Николай Хасин
Про деда

Сидели на крылечке возле куста мяты, в его плотном аромате, смешанном с облаком пряного запаха цветов сада и скошенной травы. Дед достал из нагрудного кармана рубашки папиросы и спички, отсыревшие, они сразу не решились зажечься, повозился несколько, наконец затрещал табачный огонек, дед затянулся глубоко и с наслаждением выпустил из себя долгую, густую струю едкого дыма, лицо его, утомленное и суровое, смягчилось, он посмотрел на меня, улыбнулся довольно и спросил: «Ну что, устал? Сегодня день трудный был». «Да не, не устал, немного только», – ответил я, разгоняя комаров, которых под вечер стало страсть как много, не успеешь сесть, как они бросаются со всех сторон. Дед сидел, будто его не кусали, хотя на руках и на шее застыли кровяные шарики раздувшихся комаров, а он и бровью не вел, втягивая и выпуская папиросный дым с мечтательным выражением. Дед начинал работать в росу, когда еще солнце толком не поднялось, и дома появлялся только на обед, поев не спеша, с расстановкой, очень основательно и выкурив папиросу, уходил до вечера. Поужинав и особым летним ритуалом выпив чаю из стакана в резном золоченом подстаканнике с журавлями, в который прежде клал клубнику с грядки, долго мял ее и растирал, сверху клал мятный лист, потом сыпал грузинскую заварку и заливал кипятком. Ожидая настоя, покряхтывал, вытянув ноги на его только стуле, на который никто не садился, был это дедов стул, затем он, как во все другие погожие вечера, выходил из дому, садился на крыльцо и закуривал папиросу с удовольствием, сидел подолгу, и я часто присаживался рядышком. Густились сумерки, высыпали первые звезды, и выкатился перламутровый шарик робкой еще луны, вспыхнула драгоценными камешками роса на траве. «Нам с тобою, Коля, – сказал дед, сплюнув в ладонь и гася о нее папиросу, – надо завтра забор поставить, там, позади, – и кивнул головою в сторону, – я бы сам, да одному трудно». «Деда, я помогу, ты говори только, что надо делать». «Спасибо», – ответил он и шлепнул ладонью по комару на шее, на том месте появилось пятно, бурое на темно загоревшей коже. «Деда, скажи, а что там вон за звезда?» – спросил я, показывая на яркую и крупную, бриллиантом льющую звезду у самого горизонта, приклеенную к чернеющему небу. «Это Полярная звезда, – отозвался он, – по ней ориентироваться хорошо, когда в пути, она север показывает». Долго сидели молча, дед был задумчив, он обхватил колени руками и погрузился куда-то глубоко, а я смотрел в небо, оно становилось темнее и темнее, словно его закрашивали не спеша в черную палитру, и чем больше его красили, тем больше становилось звезд, словно небо – это пленка, которую проявляют в лаборатории и на которой является постепенно изображение. «А знаешь, – вдруг спросил дед, вернувшись из глубины дум, – какие созвездия бывают?» «Нет», – сказал я, хотя, конечно, давно уже знал про то, что звезды еще древними были обращены в созвездия, но мне нравилось, как дед рассказывает про звёзды, про разные планеты и завораживающие тайны космоса, он делал это неспешно, подбирая слова, между которыми были значительные промежутки, его мягкий голос был похож на голос, какой должен быть у звездочета, и звучало это, как сказывают сказку. «Посмотри, – говорил он с паузами, вытянув руку и водя указательным пальцем, – видишь, вон, только смотри внимательно, там выстроились звезды, я смотрел, зажмурив один глаз, на его ноготь, чтобы увидеть, казалось, что палец скребёт небо и вот-вот проткнет его, – сколько там звезд, как думаешь?» «Деда, я вижу четыре». «Посмотри внимательно еще раз». Смотрю опять и вижу только четыре. «Это созвездие Большая Медведица, похоже на ковшик, в нем семь звезд, просто не так темно еще и они не все сразу видны, а рядом, смотри, видишь, созвездие Малая Медведица, там звезд побольше, оно тоже на ковш похоже». «Да, деда, вижу», – соврал я, хотя кроме нечаянно рассыпанных звезд ничего не разобрал толком. «Деда, – спросил я, – а сколько там звезд?» Дед задумался, довольно долго молчал, потом ответил: «Точно не скажу, но побольше, чем у Большой Медведицы».