# СлоноПанк

Коллектив авторов

Да, это панки! Это панк-жанры! Пар и шестерёнки, дизель и громкие моторы, стежки и пуговицы, виртуальная реальность и киберимпланты – всё это ждёт вас в сборнике «СлоноПанк»!

Погрузитесь в антураж викторианской эпохи с гувернантками-автоматронами или прогуляйтесь по виртуальным городам, захваченным корпорациями. Опасайтесь жутких химер и не недооценивайте мягкие игрушки – под мягким плюшем всегда может быть припрятан нож. Протесты, борьба с системой, классовое неравенство, синдикаты, аугментация, потеря морали и глубокий социальный кризис – откройте для себя мрачные миры литературного панка. Истории дерзких бунтарей – тех, кто готов идти против правил и бороться за шанс урвать свой кусок сладкой жизни.

Читайте «СлоноПанк» с горьким привкусом обгоревшей свободы.

В сборник вошли самые атмосферные рассказы конкурса «БС16: СлоноПанк», проводимого литературным клубом «Бумажный Слон».

Над составлением сборника работали: Аня Тэ, Артём Виноградов, Ярослав Хотеев, Игорь Хотеев, а также члены Профессионального жюри.

Выражаем огромную благодарность художнице Наталии Полянской за замечательную обложку книги.

Иллюстрации к рассказам сборника выполнены с использованием нейросети.

Благодарим издательство «Перископ-Волга» за корректуру и вёрстку сборника.

Коллектив авторов

* * *

## Моль

Автор: Жанна Ди


До конца смены осталось пятнадцать минут, до рекорда – каких-то пять килограмм. Пять! На десять человек. Правда, большинство уже сдали свои находки, в секторе осталось два другана и Пашка: корзинки у всех троих полупустые.

Последний рывок?

Пашка подошел к одному из контейнеров, который оставили для следующей смены. Все так делали. Старались по верхам разобрать побыстрее, а самое «вкусное» спихнуть на других. На дне обычно скапливался непригодный тухляк, желающих в нём возиться не находилось. Зато смельчаки из этого болотца доставали что-то увесистое. Редко. Но вдруг именно сегодня повезет?

Серый и Борян болтали в сторонке, за «добавкой» явно не собирались. Пашка «нырнул» в контейнер, задержав дыхание, рукой в перчатке по дну поводил и не удержался, свалился внутрь. Рядом загоготали парни. Подкрались… И кто-то из них помог Пашке упасть. Но он ловкий и верткий, поймал Серого за рукав и с собой в контейнер утянул, а тот по инерции и Борьку захватил.

Краем глаза Пашка заметил, что у Серого из кармана выпало что-то блестящее. Хотел своровать? Или выделиться на взвешивании? Пашка потянулся было поднять потерю, но… её тут же затоптали.

Парни устроили потасовку. Вроде бы шуточную. Пашке тоже досталось, как он не пытался уворачиваться – места в контейнере всё же не так много. Посоревновались в колких фразочках, приемчики показали, извозились в гнильце, но всё же руки пожали, согласившись, что пора выбираться – смену закрывать надо вовремя.

Первым, как спортсмен, перепрыгнул Борька, подал руку Серому. Пашка хотел сделать вид, что ботинок поправляет, и еще раз поискать потерянную Серым вещицу, но… парни оба протянули руку и ждали. Пришлось ухватиться за них. Зря. В последний момент два шутника отскочили, Пашка вывалился из контейнера и растянулся у его колесиков тряпичной куклой.

Серый с Борькой, гогоча и подталкивая друг друга плечами, пошли к выходу, а Пашка перевернулся набок и… у ворот, за которые увозят пустые контейнеры и откуда вывозят наполненные, увидел предмет. Закатился? Да нет, не похоже, его будто даже землишкой присыпали. Для другой смены заначку оставили… А я чем хуже?

Пашка подсуетился и предмет в свою корзинку опустил – это оказалась гантеля. Тяжелая. В душе затанцевала надежда, что сегодня-то точно их смена рекорды побьет. Кому скажут спасибо?

А, похоже, никому. Как бы штраф не вкатили. Всем. Для профилактики.

Борька с Серым потасовку устроили, в этот раз нешуточную. Пошли в ход и кулаки, и корзинки со сборами. Судя по выкрикам, Серый обнаружил пропажу и решил, что это Борька её увел. Из зависти. Вот тебе и вся дружба.

Нет никакой дружбы, есть выгодное сотрудничество. Иногда. И есть наказания. За неподобающее поведение – штраф и недопуск до работы на несколько смен.

Охранники быстренько увели драчунов, а Пашка под шумок их разбросанные вещи в свою корзинку покидал – чего добру пропадать? Да и повода наказывать всю смену меньше – чистоту же за собой оставили.

Рука чувствовала вес – точно больше пяти килограмм теперь. А значит…

С улыбкой до ушей Пашка пришел на взвешивание, внес в протокол – 7631 грамм и, пританцовывая, отправился в кассу. В зале ожидания кто-то стоял у стены молча, кто-то кучковался группами и перешептывался, кто-то сидел на скамейках. Здесь встречались люди на пересменке.

Подмигнул осунувшейся тетушке, которая села за стол и раскрыла тетрадь учета. Поцеловал ручку, когда она чек выдала, развернулся и собрался похвастаться да порадовать коллег, что сегодня всех в его смене ждет бонус. Вдохнул, в чек посмотрел и… резко выдохнул, как тренер когда-то учил.

– Что за… Эй, – он сел обратно к кассирше. – Тут ошибка.

Она посмотрела с упреком. Ничего не сказала, отмахнулась от него, как от мухи.

– Следующий.

– Но погодите. Наша смена сегодня перебила рекорд. Вы перепроверьте. Я принес вес, который его перебил.

Кассирша фыркнула и, поджав губы, посмотрела на свою книгу, пробежалась по ней пальцем с обкусанными ногтями, перевела взгляд на Пашу.

– Вы время видели?

– Что?

– Время видели? – она бросила Паше его же квиток, на него ставили штампик приемщики. – Во сколько сдали вес?

– Да… Но…

Время приемки стояло 18:00:10. Где он потерял эти десять секунд? Какие-то десять секунд!

Кассирша, видимо, прочитала в глазах Пашки негодование и, чуть смягчившись, пояснила:

– Вес ваш засчитают на следующую смену.

– Но она не моя!

– Скажите спасибо, что вам суточный пай выдали.

Гнев отключил разум, Пашка задышал, словно бык на корриде, но его кто-то тронул за плечо. Опрометчиво… Чуть не отхватил локтем, в последний момент увернулся.

– Парниш, ты это, не задерживай очередь.

Бросив: «Да пошли вы», – Пашка вылетел на улицу. Пнул стену и тут же слился с нею, заметив удлиняющиеся тени. Охранники не будут выяснять детали, скрутят и уведут.

Из конторы начали выходить сменщики, каждый получил суточное начисление на утильсчет. Пашка затесался среди них и отправился домой. Успел подостыть, убедить себя, что гиря всё равно как бы не его была, услышал голос отца в голове: «Нехорошо чужое брать», – оправдался перед образом матери с осуждением покачивающей головой: «Я ж для всех старался… Премию бы вся смена получила…» Но в душе понимал – думал в тот момент только о себе.

Поверил в возможность купить, наконец-то, билет на турнир. Даже просто участником попасть туда уже открывает двери в мир без вони, к работе в «белых воротничках», а уж если по турнирной таблице в процессе подняться или, чем мусорный бог не шутит, выиграть…

Хотя… Чего делить вес неразобранного контейнера?

* * *

Паша закрыл дверь квартиры, прислонился к ней и выдохнул. Еще один день. Еще одно испытание. Еще один шаг к цели. Он открыл приложение – стоимость билета на турнир снова выросла, а вот сумма на утильсчете за его ростом не успевала, ползла полудохлой улиткой.

Хорошо хоть ползла, спасибо родителям с их многодетностью – с пеленок экономить приучили. А то, вместо минимального плюса, уходил бы счет с каждым днем в минус, и тогда… О худших вариантах думать не хотелось, наслушался на сменах о жизни в бараках, долгах, о том, как люди уходили на фабрику по переработке, сами оттуда не возвращались, зато утильсчет семьи на кругленькую сумму пополнялся.

– Ладно, – Паша хлопнул в ладоши. – Руки, ноги целы, значит, жизнь прекрасна.

Как никогда он теперь понимал отца, который всегда ровно так говорил, что бы ни произошло. Никогда не показывал семье упадническое настроение. Может, уходя в кабинет, он рвал на себе волосы, но при детях и жене даже бровью ни разу не повел.

– Смоем гниль и печали, чтоб гадости из ноздрей не торчали…

Ванная встретила чистотой, не потому что её мыли, а потому что не использовали по назначению – не полежать нынче, не понежиться в теплой водичке.

Пашка разделся, залез в ванную, включил душ на пять секунд. Ровно на пять, ни секундой больше – такой лимит он себе установил.

Вода – ресурс, а ресурс надо экономить. Пашка еще помнил, как радовался первые дни в этой квартире, стоял под душем и наслаждался – никто не подгонял, не дергал дверь, как у родителей. Жаль, это время закончилось, а вот навык быстрого мытья пригодился. Правда, пришлось этот навык усовершенствовать: намочился, намылился, согнал пену руками, пробежался по телу полотенцем, смыл тонкой струйкой остатки. Еще бы ростом вышел поменьше… а то вымахал каланчой… тогда экономия могла бы быть поэкономистее.

На жильца сейчас разрешен один куб в месяц. Один! Перелимитил – заплати, сэкономил – лови бонус на утильсчет. Павел такую халяву не упускал.

В дверь позвонили.

Кого там принесло? В акциях не участвую, денег на всякую чушь не сдаю, дайте отдохнуть в одиночестве!

Паша накинул любимый халат – он и согревал, и влагу лишнюю впитывал. На кухню собрался, ужин смонстрячить, чтоб, ух какой, сытный и, ух какой, по деньгам не затратный.

Вышел из ванны, прислушался к звукам с лестничной клетки и подпрыгнул – в дверь забарабанили.

Что ж за непонятливые люди? Нет никого дома, или видеть никого не хотят. Вечер, все с семьями, кто не одинок. Пшли прочь!

Но гость уходить не собирался, заскребся и проскулил тоненьким и таким знакомым голосочком:

– Шапунь, ну же, пусти меня…

Паша резко распахнул дверь и рыкнул:

– Молька, ты какого здесь?

Сестра опустила взгляд, поводила носком – всегда так делала, зараза. Пашка сгреб её в охапку, в квартиру занес, встал на колени, посмотрел снизу вверх. С малых лет своевольная, им же и избалованная, как же – самая младшая в их многодетной семье. Единственная для него младшая. Его кнопочка Олька-Молька.

– Ну? Почему не предупредила?

– Шапунь, – она щелкнула ему по носу. – Мне давно не семь. Забыл? Я школу закончила и поступать хочу в перерабатывающий.

Пашка осел. Как же время быстро летит. Увлекся он самостоятельной жизнью, родным только звонил – впопыхах: жив, здоров, все пока…

Оля продефилировала в комнату, а Пашку ударило молнией осознания, чем грозит неожиданный приезд сестры…

Что? Поступать? Да это ж… это ж деньги нужны… это ж… учебники, репетиторы… что там еще…

Мечта о билете в лучшую жизнь сдувающимся шариком поскакала по коридору, ударяясь о стены с обоями. Обоями неумело, самостоятельно оклеенными… С кривыми стыками, пузырями – зато новыми! А не обшарпанными, от бывших хозяев доставшимися…

– Оль…

Паша пошел за сестрой, она уже оказалась на кухне – с яблоком в руках. Откусила и довольная захрумтела. Яблоком! Его яблоком! У Пашки на него были планы: шарлотка, компот, да это ж еды на несколько дней, а она… Моль ненасытная!

Он отобрал надкушенный фрукт и спрятал в холодильнике. Пустом холодильнике. Зато новеньким. Купил его Пашка с первой премии. С первой и последней, выданной нормальными деньгами, а не продукцией вашего же производства.

Пашке еще повезло: газеты – это бумага, бумага – это ресурс. А вот что делать, если ваш работодатель создавал всякую ненужную ерунду? Первое время еще все обменивались по-простому, по-соседски: ты мне – я тебе. Но постепенно начали появляться рыночки, люди стали уже торговаться, пытаться продать свое добро подороже. Пока не вмешалась корпорация, запустившая масштабный проект по переработке, их биг боссы пообещали забрать всё добро оптом.

Понесли люди туда вещи мешками: нужное и ненужное, важное и неважное. Пашка удивлялся: сколько же всего, даже в маленьких квартирках, у народа нашлось. Но… карета быстро превратилась в тыкву, из-за перенасыщения курс по обмену резко упал. Утилизаторы выбирали, что принимать, а что нет – перестали брать всё без разбору. Ценилось либо что-то эдакое: необычное, раритетное, редкое. Либо новое. А где ж его взять, если производства все встали?

Пока Пашка в мыслях тонул, Олька уже на кухне шуршала – чайник поставила, сухари с верхней полки достала.

Конечно, голодная ведь с дороги. Ну что я за брат-то такой?

– Документы уже подала? – буркнул Пашка, стараясь вернуться в спокойное состояние.

– Ага, – Олька кивнула, скрестив на подбородке косички.

Смешная.

