Сергей Патрушев
8 марта

Глава первая

В то утро солнце поднималось над городом нехотя, словно любуясь собственным отражением в миллионах еще спящих окон. Оно не просто взошло – оно разлилось по узким улочкам тягучим золотым медом, заставляя сосульки на карнизах старых домов плакать счастливыми, прозрачными слезами. Воздух, еще минуту назад колкий и февральский, вдруг утратил свою хватку, став мягким, как свежеиспеченный хлеб, и пахнул уже не морозной свежестью, а талой водой, мокрой корой деревьев и далеким, едва уловимым обещанием первой зелени.

Город просыпался в этом свете, как дорогая шкатулка, где каждая деталь вдруг начинала играть новыми красками. Синие тени от домов ложились на еще не убранный снег, делая его не белым, а нежно-голубым, с перламутровым отливом. Ветви тополей, еще голые и черные, в этом потоке света казались не безжизненными, а налитыми скрытой силой, готовой вот-вот прорваться наружу клейкой зеленью. По карнизам, чирикая, суетились воробьи, и их обычная возня сегодня была похожа на торжественную увертюру.

В витринах магазинов уже несколько дней царило буйство мимоз. Их пушистые, солнечно-желтые шарики на тонких, серо-зеленых ветках стояли в ведрах, в высоких вазах, просто лежали горками на прилавках, источая тот самый, единственный в своем роде аромат – горьковатый, свежий, пьянящий запах приближающегося праздника. Этот запах смешивался с терпким кофе из маленькой кондитерской на углу и вырывался на улицу всякий раз, когда кто-то открывал дверь, окутывая прохожих сладким, манящим облаком.

Женщины, попадавшие в этот солнечный плен, невольно замедляли шаг. Они несли в себе какую-то особенную тайну, сквозящую и в едва заметной улыбке, и в том, как поправляли они выбившуюся из-под шапки прядь волос, и в том, как бережнее обычного несли свои сумки. В их глазах отражалось не только мартовское небо, но и предчувствие чего-то светлого, давно забытого, но такого желанного. Мужчины же, напротив, шли быстрее, с озабоченным видом, пряча руки в карманах пальто, где, у самого сердца, лежали маленькие, изящно упакованные коробочки или хрустели целлофаном только что купленные тюльпаны – еще сомкнутые в крепкие, красные или желтые бутоны, похожие на детские кулачки.

Троллейбусы, грузно шурша шинами по влажному асфальту, плыли по главной улице, как большие, добродушные корабли, и в их салонах, в толчее и духоте, тоже царило это особенное настроение. Кто-то читал, погрузившись в газетный лист, кто-то смотрел в окно, провожая взглядом знакомые до боли дома, которые сегодня казались не просто домами, а декорациями к какому-то большому, красивому фильму. Девушка в синем пальто, стоя на задней площадке, рассеянно крутила на пальце кольцо, и солнечный зайчик от него прыгал по потолку, по чужим лицам, по запотевшим стеклам, даря каждому, на кого упал, крошечную частицу своего тепла.

Где-то во дворах уже начали звенеть детские голоса, и этот звон был чище и радостнее любой капели. Девочки в нарядных платьях, поверх которых были наспех наброшены куртки, с серьезным видом несли из подъездов охапки раскрашенных открыток, картонных коробок с подарками, перевязанных лентами, и маме, и бабушке, и соседке из пятой квартиры, и той строгой тете в очках, которая живет этажом выше. Маленький карапуз в вязаном шлеме, из-под которого торчал только нос и пара любопытных глаз, старательно выводил палкой на влажной земле кривое, но огромное слово, и снег вокруг него казался чистым листом бумаги, на котором он писал свою первую в жизни весеннюю историю.

А над всем этим, над городом, над суетой, над мимозами и сосульками, плыло высокое, бледно-голубое небо. В нем, как белые кораблики, плыли редкие облака, медленно меняя свои очертания, превращаясь из сказочных замков в диковинных птиц, а потом и вовсе тая, растворяясь в бездонной синеве, чтобы дать дорогу самому главному – тому свету, той надежде, что переполняла этот день. И было в этом дне что-то необъяснимо щемящее, какая-то светлая печаль по всему ушедшему и безудержная радость от того, что все еще впереди, что мир, несмотря ни на что, продолжает вращаться, дышать и ждать чуда.

Глава вторая

День, начавшийся с такой нежной солнечной ласки, к полудню набрал полную силу. Снег на тротуарах превратился в кашицу, и под ногами прохожий ощущал уже не хруст зимы, а податливую мягкость весны. Вода, журча, сбегала в сточные решетки, унося с собой последние остатки февральской стужи, и в этом неумолчном, веселом журчании слышалась та самая знаменитая мартовская капель, от которой на душе становилось легко и немного тревожно, словно вот-вот должно было случиться что-то очень важное и давно обещанное.

В цветочных ларьках, что выстроились вдоль центрального бульвара, к обеду не осталось и свободного места – прилавки ломились от пестрого великолепия. Рядом с привычными уже тюльпанами и нарциссами появились королевские розы, темно-бордовые, будто бархатные, с таким тяжелым, густым ароматом, что он ощущался за несколько метров, смешиваясь с запахом влажной земли и свежесрезанной зелени. Продавщицы, разрумянившиеся на весеннем воздухе, ловко управлялись с охапками цветов, их руки мелькали среди стеблей, обертывая хрупкие бутоны в прозрачную пленку, перевязывая лентами, и каждое их движение было исполнено той особенной женской грации, которая в этот день проявлялась даже в самых простых, будничных жестах.

Городская площадь, еще вчера пустынная и промозглая, сегодня наполнилась людьми. Они текли медленными, неторопливыми реками, останавливаясь у витрин, у скамеек, у фонтана, который еще безмолвствовал, но уже чувствовалось, как под его каменным дном набирает силу вода, готовая в положенный срок взметнуться вверх прозрачными, сверкающими струями. Старушки в пуховых платках сидели на солнцепеке, щурясь и грея старые кости, и лица их, изрезанные глубокими морщинами, в этом свете казались не уставшими, а умиротворенными, словно они вспоминали что-то свое, давнее, из той поры, когда и для них этот день был полон цветов и признаний.

