействительна, мэм.

– Я не… – пытаюсь возразить я, но мисс Паркс легонько шлепает меня по руке, призывая замолчать.

– И сколько мы вам должны?

Девушка показывает счет: ей хватает такта не озвучивать цену за прием. Но я-то все равно знаю, сколько он стоил.

– Чеки принимаете?

– Да, мэм.

– Нет, мисс Паркс, я не могу на это пойти. Это всего лишь недоразумение, пожалуйста, не нужно за меня платить.

– Милочка, ты собралась указывать мне, что делать?

Мисс Паркс достает чековую книжку и выписывает чек, не слушая мои возражения. На самом деле я знаю, что другого выхода у меня нет.

Уладив вопрос с оплатой, моя начальница направляется к выходу, высоко держа голову.

– Я все верну, обещаю. Мне так неудобно! Простите, я не думала…

Мисс Паркс резко останавливается, так что я едва в нее не врезаюсь.

– Скай, хватит. Я не планирую забирать деньги с собой в могилу, так что позволь мне распоряжаться ими на свое усмотрение.

– Да, но… но… Вы не обязаны, я же…

Она берет меня пальцами за подбородок, вынуждая посмотреть ей в глаза. Этот жест застает меня врасплох, я не знаю, что сказать, а по щекам снова бегут слезы, которые я не осмеливаюсь вытереть. Мисс Паркс молча смотрит на меня – и так мы разглядываем друг друга несколько секунд.

– Верно, Скай, я не обязана.

Она ласково утирает мои слезы, но в ее глазах столько доброты, что я начинаю рыдать еще сильнее. Пытаюсь выговорить «спасибо», но ничего не получается. Мисс Паркс притягивает меня к себе и гладит по волосам. А я утыкаюсь в ее худое плечо и чувствую себя словно в материнских объятиях.

– Флэшбек – Две игры, один игрок

If there is someone that can make you feel perfect
Then who am I, who am I to stand in your way[8].

Who Am I to Stand in Your Way, Chester See

Я сбегаю по лестнице, перескакивая через несколько ступенек, в перемотанных скотчем наушниках гремят The Used. В гостиной целую бабушку в щеку, и она пользуется случаем, чтобы с недовольным видом выдернуть наушники у меня из ушей.

– Никакой музыки за столом.

Я смиренно улыбаюсь и откладываю старый МР3-плеер, прежде чем насыпать себе в тарелку хлопьев и залить их молоком. Потом сажусь перед бабушкой, которая дует на чашку с обжигающим кофе.

– Ты что, решил проверить, докуда они могут отрасти? – спрашивает она, пока я молниеносно поглощаю завтрак.

Под конец школьного года я перестал ходить в парикмахерскую – из соображений экономии. Деньги, которые бабушка дает мне на стрижку, я подкладываю в банку с долларами на кухне.

– Тебе не нравится?

– А тебе нравится?

Я пожимаю плечами.

– Главное, чтобы тебе нравилось, – не унимается бабушка.

– Отличный способ дать мне понять, что ты такую прическу не одобряешь.

– Вы только посмотрите, намеки он понимает, но, когда я прямым текстом прошу убраться в комнате, приходить вовремя или делать домашнее задание, он как будто меня не слышит.

– Ха-ха! Это музыка виновата, из-за наушников я пропускаю половину из того, что ты говоришь.

– Каков наглец! И что же ты слушал с утра пораньше?

– Последний альбом The Used, вышел на прошлой неделе.

– Еще одна группа, в которой дерут глотку вместо того, чтобы петь?

– Ага, – отвечаю я и не могу сдержать смешок.

Отставив пустую тарелку, я открываю холодильник и пью апельсиновый сок прямо из бутылки. Бабушка тут же начинает ругаться и бросает в меня кухонным полотенцем, от которого я изящно уклоняюсь.

– Прости, бабуль, опаздываю! – Я торопливо целую ее в щеку и хватаю плеер и сумку. – До вечера!

Свою дерзкую выходку я довершаю подмигиванием и глупой, но торжествующей ухмылкой. Уже иду к двери, когда в спину мне прилетает:

– Эшли Уокер, подтяни штаны!

Вскочив на велосипед, я принимаюсь энергично крутить педали. Зака я не видел целых две недели. Он уже три дня как вернулся после летних каникул, но бабушка не пустила меня к нему на выходных, велев сперва закончить с домашними делами, которые я старательно откладывал все лето.

Я с нетерпением ждал начала учебного года – и тренировок в бейсбольной команде старшей школы. Ждал встречи с лучшим другом, который послал мне альбом Artwork с Западного побережья, настаивая на том, чтобы я прослушал его раз сто, не меньше, перед тем как мы увидимся вновь.

Я проношусь по Рино-авеню, мимо парка Бикнелл. На Сильвер-стрит почти не обращаю внимания на сигнал светофора и проскакиваю на желтый.

Многое изменилось с тех пор, как я пошел в среднюю школу и познакомился с Заком. Он раскрасил мою жизнь в яркие цвета, и я каждый день задаюсь вопросом, какой бы она была, если бы четыре года назад семья Зака не переехала в Нью-Олбани. Рядом с ним я чувствую себя сильнее. Конечно, я окреп физически, но куда больше я развился морально. Зак разглядел что-то в том гадком утенке, каким я был при нашей первой встрече, и вселил в меня уверенность.

Может, ее даже хватит, чтобы я попытал счастья с Сибилл. Воодушевленный этой мыслью, я кручу педали в два раза быстрее. С той самой ночи, когда я подвез Сибилл до остановки, я безуспешно пытался отыскать ее на улицах Нью-Олбани. Но теперь это неважно, ведь сегодня начинаются занятия в школе и я точно увижу Сибилл в коридорах.

Подъехав, я прицепляю велосипед к специальной стойке, и Зак бежит ко мне – он уже заждался. Он напрыгивает на меня так, что чуть не роняет на землю. Потом отстраняется и смотрит до ужаса серьезно, не убирая руку с моего плеча и не обращая внимания на подозрительные взгляды, которые бросают на нас старшеклассники.

– Ну, что скажешь? Крышеснос?

Я улыбаюсь:

– Еще спрашиваешь! Конечно, крышеснос!

– А то!

Зак зарывается пальцами в свои непослушные волосы, крутится на месте и подпрыгивает, как ребенок, который не может сдержать бурлящее внутри волнение.

– Blood On My Hands[9] – это же просто… Представляю, как вживую они рвут зал. Эш, мы должны поехать на их концерт. В апреле они выступают в Цинциннати.

– Не далековато?

– Да туда ехать меньше двух часов! Мы не можем такое пропустить.

Его глаза так сверкают, что мне ничего не остается, кроме как согласиться. Естественно, сперва нужно будет придумать, как усыпить бдительность родителей Зака и моей бабушки, но нас это не остановит. Даже если понадобится ехать на другой конец страны, я без колебаний последую за ним.

– Конечно, такое нельзя пропустить, – киваю я.

Его лицо озаряется улыбкой, и он снова заключает меня в объятия. Музыка невероятно важна для Зака, хороший альбом производит на него куда большее впечатление, чем на меня, и, если он так радуется, когда слушает группу в записи, могу только представить, что с ним станется на их концерте. И да, я поеду в Цинциннати, чтобы вернуть ему хотя бы десятую часть того счастья, которое он принес в мою жизнь.

– Черт, Эш, вот мы и в старшей школе!

Его восторг заразителен. Он закидывает руку мне на плечо, и я замечаю, что Зак стал пониже меня ростом. Я вырос одним махом, за последний год в средней школе, и превратил в мышцы последние лишние килограммы.