– Что нужно для поступления? Список взяла?

– Ага, – сестра протянула Пашке бумагу.

Сердце подпрыгнуло к горлу, словно само хотело убедиться: там двадцать пунктов. Двадцать!

– Ладно, прорвемся, – Пашка взъерошил волосы сестры. Длинные. Густые…

Это ж сколько шампуня понадобится, чтобы мыть такие? А воды? Прощай бонус за экономию…

Чай попили с разговорами о том, как дела у родных. Мать сдала совсем, отец ходит хмурной, дом обветшал, старшие все давно разъехались, у каждого свои семьи. Вся надежда на Мольку – поступит, в люди выбьется, старикам помогать будет.

Пашке стало стыдно: он ведь ни копейки родителям не отправил с тех пор, как уехал. Предложил один раз, но отец строго сказал, что у них всё есть, что ему там одному жить, поэтому нужнее. Вот Пашка и не настаивал. А может, надо было?

После перекуса пошли в комнату. Пашка осмотрелся. Надо подумать, как разместить сестру – диван-то один. Кому-то на полу спать придется.

С лестничной площадки донесся шум. Молька поскакала аж вприпрыжку в коридор. Вот же любопытная!

Вернулась почти сразу, глазами по комнате рыскает.

– Есть что тяжелое? Палка там, дрын.

– Зачем? – Пашка отвлекся от создания спального места на полу.

– Там мужики какие-то на соседа твоего нападают, я им сейчас покажу, как обижать слабых!

Пашка поймал сестру за локоть, на диван усадил.

– Не лезь!

Молька подскочила обратно, Пашке пришлось с силой снова её усадить.

– Не лезь, говорю. Это в деревне тебя никто не смел трогать, зная, что два старших брата бугая быстро научат, как надо с девчонками обращаться. А тут…

– И что? Ты просто будешь сидеть, пока там несправедливость творится?

– Р-р-р-р-р.

Мелочь еще, а манипулятор вселенский!

Пашка отбросил подушку и пошел в коридор. Распахнул дверь. Картина, конечно, не для впечатлительных девчонок: два сборщика в черном втирают Василь Петровичу, что он не прав, к ноге его прижался сынишка трехлетний, хлюпает носом, из-за спины выглядывает теть Марина напуганная, глядишь, вот-вот в обморок хлопнется.

– Что тут происходит? – выдавил Пашка, во рту вдруг пересохло.

– Да вот: должок никак получить свой не можем, – сборщик, тот, что стоял ближе к Паше, кивнул в сторону соседа.

– Сколько? – чуть смелее спросил Пашка, почувствовав, что за спиной появилась Молька.

Просил же не лезть… Пришлось позу более воинственную принять, в глазах сестры хотелось всегда крутым быть.

– Всего-то триста утиль знаков.

– Сколько? – Пашка поперхнулся аж.

– Да я ж вот, даю вам, берите, – Василь Петрович дрожащими руками протягивал тряпичный пакет, в нем, судя по всему, были игрушки сынишки.

– На кой нам твой хлам? Это потянет максимум знаков на десять, – фыркнул сборщик.

– Но у меня только завтра будут поступления.

– И чо? Срок уплаты вчера. Уже просрочка. Завтра ты будешь должен пятьсот.

Теть Марина завыла и по стене всё же стекла, а Олька Пашу в бок ткнула.

– Сделай же что-нибудь.

Умная… Сделай. Что? Ушатать их? Ага, у них вон дубинки на поясах. Заболтать? Ага, как бы самому должником не стать.

Пацаненок Василь Петровича захныкал, к матери прижался. Пашка сжал кулаки и зубы, уже занес ногу, чтобы шагнуть, но сестра опередила… Протиснулась между ним и дверью и протянула сборщикам коробочку. Его коробочку!

– Вот, – Молька уставилась на сборщиков. – На сколько потянет?

Сборщик сначала скривился – коробка мятая, пыльная, но, когда заглянул внутрь, присвистнул:

– Новая?

Конечно, новая! Пашка сдержал порыв отобрать коробочку. Он один живет и, естественно, пользуется одной кружкой. Эту выиграл и держал на всякий случай. Вдруг первая разобьется…

Второй сборщик достал кружку, повертел, осматривая, как ценный экспонат.

– Есть что еще?

– На сколько потянет? – рыкнул Пашка, задвигая сестру за спину, и так уже натворила.

Сборщик бережно упаковал кружку, посмотрел на напарника, на документы в руках, на Василь Петровича, на коробочку с кружкой, пробежался взглядом по стыку стены и потолка.

Приценивался.

Кивнул сам себе.

– Сто утиль знаков спишем.

Василь Петрович шумно охнул, сынок его за штанину потряс.

– Пап, а это много?

– Завтра вернемся!

Сборщики повернулись к лестнице, Пашка нырнул в квартиру, затолкнув спиной в нее Ольку. Закрыл дверь, посмотрел в глазок, убедился, что сборщики ушли, схватил сестру за ухо и повел в комнату, на диван усадил и указательным пальцем в лицо ткнул.

– Никогда! Слышишь? Никогда не смей влезать в чужие дела!

– Но, шапунь, – сестра наигранно всхлипнула, глазки потупила.

– Никогда! Поняла?

Она закивала, вскочила, обняла.

– Прости.

Да конечно, простит, Пашка всегда её прощал. Хоть и думал, когда она родилась, что отыграется за старших. Он же был для них мальчиком на побегушках. С двумя братьями разница в десять лет, разве будут они мелочь с собой брать – ни в игры, ни в походы, ни просто вечером с пацанами посидеть. У трех сестер девичий клуб. А тут кто-то младше Пашки появился. Жаль, не пацан, но разница в семь лет, можно будет задания от старших передавать и своими нагружать. Но, как увидел Пашка голубые глазищи, сразу понял: не даст эту кроху в обиду.

Обнял в ответ, прижал сильно.

– Шапунь, а чего это они аж сто утиль знаков за кружку какую-то выдали?

– Потому что она новая, – вздохнул Паша.

– Ого. – Олька отстранилась, прищурилась. – Тебе что, кружку жалко?

– Да не в этом дело, дурында, – Пашка сел на диван и потер ладонями лицо. – Они вернутся.

– Ну сосед же сказал, что у него…

– Да к нам вернутся, – Пашка ударил по дивану кулаком. – Почуяли добычу…

Пашка постарался не пугать сестру, но строго приказал не высовываться, пока он будет собирать ей всё необходимое для поступления. Она, конечно, покивала, а сама наверняка пальцы за спиной скрестила. Но Пашка так устал, что лег на полу у стены и почти сразу же вырубился.

Утром проснулся рано, оставил Ольке записку, в дверях столкнулся с теть Мариной.

– Вы простите нас. Кружку не возместим, но вот хоть супчиком угостим.

Протянула кастрюлю с лапшой, запах такой, что желудок завыл от зависти. Пашка-то наскоро перекусил сухариком и долькой яблока, а вот Ольку ждет праздник живота. Отнес дар на кухню, дополнил записку, что кастрюлю надо куда-то перелить и соседям отдать. Только не мыть! Не тратить воду!

Теть Марина всё ещё стояла на лестничной площадке, может, кастрюлю ждала?

– Спасибо тебе еще раз, Пашенька.

Руки мнет, губы кусает, в глаза не смотрит – попросить что-то хочет. Пашка научен этими схемами, отвернулся, на ступень уже ногу поставил.

– Ох, Васенька мой в корпорацию собрался, только бы на фабрику не отправили… – всхлипнула – на жалость давила.

Пашка не остановился, уже пролет преодолел, так теть Марина свесилась с перил.

– Может, у тебя найдется что-то еще? Нам бы недельку протянуть… Там и моя зарплата…

– Извините, спешу.

Всем не помочь, зачем займ брали? Как думали отдавать? Верили в чудо? Сами создали проблему, вот пусть и разбираются, у Пашки вон своя нарисовалась, и в добродетели он не нанимался.

* * *

В каждом городе есть мусорная свалка, в каждом городе есть рыночек, в нынешнее время эти места пересекались. Удобно – нашел что-то нужное, отмыл, очистил, придал более-менее презентабельный вид – благо обустроили для этого рядом палаточки со всем необходимым, а главное, бесплатной водой – и сразу выставил на прилавок.

Паша шел вдоль рядов и задерживал дыхание. Этого смрада хватало и на разборах контейнеров. Вот только там он терпел это ради пополнения утильсчета, сейчас – ради сестры.

В кармане лежал список из двадцати пунктов: учебники, справочники, лекала, фигала. Сколько же всего нужно, чтобы показать свою готовность понять процесс переработки, показать желание возиться с мусором каждый день, показать, что достоин не прозябать среди лузеров, а попасть в лучший мир. Куда Пашке просто так не попасть – только если получится накопить крупную сумму и успеть купить билет на турнир…

Паша осматривался, прислушивался: где что продается по лучшей цене. Подошел к прилавку с книгами. Друг на друге лежали томики – ветхие, сальные, вонючие. Паша пересилил себя, притронулся к одной книге, притронулся и тут же руку отдернул, о брюки пальцы вытер. Вспомнил, как свои учебники в портфель убирал: затасканные, замызганные, изрисованные – не из библиотеки же доставшиеся, а по наследству. После братьев и сестер…

– Что-то особенное ищете? – подсуетился продавец. – У нас есть чем удивить.

Пашка вздохнул – вот, разводилы. Сейчас зубы заговорят и впарят товар – на фиг не нужный, но ты опомнишься только дома, а потом по соседям будешь ходить и пытаться на что-то действительно полезное обменять. Скольких Пашка посылал бедолаг.

Уверенность, что вернется с рынка с хотя бы частично вычеркнутым списком, разлагалась быстрее органики. И ведь придется сестре объяснять, что брат ничего не смыслит в покупках, а ей готовиться к экзамену нужно будет… Никак… Поверить в себя, в чудо. Вот только помнил он по своему опыту: таких заваливают в первую очередь, пропускают из жалости во второй тур, а потом сливают, чтобы воронку отбора продемонстрировать.

Кто-то схватил Пашу за локоть и прошептал на ухо:

– Что-то конкретное ищете?

– Нет!

Надо валить, пока всё же не развели на что-нибудь. Пашка ускорил шаг и смотрел под ноги, поэтому не заметил девушку, идущую навстречу. Бамс. Искры из глаз и книги из рук полетели. Пашка потер лоб и забегал глазками, среди упавших книг, судя по обложке, была нужная Мольке.

– Сколько хотите за нее? – Пашка поднял решебник с пояснениями и подсказками – специально для экзаменующихся.

Девушка подняла остальные книги, забрала у Паши решебник, огляделась.

– Вы перекупщик?

Пашка покачал головой и тоже огляделся. Зачем? Сам не понял. Никогда же не страдал копированием… Прокашлялся и пояснил:

– Для сестры, на перерабатывающий поступает.

– Пригласите на свидание, так отдам, – девушка подмигнула и протянула нужную книгу.

Паша опешил, сделал шаг назад. В чем подвох?

– Да шучу я. Если поможете мне, я помогу вам. Покажите ваш список.

Откуда она знает про список? Пашка внутренне сжался.

– Брат у меня поступает, такой же решебник искал. У меня, когда список увидела, задергался глаз.

Пашка посмеялся.

– Но мы нашли уже больше половины, что-то даже несколько раз, поэтому готова обменять.

– На что?

Девушка приблизилась к Пашке, тот задержал дыхание – она ж явно с помойки пришла, – огляделась и заговорщицки прошептала:

– Часть вещей нужно смастерить, и для этого нужны мужские руки, смекалка, брат пытается, но у него не получается – попробуете?

Мастерить Пашка умел, на смекалку не жаловался, вот только червячок сомнений покусывал – не может быть так всё легко.

– Когда?

– Мы в ночную работаем, самую дальнюю палатку используем, вы приходите на закате. Лучше с сестрой. А что – для них с моим братом практика. Да и если поступят. Вернее, когда поступят, будут дальше поддерживать друг друга, за работой-то сплотятся. Что скажете?

Осталось это объяснить Ольке, но она не из трусливых, не из брезгливых, трудно, скорее всего, придется Пашке.

Ох, Молька, на что ты меня толкаешь?

Дома Пашку ждал сюрприз.

Сестра порхала по дому, чирикала, как провела день, как со всеми соседями перезнакомилась, как помогла с поливом травы на придомовом палисадничке.

У Пашки в этот момент сердце екнуло – вода откуда? Оказалось, общественная.

И траву полола, и с собакой гуляла, и ребенку сказки читала – не моль, а какая-то пчелка.

Но что-то всё же было не так. Сестра будто отвлекала Пашку, зубы заговаривала. Супчиком накормила – соседским. Чай налила – кипяток, как Пашка любил. Усадила за стол и всё мельтешила, мельтешила.

– Что? – не выдержал Паша, поймал сестру за рукав.

Олька ресничками захлопала.

– Что, что?

– Не юли!

– Ну… – она большим пальцем ноги по полу поводила, кончик косички прикусила.

Пашка бросился в комнату, взглядом её окинул и охнул – торшера не было, и тумбочка под телевизором приоткрыта. А там… Там лежало самое ценное. Снежный шар. Да, безделушка, которая, казалось бы, не нужна парню. Но этот снежный шар – символ. Символ его успеха. Он его выиграл в честной борьбе на первом корпоративе, коллеги потом даже табличку с гравировкой заказали: «Везунчику Паше».