В воздухе пахло жареными каштанами – появился где-то лоточек с этой европейской диковинкой, и терпкий, дымный запах окутывал прохожих, заставляя останавливаться и покупать бумажные кульки с горячими, рассыпчатыми ядрами. Запах этот странным образом сочетался с ароматом мимозы и влажной земли, создавая неповторимый коктейль весны, города и праздника. Где-то вдалеке заиграла музыка – духовой оркестр репетировал к вечернему концерту, и отрывистые, веселые звуки вальса долетали до площади, путаясь в ветвях деревьев, отражаясь от стен домов и затихая где-то в подворотнях.

Мужчины попадались навстречу с озабоченно-торжественными лицами, многие несли по два, по три букета сразу, и от этого их походка становилась неуклюжей, но какой-то по-детски трогательной. Они старались держать цветы так, чтобы не помять, не запачкать, и в этой бережливости было столько неподдельного, искреннего чувства, что женщины, глядя на них, невольно улыбались, прощая им всю их вечную мужскую суетливость и забывчивость в остальные триста шестьдесят четыре дня в году.

В небольшом скверике, у памятника какому-то поэту, заросшему прошлогодней листвой, молодая мама качала коляску. Ребенок спал, укутанный в кружевное одеяльце, и над коляской, на длинном стебле, колыхалась привязанная к дуге воздушная игрушка – солнечный зайчик метался по ее целлофановым крыльям, слепя глаза случайным прохожим. Мама сидела на скамейке, откинув голову назад, подставив лицо солнцу, и в каждой черточке ее расслабленного, умиротворенного лица читалось то счастье, которое не нуждается ни в каких дополнительных доказательствах.

А чуть поодаль, на той же скамейке, сидел пожилой мужчина в старомодном пальто с каракулевым воротником. Перед ним на коленях лежал сверток, перевязанный бечевкой, и он то и дело поглядывал на часы, потом на окна дома напротив, и в этом взгляде было столько терпеливого ожидания, словно он ждал этого дня всю свою долгую, непростую жизнь. Ветерок шевелил седые волосы на его висках, а он сидел не шелохнувшись, охраняя свой скромный, но, без сомнения, самый важный в мире подарок.

Постепенно день перевалил за свою середину, и солнце, проделав половину своего пути по бескрайнему небосводу, начало клониться к западу, удлиняя тени и делая их более густыми, синими, таинственными. Свет его из ярко-золотого превратился в мягкий, медовый, какой бывает только в предвечерние часы ранней весны, когда каждый предмет, каждая ветка, каждый карниз словно подсвечиваются изнутри теплым, уютным огнем. Город готовился к самому главному – к вечеру, когда все эти букеты, все эти подарки, все эти слова, наконец, обретут своих адресатов, и миллионы женских сердец дрогнут в унисон, принимая любовь, заботу и благодарность, что несет им этот день.

Глава третья

Когда солнце, устав от дневного ликования, начало медленно погружаться за крыши домов, город словно выдохнул, приготовившись к самому сокровенному. Свет его сделался густым, как растопленный янтарь, и в этом потоке закатного золота даже самые обыденные вещи обретали черты торжественности. Окна загорались внутренним, уютным огнем, и занавески на них, еще днем белые и незаметные, теперь казались театральными кулисами, за которыми вот-вот начнется представление.

Улицы постепенно пустели. Город, отшумев дневной суетой, уходил в себя, в свои квартиры, где уже накрывались столы белыми скатертями и звенел хрусталь. Этот звон доносился из приоткрытых форточек вместе с обрывками музыки, запахами жареного мяса, свежей зелени и чего-то сладкого, томящегося в духовке. В каждом окне, на каждом подоконнике, будь то роскошная квартира или скромная комната в коммуналке, горел свет, и огни эти, зажигаясь один за другим, сплетались в причудливый узор, столь же сложный и неповторимый, как и людские судьбы, укрывшиеся за этими стенами.

В парадных запахло сыростью и оттепелью, смешанной с духами, которые женщины достают лишь по самым особенным поводам. Духи эти витали в воздухе тонким, едва уловимым шлейфом, оставляя за каждой поднимающейся по лестнице невидимый след из цветочных нот и ванили, из свежести и тепла. Лифты ходили без устали, открывая свои двери то перед взволнованным мужчиной с бутылкой шампанского, то перед нарядной девушкой, то перед целым семейством, где дети, притихшие и оттого еще более торжественные, несли в руках самодельные открытки с размашистыми надписями, выведенными цветными карандашами.

В одной из квартир, на третьем этаже старого дома с лепниной на потолках, уже горели свечи. Пламя их колебалось от сквозняка, и тени на стенах плясали, создавая иллюзию живого, дышащего пространства. На столе, покрытом крахмальной скатертью, стоял букет алых роз в высокой хрустальной вазе, и капли воды на лепестках сверкали, как мелкие бриллианты, отражая огоньки свечей. Рядом с розами примостилась скромная веточка мимозы, случайно занесенная кем-то из домашних и теперь робко желтевшая среди этого бархатного великолепия, напоминая о том, что настоящее счастье часто кроется в самых простых и непритязательных вещах.

Женщина в длинном шелковом платье цвета слоновой кости поправляла прическу перед трюмо в тяжелой дубовой раме. Зеркало, помнившее еще ее прабабку, отражало сейчас не просто лицо, а целую гамму чувств – легкую грусть по уходящей молодости, тихую радость от того, что она не одна в этом огромном мире, и трепетное ожидание чего-то, что должно было случиться с минуты на минуту. Пальцы ее, унизанные кольцами, бережно касались висков, поправляя непослушную прядь, и в этом жесте было столько женственности, столько вековой мудрости, что казалось, само время остановилось, чтобы запечатлеть этот миг.