* * *

На большой перемене, пока остальные спешат в столовую, мы устраиваемся на лестнице у заднего выхода, чтобы обсудить первый день в школе и покурить. Вот уже два года мы с Заком время от времени тайком выкуриваем по сигарете. Наверное, поначалу я делал это, потому что отчаянно хотел почувствовать себя крутым после того, как столько лет был ничтожеством. Зак надеялся, что голос станет более хриплым, но я подозреваю, он просто не хотел, чтобы я занимался этим дерьмом в одиночку. Всегда вместе, даже когда речь идет о вредных привычках! Заядлыми курильщиками нас не назовешь – если отец Зака или моя бабушка узнают, нам крышка, к тому же у нас нет денег, чтобы часто покупать сигареты. И тем не менее эти редкие моменты уже стали чем-то вроде ритуала.

Немного пошутив над директором и первым школьным собранием, мы проходимся по внешности наших основных учителей и начинаем подчеркивать в расписании, какие занятия у нас совпадают. А потом Зак вдруг резко меняет тему:

– Мне нравится одна девушка.

– Что?! Я не ослышался? Погоди-ка, ты о ком?

В средней школе Зака заботили только музыка и поиск неприятностей на свою пятую точку – естественно, в компании со мной. Девчонки пытались привлечь его внимание, но, кажется, тогда Зака это не слишком интересовало. Так что сейчас его признание производит эффект разорвавшейся бомбы.

Я в последний год средней школы встречался с Габриэллой, а еще с Дженни. Ничего особенного, так, легкий флирт, которому я поддавался по большей части ради того, чтобы окончательно порвать с прежним Эшем, вечным изгоем. Настоящих чувств я к ним не испытывал. Как и Зак, я прежде всего ценил время, проведенное с другом, и считал глупым тратить его на поддержание каких-то других отношений.

– А что такого? – Его лицо расплывается в улыбке.

– Ты говоришь мне: а что такого? Ты начал встречаться с девушкой на каникулах! Не мог рассказать своему лучшему другу? Нет, я, наверное, брежу. Чувак, мы рассказали друг другу о том, как в первый раз передернули. Уж о том, что у тебя появилась девушка, ты мне сразу должен был рассказать.

Брови Зака слегка ползут вверх при упоминании о той откровенности, но потом он все-таки отвечает:

– Во-первых, я с ней не встречаюсь. Во-вторых, это случилось не на каникулах: я увидел ее сегодня утром в школе. И в-третьих, мы вроде договорились больше никогда не вспоминать про ту историю с дрочкой.

Я прыскаю со смеху и давлюсь дымом. Наверное, со стороны выгляжу как человек, который впервые взял в руки сигарету. Зака это очень веселит.

– Подумать только, Зак Харрингтон втрескался в девушку из Нью-Олбани. Давно пора, – подкалываю его я.

– Мне рассказывать или нет?

– Да! И во всех подробностях!

– Я пошел записываться в музыкальный класс, пока кое-кто, без сомнения, проверял, взяли его в команду по бейсболу или нет.

– Ага! У тренера, мистера Харрингтона, рожа как у быка.

– И не говори, он мне с самого рождения в затылок дышит! Так вот, я пошел записываться, а кабинет еще был закрыт. Я стою с Оли, жду – и появляется она. Спрашивает, тут ли записываются в музыкальный класс. Я говорю, что все верно, и сразу спрашиваю, на каком инструменте она играет.

Он замолкает, словно на этом история заканчивается.

– И? Так на чем она играет? На гитаре, как ты?

– Нет. Она ни на чем не играет.

– Вообще? Тогда зачем ей музыкальный класс?

– Я тоже ее об этом спросил, а она ответила: «Потому что со спортом у меня дела еще хуже».

Зак хохочет, его смех звенит, как хрустальный колокольчик, а на щеке проклевывается ямочка. А потом искрящиеся озорством глаза затуманиваются, и я понимаю, что он уже не здесь, не со мной, а с этой девчонкой. Он заново переживает их знакомство – и опять смеется.

– На самом деле она поет, – наконец объясняет он.

– А выглядит как?

– Сложно сказать…

– Да легче легкого! Брюнетка? Блондинка? Какая она?

– Особенная…

– В смысле?..

– В смысле, удивительная. Из тех, в кого можно влюбиться.

Зак глупо ухмыляется, словно понимает, насколько глупо это прозвучало, но, даже если он шутит, я-то вижу, что только отчасти. Он смеется над каменным выражением моего лица и легонько толкает в плечо, чтобы расшевелить. Я роняю окурок – скорее от удивления, чем от толчка. Никогда не видел Зака таким. То, как сияли его глаза, когда он рассказывал про The Used, – ничто по сравнению с тем, как они сверкают сейчас. Я ощущаю укол зависти, что мне пока не довелось встретить человека, который вызвал бы у меня подобные чувства, но тут перед моим мысленным взором встает лицо Сибилл.

– Что ж, откровенность за откровенность… Я тоже на каникулах встретил девушку, которая не оставила меня равнодушным.

– Что-о-о-о?! И ты ничего мне не сказал?

– Да мы с ней случайно столкнулись один раз – и больше я ее не видел.

В последнее время я вообще начал задаваться вопросом, увижу ли я ее когда-нибудь снова. За все утро я так и не сумел разглядеть ее в коридорах, хотя старшая школа у нас довольно маленькая. Я невольно прихожу к выводу, что она, наверное, ошиблась, когда сказала, что будет ходить в Нью-Олбани-Хай.

– Не волнуйся, Нью-Олбани не такой большой город. Я помогу тебе ее найти! – тут же заверяет меня Зак. – А пока, хочешь, познакомлю тебя с девушкой из музыкального класса?

– И когда ты собираешься это сделать?

– Мы договорились встретиться у столовой во время большой перемены. Раз ты докурил, можем идти.

– Ты договорился с девушкой о встрече?

– На самом деле это не так сложно!

Он широко мне улыбается, и мы встаем со ступенек. По дороге в столовую я вглядываюсь в лицо каждой встречной старшеклассницы в тщетной надежде столкнуться с Сибилл. А потом Зак, окрыленный энтузиазмом, вырывает меня из моих мыслей:

– Смотри, вот она!

Я машинально поворачиваю голову – и наконец вижу Сибилл. На миг я замираю, убеждая себя, что Зак, конечно же, привел меня знакомиться с другой девушкой. Но нет, рядом с Сибилл никого, а значит, это она вскружила голову моему другу. Зак уже подходит к ней, а мне требуется пара секунд, чтобы очнуться от оцепенения и присоединиться к нему.

– Позволь представить тебе Сибилл. Сибилл, познакомься, это мой брат, Э…

По глазам Сибилл я вижу, что она меня узнала и собирается сказать об этом Заку. Не задумываясь, я заговариваю первым, не давая ей вставить и слова.

– Эш. Рад знакомству. – Я протягиваю Сибилл руку.

Она смотрит на меня озадаченно, не понимая, почему я так поступаю. Потом недоумение сменяется разочарованием, но для меня все ясно как день: если Зак поймет, что я знаю Сибилл, то быстро обо всем догадается – и отойдет в сторону. Собственные чувства для него отступят на второй план, такой уж он, Зак. Но я видел, как озарилось его лицо, едва он заговорил об этой девушке, видел, как в глубине его карих глаз засияли звезды, – и я хочу, чтобы они продолжали сиять. Потому что никогда еще Зак не был так прекрасен.

– Эш – Счет воспоминаний

I try to take off my head sometimes,
Because I can't escape the memories[10].

Empty With You, The Used

Я открываю коробку, полную разнородных предметов, среди которых коллекция дисков. Все подарил мне Зак, и я с тех пор с ними не расставался… С удивлением ловлю себя на том, что мы переехали несколько недель назад, а я так и не разобрал до конца вещи.

И объясняется это вовсе не их количеством, но моим нежеланием мириться – с Нью-Йорком и новой жизнью.

Я всё откладываю и откладываю, как будто в надежде на вмешательство божественной силы, которая взмахом волшебной палочки решит все мои проблемы, а заодно и разберется с тремя несчастными коробками, что я притащил с собой в Нью-Йорк.