Как бы ни относился Паша к ведовству и прочим магическим штучкам, но, если клал ладони на шар, вернее, пальцы, и загадывал желание – оно исполнялось. Не точь-в-точь, но открывалась дверца возможностей, и Пашка ею пользовался.

А после того, как производства накрылись, такие шары пользовались спросом на черном рынке. Почему – Пашу не волновало, он просто знал, что именно продажей шара дополнит свой утильсчет до нужной суммы и купит билет на турнир. Купил бы…

Сквозь гнев Паша послушал щебетание сестры о том, что к соседям снова пришли сборщики, она хотела помочь… Но зачем же чужаков в квартиру пускать? Для Ольки было логично – чтобы они сами выбрали вещь на нужную сумму, а то, что они в целом увидят все, что еще можно забрать – об этом Олька не подумала.

– Оль, они не просто так пришли к нам. И к соседям не просто так наведались, когда меня не было – я бы не открыл дверь. А ты… Пойми же, здесь всё не так, как у нас в деревне…

Что-то объяснять, ругать смысла не было, Пашка лег на импровизированную кровать на полу, отвернулся к стене и игнорировал все попытки сестры с ним заговорить. Он даже забыл, что обещал той девушке в ночную смену прийти. Уснул, вскочил среди ночи, сестру, спящую на диване, растолкал.

– Пойдем?

– Куда? – Олька спросонья глаза терла, опухшие глаза, явно, ревела.

Пашка сжал зубы: ну чего на ребенка сорвался? Она ж как лучше хотела, ну такая вот доброта. Сам виноват, нужно было четче рамки прорисовать. Но прощать в этот раз он сразу не станет – пусть уже повзрослеет!

Летом тепло, рано светает, добрались они с Олькой на свалку относительно быстро. Палатку нашли, на которую та девушка указала – только там никого не оказалось. Не дождались…

Оля, увидев, сколько всего в палатке находилось, воодушевилась.

– Смотри, вот из этого можно лекала создать, а вот из этого…

Сверились со списком, поняли, что больше половины можно попробовать схэндмейдить – да, качество будет иное, но кто в многодетной семье не выкручивался, когда нужно, не покупая ничего, выиграть конкурс костюмов или поделок. Мама у них мастерица, а когда всем семейным подрядом на что-то накидывались – равным их задумкам не было.

Пашка сболтнул мимоходом, что эта палатка для них прям находка. Олька сразу смекнула и тихонечко всхлипнула:

– Я для тебя обуза?

– Не дури! – Пашка замял тему, отвлек на задачку: нарезать из исписанных тетрадок полоски, склеить их в чистые страницы и собрать в целый блокнот.

Олька старалась, Пашка её подбадривал – не заметили, как рассвело. Олька светилась от счастья, глядя, сколько всего удалось смастерить, Пашка разваливался от усталости – а ведь ему еще целый день контейнеры разбирать.

– Ты иди домой, переоденься, – толкнула его в бок сестра.

Да куда там? Одежда так провоняла, что её только на выброс. Пашка отправился сразу в офис и воспользовался общим душем для тех, кто работал вахтами, позаимствовал их робы – жесткие, ношенные-переношенные. Почувствовал, будто вернулся в прошлое, когда ему приходилось донашивать всё за старшими братьями. В лучшем случае. А то и за сестрами.

Смена длилась бесконечно долго, без ног и без рук Пашка вернулся домой и, только зайдя в подъезд, осознал, что ключи Ольке не оставил. Вот идиот… Но обошлось, сестра выскочила от соседей, видимо, ждала и в глазок поглядывала, вся румяная и счастливая. Обняла и прошептала:

– Ты только не злись, я у теть Марины на ночь останусь.

Пашка только вздохнул и сестру отстранил. Ну чего опять удумала?

– Дядь Вася из корпорации не вернулся, а она вся в расстройстве, Костик плачет.

– Делай, что хочешь, – сил спорить не было.

– А завтра я снова на свалку. Ванька столько идей подкинул.

– Ванька?

– Ну… Тот парень, он тоже поступает, мы с ним вместе всякие штуки делали. Опыт получали – я теперь точно поступлю, вот увидишь.

Ах, ну да, видать, девушка та не обманула, ну и славненько, пусть готовятся.

– Оль, я так устал.

– Споки-чмоки, – Оля чмокнула его в щеку и упорхнула к соседям.

Откуда в ней столько энергии? Проснулась ведь вместе с Пашкой в ночи…

Уже зайдя в квартиру, Пашка услышал её шепот. Если, конечно, не показалось.

– Братик, ты прав, всё непросто, и я неглупая, всё поняла.

– Оль… – Пашка выглянул на лестничную площадку, хотел сказать: «Не выдумывай», – но сестры уже не было.

Ладно. Завтра он с ней поговорит. Разложит все карты: про билет в высшее общество, про корпорацию, про сборщиков и черный рынок. Олька во всем разберется, ей как минимум пять лет в институте предстоит прожить, а там сейчас условия тяжелее, чем когда учился Паша.

* * *

День прошел, как под копирку со всеми другими. Разбор контейнеров, глупые шуточки напарников – каждый, как мог, отвлекался от вони и усталости. Свист и улюлюканье, когда кто-то находил что-то необычное: кукла-мутант, зуб акулы, фаллоимитатор. Последнее вызвало ажиотаж, минут десять все гоготали, перекидывая силиконовый предмет, как будто играли в сифу[1].

В конце смены Пашка дождался чека с начислениями и не домой сразу пошел, а за многими в очередь на обналичку. Обычно-то он всё оставлял на утильсчете, на него какие-никакие проценты капали. Но в магазине иначе не сходишь.

– Сестра приехала, – буркнул он, заметив удивленные взгляды.

– Да не заливай. Девушка появилась? – подначили мужики.

Пашка не спорил, не объяснял, получил желаемые пять утильзнаков и в магазин отправился, купил хлеба и горстку рачков – любимых конфет Ольки.

Взлетел на третий этаж, позвонил. Ключ-то сестре оставил. Никто не ответил. Пашка еще раз позвонил, постучал кулаком, ногой. Дверь открылась, правда, не его – теть Марина выглянула.

– Оленька еще не приходила. Как утром ушла, так и не возвращалась – вот, ключ оставила.

Пашка вырвал из рук соседки ключ, буркнул «спасибо», в квартиру зашел, но даже разуваться не стал. Нехорошие предчувствия сдавили горло. Он оставил покупки на кухне и пошел на рыночек возле свалки.

Вот только Оли нигде не было. Пашка все палатки обошел, всех опросил – никто не видел девчонку пятнадцати лет с косичками. Описание, конечно, так себе. Но Пашка понял, что не знал, во что сестра была одета, он же не видел, как она собиралась, поэтому деталей добавить не мог.

Добрел до палатки, где они ночь мастерскую провели. Там шебуршились люди, но на Пашку внимание не обратили. Он сел в дальнем углу, руками голову обнял. Думал, что делать дальше, где Олю искать. Вздрогнул, когда его коснулась ледяная рука.

– Вы? Это вы? Вы брата моего не видели?

Та девушка, что ему про эту палатку рассказала. Пашка смутился, что не спросил её имени, попытался исправить оплошность, протянул руку и представился:

– Паша.

– Ира.

– Брата потеряли?

Она всхлипнула, кивнула.

– Давайте искать вместе.

– Сестра? – догадалась она.

Используя нехитрые вычисления, поняли, что Ваня и Оля в корпорацию отправились. Туда и Паша с Ирой пошли.

По пути Пашу гнилостной вонью окутывали сомнения: не могла Оля вот так поступить, она бы посоветовалась. Точно бы посоветовалась. Может, он её напугал? Вот закинул же в голову мысль про обузу. Ну как она могла? Мать с отцом нас подняли, ни разу не дали почувствовать, что мы обуза…

Или обидел чем? Да, она приехала и навела шороху. Но я же особо не поругал. Не надавил…

«Ага, как и в случае со снежным шаром?» – возмутился внутренний голос.

Пашка от него отмахнулся – причем тут снежный шар… Да пусть он в помоях потонет!

Пока Паша во внутренних размышлениях блуждал – прятался от проблемы, как страус, Ира взяла всё в свои руки. В корпорации быстро узнала, куда нужно пойти, заняла очередь.

– Надо анкеты заполнить, типа, мы пришли к ним сами и, пока ждем рассмотрения, будем высматривать, где наши мелкие. Я чуб Ванькин узнаю издалека. Даже если на этом этапе пропустим, отбор в несколько этапов проходит, на каком-то да выловим.

Какой отбор? Куда отбор? Паша вглядывался в лица, останавливал всех, хоть отдаленно похожих на Олю. А Ира всё тянула его к очереди.

– Ну же. Не тормози. Надо нагнать их.

…Как телок на привязи. Паша позволил подвести себя к стойке. Ему ни до чего было, он верил, что Оля где-то здесь, в зале ожидающих. И не услышал вопрос. Проверяющий скучающе его повторил, Ира Пашу потормошила.

– Что? – Он сфокусировал взгляд на Ире: руки её дрожали, взгляд бегал – видимо, за брата сильно переживала.

Ира выхватила из рук Паши анкету и протянула. Проверяющий бегло её посмотрел и взял штамп, но, прежде чем поставить его, уставился на Пашу.

– Ваше самостоятельное решение?

Паша краем глаза посмотрел на Иру, она закивала.

– Да, – Паша доверился, видимо, так надо, чтобы дальше пройти и мелких найти.

– Последствия понимаете?

Ира сжала руку Паши, он снова кивнул.

Проверяющий чуть ли не с зевком надел Паше браслет.

– Проходите на сегрегацию.

Паша сделал шаг за черту, обернулся в ожидании Иры, но она не последовала за ним. Она тоже отдала анкету проверяющему, но тот не дал ей браслет.

Что за…

– Кандидат засчитан, ждите начисления на утильсчет в течение недели.

Осознание происходящего схватило сердце в тиски.

– Ваня привел сюда Олю?

Ира попятилась и помотала головой.

Стыдилась? Или… Да какая в утиль разница? Всё! Как муха попал в паутину… И ведь сам виноват.

* * *

Если бы его не увели, если бы не отсекли стеклянной преградой, он бы эту Иру порвал, он бы вытряхнул из нее правду. Он бы заставил гниль жрать, а потом…

Паша стиснул зубы до боли, он ругал себя, как только мог, если бы не теплилась надежда всё же найти сестру, уже бы начал тут всё крушить. Он утонул в своих мыслях и на автомате проходил процедуры: их раздели, обмыли под сильной струей, осмотрели под лупой, в серые робы одели. А Пашка только и делал, что всматривался в походки, в волосы, в лица и надеялся, что встретит Олю.

Он должен её встретить! Обязан!

В очередном перевалочном пункте – безликом ангаре – Паша снова вглядывался в людей. Безликих, потерянных, уставших.

– Шапунь…

Показалось? Паша замер, вслушался в гул голосов, в шорох шагов.

– Шапунечка.

Он с закрытыми глазами пробирался сквозь толпу, он должен её найти и, когда почувствовал, что кто-то прыгнул на шею – не поверил в чудо.

– Ты? Это ты? – Паша осмотрел сестру, встряхнул.

Побледневшая моль. Испуганная. Потерянная. Но живая!

– Шапунь…

– Оль! Ну какого ты…

– Прости, прости меня глупую. Я же хотела, как лучше. Я же обуза. Для родителей лишний рот без дела слоняющийся. Тебя нагрузила проблемами. А ты на билет свой копишь.

– Оль!

– Ну что, Паш?

Она совсем по-взрослому на него посмотрела.

– Ты знаешь, сколько дают…

– Дурында моя, неужели ты думаешь, мне нужен таким способом этот, в помойку, билет?

Оля всхлипнула, прижалась к брату.

– Кто надоумил-то?

– Ну…

– Ваня твой?

Оля покачала головой.

– А кто?

– Когда ты ушел в то первое утро, в палатку пришла какая-то тетушка, говорила, что есть возможность получить дополнительные проходные баллы для экзамена, повысить свои шансы и в дополнение много утильзнаков за участие в небольшом обследовании. Ну, что это для общего блага…

– Ага, общего. А что Ваня твой?

– Ну он начал вопросы разные задавать. Провокационные.

– Это что ж, не поверил сестре? Плану мешал? – хмыкнул Паша, сжав кулак, представляя, что сжимает руку на шее этой промывательнице подростковых мозгов.

Оля замолчала. Паша посмотрел на нее и кивнул.

– Ага, давай, давай, что еще эта умница-разумница вещала?

– Паш, какая сестра? Ты о чем?

– Але. Тетушка эта. Ира? Сестра ж Ванина?

– Паш. У него нет сестры.

– Ну-ну, всё-то ты знаешь.

– Паш, – Оля ладонями повернула лицо брата к себе. – Мы анкеты с ним заполняли вместе, он еще удивился, как это нас семеро, он рос один. Один! Представляешь, как это скучно?

– А может, он соврал?

– Ну ты чего? Там же написано внизу мелким шрифтом – все анкетные данные проверяют. А если ложь будет обнаружена, то никакого тебе поступления.

То есть эта Ира… Вот же смрадовы потроха…

– Ладно, а где же твой Ванечка?

Оля потупила взор, закусила губу. Паша её тряхнул.

– Мы поругались.