В соседней комнате слышался приглушенный разговор – мужчины обсуждали что-то свое, но голоса их звучали мягче обычного, без привычной резкости, словно и они поддались всеобщему настроению умиротворения и нежности. Иногда взрывался смех, но тут же затихал, чтобы не нарушить ту особенную, хрупкую атмосферу, что установилась в доме. Пахло хорошим коньяком и сигарами, но и эти запахи, обычно резкие и навязчивые, сегодня казались частью общего ансамбля, придавая ему оттенок солидности и основательности.

А на кухне, самой сердцевине дома, где уже вовсю кипела вода в чайнике и шипело что-то на плите, хлопотала пожилая женщина в накрахмаленном фартуке. Руки ее, покрытые сетью морщин и вздувшимися венами, двигались с удивительной, почти юной ловкостью, нарезая хлеб тонкими ломтиками, раскладывая по тарелкам соленья, помешивая в кастрюльке подливку. Она отмахивалась от помощников, ворчала, что без нее ничего не готово, но в глазах ее светилась такая глубокая, всепоглощающая радость, что делалось ясно – эти хлопоты и есть для нее самый лучший подарок, возможность быть нужной, быть центром этого маленького, но такого важного мироздания.

За окнами уже совсем стемнело. Вечер опустился на город плотным, синим покрывалом, в которое там и сям были вплетены золотые нити уличных фонарей. Фонари эти зажглись неожиданно, как по команде, и сразу же осветили влажный после таяния асфальт, превратив его в зеркальную гладь, в которой отражались и огни витрин, и спешащие домой редкие прохожие, и высокое, усыпанное первыми звездами небо. Звезды сегодня казались особенно крупными и чистыми, словно их тоже вымыла приблизившаяся весна, и они смотрели на землю с высоты своего холодного величия, наблюдая за тем, как внизу, в тепле и уюте, люди дарят друг другу любовь.

Где-то, на другом конце города, в маленькой комнате под самой крышей, одинокая женщина сидела у окна и смотрела на это звездное небо. Перед ней на столике стояла чашка остывшего чая и лежала веточка мимозы, купленная утром в переходе. Она гладила пальцем пушистые желтые шарики и думала о чем-то своем, давнем, может быть, даже о том, что никогда не сбудется. Но и в ее глазах, в этом тихом вечернем свете, не было горечи – была лишь светлая, прозрачная печаль и все та же надежда, что живет в сердце каждой женщины независимо от возраста и обстоятельств. Ведь за этим вечером обязательно наступит утро, за мартом придет апрель, и все когда-нибудь обязательно сложится так, как нужно.

Глава четвертая

Ночь опустилась на город неслышно, как пух с тополя, укрыв улицы мягкой, синей мглой, в которой еще хранилось тепло ушедшего дня. Звезды, разгоревшись до полной силы, теперь не просто мерцали – они сияли торжественно и холодно, рассыпаясь по бескрайнему небосводу алмазной пылью, и каждая из них, казалось, с любопытством заглядывала в окна домов, где все еще горел свет и звучала музыка. Луна, тонкая и острая, как только что отточенный серп, висела над самыми крышами, заливая чердаки и водосточные трубы призрачным, серебристым сиянием, от которого обыденный городской пейзаж превращался в декорации к волшебной сказке.

В ресторане на набережной, где большие, во всю стену, окна выходили на еще скованную льдом реку, праздник был в самом разгаре. Свет люстр, дробясь в хрустальных подвесках, падал на белоснежные скатерти, на серебряные приборы, на лица женщин, разрумянившихся от шампанского и танцев. Оркестр играл негромко, скорее создавая фон, чем заглушая разговоры, и тягучие, сладкие звуки скрипки плыли над столиками, смешиваясь с ароматом дорогих духов, жареного мяса и тонких сигарет. Пары кружились в медленном танце на небольшой паркетной площадке, и женщины в своих вечерних туалетах казались диковинными цветами, что распустились среди зимы в этом залитом огнями зале.

Одна пара танцевала особенно долго, почти не двигаясь с места, просто покачиваясь в такт музыке, тесно прижавшись друг к другу. Мужчина, высокий, седоватый, с усталыми, но удивительно добрыми глазами, бережно обнимал свою спутницу за талию, словно боялся сломать. Женщина, совсем седая, в простом темном платье и с одной-единственной ниткой жемчуга на шее, положила голову ему на плечо и закрыла глаза. И в этой их неподвижности было столько лет, столько пережитого вместе, столько тихого, ненужного никому, кроме них самих, счастья, что даже официанты обходили их стороной, боясь нарушить это хрупкое очарование.

А в это же время в маленькой квартирке на окраине, где пахло пирогами и старой мебелью, за столом сидели три подруги. Они знали друг друга еще с институтской скамьи, и годы, проведенные вместе, сделали их не просто подругами, а почти сестрами. Они пили чай из пузатых чашек с золотым ободком, ели домашний торт, который испекла одна из них, и говорили, говорили, не умолкая, перебивая друг друга, смеясь и вытирая слезы, которые то и дело наворачивались на глаза. Разговор их был похож на лоскутное одеяло – обрывки воспоминаний, жалобы на здоровье, обсуждение внуков, пересуды об общих знакомых, и все это переплеталось, сшивалось невидимыми нитями той самой женской дружбы, что крепче любой любви.

На подоконнике, в простой стеклянной банке, стоял букет тюльпанов, уже слегка поникших, усталых, но оттого еще более трогательных. Алые их лепестки начали темнеть по краям, и в этом увядании чувствовалась какая-то щемящая, неизбежная красота, напоминание о том, что все в этом мире проходит, но проходит для того, чтобы вернуться вновь. За окном, в темноте, изредка проезжали машины, и свет их фар на мгновение выхватывал из мрака мокрые ветви тополей, уже набухшие почками, готовые вот-вот лопнуть и выпустить на волю первую, робкую зелень.

В другой части города, в шумной, многолюдной компании, молодая девушка стояла у открытого окна, впуская в накуренную комнату струю свежего, морозного еще воздуха. За ее спиной гремела музыка, звенели бокалы, кто-то громко рассказывал анекдот, кто-то танцевал, отбивая каблучками чечетку. А она смотрела в ночное небо, на одинокую звезду, что горела ярче других, и думала о том, что ни один из этих веселых, симпатичных молодых людей, окружавших ее сегодня, так и не сказал ей тех слов, которые она ждала. Букет, который подарили ей, был самым большим и самым дорогим, но цветы эти, казалось, пахли не весной, а лишь обязанностью и данью традиции.