Я составляю список дисков, сопровождавших меня с подростковых лет, доставая один за другим, а потом натыкаюсь на Artwork группы The Used – и дергаюсь, как от удара током. Другие коробки с дисками выскальзывают из пальцев: я хочу держать только эту. Направляясь к стереосистеме, я пробегаю глазами список песен. Слушать их – не лучшая идея, но я профессионал в том, что касается плохого выбора.

Вставляю диск, нажимаю Play, и по квартире разносятся первые звуки «Крови на моих руках». Я так давно не слышал эту песню, но губы сами шепчут знакомые строки.

Я позволяю себе упасть на диван и вытягиваюсь на подушках. Наблюдаю за тем, как танцуют пылинки в лучах солнца. Они словно очерчивают образы из воспоминаний: вот Зак с гитарой в руках пытается на слух подобрать аккорды, запоминая каждое слово своего любимого альбома. А я, переполненный восхищением, валяюсь на его кровати и молча поддерживаю.

Стараниями Зака рождались чувственные акустические версии, и от его хрипловатого голоса я каждый раз покрывался мурашками. Даже сегодня на агрессивные риффы оригинального исполнения накладывается мягкость интерпретаций моего лучшего друга.

Он был невероятно талантлив, но мир никогда не сможет этим насладиться.

И мне ни в коем случае нельзя забывать, что только я в этом виноват.

Я сажусь, как раз когда Сибилл выходит из ванной. Одним полотенцем она обернула волосы, другим – прикрыла наготу. Заглядывая в комнату, Сибилл напевает Empty With You[11], которая как раз играет.

Она тоже не смогла забыть.

Я вспоминаю, как они выступали дуэтом в музыкальном клубе. Зак неоднократно предпринимал попытки научить меня петь, но у меня к этому душа не лежала. Музыка была его фишкой. Моей был бейсбол.

Но для Зака это не стало поводом отодвинуть меня на второй план. Пусть наши увлечения разнились, мы все равно все делали вместе. Я не пропускал ни одной репетиции его группы, ни одного концерта. Я всегда был рядом, что бы ни случилось. Пусть даже планы менялись в последнюю минуту, и мне, чтобы к нему присоединиться, приходилось бросать очередную девчонку, которую я обхаживал. И Зак поступал точно так же, когда речь заходила о бейсбольных матчах. Старшая школа могла заставить нас отдалиться, но вместо этого наша связь только укрепилась.

Для меня и для Зака всегда было так: сначала мы двое, а потом весь мир.

А потом я все испортил.

Оглядываясь назад, я понимаю, что Зак дал мне больше, чем кто-либо в моей жизни. Больше, чем я когда-либо мог дать ему взамен. Иногда мне кажется, что я вообще только брал и брал…

Сибилл обнимает меня со спины, и я подскакиваю от неожиданности, но она не хотела меня напугать, только утешить. По рукавам я вижу, что она уже оделась. Интересно, сколько я просидел вот так, потерявшись в своих мыслях? Я накрываю ее руки своими, а она продолжает подпевать, зарывается лицом в мои волосы и принимается покачивать меня в такт музыке. К счастью, играет Kissing You Goodbye[12], самая спокойная композиция в альбоме – в противном случае Сибилл, наверное, сломала бы мне шею. Эта песня всякий раз вынимает из меня душу: она играла на похоронах Зака. Когда смолкают последние ноты, Сибилл целует меня в щеку.

– Будешь кофе? – спрашивает она, направляясь в сторону кухни, до которой буквально два шага.

Эта квартира действительно крохотная.

– Да, пожалуйста.

Сибилл достает из шкафчика две чашки и включает кофемашину.

– Он без конца слушал этот альбом.

Я улыбаюсь в ответ. Она ставит исходящие паром чашки на низкий столик и садится рядом со мной, закинув ногу на ногу.

– Помнишь, как мы тайком улизнули из дома, чтобы попасть на их концерт в Цинциннати?

– Конечно, помню. А еще помню, что вы чуть не пропустили концерт, потому что он вздумал подраться с парнем из очереди! – говорит Сибилл.

Какой-то верзила отпустил расистскую шутку в сторону Сибилл, и Зак не раздумывая ему врезал. А я, разумеется, поддержал друга.

– Да, это я тоже помню.

Когда мы вернулись в Нью-Олбани, видок у нас был тот еще, так что затея с тихой вылазкой с треском провалилась. Но все равно мы провернули это вместе, и, по сути, только это имело значение.

– У тебя уже в те времена был настоящий талант ввязываться в драки. Зак по сравнению с тобой был тихоней.

Сибилл переносится в прошлое, совсем как я несколько минут назад. Она заново переживает ту сцену перед концертом. Потом улыбается, но глаза ее подозрительно блестят в свете солнца.

– Но он не отступал, даже если знал, что может все потерять. Ради нас он был готов на все. Душа рыцаря в теле поэта, – заключает она.

Как в тот день в средней школе, когда Зак ударил Ларри своей гитарой, чтобы меня защитить…

Я помню, что после концерта Сибилл посмотрела на Зака другими глазами. Она наконец увидела его таким, каким видел его я.

– Он хотел пригласить тебя на свидание с первого дня учебы, а ты никак не могла понять.

– Да все я понимала, не сказать чтобы он слишком тонко намекал, – фыркает Сибилл между двумя глотками кофе.

– А помнишь, как на Хеллоуин он был диджеем на вечеринке?

– И ставил только мои любимые песни?

– Да, но дело не только в этом: сет-лист был скрытым признанием в любви. До первого медленного танца. На нем он оставил микшер, чтобы пригласить тебя, но ты уже приняла приглашение Уилла.

В комнате повисает молчание, мы с Сибилл смотрим друг на друга. Из колонок по-прежнему льется музыка, и я почти ощущаю присутствие Зака.

– Если я правильно помню, тебе его сет-лист тоже пригодился: помог окончательно вскружить голову Джози.

Я ничего не говорю и думаю о нашей троице. С первого дня в старшей школе мы начали регулярно зависать вместе. С другой стороны, в течение всего первого года если мы не были втроем, то либо Зак проводил время с Сибилл, либо мы с ним тусили вдвоем. Но чтобы только Сибилл и я – никогда. По вполне понятным причинам я старался не оставаться с ней наедине. И все же, несмотря на то что я отошел в сторону, предоставив Заку пространство для маневра, между ними ничего не происходило. Даже после концерта в Цинциннати потребовалось еще три месяца, чтобы их отношения наконец сдвинулись с мертвой точки.

– А Зак тебе сразу понравился?

Сибилл делает глоток кофе, не сводя с меня пристального взгляда. Потом поджимает губы, грустно улыбается и ласково ерошит мои волосы – совсем как Элиасу, совсем как маленькому мальчику…

– Ты же прекрасно знаешь, что нет.

Съемную квартирку затапливают звуки Best of Me[13], и призрак Зака исчезает. Там, где был он, остается лишь пустота, еще более давящая, чем обычно.

– Скай – Перерыв

And if you're homesick, give me your hand and I'll hold it
People help the people
And nothing will drag you down[14].

People Help the People, Birdy

Я вытираю руки о фартук, который прилагается к форме официантки: она стала мне слегка тесна в талии, так как живот уже чуть округлился. Иду к новым клиентам, чтобы их обслужить. Я улыбаюсь, предлагаю сегодняшнее меню, а сама украдкой бросаю взгляд на часы с маятником, которые висят на стене.

15:27.

Осталось полчаса, а потом мне нужно будет бежать на смену в «Волшебный театр».

Я стараюсь не сбавлять темп, хотя в последнее время это нелегко – ноги из-за беременности отекают, и меня постоянно бросает в жар.

– Ты должна была уйти еще час назад, – сообщает мне Вероника, принимая заказ у кассы.