– И? – Паша склонил голову и буквально впился своими глазами в глаза сестры.

– Ну что и? Я психанула. Он начал меня отговаривать, а я решила, что он хочет помешать мне поступить. Мест же не так много. Вот… – Оля насупилась, руки на груди скрестила.

– И?

– Ну что и? Я… я сбежала от него, в толпе затерялась, анкету отдала и…

– Теперь ты здесь, а он там.

– Ну… наверное…

– И поняла, что здесь не обследование, и никак на поступление это не повлияет?

По щекам Оли побежали слезы, она их смахивала пальцами, зубы стискивала – крепилась.

– Ладно, – Паша обнял сестру, волосы поворошил – длинные, густые, красивые, у нее ведь еще вся жизнь впереди… – Прорвемся.

В голове завертелись шестеренки, Паша зажал уши руками, начал просчитывать, проверять, взвешивать и решать. Оля молчала. Оля ждала. Оля верила, что брат найдет выход.

Он схватил её за руку и повел к двери. Но передумал – взгляд охранника был красноречив. Паша попятился. Осмотрелся. Присел у стены, голову упер в колени, зарычал. Оля села рядом, голову на плечо положила.

Что, если…

– Сиди здесь! Слышишь?

У Оли расширились глаза. Паша прижал её к себе.

– Пожалуйста, ну хоть раз сделай ровно так, как я тебя прошу.

Она закивала. Кажется, искренне. Пашка вытянул её руки, которые она спрятала за спину – пальцы не скрестила. Уже хорошо.

Дверь в ангар открылась, Пашка собрался встать и пойти к сопровождающему, но Оля до боли сжала его руки и… спасла. Какая-то женщина заголосила, что-то возмущаться стала, говорить, что ошиблась, что передумала, что её заманили и обманули. Паша скрипнул зубами: сколько же людей здесь не по своей воле?

Похоже, план рухнул, нужно искать другой.

– Сидим тихо.

Оля кивнула. Оба прислушивались, присматривались.

Появились люди в белых халатах.

– Стоп.

Паша заметил, что тех, кто кучкуется – разделяют, и отодвинулся от сестры, помотал головой, губами пояснив, что они не знакомы. Успели. Мимо прошел человек в черном костюме и забрал парочку. Куда? На следующий этап отбора, а возможно ли с него вернуться, неясно. Лучше задержаться здесь. Пока.

В голове у Паши множились развилки «если, то». Он просчитывал один вариант за другим. И чуть не пропустил, когда Олю повели к столу, дали бумагу. Очередная анкета? Он прогулочным шагом, как бы между прочим, к ней подошел, бумагу забрал и, стараясь не привлекать внимание, почитал, взял с другого стола карандаш, сам заполнил, вернул Оле.

– Убери сразу в конверт. Не смотри им в глаза, затеряйся в толпе.

Оля кивнула.

– А ты?

– А я как раз внимание привлеку, чтобы мне анкету дали побыстрее, чтобы нас вместе с тобой рассмотрели.

– Вместе? – у Оли задрожала губа.

– Молечка, не трепыхай крыльями зря.

Она всхлипнула и уткнулась ему в грудь. Но Пашка быстро увернулся, взглядом показал, что не стоит выдавать их связь, она вытерла нос рукавом и, понурившись, ушла.

Анкету он выпросил, заполнил и посматривал на часы. Ждал. Вызовут или не вызовут. Вместе или не вместе.

На табло высветились цифры – их с Олей номера. Но Пашка рванул первый и поменял конверты местами. Проверяющему посмотрел на анкету сестры, на Пашу, снова на анкету.

– Она хотела вас обмануть, – прошептал Паша. – У нее врожденный недуг.

У проверяющего брови сдвинулись, морщинки на лбу нарисовались.

– А вы кто такой?

– Вы не знали? Профессия сейчас появилась новая, упреждать такие вот диверсии. Выявлять обманщиков. Они вон как просачиваются. Попадет сейчас эта бракованная на переработку, материал попортит, убытки, знаете, какие сейчас насчитывают?

Проверяющий ушел, а Пашка обернулся к Ольке, подмигнул и исподтишка большой палец показал.

Но…

Что-то пошло не так. Олю взяли под руки, вывели из ангара – за стеклянные стены, а Паша… Паша остался…

Она бабочкой, возле обжигающей лампочки, колотила ладошками по стеклу, кричала, просила пустить к брату, но проверяющие оказались глухи.

– Самый умный? – буркнул один из них, когда Паша подошел к двери.

– Дайте хоть попрощаться.

Проверяющий покачал головой, но движениями глаз показал на стену. Паша всё понял – только на расстоянии.

Оля коснулась ладонями и лбом стекла, Паша повторил то же самое. Они молчали, но разговор шел нешуточный. Она обвиняла его во всем, в чем могла, извинялась, кричала. Он обещал, что всё у неё будет хорошо, что она должна воспользоваться его утильсчетом. Она плакала, умоляла, он вспоминал, как она сделала первый шаг, её первое слово, первую ушибленную коленку, первую школьную отметку.

Они могли бы так стоять вечно. Но её увели. Его тоже.

В следующем зале была тишина, люди смотрели в пол, передвигались заторможено. Паша столкнулся с кем-то и…

– Василь Петрович?

– Паша?

Сосед потер глаза.

– Паша? Да как же? Ох, – он попятился. – Это я? Я виноват? Ох… Я же…

– Да всё нормально, Василь Петрович, так уж сложилось, мы оба пожертвовали собой ради любимых.

Спустя много дней Паша вошел в ту самую дверь, но перед этим ему дали возможность выбрать предмет, с которым он хотел бы этот порог пересечь. И… Он увидел его! Свой стеклянный шар. Коснулся его и загадал: «Пусть у родителей, братьев и сестер, особенно у Оленьки, всё сложится, а я…»

Он представил, как всё же попал на турнир, как решал задачи, показывал физуху, всех удивлял, а на трибунах за ним следила сестра.

Кто же с ней рядом? Ваня? Надеюсь, он сделал выводы и больше не позволит ей ошибаться.

Он встряхнул снежный шар и шагнул в проем двери, двери, из которой не возвращаются.

## Обратная сторона семьи

Автор: Виктор Луд


– Эх, проклятая жизнь… – кряхтел старик Грабер, готовясь к посадке в кресло.

Наклон вперёд, колени согнуть… Старик приоткрыл клапан, выступающий на крестце чуть выше резинки штанов, и под протяжный свист травящего воздуха стал складываться в сидячее положение.

Пневматический таз отрабатывал плавно – ему лет пятнадцать, а как с конвейера, умели же делать! – правое колено только в самом конце…

Внутри сустава ожидаемо щёлкнуло, обратный клапан под коленной чашечкой прокашлялся в штанину сгустками масла, а нога перестала поддерживать тело. Вместо плавной посадки кряхтящий Грабер завалился в скрипучее кресло, как мешок с хламом.

– Чтоб вам демоны нутро через жопу перепаяли, – приговаривал он в темноту, не обращаясь к кому-то конкретно. – Чтоб вам в плавильный котёл провалиться…

Открывать жалюзи не было смысла: из-за скоростного шоссе прямо над крышей дом уже несколько лет не помнил, что такое солнечный свет, а включать электрический – незачем. Старик Грабер знал расположение предметов лучше местных тараканов и пауков. Даже эти твари не такие живучие, как он.

Запустив пальцы в сетку карманов рубахи, где имелась любая мелочь на все случаи жизни, Грабер выудил небольшой диск голопроектора. Надписи на пластике давно стёрлись, кнопка провалилась, но сенсор работал. Проектор высветил перевёрнутую пирамиду, над которой появились каталоги записей.

Последняя съёмка – двадцать два года назад. Как один день…

Воспроизвести.

Проектор зажужжал, подсвечивая пустую гостиную холодным сине-зелёным мерцанием, опознал помещение, сориентировался в пространстве и принялся создавать голограммы того, что было в комнате на момент записи, а теперь ушло навсегда.

Сначала появился стол, которому Хьюго, маленький гадёныш, потом подпилил ножки, чтобы нагадить сестре. Старик Грабер помнил, что поверх тумаков Каролины сам хорошенько наказал внука, да только как выправишь пустоголовие? Но на записи стол ещё был. За ним и сидела Каролина – сколько ей тут, лет четырнадцать? – раскрашивая какие-то бестолковые пластинки.

С улицы вбежал Хьюго, как всегда растрёпанный и неопрятный. Дал круг по гостиной, заскочив в кухонный уголок, хлопнул дверцей холодильника и скрылся за подлокотником кресла. Холодильник – отвлекающий манёвр, чтоб сестра подумала, что он прибежал поесть.

Хулиган тем временем прицелился из-за укрытия. Что это у него? Самострел? Вот гад! Грабер вспомнил, что сам сделал внуку подарок, стрелять по банкам поле, и строго-настрого запретил тащить его в дом.

Хьюго пульнул – банка с вязкой флюоресцентной краской рядом с Кэр подскочила, обрызгав стол, её кофту, жалюзи… Ясно теперь, когда взялись эти пятна! Маленький гнус!

«Ты совсем, что ли, уро-од недора-азвитый?! – Каролина тянула слова, подражая манере своей мамаши. – Это мо-ои украшения!»

Она сорвалась с места, а Хьюго, визжа в приступе истерического смеха и паники, понёсся к двери. Но сестра – старше на два года, да умней на все десять – знала, что сделает брат.

Охота длилась недолго, скоро Каролина загнала жертву и, завалив на пол, выдала расчёт на месяц вперёд. Довольный старик Грабер наблюдал за торжеством правосудия. Сколько в них было силы, сколько глупости, сколько жизни…

Не в силах больше терпеть щипки с оплеухами Хьюго взмолился о пощаде.

«Больно! Больно! Прости, Кэр! Пожалуйста! А-ха-ха! Я случайно! – он сдал самострел сестре. – У крысёныша есть такая же краска, я видел! Пойдём поймаем и опустим его!»

Вроде дети, а рот – помойка. Разве так можно про младшего, хоть и двоюродный? Где они, драть их в гриву, этому научились?

Пауза. Удалить звуковую дорожку.

– Что, деда, ностальгия? – неожиданно прозвучало сзади из темноты дома.

– Мотать мой вал, Микки! – если бы не четырнадцатый десяток, Грабер бы от испуга подпрыгнул. – У меня так клапана порвёт!

Он повернулся к внуку – тому самому, которого всё детство старшие брат с сестрой обзывали «крысёныш», – подумав: «А ты и рад будешь. Иначе зачем приехал ни с того ни с сего? Чуешь, что встанет скоро мотор у деда…»

В синем электрическом свете Микки выглядел совсем как труп или статуя. Существо с другой планеты, как все подростки теперь – неживые. Бритый налысо – ладно бы волосы от космических лучей выпали, как у дядьки Бона, тот месяцами на Луне реголит копал, а это что? – костюм как пластиковый, ни ремня, ни карманов, ничего не положишь, только крестики разноцветные нарисованы. На правом глазу экран – старик прозвал его «очко сварщика», – который Микки никогда не убирал, соединён с височным имплантом. Эта проклятая мозгоковырятельская технология ещё погубит людей…

– Включай свет.

– Мне всё видно, – тихо ответил Микки, подходя к холодильнику. – Сам же говоришь: экономия. Ты всегда так рано встаёшь?

– До зари не встал – раздачу проспал, – крякнул в ответ Грабер. – Ты мне скажи, вот за каким демоном вы все бреетесь? Что, где-то волосы опять на металл меняют? Так это можно по свалкам собак наловить!

Старик расхохотался.

Тем временем Микки залпом выпил стаканчик жидкости, которую навёл вчера по приезде, кинул стакан в обеззараживатель и обновил. Не спеша подошёл к деду, протягивая питьё:

– Держи, деда, для мозга полезно.

Ему даже негде было присесть.

После того как мамаша Микки – дочь, о которой Грабер вспоминал теперь только так, – бросила его одного с Хьюго и Каролиной, а следом и старшие внуки смылись в общежития техучилищ, после того как жизнь швырнула старика в карьер двадцатилетнего одиночества – после этого Грабер выкинул лишнюю мебель, оставив только кресло, низкий стол и стул у стойки на кухне.

Поэтому Микки и стоял, нависая над дедом с зелёным стаканом.

Старик взялся за донышко, глядя на стакан подозрительно. Его пальцы коснулись холодных пальцев внука.

Микки разжал кисть, наблюдая, как трясущаяся рука деда, не пролив ни капли, донесла стакан до беззубого рта.

– Правда, полезно, деда, – снова мягко повторил он.

За последние десять лет старик совсем изменился. Тогда Микки видел его последний раз – приехал забрать какие-то вещи. Дед послал его и передал заочное «послание» матери, орал, махал руками. Теперь сил у старика почти не оставалось: он еле ходил, шаркая, как уличная автомойка, глаза совсем ввалились в лысый череп, кожа казалась почти прозрачной. Выступающие части модулей поддержки скелета торчали из коленей, руки и позвоночника, как у уродливого монстра из каких-нибудь ужасов.

Ну и смысл жить сто пятьдесят лет?

Дед вернул пустой стакан с выражением максимального недовольства. Хотя Микки с трудом мог вспомнить, когда видел старика довольным. Только в далёком детстве, когда отец Хьюго и Каролины был ещё жив.