Где-то далеко, за городской чертой, в маленьком поселке, где поля подступают прямо к домам, в окне крайней избы тоже горел свет. Там, за чисто вымытым полом, за кружевными занавесками, у горячей печки сидела старая женщина и перебирала в руках пожелтевшие фотографии. На одной из них, совсем выцветшей, почти прозрачной, стояла она сама, молоденькая девчонка в гимнастерке, с лихим чубом, выбившимся из-под пилотки. Рядом с ней, обняв за плечи, улыбался парень, которого она ждала всю войну и который так и не вернулся. Она гладила пальцем его нечеткое, стертое временем лицо и тихонько напевала какую-то старую песню, и в этом пении было столько неизжитой любви, столько памяти, что даже звезды за окном, казалось, слушали ее, замерев в своем холодном, высоком танце.

Ночь все больше вступала в свои права. Город постепенно затихал, гасли огни в окнах, смолкала музыка, лишь изредка где-то вдалеке раздавался запоздалый смех или хлопала дверь подъезда. Воздух стал прозрачным и звонким, как хрусталь, и в нем отчетливо слышался каждый звук – далекий гудок тепловоза, лай собаки, шорох шин по влажному асфальту. И над всем этим, над спящим городом, над рекой, над полями и лесами, стояла та особенная, ни с чем не сравнимая тишина, которая бывает только в ночь после большого праздника, когда все слова сказаны, все подарки подарены, все тосты произнесены, и остается лишь это – тишина, звезды и ожидание нового дня.

Глава пятая

Рассвет пришел неслышно, как вор, но не с пустыми руками, а с охапкой жемчужно-розового света, который он бережно разлил по еще спящим улицам. Ночная синева не уходила, она таяла медленно, уступая место новому дню нехотя, словно сожалея о том, что приходится расставаться с властью над миром. Первые лучи солнца тронули шпили и купола, зажглись в мансардных окнах, скользнули по карнизам и, наконец, добрались до земли, где их уже поджидали миллионы крошечных зеркал – вчерашних луж, покрывшихся за ночь тончайшим, как папиросная бумага, ледком.

Город просыпался медленно, с ленцой, потягиваясь в своих каменных суставах. Еще пахло вчерашним праздником – где-то в мусорном баке догнивали букеты, у подъездов валялись обрывки подарочной бумаги и лент, а в воздухе все еще витал едва уловимый запах шампанского и жженого сахара, смешанный с утренней свежестью. Дворники, высыпавшие на улицы с метлами, сгребали эту праздничную труху в кучи, и в их неторопливых, размеренных движениях чувствовалась та усталая мудрость, что приходит только к тем, кто видит каждый день и праздники, и будни, и знает цену тем и другим.

На бульварах, где вчера еще было не протолкнуться от гуляющих, сегодня царила пустота и покой. Скамейки стояли мокрые от ночной влаги, и только редкие птицы оставляли на них следы своих тонких, как веточки, лапок. Голуби, надувшись и распушив перья, сидели на карнизах, греясь в первых лучах солнца, и воркование их было тихим и сонным, похожим на бормотание просыпающегося старика. Где-то в глубине аллеи, под старым дубом, валялась забытая кем-то алая роза, уже примятая, с потемневшими краями лепестков, и вид у нее был такой сиротливый и потерянный, что сердце сжималось при взгляде на это одинокое напоминание о вчерашнем великолепии.

В окнах, что выходили на бульвар, одна за другой отдергивались занавески. Женщины, еще не причесанные, в мягких халатах, подходили к окнам с чашками кофе в руках и смотрели на этот новый, только что родившийся день. Во взглядах их уже не было вчерашнего трепетного ожидания – была спокойная, глубокая благодарность, тихая радость от того, что праздник состоялся, что все, кому нужно, были рядом, что слова любви были сказаны и услышаны. Некоторые из них невольно улыбались, вспоминая какие-то мгновения минувшего вечера, и улыбки эти, еще сонные, чуть смущенные, делали их лица удивительно прекрасными в этом прозрачном утреннем свете.

В одной из квартир, где накануне гремела музыка до полуночи, сейчас было тихо и прибрано. Молодая хозяйка, в джинсах и свитере, собирала букеты, которые вчера стояли в каждой вазе, в каждой банке, даже в графине. Она перебирала цветы, откладывая увядшие, подрезая стебли у тех, что еще могли постоять, и составляла из них один большой, пышный букет, который водрузила на обеденный стол. Комната сразу преобразилась – этот собранный воедино праздник, эти розы, тюльпаны, хризантемы, соединенные в общем букете, словно обрели второе дыхание и теперь наполняли пространство не просто ароматом, а самой сутью прошедшего дня.

В скверике у фонтана, который вчера еще безмолвствовал, сегодня раздался неожиданный плеск. Кто-то из коммунальщиков включил воду, и тонкие, еще неуверенные струи ударили вверх, рассыпаясь на мириады брызг, заигравших в солнечных лучах всеми цветами радуги. Дети, бежавшие мимо с портфелями в школу, остановились как вкопанные, завороженно глядя на это чудо. Маленькая девочка в красном пальто и белом вязаном берете подставила ладошку под холодные капли и засмеялась – звонко, радостно, на весь сквер, и смех этот, чистый и прозрачный, как сама вода, разбудил задремавшего было голубя, взлетевшего с карниза и описавшего круг над фонтаном, словно приветствуя его пробуждение.

Мать с коляской, та самая, что вчера сидела на скамейке, сегодня снова качала ребенка, но лицо ее было уже не расслабленно-умиротворенным, а озабоченным – она смотрела на часы, боялась опоздать, думала о делах, о магазинах, о бесконечной череде будней, что ждали ее впереди. Но когда солнечный зайчик, отскочив от лужи, прыгнул прямо в коляску и осветил розовую щечку спящего младенца, она остановилась, замерла на мгновение, и лицо ее снова смягчилось, озарившись тем светом, который не зависит ни от времени, ни от обстоятельств.