Она работает в «Дели» уже десять дней. Не то чтобы Вероника нуждалась в деньгах: она принадлежит к числу студентов, которых полностью обеспечивают родители. Как я когда-то. Но мне кажется, что она влюбилась в мисс Паркс и просто не смогла сказать старушке «нет», когда та поинтересовалась, не хочет ли Вероника подработать в кафе – там как раз искали новую официантку. Не исключаю также, что моя подруга увидела в этом возможность за мной присмотреть.

– Скоро ухожу.

– Если мисс Паркс увидит, что ты еще здесь, легко ты не отделаешься.

– В смысле?

– Ты думаешь, она не заметила, сколько дополнительных часов ты набираешь? О, кстати, помяни черта!

Мисс Паркс выходит из подсобки с ящиком чистой посуды. Мне кажется, он довольно тяжелый, но взгляд, которым начальница меня награждает, отбивает всякое желание предлагать ей помощь. Я даже отступаю на шаг, когда она с грохотом ставит ящик и решительно идет прямиком ко мне.

– Удачи! – бросает Вероника, отправляясь к гостям с горячими блюдами.

– Мисс Пауэлл!

Когда мисс Паркс строит из себя начальницу, то изводит меня с тем же пылом, с каким утешает в нерабочие часы.

– Я уже ухожу, мисс Паркс! – отвечаю я, торопливо сдергивая с себя фартук.

Я спешу к вешалкам, чтобы забрать свои вещи, но куда мне состязаться в скорости с упрямой семидесятилетней женщиной? Мисс Паркс не отстает от меня ни на шаг.

– Я, может быть, и старше тебя, но на память, к счастью, пока не жалуюсь. И точно помню, что твоя смена заканчивается в 14:30.

– Да? А я и не заметила, как время пролетело! Но ничего страшного, мисс Паркс, не учитывайте эти часы, я…

– Избавь меня от своего вранья, я и так уже достаточно зла! А ты прекрасно знаешь, что с моим давлением мне нельзя злиться. Ну вот, придется пить кофе.

– Кофе с вашим давлением тоже не рекомендуется.

Мисс Паркс пронзает меня убийственным взглядом: можно подумать, ничего глупее она в жизни не слышала.

– Свари мне кофе, и, раз уж у тебя так много свободного времени, сделай две чашки. Если присоединишься ко мне во время перерыва, сможешь понаблюдать за моим состоянием.

Бесполезно объяснять мисс Паркс, что беременным кофе тоже пить не советуют. Зато чашка согреет руки…

Подхватив свой кофе, мы устраиваемся за столиком снаружи. Остальные не заняты, и мне как-то не по себе от того, что мы с мисс Паркс оказываемся фактически наедине. Внутри крепнет уверенность, что сейчас меня отчитают, как маленькую девочку.

Прежде, расположившись на террасе, мисс Паркс непременно закурила бы сигарету, но она этого не делает.

Беспокоится за ребенка.

Вместо этого она крутит в руках чашку кофе.

– Скай, не в твоем положении убиваться на работе. Я прекрасно понимаю, зачем ты берешь лишние часы, и хочу, чтобы ты прекратила.

– Но мисс Паркс…

– Я не собираюсь с тобой спорить, милая. Ты мне ничего не должна. Я оплачиваю твои медицинские счета, потому что хочу – и потому что могу. Но я точно не жду, что ты в благодарность будешь гробить свое здоровье. Не заставляй меня тебя выгонять.

После инцидента в клинике я хотела оформить новую страховку, но она не покрывала расходы на ведение уже случившейся беременности.

Я хлопнула дверью родительского дома, крича о том, что теперь буду сама по себе, и поклялась, что никогда больше не прикоснусь к этим грязным деньгам. Летом я взяла студенческий заем, чтобы оплатить второй год в колледже, но о том, сколько мне будет стоить беременность, я как-то не задумывалась.

А оказалось, что визиты к врачам и анализы обойдутся в ту же сумму, что и год обучения.

Мисс Паркс настояла на том, чтобы все оплатить. Она не отставала от меня, пока я не сдалась, и отработать побольше часов в «Дели» казалось мне меньшим, что я могла для нее сделать.

Потому что не представляю, как бы я выкручивалась без нее.

– Мисс Паркс, я никогда не смогу вас отблагодарить. Вы так добры ко мне… Не знаю, чем я это заслужила.

– Тебе не кажется, что это мне решать?

Я опускаю глаза, смотрю на свое отражение в чашке кофе и спрашиваю:

– С открытия «Дели» у вас были десятки сотрудников. Почему я?

– Ты так намекаешь на то, что я старая?

– Да ну нет же! Просто хочу понять…

– Скай… – Мисс Паркс тянется через стол и берет меня за руку. – Все дело в том, что тебе нужна была помощь, а я могла тебе помочь.

Несколько долгих секунд мы сидим, не произнося ни слова.

– Знаешь, мне тоже его не хватает. Его и этого его мальчишеского нахальства. Он, конечно, поступил как последний идиот, что уехал, да и тут он почти все время молчал, но уж когда открывал рот, то умел меня рассмешить. Наши споры меня отвлекали.

– Вы не звонили ему с тех пор, как он уехал?

– А ты сама-то звонила?

В ответ я молчу, и мисс Паркс пожимает мою руку. Я прекрасно знаю, что она не хотела меня задеть. Сейчас за этим столиком сидят две женщины, оставленные тем, кого они любили слишком сильно.

И до сих пор любят. Разговоры о нем причиняют нам столько же радости, сколько и боли.

– Иногда нужно позволить им совершать ошибки, чтобы они учились на собственном опыте. Он вернется, Скай, я уверена. Вы двое со своим молчанием только теряете время, я тебе это уже говорила и еще не раз повторю.

– Мисс Паркс, я бы очень хотела, чтобы вы оказались правы. Но у него в Нью-Йорке семья, он строит там новую жизнь с Элиасом и Сибилл. И для меня в ней нет места. Я не имею права вмешиваться.

– У этого беспутного мальчишки такое большое сердце, что там хватит места для еще одного человека. Даже для двух.

Она опускает взгляд на мой живот, и в глазах ее столько же нежности, сколько в голосе – убежденности в своей правоте. Мисс Паркс ласково хлопает меня по руке и спрашивает:

– А родители твои до сих пор не в курсе, так?

Как обычно, она читает меня, словно раскрытую книгу.

– Мисс Паркс, знаете, у меня с ними сложные отношения. Не буду вдаваться в детали, но с мамой у меня все обернулось катастрофой и горой непонимания. Я никогда не чувствовала, что могу на нее опереться, и это очень больно. И сейчас я сомневаюсь, что сама смогу стать хорошей матерью… Даже с беременностью толком разобраться не могу.

– Скай, принять помощь не значит быть слабой. Наоборот, это признак силы.

Когда мисс Паркс произносит эти слова, я невольно думаю об Эше. О том, как в тот вечер на кладбище он отказался от помощи. Может, мне стоило проявить больше настойчивости? Мисс Паркс ведь не сдается.

– Не знаю, делает ли это меня сильной, но благодаря вам я верю, что все будет хорошо.

Подбирая слова, я ласково глажу большим пальцем ее морщинистую руку.

– Знаете, мисс Паркс, пусть у вас не было детей, для меня вы стали чудесной матерью.

– И ты станешь такой для своего малыша, моя чудесная Скай. Не сомневайся в этом.

Я слышу, как дрожит ее голос, и этого хватает, чтобы довести нас обеих до слез. Мы сидим, держимся друг за друга, смотрим на наши переплетенные пальцы. Тихие слезы мисс Паркс прячутся в ее морщинах – из скромности, я полагаю. Широкая улыбка полна искренности, и такой образ мисс Паркс – взволнованной матери – навсегда запечатлевается в моей памяти.

– Флэшбек – Моя кровь

You're facin' down a dark hall
I'll grab my light and go with you[15].