– И на что ты там постоянно смотришь? На жопы голые? – дед снова запустил старый конвейер. – Ты же этим излучением все мозги высушишь…

Микки сделал звук стримов погромче, и голос деда растворился, заглушённый многоголосым каскадом текущих через его кортекс-коннектор трансляций.

На линзе дополненной реальности Микки воспроизводился бесконечный поток информации. Несколько эфиров последовательно сменяли друг друга каждые две-три секунды, соревнуясь за его внимание. Как только вовлечённость падала, стрим безжалостно заменялся на новый, и так без конца, отфильтровывая для Микки самый яркий, самый забойный контент.

Микки вернул стакан в нишу обеззараживателя, зависнув рядом с кухонной стойкой. Затылок деда приплясывал за креслом из-за тремора и неостановимого бубнежа. Но если в потоке бреда дед обратится к нему или скажет что-то важное, допреальность свернёт трансляции и, в крайнем случае, перескажет, что тот хотел. Крутая система.

«Можно застримить деда, – подумал Микки, ухахатываясь про себя. – Вот будет контент!»

– …Солёная? – донеслось от деда.

«Почему эта вода такая солёная?» – услужливо прозвучало в ухе.

– Ну, там соли, минералы всякие, – неохотно ответил Микки. Всё равно дед не будет слушать. – Просто наши мозги могут регенерировать лучше, чем тело. И, по сути, если…

– Смотри, отравишь меня! – дед вдруг скрючился и глубоко закашлялся. – Да что такое?..

Ртом он пытался набрать больше воздуха, и Микки пронзила мысль, что это не кашель, а квоханье какого-то механизма у деда внутри.

– Масло… – откинувшись на спинку, дед мог по чуть-чуть дышать и сдавленно говорить. – Масло на нижней полке…

Скрюченная рука тыкала в сторону кухни.

– Подай масло…

А Микки будто примёрз к полу.

Какое масло? Где его взять?

Поборов ментальный фриз, он открыл нижнюю дверцу. Масло, масло, масло…

«Масло» – приписала допреальность к пластиковой бутылке без этикетки.

Отлично!

Микки подскочил к деду, протягивая бутыль.

– Машинное, идиот! – даже в таком состоянии старик умудрялся ненавидеть окружающий мир. – Это ж органика…

Микки метнулся назад. Через несколько секунд у полупустой банки в углу возникла надпись: «Машинное масло».

Механическое нутро деда задыхалось в хрипах и скрипах. А если не успеть? Может быть…

– Что встал, мотать тебя на вал?! Сюда неси!..

Микки подошёл к деду. Тот подцепил крюком, едва торчащим из запястья, рубаху и, оголив бок, подал его наверх.

– Заливай!

Между нижних рёбер из деда торчали несколько разъёмов механических подключений. Ничего электронного – только клапаны, патрубки, просто какие-то дырки. Технологии древние, как сам дед.

– Куда? Я не понимаю!

Яростно двигая челюстью, дед вывернул свободную руку и отщёлкнул крышку.

Трясущимися руками Микки стал примериваться к отверстию. Тягучая янтарная струйка попала внутрь, но потом разлилась на серую кожу, потекла на живот и штаны. Хрипота, идущая из старика, стала захлёбываться и через пару секунд прекратилась.

– Да хватит! – дед отпихнул руку с банкой, раздражённо осматривая залитые маслом штаны и рубаху. – За каким демоном тебе это очко, если ты с ним болт от хера не отличишь?!

«Пожалуйста», – мысленно ответил Микки, поторопившись скрыться из его поля зрения. На кухню, кресло всегда к ней спиной.

И только недовольный старик разошёлся в крепкой тираде столетнего реголитчика, как раздался звонок в дверь.

– Это доставка, – предупредил Микки, направляясь к входу. – Завтрак.

– Пожрать не можете приготовить…

Даже на улице в тени шоссе было намного светлее, чем в доме, и слегка ослеплённый Микки не сразу разглядел, что на пороге стоял не антропоморфный доставщик, а человек.

– О! Какие люди! – ошарашило очертание до боли знакомым голосом.

– Что? Хьюго?

Двоюродный брат ступил из серого света улицы в синий полумрак гостиной.

– Мика! Такими судьбами и в какой день! – заросшее щетиной лицо расплылось в хитрой смазливой улыбке.

Похоже, он был слегка пьян. Прятал бегающие за стеклом линз глаза под блондинистой чёлкой. Никогда не любил стричься и даже сейчас, в тридцать пять, – или сколько ему? – ходил, как лохматая обезьяна, с волосами почти до плеч.

– Чего лицо такое кислое, братан? Ты что, не рад меня видеть?

Его рука неприятно легла Микки на плечо, тут же перепрыгнув на ключицу, поближе к шее. Вторая рука у Хьюго отсутствовала – левый рукав был закатан и подвязан почти у плеча. Когда успел?

Микки уже подзабыл, как раньше ненавидел эту подлую руку, которая от бодрых похлопываний стремительно переходила к удушению или захвату шеи… Как этот дебил оказался здесь?

Мутные глаза Хьюго смотрели на брата.

Рука на плече.

Микки испуганно таращился в ответ.

– Ну что, обнимемся?

Хью навалился и оттарабанил ладонью по спине Микки. Сделал шаг назад, рассматривая того свысока.

Крысёныш сильно изменился, повзрослел. Оцифровался – из виска торчал долбаный нейроиндуктор, или как там называется эта хрень для постоянного подключения мозга в сеть? Наивных придурков скоро зомбируют и подсадят на что угодно. Потерянное поколение.

– Здорово, дед! Как сам?

Хью махнул рукой, приветствуя старика. Этот постарел ещё больше и походил скорее на полиэтиленовый мешок с погнутыми антеннами, чем на человека.

– Здоровей бывало, – откликнулся дед, потряхивая головой. – Как ты рано прискакал! В другое время не дозовёшься…

– Какое наше время, дед?! – покачиваясь в такт игравшей в голове музыке, Хью прошёл на кухню и открыл холодильник. – Мика, там, кстати, твоя доставка под дверью. Органические креветки – говно, я попробовал. Дом, включить свет! А ты, дед, признавайся, какие у тебя тут движения? Плавные и неспешные? Хах! Чего звал?

На потолке гостиной стали вспыхивать световые трубки.

– Деда, так это ты его пригласил? – подал голос крысёныш, высунув нос из пакета со жрачкой. – Зачем?

– Погоди, узнаешь. Кое-кого не хватает…

– Ого! Неужели мы ждём кэролеву?! В смысле «зачем»? Дед, а пива у тебя нет?

Хью закинул в рот пару таблеток, вытащил из холодильника кувшин и приложился. Солёная безалкогольная жидкость неприятно легла на горло.

– Фу, а это что за дерьмо?

– Тебе не поможет, – пискнул Микки из дальнего угла.

– Дед, у меня вообще к тебе тема есть. Полирнём вопрос?

– Полируй, – отозвался дед.

– Наедине.

– Что, крышек хочешь? – дед всегда называл кредиты по-своему.

– Да каких крышек, о чём ты? – подойдя к креслу, Хью присел на корточки. – Тема надёжная, вложение триста процентов. Моторы, смекаешь? Гонки на райдерах, давай покажу…

– Ты лучше скажи, где руку просрал?

– Обижаешь, дед! Сдал на диагностику, – Хью изобразил лёгкое негодование. – Дом, опусти экран!

Старый валик на потолке не отреагировал.

– Я его демонтировал, – победно отрезал дед. – Ты послушай лучше, я же не просто так вас позвал! Мне жить несколько дней осталось. От силы неделю. Полируешь?

«Тебя, старый шредер, ничто в грунт не уложит, – подумал Хью. – Детей пережил и нас, внуков, переживёшь».

– Напомни, дед, тебе точно лет сколько?

– Полных сто тридцать два, – старик сцепил пальцы рук на животе с важным видом. – Рождён в позапрошлом веке!

– Ну вот, ещё столько же проживёшь…

Хью будто получил разряд электродубинки. Неужели старик хочет написать завещание и что-то оставить? Не может быть…

– Дед, а ты чего в масле весь? Чего расселся? Давай вставай, вытрем!

Хью засуетился. У деда наверняка полно старой техники: моторов, гидравлики, плат, да просто металла. Можно будет выкупить руку, раскинуть долг. А что, если дом?..

От осознания примерной стоимости участка у Хью затряслись руки: одна – по-настоящему, вторая – фантомно.

Дед получил эту землю в наследство. По его рассказам, раньше всё вокруг принадлежало Граберам: мифический дядька Бона возил грунт прямо с Луны, отец деда занимался просевом, в семье было то ли восемь, то ли двенадцать детей. Не суть, потому что сто лет спустя никакого следа от Граберов-реголитчиков не осталось, остался один дед, всю жизнь недовольный семьёй, похоронивший детей, никогда не любивший внуков, ждущий непонятно чего в пыльной гостиной без света…

«Судьба улыбается смелым, – ликовал про себя Хью. – Сегодня мой день!»

– Салфетки дай, – подскочив к Микки, он забрал у того пакет с завтраком.

Брат, оказывается, доел и просто стоял с пакетом, повернувшись лицом к закрытым жалюзи на окне. Накладка на глаз светилась, всё внимание пластикового лица устремлялось туда.

Этому пустоголовому дед точно ничего не оставит.

Хью поспешил обратно, вытирать деда, а в дверь раздался звонок.

– Братик, открой-ка дверку, я занят, – натирая дедовские штаны, бросил Хью в сторону Микки, а тот на удивление услышал, о чём его попросили.

Сзади щёлкнул замок, дверь скрипнула, и через секунду по гостиной полилась гнусавая песня:

– И ты здесь? Ну, привет! Привет, дедушка! Привет, братец! Почему тут так душно?

– Потому что кое-кто появился, – с удовольствием подсказал Хью.

– Откройте окно. Не закрывай дверь! А ты где машину поставил, Хьюго?

– Там, на стоянке, – ответил он, недовольно рассматривая запачканный рукав куртки.

Все салфетки были насквозь в масле, пахло от рук, от деда, от кресла – как будто бы от всего вокруг.

– Хм. Восстановил права? А что вы такой грязный, дедушка? Хьюго что-то на вас опрокинул?

Хью наконец повернулся к сестре.

На крупном теле Каролины лоснилось облегающее платье цвета сирени – когда-то давно эти кусты росли неподалёку, в оранжерее, пока металл и бетон не проглотили округу. С каждым годом, хотя Хью виделся с ней много реже, сестра становилась полнее, а платья оставались всё те же. Такое дело. Думать надо, если становишься мамашей двоих детей – всё! – жизни, свободе – конец.

Пример сестры часто напоминал Хью, что семья – не его тема и что с такой обузой он по жизни точно ничего не добьётся.

Тем временем Каролина прошагала к деду, отбивая металлическими набойками сапог ритм кузнечного пресса, скинула с плеч модную сумку-рюкзак, обшитую синтетическим мехом, и вытащила оттуда баллончик клинера.

– Убери эту грязь, отойди, – она присела рядом, поправив волосы, и Хью заметил сетку глубоких трещин в её макияжной маске около уха. – Сейчас, дедушка, мы вас почистим.

Вот стерва! Стиснув зубы, Хью пошёл выкинуть масляные салфетки. Грёбаная лицемерка!

Ловко орудуя двухкомпонентным клинером, Каролина вычищала деда и кресло. Сначала клубы серой пены впитывали гранулы масла и прочей грязи, потом газ из другого конца баллончика связывал вещество и превращал его в лёгкую, нелипкую пыль, которая тут же улетучивалась, будто бы растворяясь в гостиной.

А дед то ли закрыл глаза от удовольствия, то ли заснул.

– Куда ты мажешь, у деда клапана забьются! – отпустил Хью озабоченный комментарий.

– Ты свои, я смотрю, уже залил с утра, – огрызнулась сестра.

– Платье с выпускного чё-то уже маловато, не? – ловко парировал Хью.

В этот момент порыв ветра, качнув незакрытую дверь, ворвался в гостиную, прошёл волной уличной пыли по полу и, оторвав ком погрязневшей пены, влепил его деду прямо в лицо. Старик замахал руками и, прокашлявшись, злобно затарахтел:

– Так, ну-ка завернули трещотки! Голова от вас разболелась! Микки! Ну-ка проводи меня наверх.

– Хорошо, деда.

И как он услышал?

– Крысёныш, – прошипел Хью, когда Микки с дедом встали на платформу у лестницы и мотор подъёмника загудел. – Ты как догадалась, что старый нам чего-то оставит?

– А зачем ещё нас приглашать? – Каролина брезгливо сдула с ладоней остатки пылевых гранул. – Ты его сколько не видел?

– Лет пять. Может, семь. Он меня тогда хорошо послал, щас уже так не может. Размяк дед…

– Он и родителей, и нас всю жизнь ненавидел, – холодно произнесла сестра. – Хочет покаяться перед смертью. Совесть очистить.

– Что, думаешь, старый в рай захотел? Он бога не признаёт, только демонов, – усмехнулся Хью, подумав, что, наверно, не прошло ни дня, чтобы дед их не упоминал.

– Говорят, перед смертью все начинают верить. Меня беспокоит Крыс.

– Да он совсем долбанутый, дед ему ничего не оставит, – Хью покрутил у виска и махнул рукой. – Дом поделим пополам, я открою тут бар, потом выкуплю у тебя половину. Хочешь, вместе откроемся? Ты прикинь…

– Какой же ты… – Каролина стиснула челюсть, запнувшись. – Слепой. Ты не видишь, как он деда обхаживает?