А на скамейке, где вчера сидел пожилой мужчина в старомодном пальто, сегодня сидела женщина с такими же седыми волосами и смотрела на то же самое окно в доме напротив. В руках у нее был тот самый сверток, перевязанный бечевкой, и она то и дело прижимала его к груди, словно это было нечто бесценное, бесконечно дорогое. На глазах ее блестели слезы, но губы улыбались, и в этой улыбке сквозь слезы было столько счастья, сколько не вместить ни в один праздник, ни в один подарок, ни в одни слова, придуманные на этом свете.

Постепенно город входил в свою обычную колею. Загудели машины, заспешили по тротуарам прохожие, зазвенели трамваи, возвращаясь на свои маршруты. Женщины в пальто и плащах, с сумками и портфелями, вливались в этот поток, и на многих из них еще держался легкий, едва заметный отпечаток вчерашнего праздника – особенно тщательно уложенные волосы, ярче обычного накрашенные губы, бережнее запахнутое пальто, под которым все еще хранилось то платье, в котором они вчера кружились в танце. Они несли в себе этот праздник, как несут в ладонях зажженную свечу, стараясь, чтобы ветер будней не задул ее, чтобы хватило этого тепла надолго, до следующей весны, до следующего марта, до следующего чуда.

Глава шестая

День, начавшийся с такой хрупкой утренней нежности, к полудню обрел уверенность и силу, свойственную только что вступившей в свои права весне. Солнце поднялось высоко и теперь заливало город щедрым, уже почти теплым светом, в котором даже старые, обшарпанные стены домов казались нарядными и праздничными. Снег исчезал прямо на глазах, оставляя после себя лишь мокрые пятна на асфальте да веселые ручьи, что неслись по обочинам, увлекая за собой прошлогодние листья, спичечные коробки и прочий мелкий мусор, превращая его в участников этого великого весеннего бегства.

На рынке, что раскинулся на большой площади между жилыми кварталами, жизнь била ключом. Бабушки в платках, сидевшие за прилавками с рассадой и первыми весенними цветами, щурились на солнце и перекрикивались через ряды, предлагая товар, торгуясь, жалуясь на жизнь и тут же начиная обсуждать внуков. Пахло мокрой землей, свежим укропом, редиской, такой яркой и аппетитной, что ее хотелось съесть прямо здесь, не отходя от прилавка, и квашеной капустой, чей кисловатый, пряный дух плыл над рядами, дразня прохожих и напоминая о домашних щах, что ждут на плите.

Женщина в легком плаще песочного цвета, с корзинкой в руке, медленно переходила от одного прилавка к другому, бережно ощупывая пучки зелени, вдыхая запах свежих огурцов, прикидывая, что бы такое купить к ужину, чтобы порадовать домашних этим первым, еще робким, но таким настоящим вкусом весны. Лицо ее, еще хранившее следы вчерашней усталости после праздничных хлопот, сейчас было спокойным и сосредоточенным, и в этой сосредоточенности на простых, житейских делах было что-то глубоко умиротворяющее, возвращающее к истокам, к той самой женской сути, что веками отвечала за дом, за очаг, за тепло, которым согреваются близкие.

В цветочных рядах, куда она заглянула в последнюю очередь, уже не было вчерашнего изобилия. Розы стояли поникшие, с увядшими лепестками, тюльпаны раскрылись так широко, что вот-вот готовы были осыпаться, и только мимоза все еще держалась, все так же желтея своими пушистыми шариками, словно не желая признавать, что праздник кончился и настали будни. Продавщица, молодая девушка с усталыми глазами и ярко накрашенными губами, перебирала остатки, скидывая в ведро совсем уже безнадежные экземпляры, и в каждом ее движении чувствовалась та обреченность, с какой принимают неизбежное течение времени.

Женщина в плаще остановилась у прилавка, долго смотрела на мимозу, потом вдруг улыбнулась каким-то своим мыслям и купила небольшую, скромную веточку. Она взяла ее в руку, поднесла к лицу, вдохнула этот горьковатый, терпкий запах, и на мгновение глаза ее закрылись, а лицо приняло такое выражение, словно она вернулась в свое детство, в то далекое, безвозвратно ушедшее время, когда мимоза пахла не просто весной, а целым миром, полным чудес и обещаний.

А в это время в городском парке, где аллеи уже очистились от снега и дорожки подсохли на солнце, стайка девочек лет десяти-одиннадцати играла в классики. Они прыгали на одной ножке, ловко перелетая с квадрата на квадрат, их юбки взлетали, волосы развевались, и смех их разносился по всей округе, заглушая даже воркование голубей и далекий гул машин. Маленькая блондинка в розовой куртке, самая шустрая, допрыгала до конца, обернулась к подружкам и, сияя победной улыбкой, крикнула что-то задорное, отчего те засмеялись еще громче и принялись прыгать с новой силой, стараясь догнать и перегнать счастливую соперницу.

На скамейке неподалеку сидела пожилая пара – мужчина и женщина, такие старые, что казались двумя половинками одного целого, прожившие вместе столько лет, что уже и не вспомнить, когда это началось. Он держал ее руку в своей, покрытой старческими пятнами и вздутыми венами, и они молча смотрели, как играют дети. Иногда он поворачивал голову и что-то тихо говорил ей, почти беззвучно шевеля губами, и она кивала в ответ, не отрывая взгляда от прыгающих фигурок. И в этом их молчаливом созерцании детской игры было столько мудрости и столько тихого, ненужного никому, кроме них самих, счастья, что даже солнце, казалось, светило для них ярче, стараясь согреть их старые, усталые кости.