My Blood, Twenty One Pilots

Дождь и ветер хлещут меня по лицу, пока я как одержимый кручу педали. В ночи звенит смех Зака, и я оборачиваюсь посмотреть, не отстал ли он. Чтобы отпраздновать победу Нью-Олбани над Эвансвиллом в бейсбольном матче, мы пробрались на заброшенный кожевенный завод на Сильвер-стрит – покурить и выпить пива. И как всегда, время пролетело слишком быстро, так что бабушка точно меня убьет. Я уже представляю, как она по привычке сидит на качелях – своем вечернем посту – и подбирает выражения покрепче, чтобы потом припечатать меня, рассказывая, как неразумно я себя веду. Хотя на мой взгляд, нет ничего разумнее, чем провести вечер с лучшим другом. Мы обсуждаем, как изменим мир, я слушаю, как он играет, мы дурим и прикалываемся.

Зак уже девять месяцев встречается с Сибилл. Все началось прошлым летом, когда она пригласила нас на две недели к своей тете, которая жила за городом. Однажды утром Зак разбудил меня – потому что уже перевалило за полдень, а я все еще валялся в постели, – и мне хватило одного взгляда на друга, чтобы понять: это случилось. Он наконец решился ее поцеловать.

С тех пор мы трое стали неразлучны, но все-таки у нас с Заком случались моменты только для нас двоих.

Учитывая погоду, мы вполне могли бы посидеть в тепле – в моей берлоге или у него дома. Но вместо этого отправились искать приключения на свою голову.

Должен признать, что на этот раз мы действительно забыли о времени. Я ускоряюсь не только для того, чтобы обогнать Зака и выиграть гонку, но потому, что чувствую себя виноватым – опять я злоупотребил бабушкиным терпением. Если я гуляю, она не ложится спать, пока не убедится, что я вернулся целым и невредимым, – наверное, так и не смогла смириться с тем, что мой отец не вернулся после того, как я родился.

Когда я заворачиваю за угол и выезжаю на свою улицу, то вижу, как на стенах окрестных домов пляшут огни мигалок. Я не сразу начинаю волноваться – пока не понимаю, что это огни скорой помощи. Ноги сбиваются с ритма, велосипед замедляет ход, а я пытаюсь разглядеть, перед каким домом стоит скорая.

Ужасная правда обрушивается на меня всей своей тяжестью, и я снова ускоряюсь, даже не оборачиваясь, чтобы проверить, едет за мной Зак или нет. Подлетаю к дому и спрыгиваю с велосипеда, не удосужившись притормозить, – быстрее, быстрее бежать к крыльцу.

Миссис Мерфи, наша соседка, перехватывает меня на полпути и не дает пройти дальше:

– Эш, не ходи туда, останься.

Я толкаю ее – пусти! – но миссис Мерфи упрямо хватает меня за рукав, повторяя, чтобы я остался с ней и подождал на улице.

Через несколько секунд к нам подходит Зак, встревоженный не меньше моего. Воспользовавшись тем, что миссис Мерфи отвлекается на него, я выскальзываю из ее хватки и бросаюсь к носилкам, на которых лежит моя бабушка.

– Бабушка! Бабушка!

– Пожалуйста, отойдите.

– Что с ней? Куда вы ее везете?

Миссис Мерфи снова пытается меня оттащить, чтобы я не мешал парамедикам работать, но я продолжаю засыпать их вопросами. Отвечать они не спешат, но один спрашивает меня:

– Ты член семьи?

– Это моя бабушка!

Парамедик смотрит на миссис Мерфи, та кивает, будто слова подростка для него – пустой звук.

– Хорошо, тогда можешь ехать с нами, но постарайся успокоиться, чтобы мы могли позаботиться о твоей бабушке.

Я трясу головой, не желая тратить время на разговоры, и залезаю в чертову карету скорой, чтобы сопровождать бабушку.

* * *

Вот уже два часа я меряю шагами коридор. Едва я уехал, Зак позвонил отцу, и тот привез его в больницу. Сейчас они тщетно пытаются меня успокоить. Мне невыносимо быть вдали от бабушки, невыносимо находиться в неведении о том, что с ней. Медики завалили меня вопросами о ней, но сами не ответили ни на один. Я понадеялся, что отец Зака сможет добиться от них информации, но ему они тоже ничего не сказали и отправились брать у бабушки анализы, даже не позволив нам с ней повидаться.

– Не хочешь поесть? – осторожно спрашивает меня Зак.

Хотя мой желудок стонет от голода, вряд ли я смогу что-нибудь проглотить. Зак знает об этом, он просто хочет как-то меня отвлечь. Я мысленно составляю список людей, которые на меня рассчитывают. Бабушка, разумеется, на первом месте. И я ее подвел.

– Дерьмо.

Я бью кулаком стену с такой силой, что на белой штукатурке остаются красные следы.

– Молодой человек! – возмущенно вопит кто-то на другом конце коридора.

– Все в порядке, я разберусь, – тут же вмешивается отец Зака.

Медсестра, наверное, много повидавшая за годы работы, быстро теряет ко мне интерес.

– Возьми себя в руки, дружище. Если ты покалечишься, это делу не поможет.

– Я больше не могу, Коул, я хочу ее увидеть.

– Знаю, Эш.

– Прошу прощения.

Мы одновременно оборачиваемся: к нам направляется неприятный на вид доктор. Судя по замкнутому лицу, новости у него нерадостные, и я готовлюсь к худшему.

– С ней все хорошо? – спрашиваю я.

– Мы ее стабилизировали. В результате падения она получила незначительные повреждения, которые заживут довольно быстро.

– Господи, спасибо… – невольно вырывается у меня.

По телу проходит волна облегчения, но выражение лица доктора снова пробуждает во мне тревогу. Он еще не все сказал.

– Мне очень жаль, но, к несчастью, я не знаю, как иначе сообщить об этом… У пациентки обнаружена глиобластома. Это агрессивная опухоль мозга.

– Но вы же можете ее вылечить?

Его молчание и то, как он отводит взгляд, говорит само за себя. Это худший из ответов.

– На данной стадии заболевания, с учетом почтенного возраста мисс Уокер, шансы на выздоровление крайне малы. Оперативное вмешательство не рекомендовано. Мы подержим ее под наблюдением, чтобы провести еще несколько анализов и узнать больше о ее состоянии.

– И сколько ей осталось?

– Сложно сказать…

Сказать тебе сложно? Это сложно услышать, придурок. Меня трясет от страха и гнева.

– СКОЛЬКО ЕЙ ОСТАЛОСЬ?

Я вижу, как губы врача медленно произносят слова приговора…

– В самом благоприятном случае десять месяцев.

Десять. Гребаных. Месяцев.

Такое чувство, будто небо рухнуло мне на голову. Горло сжимается, вокруг все плывет. Я не осмеливаюсь смотреть ни на мистера Харрингтона, ни на Зака. Стою, уткнувшись взглядом в пол, и судорожно пытаюсь вдохнуть.

– Поскольку, по твоим словам, у тебя нет других близких родственников, мы уведомили социальные службы… – Врач запинается и заглядывает в свои записи. – …Эшли. Не переживай, о тебе обязательно позаботятся.

Я вскидываюсь, потрясенный тем, что услышал.

– Даже не думайте, что я… – Я не помню себя от возмущения.

– О нем есть кому позаботиться. Сегодня он может остаться у нас, – вмешивается мистер Харрингтон, кладя руки мне на плечи.

– Такие вопросы вам нужно обсуждать не со мной. Сотрудник социальной службы скоро приедет. Мне очень жаль. Прошу меня извинить…

Я начинаю пятиться. Не может быть, чтобы все это было правдой. Я не хочу, чтобы сюда заявились социальные службы и увезли меня еще дальше от бабушки. Не хочу, чтобы она болела. Не хочу, чтобы она умерла… Не хочу… Шаг за шагом я отступаю, пока не натыкаюсь на пустую каталку, которая чуть не сбивает меня с ног. Металлический грохот звучит эхом того грохота, с которым рассыпается моя жизнь.