– Да у меня всё схвачено. Что на счёт бара, сестрёнка?

– Хер тебе, а не бар, Хьюго. У меня два кредита висят, долги за машину, за детей, за квартиру. Меня заело быть всем должной, – отрезала она. – Продаём дом, делимся – и разлёт.

Лицо Каролины было безжалостным: поджатые губы, сведённые брови, жестокий, заострённый тёмной подводкой прищур.

– Да ты понимаешь… – Хью схватил сестру за предплечье, выдерживая бездушный взгляд. – Понимаешь, что с живым кредитом я могу сорваться?

– Отпусти, больно.

Выдернув руку из цепкого хвата Хьюго, Кэр отступила. На секунду ей стало невыносимо жаль брата, но она напряглась, чтобы не подать вида.

Даже в техучилище он намного лучше следил за собой. По крайней мере, ему удавалось создать образ крутой мужской неопрятности: расстёгнутая рубашка, небритость, всклокоченный блонд волос – всё это отлично работало, у Хьюго никогда не было меньше двух девок одновременно. Но в соревновании за его душу игромания и алкоголизм победили госпожу похоть, и с каждым годом Кэр встречала всё более мешковатое, рыхлое, покачивающееся создание, зацикленное только на том, чтоб одолжить кредитов.

– С чего ты взял, что он нам всё оставит? А если крысёнышу? – Кэр решила перевести стрелки. – Пока мы тут с тобой срёмся, он его там обхаживает! Умнее надо быть!

Хьюго смотрел вопросительно.

– Что мешало деду просто написать завещание, если бы он хотел? Он не просто так нас позвал. Полируешь?

– Не совсем, подсвети момент.

– Он хочет посмотреть, кто из нас больше заслуживает. Типа выбрать достойного. У него же на теме дома всегда клапан слетает, вспомни, – Кэр даже удивилась собственному прозрению. – Конечно! Это же для него святая хрень, так и есть.

– И что ты предлагаешь?

Кэр улыбнулась. Наконец дикий обезьян стал покладистым.

– Во-первых, давай действовать вместе. Договоримся, что при раскладе в пользу кого-то из нас делим кредиты. Так мы уже выигрываем два к трём.

Хьюго кивнул.

– Во-вторых, покажем ему, что от нас больше толка. Чем он обычно не доволен?

– Да всем…

– Точно, еда! – Кэр осенило. – Приготовим что-нибудь домашнее, не с доставки, приберёмся тут. Он оценит старания – и дом наш!

Хьюго радостно хлопнул единственной рукой по кухонной стойке и закачал головой под несуществующий ритм:

– Пойду окна открою!

– Я на готовке.

В холодильнике Кэр обнаружила полкувшина ноотропного раствора, кирпич животного жира и несколько банок консервированного пайка тридцатилетней давности. Пришлось заказывать доставку продуктов к двери.

Хьюго выпросил банку пива и принялся скакать по гостиной в удвоенном темпе. Он уже открыл жалюзи внутри и снаружи, протёр пожелтевшие от времени окна и теперь пытался выгнать пыль из дома на улицу старой тряпкой, так как ни ругань, ни удары по уборочной станции не помогли её запустить.

Дрон принёс продукты через пару минут. Кэр попротыкала упаковки с лепёшками – они тут же вздулись, наполнившись воздухом, – вскрыла кусок синтетической печёной свинины, нарезала, выложила слоями, чередуя с лепёшками, и поставила на запечку свой фирменный торт.

– Шикарно! – добив банку, Хьюго подмигнул сестре.

– А вы в курсе, – из-за спины брата до Кэр донёсся ровный голосок Микки, – что деда составил завещание давным-давно?

В светлой гостиной повисла тишина.

Пыль, которая только больше поднялась от метаний Хьюго, как будто жирнела на глазах, подсвеченная через открытые окна. Тонкие волоски плыли по своим непредсказуемым, замороченным траекториям, неожиданно выворачивались, пространство стало липким, противным. Кэр захотелось выйти на чистый воздух. Только в этом городе давно не было таких мест.

– Ха! Тебе-то откуда знать? – спросил Хьюго, не поворачиваясь.

– Реестр заявлений открытый. Можно посмотреть заявку по имени.

Микки едва двигал губами, не прикрытый экраном глаз смотрел в пустоту. От его вида Кэр стало не по себе. Даже говорящим роботам добавляют в голос эмоций, учат шутить, смеяться. Этот человек будто не присутствовал здесь. Или это был уже не совсем человек?..

– Ага, конечно, – в голосе Хьюго появились скрипящие, злобные нотки. – Чё ж ты тогда сюда припёрся, а, крысодел?

Он сгрёб Микки за шиворот одной рукой, подтянув к себе, тот закрыл глаза…

– Хьюго!

– Так, ну-ка шах! По местам все! – раскатистый голос деда загремел над гостиной сразу из нескольких динамиков, с эхо и усилением, будто из преисподней. – Что вы за нелюди-то такие? Ни на минуту не оставить… Мне же, идиоты, всё видно и слышно!

– Дед, да он первый начал! – Хьюго отпустил Микки, не придумав сказать ничего лучше.

– Тебе лет сколько, первый? Бар он откроет… – дед был уже наверху, на лестнице. Подъёмник сварливо жужжал, опуская старика обратно. – Ты жизнь свою сначала запусти да наладь, работу найди, пить брось. Ты же погибнешь, как твой отец!

Дед доехал до низа, и Кэр поспешила подать ему руку, чтоб довести до кресла.

– А ты что? Тебе тридцать шесть лет, Каролина, ты ребёнок ещё. Вот куда ты двух спиногрызов наклёпала? Тебе бы учиться, работать…

– Я работаю, – твёрдо ответила Кэр.

– На что, на долги? На кредиты? Проценты по процентам? Тфу, падаль! Как можно на ноги кого-то поставить, если сама на них не стоишь? Придержи-ка меня…

Дед отклячил тощий зад над седалищем кресла и согнулся, будто собрался прыгать в бассейн.

– А ты что там ухмыляешься? Стоит в углу… – под тонкий свист механических внутренностей старик опустился в кресло. – Каких уродов показывают?

– Деда, ты не понимаешь, – попытался противостоять Микки.

– Мне сто тридцать лет! Хера я там у тебя не понимаю?! Ну-ка снимай эту демонологию, кому говорю! Последний раз в жизни двумя глазами на меня глянешь…

К удивлению Кэр, Микки подчинился. Отщёлкнул прозрачный экран, отвёл в сторону и посмотрел спокойными, безучастными, но уже живыми глазами.

– Бабу тебе надо, Микки. Или не бабу. Кого-нибудь. Вылупиться пора, полируешь? Аппарат на орбиту вывести. А то система координат не та, моча в котелке.

Хьюго загоготал, как помойная чайка, а лицо Микки стало медленно розоветь.

– Ладно! Не за тем я вас собрал, – дед многозначительно потряс запястьем с потемневшим медицинским браслетом. – Эх, умирать всё равно неохота! Но надо…

– Да что вы, дедушка…

– Молчи, мне лучше знать. Я вам перед смертью объяснить должен кое-чего. Рассказать. Может, дойдёт до вас, олухов.

– Ну так давай накладывай, – Хьюго шлёпнулся напротив деда прямо на пол.

– Поймите вы, со временем друзей и близких больше не станет. Нечего вам по глупостям ссориться. Вы хоть и чайники лопоухие, а всё-таки родные. Хоть как-то друг друга поддержать можете…

Дед выудил из кармана плоский проектор времён Кэриного детства и установил на столике перед собой.

– Поэтому, пока не помер, я должен передать вам историю Граберов. Как мой отец занял брошенный корпус ракеты, как дядька Бона привёз первый реголит, как мы все этими руками вместе работали месяцами! До ближайшего шоссе сто километров, рядом один космодром! Да, было время! – дед вдруг осёкся и, нажав кнопку воспроизведения, добавил будто бы невзначай: – А дом я вам не оставлю, он давно банку отписан. На что, вы думали, я живу?

Голограммы пронеслись перед Кэр как бы ускоренно, без деталей. Она увидела себя, молодую маленькую красивую, в горле набух комок, и за секунду до того, как заплакать, она услышала шёпот деда:

– Надо простить…

Потом сцена резко свернулась. Хьюго молча таращился на край стола, Микки смотрел на деда, Кэр шмыгала носом, но никто ничего не говорил.

– Деда?

Микки первым нарушил молчание, и Хьюго сорвало на громкий, задорный, немного болезненный смех.

– Ну дед, ну даёшь! Я чуть не прослезился! Дед?

Кэр заглянула в ввалившееся в череп лицо.

– Похоже, он всё, – пискнул Микки.

– Да ладно? Эй, дед! – Хью вскочил на ноги.

Микки тоже подошёл, взглянув на браслет:

– Точно, сердце не бьётся. А он думал, ему ещё два дня оставалось.

– Ну и мудак ты, дед, – тяжело выдохнув, Хьюго похлопал старика по плечу. – Отдыхай.

Звонко тренькнул звонок плиты, сообщив о готовности угощения, и Кэр словно отморозило. Она поторопилась на кухню, выставив торт, смотрела в него растерянно.

– Будете?

– Не, у меня трубы, – Хьюго хлопнул себя по пустому карману.

– Подождите, а оформление? – занудно протянул Микки. – Мы обязаны сдать тело похоронной бригаде.

– Это что, так сложно?

– Нет, просто у нас одинаковые права на тело и нужны ваши отпечатки. Что никто не возражает, что его сожгут, а не похоронят в космосе, например.

– Слушай, братик, а ты не можешь сам этим заняться? Буду должен, отвечаю.

Микки хмыкнул, как-то даже по-человечески:

– Поставь отпечаток.

– Молодец! Мозг! – Хью похлопал его по плечу. – Спасибо.

Кэр сделала глубокий вдох, окончательно проглотив гадкий слезливый комок, и тоже подошла к Микки.

– Слушай, мне же нужно детей забирать…

Ничего не говоря, двоюродный брат повернул к сестре экранчик браслета. Кэр поставила отпечаток.

– Спасибо.

Ей вдруг захотелось сделать то, чего она не делала никогда, и она обняла его крепко-крепко.

Микки даже задержал дыхание от испуга, а когда Каролина разжала объятия, слегка попятился.

Обычно грубая, хитрая – каких усилий тогда стоило сломать её стол и подставить Хьюго! – сейчас она казалась Микки мягкой и влажной, как тряпка. Совсем не собой.

Брат и сестра попрощались, вышли на улицу, а Микки наблюдал за ними в дверях.

У машины Кэр тёрся какой-то тип. «Коллектор» – высветила допреальность. Крича что-то про унижение инвалидов, Хьюго отогнал его прочь и сел в машину сестры. Они отъехали, через секунду у дома припарковался чёрный овал труповозки.

Микки вернулся к деду, заглянул в застывшее лицо и благодарно сжал его костлявую кисть.

Дед не смотрел в ответ.

Дед ещё умирал.

Перед дедом, где-то в бесконечном далёко, в тоннеле из тьмы ещё мерцал выход.

Вспоминая всех демонов и подлых людей вместе взятых, старик Грабер выворачивал себя наизнанку, чтобы дотянуть до конца.

Он ощущал, как плотный мрак медленно двигался. Пятно света то тускнело, то становилось ярче, но будто бы медленно увеличивалось. Старик Грабер понимал, что у него нет тела, но видел, слышал, помнил и чувствовал всё.

В какой-то момент во рту появился солёный привкус. Уверенный, что потеет, Грабер направил всю силу духа – и пятно и вправду раскрылось, а его сознание вышвырнуло в реальность.

Перед глазами поднимались пузырьки воздуха. Он находился под водой, но не задыхался. Такое ощущение, что кислород поступал в мозг сам собой.

Шея не поворачивалась. Лишь краем глаза старик видел толстые гофрированные трубки, уходящие вдоль висков куда-то вниз.

От носа до стенки его аквариума было не больше пяти сантиметров. За ней – маленькая каморка с узкой кроватью и нависающим шкафом. Как крысиная норка.

Рядом замигал зелёный свет, где-то запикало, внизу забурлило, а голову Грабера будто зажало в столярных тисках. Дверь в каморку тут же открылась, из проёма на деда смотрела лысая голова Микки.

– Внучек, а что случилось? Где я? – от боли у Грабера едва получалось говорить.

– О, привет! Ты не парься, ты умер, деда. Одна голова осталась.

Микки подошёл к аквариуму и подкрутил что-то. Боль слегка спала.

– Как же так? Вот я же! Живой!

– Да нет, – внук довольно усмехнулся. – Это фантомизация сознания, новая технология. Такая цифровая копия, чтоб твоим мозгам было привычней работать.

– Ничего не пойму…

– Видишь, а говорил: понимаю! За церебральным майнингом будущее! – внук долил в аквариум прозрачный раствор, и вода сразу посолонела. – Так что, пока твои мозги добывают больше кредитов, чем стоит органическая подкормка, мы с тобой будем общаться!

Микки выкрутил тумблер обратно. Виски старика сдавило так, что он больше не мог говорить.

– И это, – уходя, Микки обернулся, с теплом глядя Граберу прямо в глаза. – Спасибо, деда.