По главной аллее парка шла молодая мама с коляской, но теперь в коляске не спали, а сидели, ухватившись за бортики пухлыми ручонками, двойняшки – мальчик и девочка, оба в одинаковых синих комбинезончиках, оба с круглыми, как луны, лицами и огромными, удивленными глазами. Они вертели головами, пытаясь увидеть сразу все – и голубей, и белок, и детей, и старую пару на скамейке, и небо, и солнце, и, кажется, сам мир целиком, и мир этот был таким огромным, таким невероятным, что не укладывался в их маленькие головки, вызывая лишь бесконечное, ничем не омраченное изумление.

Где-то вдалеке, за парком, за рекой, за полями, уже начинал сгущаться вечер. Солнце клонилось к закату, и лучи его становились длинными и косыми, пронизывая воздух золотистой пылью. Тени от деревьев вытянулись, пересекли аллеи, взобрались на стволы и поползли дальше, к востоку, уступая место надвигающимся сумеркам. Воздух снова наполнился прохладой, и запахи стали острее, отчетливее – пахло сырой землей, прелыми листьями и той особенной, ни с чем не сравнимой свежестью, что бывает только в преддверии весенней ночи, когда день уже кончился, а вечер еще не наступил, и мир замирает в этом хрупком, трепетном промежутке между светом и тьмой.

Глава седьмая

Вечер опустился на город неожиданно мягко, словно кто-то невидимый накрыл улицы огромным, теплым покрывалом, сотканным из фиолетовых и сиреневых нитей заката. Солнце, уже скрывшееся за горизонтом, еще долго не желало уступать свою власть, окрашивая края облаков в такие густые, багряные тона, что небо казалось расплавленным металлом, который вот-вот начнет стекать на крыши домов тяжелыми, горячими каплями. Но постепенно краски гасли, тускнели, сменяясь глубокой, бархатистой синевой, в которой одна за другой загорались первые, еще робкие звезды.

В окнах зажигался свет. Не праздничный, вчерашний, а обычный, будничный, но оттого не менее уютный и манящий. Где-то зажигали люстры под высокими потолками старых квартир, где-то – простые лампочки под дешевыми абажурами, где-то – настольные лампы с зелеными стеклянными колпаками, бросающие круги теплого света на разложенные бумаги и раскрытые книги. И в каждом этом окне, в каждом этом островке света посреди наступающей темноты, теплилась своя жизнь, своя история, свое продолжение того самого дня, что начался вчера с мимоз и солнечных зайчиков.

В маленькой квартирке на первом этаже старого дома женщина средних лет, все в том же песочном плаще, который она так и не сняла с утра, разбирала сумки с продуктами. Веточка мимозы, купленная на рынке, стояла теперь в простом стакане с водой на подоконнике, и в свете уличного фонаря, пробивавшемся сквозь тюлевую занавеску, желтые ее шарики казались почти прозрачными, светящимися изнутри каким-то своим, особенным светом. Женщина поглядывала на нее, расставляя банки с консервами и пакеты с крупой по полкам, и улыбалась чему-то, чему сама не могла бы дать названия.

На кухне закипел чайник. Пар от него густым облаком валил в форточку, смешиваясь с вечерней прохладой и запахом жареного лука, доносившимся от соседей снизу. Женщина налила себе чаю в большую керамическую кружку, расписанную яркими цветами, села к окну, поджав под себя ноги, и замерла, глядя на улицу. Там, за стеклом, проплывали редкие прохожие, спешащие по своим делам, проезжали машины, шурша шинами по влажному асфальту, и где-то вдалеке, на детской площадке, все еще слышались голоса запоздавших ребятишек, которых никак не могли загнать домой заботливые мамы.

А в это время на другом конце города, в высотном доме из стекла и бетона, молодая девушка сидела на широком подоконнике, обхватив колени руками, и смотрела на бесконечное море огней, раскинувшееся внизу. Город дышал, пульсировал, переливался миллионами искр, и в этом величии было что-то завораживающее и одновременно пугающее – так мала и беззащитна казалась она сама на фоне этой каменной, светящейся бесконечности. Букет, подаренный ей вчера, уже убрали в вазу, но розы стояли поникшие, усталые, и девушка смотрела на них без всякой грусти, скорее с легким, философическим спокойствием – все проходит, и это пройдет, уступая место чему-то новому, еще неизвестному, но обязательно хорошему.

В комнате общежития, где на узкой кровати сидели три студентки, обернувшись одним пледом на всех, пахло дешевым чаем, печеньем и молодостью. Они говорили шепотом, чтобы не разбудить соседок, но то и дело прыскали со смеху, закрывая рты ладошками, и смех этот, приглушенный, почти беззвучный, был заразительнее любого громкого хохота. Обсуждали вчерашний вечер, мальчиков, подарки, кто что сказал, кто на кого посмотрел, и в этих перешептываниях было столько жизни, столько надежд, столько веры в то, что все самое лучшее еще впереди, что даже стены, видавшие виды, казалось, светлели и молодели вместе с ними.

В парке, там, где днем прыгали девочки в классики и сидела старая пара на скамейке, теперь было пустынно и тихо. Только фонари горели вдоль аллей, разгоняя темноту желтыми, маслянистыми кругами света, да где-то в кустах возились запоздалые птицы, устраиваясь на ночлег. Скамейка, на которой днем отдыхали старики, стояла пустая, влажная от вечерней росы, и только луна отражалась в лужице под ней, расплываясь дрожащим, серебристым пятном.

По главной аллее медленно шел пожилой мужчина, тот самый, что вчера ждал у окна со свертком, а сегодня его жена сидела на той же скамейке с тем же свертком в руках. Он шел один, опираясь на палку, и каждый шаг давался ему с трудом, но лицо его было спокойным и даже счастливым. В руке он нес маленький букетик ландышей, завернутых в целлофан, – первых, наверное, в этом году, купленных где-то в переходе у старушки, что торгует у метро. Он нес их домой, своей старухе, которая ждала его сейчас в их маленькой квартирке, и в этом букетике было столько любви, столько нежности, столько благодарности за прожитые вместе годы, сколько не вместить ни в один королевский подарок.