Все смотрят на меня, и грудь словно стискивает обруч. Я не могу дышать. Зак дергается ко мне, но я уже встаю.

Это все происходит на самом деле. Мне не сбежать.

И все же я разворачиваюсь и бегу сам не зная куда, едва не сшибая медсестру. Я не жду лифта и спускаюсь по лестнице. К первому этажу я уже обливаюсь потом. Я выскакиваю из больницы, хватая ртом воздух, и на улице на меня обрушиваются потоки воды.

Я кричу. Кричу как безумный, как будто мои крики могут что-то изменить.

Поднимаю голову, чтобы капли дождя жалили меня прямо в лицо и смешивались со слезами.

– Эш!

Зак побежал за мной – а как иначе, конечно, он побежал за мной.

Я промерз до костей, толстовка промокла насквозь, но здесь мне в тысячу раз лучше, чем внутри больницы. Я ничего не говорю, Зак тоже молчит. Какое-то время мы смотрим друг на друга. Его волосы, прилизанные дождем, прилипли ко лбу. Он делает шаг мне навстречу – и я тоже иду к нему, потому что мне очень нужно почувствовать его рядом. Он обнимает меня, и я сжимаю его так сильно, что боюсь раздавить, – но иначе сейчас никак.

Я плачу куда-то ему в шею, реву как ребенок, но мне все равно. С Заком я не боюсь показать свою слабость.

– Мне так жаль, Эш, это ужасно, просто ужасно… – шепчет он мне в ухо.

От его слов рыдания, застрявшие в горле, прорываются наружу.

– Зак, она умрет. Я не могу, я не смогу с этим справиться.

Заку нечего на это ответить, и потому он только сильнее сжимает меня в объятиях:

– Жизнь иногда такая сука, Эш, но вместе мы справимся, вот увидишь.

– Они отправят меня жить в другое место, я окажусь в приюте.

– Нет, ты поедешь к нам, ты слышал моего отца.

Я отстраняюсь и отталкиваю его. Скорая заезжает на больничную парковку, озаряя лицо Зака вспышками синего света. Несмотря на дождь, я вижу, что он тоже плачет.

– Как ты не понимаешь? Я несовершеннолетний, у меня нет права голоса. Отца нет, мать скончалась: они сразу отправят меня в какую-нибудь приемную семью, даже твой папа ничего не сможет сделать…

– Никуда ты не поедешь. Мы найдем решение, слышишь?

– Да открой ты глаза, Зак! Ничего не получится!

Я кричу, меня захлестывает отчаяние. Кажется, все в моей жизни вышло из-под контроля. Когда Зак снова подходит ко мне, я опять пытаюсь его оттолкнуть, но он кладет руку мне на затылок и прижимается лбом к моему лбу.

– Отлично, – говорит он. – Тогда…

Шум дождя смешивается с нашим дыханием и нашими рыданиями. Мы одни в целом мире.

– Тогда, если понадобится, мы убежим, Эш. Но я никогда тебя не брошу. Запомни: вместе навсегда.

– Эш – Контакт

There is a swelling storm
And I'm caught up in the middle of it all
And it takes control of the person that I thought I was[16].

Waves, Dean Lewis

Ненавижу это место.

Каждый день, приходя в «Ла Тоскану», я с грустью вспоминаю мисс Паркс. В «Вилладж Дели» царила чудесная атмосфера, притом что хозяйка держала нас в ежовых рукавицах. Но она уважала своих работников и от себя требовала не меньше. Сюда же люди приходят, чтобы потрудиться на парня, который видит в них безликую и легко заменяемую рабочую силу. Я никого из них не знаю и за смену перекидываюсь с другими сотрудниками едва ли парой слов – если того требует работа. Но по их потухшим глазам я вижу, что особого выбора у них нет. Как и мне, им нужно платить по счетам, а жизнь в Нью-Йорке стоит целое состояние.

В этом третьесортном ресторане к клиентам относятся не лучше, чем к персоналу: в них видят кошельки на ножках, которые нужно накормить отвратительной, зато дешевой едой. И я это говорю вовсе не потому, что Дэнни – он тут главный – не дал мне проявить себя на кухне.

Меня сразу поставили мыть посуду. Да я и не уверен, что блистал бы у плиты, – мисс Паркс вечно распекала меня, когда я появлялся на кухне с кислой миной: «Готовить можно только в хорошем настроении!» Уж чем-чем, а этим я в Нью-Йорке похвастаться никак не мог. Только мисс Паркс заставляла меня проявлять свои лучшие качества. Потому что она напоминала мне бабушку, потому что она никогда не видела во мне сломленного человека, как все остальные – и я в первую очередь. Что мы имеем теперь? Я ненавижу мытье посуды, ненавижу эту работу, своего начальника, но о большем и не мечтаю. Я оттираю до блеска тарелку за тарелкой – и взамен вся эта грязь словно прилипает ко мне. Так что я считаю. Считаю, сколько секунд осталось до крошечного перерыва: десять минут – и ни минутой больше!

Из которых две уже прошли.

Я затягиваюсь сигаретой в надежде, что она примирит меня с действительностью и поможет продержаться еще три часа – и смена закончится. Потом я вернусь в Бронкс. Элиас с Сибилл уже будут спать, а я лягу на диван в гостиной, обреченный страдать от бессонницы и мыслей, которые она приводит с собой, – либо буду тщетно пытаться спастись от кошмаров. Отличный выбор, ничего не скажешь…

И главное, теперь ни письма Заку, ни случайные связи не помогут мне отвлечься. Поехав вместе с Сибилл в Нью-Йорк, я должен был отказаться от Эша из Блумингтона. Так что теперь я чувствую себя пустой раковиной, которая ненадолго наполняется, только когда я провожу время с Элиасом.

У меня осталось еще пять минут. Я смотрю на ночное небо, лишенное звезд: свет этого города затмевает их слабое сияние.

Телефон вибрирует, и я машинально вытаскиваю его из кармана. На экране меня ждет уведомление о новом письме.

Отправитель… Твою мать.

Сигарета выпадает из пальцев, и я не удосуживаюсь ее поднять – она так и остается тлеть на асфальте. Сердце бьется как сумасшедшее, полное страха и надежд.

Что ты хочешь мне сказать, Скай Пауэлл? Почему пишешь теперь, после нескольких месяцев молчания?

Кому: Эш <ashxwalker47@gmail.com>

От: Скай <skyxpowell60@gmail.com>

Число: 02 октября 2018, 21:37

Тема: <Без темы>

Эш,

надеюсь, у тебя все хорошо, и новая жизнь в Нью-Йорке полностью тебя устраивает. Не знаю, как написать об этом, так что прости, если слова меня подведут.

Но ты имеешь право знать, Эш. Ты должен знать.

Мисс Паркс недавно сказала, что если мне нужно будет снова с кем-то связаться, то пусть уж я сделаю это, чтобы сообщить хорошие новости, а не плохие. Как обычно, она была права.

Я слишком долго тянула.

И теперь, к несчастью, не могу последовать ее совету…

Мне очень жаль…

Мисс Паркс покинула нас, Эш.

Я думала, что она бессмертна, и совсем забыла, что иногда люди уходят вот так, без предупреждения. Пускай это и ужасно несправедливо.

Знаю, она была для тебя как мать. И она очень тебя ценила. Как сына, которого у нее никогда не было.

Я бы очень хотела написать тебе о том, как она поживает, как идут дела тут, в «Дели», о новом меню, рассказать, что теперь на кухне заправляет Мигель. Но жизнь рассудила иначе, и мы ничего не можем с этим поделать. Ты не можешь, Эш. Я тебя знаю: ты будешь казнить себя так, как никто другой. Но мисс Паркс не держала на тебя зла.

Наоборот.

Она оставила после себя пустоту – в ресторане и в наших раненых сердцах.