## Песнь охранных маяков

Автор: Ксения Еленец


Ловчие нагрянули на рассвете.

Ната ворочалась на третьем ярусе койки в попытках нащупать удобное положение. Внутренности тонкого матраса сбились, бугрились то в одном, то в другом месте. С нижней полки раздавался раскатистый храп. В расхлябанные окна полз сквозняк. Простынь отсырела.

Ната свернулась клубком, уткнулась носом в колени. Тело сотрясала мелкая дрожь.

Воздух – спёртый, пропитанный запахами немытых тел и болезни – словно загустел. Она закашлялась. Секундная стрелка прилипла к циферблату наручных часов.

Ната почти провалилась в муторный дурной сон, когда в коридоре послышались тяжёлые шаги. Она напряглась, прислушалась. Ладони взмокли. Шаги ещё не успели остановиться, когда Ната поняла, что угодила в ловушку.

Всё произошло быстро. Распахнувшаяся дверь грохнула ручкой о стену, щёлкнул выключатель. Свет резанул по глазам. Ната забилась в угол кровати, но жёсткие руки сцапали за шиворот, стащили на пол. Ната потёрла слезящиеся глаза. В спину ткнулся черенок дубинки.

Её зажало тисками всполошенной толпы, понесло по коридору.

Людей согнали в холл, выстроили в шеренгу. Постояльцы молчали, жались друг к другу боками. Ната обхватила себя за плечи. Взмокшая ткань рубахи прилипла к спине.

Ловчие застыли у выходов. Ната пробежала взглядом по жёстким, бесстрастным лицами и сжалась.

Рядом заскулили, протяжно и тоскливо.

– Вот же ж разоралась. Пароходная сирена, а не девка, – скривился один из ловчих. Он был хмур, коренаст, смотрел на других снизу вверх, но Ната мигом распознала вожака.

Сирена рухнула на корточки, обхватила руками колени и затряслась в глухих рыданиях.

Хмурый сжал пальцами переносицу, тяжело вздохнул и произнёс, медленно цедя слова:

– Хватит причитать. Плановая проверка. Если не найдём отмеченных светочем, пойдёте досыпать. Давайте эту первую.

Один из ловчих шагнул к сжавшейся на полу девушке, подхватил её под мышки и волоком потащил к вожаку. Сирена извивалась, стучала голыми пятками о пол, но, оказавшись перед Хмурим, сжалась и затихла.

Тот достал руку из кармана. На раскрытой ладони лежал силок. Ната вытянула шею, пригляделась. Так близко ловчий браслет она видела впервые. Чёрное, матово мерцающее брюхо, до жути напоминающее паучье, металлические суставчатые лапы, длинные, с острыми коготками на концах.

Сирена взвыла, когда холодный металл коснулся её кожи. Силок заинтересованно мигнул глазами-индикаторами. Пузо полыхнуло нежно-голубым. Лапы впились в тонкое запястье.

Ната вскинулась, вытянулась в струнку, жадно ловя мерцающие всполохи. Силок учуял светоч.

Хмурый хищно раздул ноздри, но паучье брюхо полыхнуло и тут же потухло. Лапы безвольно свесились. Силок опасно накренился и рухнул в подставленную ладонь ловчего.

Ната застонала сквозь сжатые зубы. Удача была так близка. Один меченный – и патруль покинет ночлежку. Пятый пункт «Декрета об отмеченных светочем". Патрулю ловчих дозволен один отлов за рейд.

– Пустая, – задумчиво протянул Хмурый, – но охранный фонарь запалила. Ребёнка носишь?

Сирена схватилась за впалый ещё живот. Губы искривились.

– Пакуй, – бросил Хмурый кому-то из ловчих и обернулся к воспрянувшим было постояльцам. – Но один нерождённый меченный – такой себе улов. Пощупаем ещё.

Обитатели ночлежки загомонили.

– Беспредел, а как же пятый пункт? – неуверенно проблеял тощий патлатый мужичок, выступая из шеренги. Под тяжёлым взглядом Хмурого мужичок совсем смешался, оглянулся на смолкших товарищей. Те лишь виновато тупились. Вступать в сшибку с ловчими из-за чужой брюхатой девки желающих не сыскалось.

– А где я нарушил пятый пункт? – голос Хмурого был тихим, лишенным эмоций. – Будущий младенчик на свободе, силками не спутан. Маманя не отмечена. Прокатится с нами до Ловчего логова, откормится хоть. А то мощи одни, смотреть тошно.

Сирена нахохлилась, втянула голову в плечи. Ключицы вздыбились, грозя проткнуть кожу. Сальные черные патлы занавесили лицо. Казалось, она сейчас зашипит, растопырит пальцы и бросится на обидчиков, как дикая помойная кошка, охраняющая выводок.

Ната попыталась потихоньку отползти за мужские спины, но пустые глаза Хмурого выцепили её из толпы.

– Вон ту пигалицу ко мне, – у Наты внутри что-то задолжало и оборвалось.

Из шеренги она вышла сама, не дожидаясь тычков. На ватных ногах подползла к Хмурому, протянула дрожащую руку. На тыльной стороне ладони проступила сетка сосудов. Пол покачнулся, но устоял. Её замутило.

Ната сглотнула и задышала ртом. Тошнота стала терпимой.

Силок лёг на запястье обжигающе-холодной тяжестью. Замерцал охранным фонарём на брюхе. Ната сжала зубы. Она буквально почувствовала, как клокочущее внутри пламя потекло по венам к тонким паучьим лапам.

Ната сосредоточилась, попыталась укрыть светоч, запретить ему тянуться к вцепившемуся в запястье металлу. Получилось.

Силок мигнул голубым и разжал лапы.

– Ещё одна брюхатая? – присвистнул кто-то из ловчих.

Хмурый хмыкнул:

– Странно, эта-то совсем сопля.

– Дурное дело нехитрое, – хихикнули из шеренги.

Ната залилась краской по самые уши, но сцепила зубы. Пусть думают как хотят, лишь бы отцепили силок и выпустили на свободу.

– Двое нерождённых меченных нам точно никуда не сдались, – Хмурый махнул рукой.

Ната вскинулась, едва не завопила от счастья. И упустила дрожащий внутри светоч.

Паучье брюхо полыхнуло ультрамарином. Лапы сжались кольцом вокруг запястья. Руку дёрнуло, словно разрядом тока. Ната вскрикнула от неожиданности. Жёсткие пальцы легли поверх ловчего браслета.

– Не подводит чуйка, – осклабился Хмурый.

– Это какая-то ошибка, – Ната облизнула пересохшие губы и жалобно свела брови домиком. – Ваш силок сломался.

– Силок не может ошибаться, – взгляд Хмурого пригвоздил Нату к полу. – Силок – это железяка с крохотным охранным фонарём в брюхе. Фонарь зажигается только от прикосновения меченного. Два и два сложишь?

– Не обучена, – буркнула Ната.

Она с тоской оглядела бывших соседей по ночлежке. Их раболепно ссутуленные фигуры сквозили облегчением.

* * *

На перроне ловчие разделились. Хмурый защёлкнул на запястье Наты браслет наручников, за шкирку подгрёб шипящую Сирену и закрепил второй браслет на её руке.

Ната мысленно выругалась. Трудно бежать, когда на другом конце цепочки болтается неуравновешенная склочная девица.

На вокзале Ната раньше не бывала. Мама запрещала приближаться к поездам. Ловчие вьются вокруг них, как осы над гнилым яблоком. Ловчие изнежены и ленивы. Передвигаются группами, не любят лезть в трущобы. Раньше впитанные с материнским молоком истины помогали.

Ната жила в самых дрянных ночлежках, одевалась с помоек, сновала между городами на попутках. Иногда оседала в деревнях. Прибивалась к крупному подворью, наматывала сопли на кулак и просила крыши над головой за помощь по хозяйству. Обычно ей не отказывали.

Хмурый был неправильным ловчим. Правильный не залез бы в ту дрянную дыру, где пряталась Ната.

Его пальцы стискивали Натино плечо, цепочка наручников тянула запястье. Сирена рвалась на волю. Бестолково, отчаянно, как зверь, угодивший в капкан.

Ната глубоко вздохнула, унимая раздражение. Сейчас она остро жалела, что не попала в лапы ловчих в одиночку.

Толпа на перроне стала гуще. Ната втянула носом воздух. Пахло странно. Смесью пота, духов, дыма и чего-то неведомого, щекочущего нос. Так пахли мамины вещи, когда она навещала Нату в приюте. Маленькая Ната жадно впитывала чуждые запахи, уткнувшись носом в мамино пальто. А потом мама перестала приезжать.

Проводница попыталась остановить подозрительную процессию. Воинственно заслонила ведущую в вагон лесенку, скрестила руки на груди. Лиловая форменная рубаха затрещала по швам.

– Вагон для перевозки заключённых подцепят через полчаса, ожидайте на перроне, – проводница манерно растягивала слова. Ната попыталась заглянуть ей за спину, в таинственное нутро вагона, но покатые плечи надёжно перекрывали весь обзор.

Хмурый набычился. На фоне проводницы он казался мелким и тонкокостным, но взгляд, которым Хмурый стрельнул из-под насупленных бровей, заставил Нату похолодеть:

– Предлагаешь мне меченных к каторжникам сунуть? Да не вопрос. Но, если девок ночью передушат, как кур, я на тебя силок нацеплю. А если не откликнется, всю твою родню до последнего колена перещупаю, но найду, кого увести к маякам.

Проводница посерела, открыла рот, но не смогла выдавить ни звука. Пошатываясь, она отползла в сторону. Пальцы вцепились в форменный галстук, в попытках ослабить узел.

– Принеси в третье купе два набора женской одежды и мыльные приблуды, – не глядя на перепуганную женщину, бросил Хмурый.

Ната вздохнула. Внутри закопошилась жалость.

– Не бойтесь, силок смогут снять только на маяке, – тихо шепнула она, задирая рукав, чтобы проводница могла полюбоваться оплетающим запястье ловчим браслетом. – А другого у него нет.

Проводница растерянно моргнула.

– Хорош тихушничать, – рявкнул Хмурый, подталкивая Нату в спину. – Мама не учила, что в обществе шептаться некрасиво?

Ната резко развернулась. Цепь натянулась. Не ожидавшая такого Сирена ухнула вперёд и едва удержалась, чтобы не грохнуться на землю.

– Говорила, – прошипела Ната с неожиданной даже для себя злостью. – Пока ваша светящаяся пиявка её не выхлебала.

– Мамка тоже меченная? – хмыкнул Хмурый и, не дожидаясь ответа, кивнул своим мыслям. – Светоч любит отмечать родню.

Ната промолчала. Отпихнула с дороги лупающую глазищами Сирену, до белых костяшек вцепилась в перила лестницы.

Сирена поплелась следом, покорная, как барашек, на верёвочке.

В вагон Ната влетела, едва не выставив дверь. И застыла посреди узкого коридора. Сирена впечаталась ей в спину, пихнула острым локтем, понукая идти дальше:

– Вагон сквозной, дуй дальше, выскочим с той стороны.

– Умница какая, – хмыкнула Ната. – Ты свалишь, а мне как? Я попала в силок.

– И чё? – Сирена набычилась и подобралась, готовясь отстаивать свою затею кулаками.

– И то, – передразнила Ната. – Эта дрянь, если прилепилась, просто так не отлепится. Будет тянуть светоч, пока не выпьет. Медленно и мучительно.

– Ну значит ты уже мертвячка, а мы с деткой ещё поживём, – Сирена погладила впалый живот.

– Не значит, – буркнула Ната. – Мы приблизимся к маякам, эта дрянь попадёт в зону действия больших охранных фонарей, отдаст накопленное и отвалится. А потом я сбегу.

– Плохой план, – Сирена шагнула вперёд, заставляя Нату вжаться поясницей в тянущийся вдоль окна поручень. – У меня есть лучше. Я сломаю тебе пальцы, вытащу из браслета и свалю.

– Попробуй, – ощерилась Ната, сжимая кулаки. Светоч внутри взревел, запаляя охранный фонарь. Силок ослепительно вспыхнул и вдруг разжал лапы и опал на пол безвольной грудой металла.

Ната с Сиреной замерли, озадаченно разглядывая сломанный ловчий браслет.

– Это как так? – они синхронно вздрогнули и подняли головы на незаметно возникшего рядом Хмурого.

Ловчий опустился на корточки, поднял силок, колупнул ногтем помутневший камушек фонаря.

– Вытек, что ли? – пробурчал Хмурый себе под нос.

Ната ответила прежде, чем успела поймать себя за язык:

– Светоч из охранного фонаря вытечь не может.

Хмурый поднялся, склонил голову набок. Посмотрел на свою добычу долгим, заинтересованным взглядом.

– Ты откуда такая умная? Жила в клоповнике, а столько знаешь. Родилась в Ловчем логове?

Ната закусила щеку изнутри, лихорадочно думая, как отбить у ловчего интерес. На помощь неожиданно пришла Сирена:

– А чё тут странного? В ночлежках кто только не живёт. И меченных там через одного. А языком потрепать все горазды.

Хмурый закатил глаза.

– Всё, хорош лясы точить.

Сирена, не дожидаясь приглашения, дёрнула дверную ручку и заглянула в купе. Ковырнула ногтем кожаную обивку сидения, двумя пальцами поворошила сероватую от частых стирок стопку белья и скривила нос:

– Бедновато.