А где-то над всем этим, над городом, над парками и дворами, над миллионами окон и крыш, уже вовсю хозяйничала ночь. Луна поднялась высоко, став меньше и ярче, и теперь заливала улицы призрачным, холодным сиянием, в котором даже привычные очертания домов казались чужими и таинственными. Звезды высыпали сполна, усыпав небо такой густой россыпью, что, казалось, рукой подать до Млечного Пути, разлившегося по небосводу молочной, чуть светящейся рекой. Где-то далеко-далеко, за городской чертой, ухал филин, и уханье это, глухое и печальное, долетало до спящего города, напоминая о том, что мир не ограничивается этими каменными стенами, что есть еще что-то большое, дикое, древнее, что живет своей жизнью, не подвластной ни праздникам, ни будням, ни человеческим радостям и печалям.

Глава восьмая

Утро следующего дня было совсем иным – не праздничным, не торжественным, а тихим, задумчивым, каким и полагается быть утру, когда мир возвращается в свое обычное русло. Солнце поднималось медленно, словно нехотя, прячась за легкой дымкой облаков, сквозь которые его лучи пробивались робко и неуверенно, не обещая тепла, а лишь напоминая о том, что оно вообще существует где-то там, за этой белесой пеленой. Воздух стал плотнее, влажнее, и пахло в нем уже не столько весной, сколько сыростью и близостью настоящего, затяжного таяния.

Город просыпался без вчерашней суеты. Дворники уже закончили свою работу, и улицы стояли чистыми, влажными, поблескивающими в том скупом свете, что все же пробивался сквозь облака. Люди шли на работу – не спеша, как обычно в понедельник, с озабоченными лицами, с сумками и портфелями, с мыслями о планах, отчетах, совещаниях. Женщины в пальто и плащах несли в себе ту особенную послепраздничную усталость, что смешана с легкой грустью и одновременно с каким-то глубинным удовлетворением, будто они выполнили важную миссию и теперь имеют право просто жить дальше.

В автобусах и троллейбусах было тесно, но тихо – никто не разговаривал, не переглядывался, каждый был погружен в себя, в свои мысли, в свой начинающийся день. Только где-то в углу молодая мама укачивала плачущего ребенка, и плач этот, пронзительный и жалобный, разрывал тишину салона, заставляя пассажиров невольно оборачиваться и улыбаться – кто с сочувствием, кто с легким раздражением, а кто и с ностальгией, вспоминая то время, когда их собственные дети были такими же маленькими и беспомощными.

На остановке, прижавшись спиной к мокрому столбу, стояла девушка в синем пальто – та самая, что в первый день праздника крутила на пальце кольцо в троллейбусе. Теперь руки ее были спрятаны в карманы, лицо серьезно и сосредоточенно, и только легкий румянец на щеках выдавал молодость и ту особенную свежесть, что бывает у женщин только ранней весной, когда воздух еще холоден, но солнце уже начинает греть. Она смотрела вдаль, туда, откуда должен был показаться ее автобус, и в глазах ее не было ни ожидания чуда, ни тревоги – была лишь спокойная готовность к самому обычному, будничному дню.

В цветочном ларьке у остановки продавщица, зевая и кутаясь в пуховый платок, перебирала жалкие остатки праздничного великолепия. Несколько тюльпанов с обломанными стеблями, букетик мимозы, совсем уже пожухлой, да пара роз, которые чудом сохранили хоть какой-то товарный вид, – вот и все, что осталось от вчерашнего буйства красок. Она смотрела на них без сожаления, как смотрят на отжившее свое, и думала о том, что завтра привезут новые, уже не праздничные, а просто цветы, для тех, кто любит их просто так, без повода, для себя.

А в это время в городском парке, там, где еще недавно звенел детский смех и ворковали голуби, сейчас было пустынно и сыро. Дорожки, подсохшие было вчера к вечеру, снова размокли от ночной влаги, и ноги утопали в мягкой, податливой земле. Деревья стояли голые, черные, и только при ближайшем рассмотрении можно было заметить, что почки на них уже набухли, готовые вот-вот лопнуть и выпустить на волю первую, робкую зелень. Где-то в глубине парка стучал дятел, и стук этот, сухой и деловитый, разносился по всему парку, нарушая его сонное, послепраздничное оцепенение.

На скамейке, где вчера вечером сидела лужа, теперь сидел старик с газетой. Он был в том же старомодном пальто с каракулевым воротником, но без свертка, без цветов, просто сидел и читал, изредка поднимая глаза и глядя на дорожку, по которой изредка пробегали собачники со своими питомцами. Лицо его было спокойно и умиротворенно, и только в уголках губ таилась едва заметная улыбка – может быть, от воспоминаний о вчерашнем, может быть, просто оттого, что светило солнце, пусть и сквозь облака, и дышалось легко, и газета была интересная.

Вон там, за поворотом аллеи, показалась знакомая фигура – его старуха, в теплом платке и с хозяйственной сумкой в руке. Она шла не спеша, останавливаясь, чтобы перевести дух, и лицо ее при виде мужа осветилось той тихой радостью, что не нуждается в словах. Он отложил газету, приподнялся, подавая ей руку, и она, приняв ее, опустилась рядом на скамейку, тяжело дыша, но счастливая. Так они и сидели вдвоем, глядя на пустынный парк, на мокрые дорожки, на голые деревья, и в этом их молчаливом сидении было столько прожитых вместе лет, столько общего, неразделимого, что даже птицы, казалось, замолкали, пролетая мимо, чтобы не нарушить эту хрупкую, совершенную гармонию.

Где-то далеко, на окраине, в маленьком домике с палисадником, та самая старая женщина, что накануне перебирала фотографии, теперь вышла во двор. Она несла в руках горсть пшена и, разбрасывая его по влажной земле, тихо приговаривала что-то, обращаясь к птицам, что слетелись со всех сторон на этот щедрый завтрак. Воробьи и синицы суетились у ее ног, не боясь, доверчиво подскакивая почти к самым валенкам, и она смотрела на них с той ласковой, всепрощающей улыбкой, какая бывает только у очень старых и очень мудрых людей, познавших и горе, и радость, и понявших наконец главное – что счастье не в праздниках и подарках, а вот в этом: в возможности выйти утром во двор, покормить птиц, подышать свежим воздухом и знать, что день прожит не зря.