Похороны состоятся в воскресенье, после церемонии будут поминки в ресторане.

Она бы хотела, чтобы ты пришел.

Ей тебя очень не хватало, Эш. Больше, чем ты можешь представить.

Береги себя.

Скай

Я перечитываю письмо снова и снова. И с каждым разом оно ранит все сильнее. Нет, я не верю. Я сейчас проснусь на диване в гостиной, и мне останется только выбросить из головы этот кошмар… Нет. Нет.

Пальцы сжимают смартфон, я в шаге от того, чтобы расколотить его о стену. Мечусь по узкому тупику за рестораном, как тигр в клетке. Я не на улице, я в тюрьме, и она меня душит, я не могу дышать, не могу протолкнуть в легкие этот гнилой воздух, отравленный помоями и мочой.

Я вдруг кажусь себя таким же грязным, как этот тупик… Я ведь уехал из Блумингтона, даже не попрощавшись с ней. Сообщил об увольнении по телефону, как трус, постаравшись поскорее свернуть разговор, – знал же, что мисс Паркс сумеет найти слова, чтобы заставить меня сомневаться в своем решении.

А теперь ее больше нет.

Мысли беспорядочно роятся в голове, я уже не понимаю, что чувствую, что ощущаю. Мозг взрывается, жизнь сотрясается до основания, я дрожу… От ярости? От стыда? От страха?

Мисс Паркс. Она не была моей семьей, только хозяйкой ресторанчика, в котором я работал. Но она была рядом, когда я в ней нуждался.

«Знаю, что она была для тебя как мать».

Черт, Скай права: мисс Паркс действительно относилась ко мне как к сыну.

– Дерьмо!

Я пинаю урну, которая послушно опрокидывается. Гнев кипит и ищет выход.

– Эй, бестолочь! У тебя перерыв десять минут, а не пятнадцать. Хочешь, чтобы я удержал из твоей зарплаты, чтобы купить тебе часы?

Я поворачиваюсь к жалкому подобию начальника.

– Ты еще и глухой? Последний раз напоминаю! Шевели задницей, или пойдешь искать другую работу.

Дэнни стоит возле двери, давая мне пройти, и позой напоминает тюремного надзирателя, который нетерпеливо ждет, когда я добровольно вернусь в камеру. Но внутри меня все горит, и я прожигаю его взглядом, полным ненависти и презрения. Его задевает мое непослушание и то, что я подвергаю сомнению его авторитет. Он идет ко мне с твердым намерением вернуть меня в строй. Этому человеку прекрасно известно, что благодаря ему я могу оплачивать аренду. Но теперь мне на это наплевать.

– Слушай сюда, малец: ты, может, весь покрыт татуировками и расхаживаешь в кожаной куртке, но это ты притащился сюда в поисках работы. И сейчас ты пойдешь делать то, за что тебе платят. Я не знаю ни одного адекватного начальника, который стал бы терпеть такого выскочку. Постарайся вести себя так, чтобы мне не пришлось…

Я впечатываю ладонь Дэнни в лицо, и его угрозы превращаются в невнятное бульканье.

Я больше ни секунды не могу его слушать. И даже притворяться, что слушаю.

Я толкаю его внутрь. Мы врываемся на кухню, он пытается от меня улизнуть, и мы опрокидываем несколько кастрюль. Шум привлекает внимание остальных работников, и они застывают при нашем приближении. Последний толчок бросает его на сервировочный столик с грязной посудой, и та обрушивается на него всей своей заляпанной массой. На рубашке начальника расплывается пятно от соуса маринара, и он наконец осознает, что все смотрят на него. Он не может позволить себе потерять лицо.

– Ты уволен! – орет он. – И я стрясу с тебя все до последнего доллара за химчистку! – Он тычет в меня пальцем, весь пунцовый от злости.

На кухне повисает тишина, нарушаемая только приглушенным бормотанием гостей в зале. Мои коллеги ждут следующего раунда, ликуя от того, что хоть кто-то решился поставить на место этого ублюдка.

Как бы я хотел высказать ему все, что думаю, затолкать ему в глотку перепачканную в соусе рубашку, чтобы он сполна ощутил отвратительный вкус здешней стряпни. Но что это изменит?

Мисс Паркс это точно не вернет.

Когда я начинаю двигаться, Дэнни непроизвольно отшатывается, вызывая смешки у подчиненных, к числу которых я больше не принадлежу. Эта работа оплачивала почти все наши счета, и я только что снова все испортил.

В тот вечер я теряю еще одного начальника, но о нем не жалею ни капли.

И я ухожу, ухожу, чтобы впредь сюда не возвращаться.

– Эш – Старая игра

Don't you know I'm no good for you?
I've learned to lose you can't afford to[17].

When the Party's Over, Billie Eilish

Выйдя из метро, я плетусь по улице к нашей многоэтажке, с трудом переставляя ноги. Не помню, сколько я бродил по Нью-Йорку, впечатывая подошвы в асфальт, но сейчас уже глубокая ночь.

Когда я оказываюсь на пороге квартиры, то – удивительное дело! – сразу попадаю ключом в замочную скважину. Открываю дверь как можно тише и неожиданно обнаруживаю, что внутри до сих пор горит свет. Дерьмо. Я-то думал, что все уже спят, но Сибилл сидит на кухне с чашкой кофе, склонившись над учебником. Она поднимает голову, чтобы сказать мне «привет», – и ее лицо тут же застывает. Сибилл сразу понимает: что-то не так.

– Эш, что случилось?

– Ничего не случилось, сиди занимайся.

Я порываюсь уйти в ванную, чтобы спрятаться от расспросов, но Сибилл успевает схватить меня за руку. В этой недоквартире невозможно побыть одному. Хочу сказать, что боюсь разбудить Элиаса, но спохватываюсь: мелкий сегодня ночует у своего лучшего друга, у того день рождения.

– Ты пьян?

Я не отвечаю – в этом нет нужды, Сибилл знает, на кого я становлюсь похож, когда выпью…

– Ну-ка сядь…

Я отнимаю у нее руку. Знаю, чего она ждет от этих посиделок на диване: что я расскажу ей, в чем причина моего состояния, но если я и пил, то именно потому, что хотел забыть об этих причинах – пусть даже они продолжают неотвязно крутиться у меня в голове.

– Да, Сибилл, я поскользнулся и упал ртом на бутылку, довольна?

Мне стыдно, что я заставляю ее вновь проходить через это, но мисс Паркс заслужила, чтобы я за нее выпил. Это все, что я сейчас могу для нее сделать. Впрочем, я не сомневаюсь, что мисс Паркс бы этого не одобрила…

И когда я окажусь на другой стороне, она не преминет хорошенько отчитать меня за недостойное поведение.

– Почему?

– Сибилл, если я тебе скажу, разве это что-то изменит?

– Я могу тебе помочь.

Я начинаю нервно смеяться. Как бы она ни старалась, что бы ни сделала, это не вернет мисс Паркс. Как не вернуло Зака. Никто не может меня спасти, потому что я уже очень давно не хочу, чтобы меня спасали, и потому что сейчас я вообще не верю, что это возможно…

– Давай замнем…

– Нет! – В этот раз она куда сильнее хватает меня за руку. Потом повторяет уже мягче: – Нет. Мы поговорим, и ты от меня так просто не уйдешь.

– А то ты не знаешь, что я от чего угодно могу уйти.

Как будто в подтверждение моих слов перед глазами встает лицо Зака. А потом – лицо Скай…

– Не поступай со мной так, Эш.

– Как, Сибилл? Ты делаешь вид, что все это для тебя неожиданно, но я всегда был ничтожеством, самым нестабильным из нас троих. С чего ты взяла, что это когда-нибудь изменится?

– Потому что ты не такой! Сейчас в тебе говорят горе и алкоголь, а на самом деле ты понятия не имеешь, какой ты. Но дай-ка я кое-что тебе скажу…

Она хватает меня за подбородок, вынуждая посмотреть на нее, словно провинившегося мальчишку. А я только и делаю, что избегаю ее взгляда.