Незаметно облака начали рассеиваться. Солнце, словно набравшись смелости, выглянуло ярче, увереннее, и сразу же все вокруг преобразилось – лужи засверкали, мокрые ветки деревьев засеребрились, лица прохожих посветлели. День входил в свою обычную колею, и в этой обычности, в этой предсказуемости было что-то успокаивающее, возвращающее к жизни после праздничного головокружения. Город дышал ровно и глубоко, как человек, который только что проснулся после долгого, сладкого сна и теперь потягивается, готовясь к новому, долгому дню, полному самых обычных, но от этого не менее важных дел и забот.

Глава девятая

Прошла неделя. Город окончательно стряхнул с себя праздничное оцепенение и вошел в мерный, деловитый ритм весны, которая теперь уже не робела, не пряталась за облаками, а вступала в свои права уверенно и необратимо. Солнце поднималось все выше и выше, с каждым днем набирая силу, и лучи его, еще неделю назад робкие и неуверенные, теперь падали на землю отвесно, нагревая асфальт, каменные ступени, скамейки в парках и лица прохожих, которые невольно щурились и улыбались этому теплу, такому долгожданному после долгой, холодной зимы.

Снег исчез совсем. Там, где еще недавно лежали грязные, почерневшие сугробы, теперь зеленела молодая, яркая трава, пробившаяся сквозь прошлогоднюю листву с той удивительной силой, что присуща только весенней жизни. На клумбах, которые городские службы успели вскопать и удобрить, уже набухали первые бутоны тюльпанов, и в их плотной, упругой зелени чувствовалось обещание скорого, совсем уже близкого цветения. Деревья стояли окутанные легкой, прозрачной дымкой – первой листвой, еще не распустившейся, но уже готовой вот-вот раскрыться навстречу солнцу.

По бульварам теперь гуляли подолгу. Мамы с колясками занимали скамейки на самых солнечных местах, старушки выносили табуретки и рассаживались прямо у подъездов, грея старые кости и перемывая косточки соседям, влюбленные парочки бродили по аллеям, взявшись за руки, и в каждом их взгляде, в каждом прикосновении чувствовалось то особенное весеннее томление, когда воздух, кажется, напоен не просто кислородом, а самим ожиданием счастья. Воздух и вправду изменился – он стал густым, плотным, пахнущим землей, прелыми листьями и той неуловимой свежестью, что бывает только в апреле, когда природа, наконец, просыпается по-настоящему.

В цветочных ларьках больше не было мимозы. Ее сменили нарциссы – строгие, белые, с ярко-оранжевыми сердцевинками, и гиацинты, чей тяжелый, сладкий аромат разносился на десятки метров, смешиваясь с запахом свежей выпечки из ближайшей булочной. Продавщицы, те же самые, что неделю назад устало перебирали увядшие розы, теперь оживились, разрумянились, зазывали покупателей, хвастаясь первыми весенними цветами, и в голосах их звенела та самая радость, что приходит вместе с солнцем и теплом.

Женщина в песочном плаще, та, что покупала мимозу на рынке, теперь ходила в легком тренчкоте цвета хаки, распахнутом настежь, под которым угадывалось светлое платье в мелкий цветочек. Она уже не спешила по делам с озабоченным лицом, а прогуливалась не спеша, заходя в маленькие кафе, сидя на скамейках с книгой в руках, подставляя лицо солнцу. Веточка мимозы, стоявшая у нее на подоконнике, давно засохла, но она не выбрасывала ее – так и оставила в стакане, как напоминание о том дне, когда все только начиналось.

В парке, на той самой скамейке, где неделю назад сидела пожилая пара, теперь расположилась компания подростков. Они грызли семечки, слушали музыку из маленькой колонки, громко смеялись и толкали друг друга, и в этой их бесшабашной, шумной радости было что-то трогательное и немного грустное – так быстро летит время, и еще вчера, кажется, сами они были теми детьми, что прыгали в классики, а сегодня уже почти взрослые, с серьгами в ушах и дерзкими взглядами. Старушки, проходя мимо, качали головами, но без злобы, скорее с умилением, вспоминая свою собственную молодость, такую же шумную и беззаботную.

Фонтан в сквере работал вовсю. Струи воды взлетали высоко вверх и рассыпались на мириады брызг, сверкающих в солнечных лучах всеми цветами радуги. Дети бегали вокруг, пытаясь поймать эти брызги, и визг их смешивался с плеском воды, создавая ту особенную музыку весны, под которую невозможно грустить или хмуриться. Маленькая девочка в красном пальто, та самая, что неделю назад первой заметила включенный фонтан, теперь стояла у самой кромки воды, протянув руки навстречу брызгам, и лицо ее, мокрое и счастливое, сияло так, будто она держала в ладонях само солнце.

На детской площадке, там, где играли двойняшки в синих комбинезончиках, теперь было пусто – видимо, мама увезла их на дачу или к бабушке, подальше от городской суеты. Только старая бабушка, что всегда сидела на лавочке с вязанием, была на своем месте, и спицы ее мелькали в морщинистых руках с той же размеренной быстротой, что и неделю, и месяц, и год назад. Жизнь текла мимо нее, менялись времена года, вырастали дети, уходили старики, а она все сидела и вязала, и вязала, и казалось, что она была здесь всегда и будет всегда, такая же незыблемая и вечная, как эти старые липы, что росли вокруг площадки.

А на другом конце города, в той самой квартире с лепниной на потолках, где в праздничный вечер горели свечи и пахло розами, сейчас было тихо и по-будничному уютно. Женщина в шелковом платье, теперь уже сменившая его на домашний костюм мягкого серого цвета, сидела в кресле у окна и читала книгу. На столике рядом дымилась чашка чая, и легкий ветерок, влетавший в открытую форточку, шевелил страницы, заставляя ее то и дело придерживать их рукой. Букет, собранный из уцелевших праздничных цветов, давно засох, но она не убирала его – так и стоял он на столе, превратившись в изящный гербарий, напоминающий о том дне, когда все вокруг было пронизано любовью и нежностью.