Какой же я трус…

– Ты не тот, кем ты себя видишь. Я знаю, какой ты, Эш, и человек, который стоит передо мной, – это не ты.

Я опускаю голову, вынуждая Сибилл меня отпустить. Я не собираюсь признавать ее правоту.

– И ты точно не вот этот вот придурок! – не унимается Сибилл, демонстрируя мне фотографию на своем телефоне.

С экрана на меня смотрит объявление о поиске свидетелей, видевших, как избивали Эдриана Кларкса. Объявление проиллюстрировано фотороботом, который имеет со мной определенное сходство. Что ж, они могут сколько угодно искать меня в Колумбийском университете, ноги моей там больше не будет.

– Нос у них отвратительно получился.

Проигнорировав мою беспечную шутку, Сибилл продолжает:

– Университет на ушах стоит, Эш… Зачем? Ты поэтому недавно пришел встречать меня после лекций?

– Помимо прочего – да.

Сибилл раздраженно кивает и явно ждет, что на этом я не остановлюсь.

– О чем ты хочешь, чтобы я тебе еще рассказал?

– Например, зачем тебе понадобилось избивать бывшего Скай? Чтобы хоть на миг почувствовать, что в этом проклятом мире существует справедливость? Чтобы он на своей шкуре ощутил, каково это, когда тебя бьют безо всяких причин? Чтобы загладить вину перед Скай, ведь меня не было рядом, когда он осмелился поднять на нее руку?

– Чтобы ее защитить.

– Скай в Блумингтоне, Эш! Ее не нужно защищать от этого придурка.

– Что ты о нем знаешь?

Сибилл ищет подсказку в моих глазах. Скай не из тех, кто жалуется направо и налево. Получается, Сибилл ничего не знает и понятия не имеет, до какой степени Эдриан Кларкс заслужил то, что я с ним сделал. Хотя, честно говоря, этот подонок заслуживает куда более сурового наказания.

– Тебе достаточно просто объяснить мне, Эш, чтобы я поняла.

– Объяснить что, Сибилл? Он ублюдок, и для меня этого достаточно.

– А для меня – нет. Между ним и Скай тысяча километров. Не тебе ее защищать, не тебе его наказывать. Я знаю Скай, вряд ли бы она захотела, чтобы ты за нее мстил.

Мой пропитанный алкоголем мозг уже с трудом воспринимает упреки Сибилл. Единственное, что он способен уловить, – озвученное ею расстояние между Скай и этой тварью. Потому что ровно столько же километров отделяет ее от меня.

– Если тебя поймают, если этот парень, сын сенатора, отправит тебя за решетку, что нам тогда делать? Зака больше нет. Ты хочешь, чтобы Элиас общался с тобой только во время свиданий в тюрьме?

Может, так для него будет лучше: станет видеть меня реже, потом вообще прекратит со мной общаться и наконец забудет, кто я такой…

От алкоголя мысли разбегаются, но одну мне удается ухватить, потому что в ней кроется истина: Элиасу только на пользу пойдет мое отсутствие в его жизни. Равно как и Сибилл.

– Эш, ты не можешь больше отгораживаться от меня молчанием, мы должны поговорить, прошу тебя…

Я чувствую, как вокруг сжимаются стены.

– Разве мы не разговариваем?

У Сибилл вырывается горький смешок.

– То есть я могу тебя еще кое о чем спросить?

– Как будто у меня есть выбор.

Она предпочитает пропустить мимо ушей дерзость, достойную бунтующего подростка, и спрашивает:

– Ты жалеешь о том, что переехал с нами в Нью-Йорк?

– Жалеть о решении можно, только если у тебя были варианты…

Сибилл медленно качает головой, ее глаза наполняются слезами. Теперь уже она хочет уйти. Я снова зашел слишком далеко.

– Подожди, Сиб, – прошу я, хватая ее за запястье, чтобы она осталась.

– Уж прости, что решила не бросать тебя там в таком состоянии, Эш!

– Извини, я не должен был такое говорить…

Я беру ее за руки и прижимаю к своей груди. Большими пальцами рисую круги на ее коже, отчаянно подыскивая правильные слова – и не осмеливаясь встретиться с ней взглядом. Что еще я могу сказать? Пообещать, что на этот раз изо всех сил постараюсь удержаться на краю?

Когда я наконец собираюсь с духом и смотрю на Сибилл, в ее лице – ни капли злости. Она плачет, и я спешу стереть слезы с ее щек.

– Прости меня, Сибилл.

Смотрю в ее глаза, и мне снова кажется, что в глубине ее зрачков я вижу Вселенную… Даже сегодня, после стольких лет, я не могу забыть нашу первую встречу под звездами. И мне до сих пор не дает покоя один вопрос.

Если бы тогда я не отошел в сторону ради Зака, он был бы жив?

– Флэшбек – Последний танец

Her body close to me
Can't look in her eyes
She's out of my league[18].

She's Like the Wind, Patrick Swayze

Из-за непрестанного пиканья приборов и запаха дезинфицирующего средства мне начинает казаться, что я дышу смертью, стоит мне переступить порог больницы.

По радио играет негромкая музыка. Бабушка никогда не была поклонницей телевизора. Я устраиваюсь в кресле возле ее кровати. Вид у бабушки умиротворенный, сонный. Каждый раз, когда я сюда прихожу, я стараюсь не обращать внимания на кислородные трубки, подведенные к ее носу. Во всяком случае, я не подаю вида, что меня это беспокоит.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

«Ты пришел и сделал меня тем, кто я есть. / Я так отчетливо помню, как все начиналось» (англ.). Здесь и далее прим. перев.

Вернуться

2

«Но я не в силах забыть / Эти безумные ночи / И все, что мы делали вместе» (англ.).

Вернуться

3

«Теперь, когда тебя нет рядом, / Я могу думать / Лишь о нас с тобой» (англ.).

Вернуться

4

«Ты чувствуешь себя мужчиной, когда отталкиваешь ее? / Ты почувствовал себя лучше, когда она упала на землю?» (англ.)

Вернуться

5

«Если бы мне не было так холодно, / Мы могли бы разморозить это мгновение, / И пока вращается мир…» (англ.)

Вернуться

6

«Я не боюсь, что меня увидят, / И не собираюсь просить прощения. Это я» (англ.).

Вернуться

7

«Хузерс» (англ. Hoosiers) – прозвище баскетбольной команды Университета Индианы и неофициальное название жителей штата Индиана. Команда пользуется большой популярностью в США, особенно в родном штате.

Вернуться

8

«Если в мире есть кто-то, с кем ты чувствуешь себя совершенством, / То кто я такой, чтобы стоять у тебя на пути» (англ.).

Вернуться

9

«Кровь на моих руках» (англ.).

Вернуться

10

«Иногда мне хочется снять с себя голову, / Потому что я не могу убежать от воспоминаний» (англ.).

Вернуться

11

«Пуста тобой» (англ.).

Вернуться

12

«Поцелуй на прощание» (англ.).

Вернуться

13

«Лучшее во мне» (англ.).

Вернуться

14

«Если ты тоскуешь по дому, дай мне руку – и я за нее подержусь. / Люди помогают людям, / И ничто не утащит тебя на дно» (англ.).

Вернуться

15

«Ты стоишь перед темным коридором, / Я возьму свет и пойду с тобой» (англ.).

Вернуться

16

«Надвигается шторм, / И я в самой его середине, / Он завладевает человеком, которым я себя считал» (англ.).

Вернуться

17

«Разве ты не понимаешь, что я тебе не подхожу? / Я научилась проигрывать, а ты не можешь себе этого позволить» (англ.).

Вернуться

18

«Она совсем близко, / Но я не могу смотреть ей в глаза, / Я ее недостоин» (англ.).

Вернуться