– Ну уж простите, ваше помойное величество, – Хмурый втолкнул застывшую на пороге Нату внутрь и захлопнул дверь.

* * *

Окно распахнулись с предательским визгом. Ната вцепилась пальцами в раму и прислушалась. Унитаз, на котором она стояла, норовил выскочить из-под ног.

Поезд мерно стучал колёсами. Убаюкивал бдительность, чтобы резко вильнуть, сшибить Нату на пол.

Она прислушалась. Хмурый за дверью сопел. Громко и недовольно. Освобождённое от браслета наручников запястье ныло. Ната поскребла садненную кожу ногтями.

Окно было узким и находилось слишком высоко. Ната встала на цыпочки, примерилась. Голова пролезала.

Она выглянула вниз и сухо сглотнула. Земля неслась из-под колёс, сливаясь в серо-бурую с травяной прозеленью линию.

– Если через секунду не услышу шум воды, буду ломать дверь, – крикнул Хмурый.

Ната тяжело вздохнула и сползла на пол.

Возле умывальника пришлось покопошиться. Выкрученные вентили воду не пустили. Она раздражённо зашипела и стукнула тумбу мыском ботинка.

– На торчащую из крана железяку нажми, – насмешливо посоветовали из-за двери. Ната сжала зубы. Уши полыхнули жаром.

Хлынувшая из крана вода оказалась ледяной. Ната набрала пригоршню, плеснула в лицо. Отвернулась, старательно отводя глаза от мутного, покрытого разводами зеркала.

Чем старше Ната становилась, тем чаще отражающие поверхности показывали ей маму. Измождённую, с чернотой под впалыми глазницами, с не достающими даже до ушей, выгоревшими почти в белизну волосами, с красным облупившимся кончиком носа.

Ната вздохнула и сунула голову в раковину, впервые радуясь новой короткой причёске.

Волосы пришлось обкорнать, когда на очередной ферме случилась эпидемия вши. Хозяйка самолично перекинула брыкающуюся Нату через колено и оскоблила бритвой наголо. Следующие мучительные месяцы Ната ненавидела её со всем пылом, на который была способна. Но уйти с фермы решилась, лишь когда голова перестала походить на шар охранного фонаря.

Ледяная вода покатилась по спине омерзительными ручьями. Ната по-собачьи отряхнулась и насколько отёрлась влажным полотенцем, смывая с кожи запахи ночлежки.

В свертке, принесённом запуганной проводницей, обнаружилась лиловая форма. Юбка пришлась почти впору, зато рубаха повисла как на вешалке. Ната попыталась заправить полы за пояс, но плюнула и оставила как есть. Одёрнула рубаху, охлопала карманы. В нагрудном обнаружилась карамелька в яркой шуршащей обёртке. Ната сунула конфету в рот и блаженно прищурилась, гадая, нарочно ли проводница оставила угощение.

Замок глухо щёлкнул.

Хмурый стоял, привалившись к мусорному ящику, скрестив руки на груди. Он пробежал взглядом по Натиной одежде и приподнял брови.

– Что? – буркнула она, глядя на ловчего исподлобья.

– Долго возишься. Твоя подруга исстоналась. Весь вагон переполошила.

Ната проворчала, что видала эту подругу за охранным контуром. Хмурый заглянул ей за спину, свёл брови на переносице – разглядел распахнутое окно.

– Проветривала, – фыркнула Ната и засеменила в сторону купе, сжимая подмышкой свёрнутую в рулон одежду.

Сирена выла. Тоскливо, протяжно. Вдохновенно.

Она сидела на полке, скрестив ноги. Цепь наручника, пристёгнутого к ножке столика, оттягивала руку. С мокрых волос до сих пор капало. Пока Ната мылась, матрас вокруг Сирены окончательно вымок.

– Ты как спать будешь в такой луже? – поинтересовалась Ната, утрамбовывая вещи под подушку.

Сирена не ответила. Она продолжала немелодично поскуливать. Песня была знакомой, но от исполнения уши норовили свернуться в трубочки.

– Я думала, ты из городских, – Ната рухнула на постель и блаженно вытянула ноги. – А песни у тебя со стен. Маячные песни.

Сирена смолкла, подгребла ближе к столу, дёрнула цепочку наручников.

– Ты ведь, правда, родилась в Ловчем логове? – она оттянула ворот лиловой рубахи. Ей тоже досталась не по размеру. Короткая, с узкой душащей горловиной. – Это заметно. Ты на поезд глядела как на исчадье с теневой стороны.

Ната хихикнула. На исчадье она бы так не глядела. Исчадья роднее и привычнее поездов.

– Ты бывала на маяках? – не унималась Сирена. Она легла пузом на столешницу и попыталась словить Натин взгляд.

– Угу, – рассказывать не хотелось.

Детские воспоминания, самые первые, смутные, до сих пор приходили во снах. Мокрый скользкий камень, полыхающие громады охранных фонарей, клубящаяся за стенами тьма.

Ната помнила, как бежала, оскальзываясь, босоногая мама. Помнила, как сама тряслась в огромных тёплых руках. От отца пахло табаком, металлом и дымом. Форма ловчих, тогда ещё Нату не пугавшая, блестела серебристыми нашивками. Отец нёсся, перескакивая камни, подхватывая маму, когда та норовила упасть. Уводил их прочь от стен и маячных башен, ярко полыхающих охранными фонарями.

Не дождавшаяся ответа Сирена легла щекой на столешницу. Пальцы свободной руки поползли по запотевшему оконному стеклу. Она снова затянула песню. Маячную, заунывную. Простую, но продирающую до костей. Ната сама не заметила, как начала подпевать. Без слов, хотя те и плясали на языке, рвались наружу. «Маяки ведь не вечны и за свет их капризный, за покой скоротечный вы заплатите жизнью. Нашей жизнью».

За пальцем Сирены тянулась линия охранного контура, поднимались столбики маячных башен. Верхушки башен ощетинились тычинками – лучами света охранных маяков.

– Отец твоего ребёнка – меченный? – тихо спросила Ната.

Она села, поджала под себя ноги и поёрзала, устраиваясь в гнезде из одеяла. Из-под двери тянуло холодом.

– Ловчий, – Сирена поморщилась и отвернула голову от окна. Непросохшие спутанные волосы рассыпались по столешнице. Ната нахмурилась и поджала губы:

– Тогда как ты оказалась в ночлежке? Ловчие и их семьи защищены.

– А я не семья, – Сирена резко подалась вперёд, почти упёрлась лбом в Натин лоб. – Я сбежать не успела. Это с вами, меченными, они носятся, а нас, простых городских, ни в медяк не ставят.

Ната спрятала глаза и отстранилась. На душе стало совсем гадко.

– Язык придержи, – рявкнул Хмурый. Ловчий застыл в дверном проёме с двумя дымящимися мисками. Ноздри его раздувались от едва сдерживаемого гнева. – Ловчие отлавливают эгоистичных меченных соплюх и отвозят на маяки. Всё остальное – глупые бабские россказни.

– В чём эгоизм? – Ната стиснула кулаки, впилась ногтями в кожу. – В том, что мы не хотим умирать, выпитые вашими светящимися пиявками? Мы ведь люди, а не бочки с топливом. Почему нас таскают от маяка к маяку, чтобы заряжать охранные фонари?

– Потому что никто больше этого не может, – рявкнул Хмурый. Он порывисто шагнул вперёд. Ната отшатнулась, забилась в угол. Сирена зарычала, дёрнулась, но цепь наручников удержала на месте. Хмурый замер, прикрыл глаза, сжал пальцами переносицу.

– Я не хотела рождаться со светочем, – глухо произнесла Ната. – Никто не хотел. Почему мы должны своей жизнью покупать защиту для чужих людей? Для тех, кто нас ловит и сажает на цепь?

– Потому что иначе тьма вырвется за охранные стены и всех сожрёт.

* * *

Рука затекла. Ната аккуратно повернулась, стараясь не разбудить задремавшую Сирену. Та спала, свернувшись калачиком вокруг подушки. Матрас так и не просох до конца. Сирена, забываясь, вытягивала босую ногу, касалась мокрой ткани, дёргалась и снова сворачивалась в клубок.

Цепь звякнула о ножку стола. На верхней полке грузно перевернулся Хмурый.

Ната сдалась. Осторожно села, держа окольцованную браслетом руку под столешницей.

Поезд нёсся по взморью. По спине скользнул холодок.

Над водой клубилась тьма. Густая, тягучая.

Тьма выползала на берег, тянула щупальца к ползущему по рельсам составу, но коснуться защищённых маленькими охранными фонарями боков не смела. Ната вытянула шею, разглядывая ореол света под окном.

Она коснулась стены ладонью и зашипела. Холодный металл словно примагнитил пальцы. Короткие ощутимые разряды тока прошибли до самого локтя. Вшитая в бок вагона сеть охранных фонарей поймала Нату в свою ловушку, пила жадно и быстро. Свет за окном стал ярче. Щупальца тьмы пугливо отпрянули до самой морской кромки.

Ната, уже не заботясь о спокойствии Сирены, упёрлась голой пяткой в стену, оттолкнулась, но фонарная сеть держала цепко. Крепче любых силков. За окном полыхнуло.

– Что с тобой? – голос Сирены донёсся до Наты словно из-под водяной толщи. Она заторможенно мотнула головой, попыталась предостеречь, но Сирена была умнее неё.

Она вытянула ногу и ударила пяткой в верхнюю полку:

– Ловчий, подъём!

Ната застонала, упала лицом в подушку. Светоч болезненно тёк по её венам, уходя по капле в холодный металл.

Грузное тело с грохотом приземлилось на её полку. Руку Наты сжали чужие пальцы. Дёрнули. Без толку.

– Коснись стены, – бросил Хмурый Сирене. Та отчаянно замотала головой и попыталась отстраниться. Цепь не пустила. – Тебе ничего не грозит. Ребёнка выхлебает, потом просто скинешь. Всё равно он не выживет на маяках. Половина помирает, даже ходить не научившись. Если перегрузим этот участок фонарной цепи, сможем её вытащить.

– Не трогай! – Сирена лягнула протянутую руку, прижала колени к груди, словно пытаясь защитить нерождённого младенца.

– Дура, – рявкнул Хмурый. Его пальцы легли поверх Натиных. Кожу защипал жар чужого светоча.

– Сейчас я отпущу светоч и у тебя будет пара мгновений, – шепнул Хмурый ей на ухо. – Тяни обратно.

И Ната потянула. Тепло прошло через её ладони, коснулось стены, хлынуло обратно в пальцы, заструилось по венам, осело в груди болезненно пульсирующим комом жара.

Охранный фонарь лихорадочно замигал и потух. Ната почувствовала, как отпускает невидимый магнит, отодвинулась, уткнулась лицом в колени. Её трясло.

Большая жёсткая ладонь неуклюже коснулась стриженной макушки.

Поезд дёрнулся. Сначала едва заметно, потом сильней. Завизжали рельсы. Стук колес замедлился. Последний рывок остановил состав.

– Что происходит, господин ловчий? – в вагон заглянула бледная до синевы проводница. – Почему потухли охранные фонари?

– Потому что ваш поезд строили остолопы, – прорычал Хмурый, поднимаясь на ноги. – Фонарные кабели не изолированы. Какой идиот подписал вам техосмотр?

Губы проводницы задрожали. Она скомкала в пальцах полу рубахи и опустила глаза.

Ната села. Руки дрожали.

Купе заливал тусклый желтоватый свет коридорной лампы. Тени по углам почернели и загустели. Сирена, болезненно-бледная, с запавшими глазами, подалась вперёд. Пальцы судорожно стискивали столешницу. Из треснутой губы по подбородку полз алый ручеёк. Широко распахнутые глаза глядели в окно:

– Что это?

Ната заторможенно подняла взгляд. Хмурый выматерился. Проводница прижала сложенные щепотью пальцы к груди и забормотала молитву, взывая к светочу. Но светоч был глух. Ната вдруг чётко увидела, что проводница пуста. Серая человеческая оболочка, не отмеченная благословением. Не запятнанная проклятием.

Светоч Сирены напоминал голубую песчинку, пульсирующую в районе пупка. Светоч в груди Хмурого горел ровно. Заливал мертвенный голубоватым светом грубо очерченное лицо, закладывал тени на заросшем щетиной подбородке, делал чётче складку между бровей.

Они смотрели в окно. Все трое. С одинаковым выражением обречённого ужаса. Ната обернулась и сухо сглотнула перехваченным горлом.

Из океана ползли щупальца. Сияющие ультрамарином, рассыпающие крохи светоча на прибрежный песок, щупальца тянулись к поезду. Тьма стелилась за ними клубящийся черным туманом.

– Нужно запалить охранные фонари, иначе оно сомнёт поезд, как жестяную банку, – Хмурый взял Нату за плечи, развернул к себе и легонько тряхнул. – Я покажу, как не отдать до конца. Всё равно ты выпила больше, чем способна унести.

Ната заторможенно кивнула. Светоч внутри пёк, требовал выхода. Металл оказался приятно-прохладным.

В этот раз её не держали, не пытались тянуть. Ната сама направила светоч к пустому резервуару. Позволила огню перетечь в мёртвые фонари.

Поезд тряхнуло. Сирена завизжала, отпрянула от окна. Пульсирующее ультрамариновыми присосками щупальце коснулось стекла, надавило. Послышался треск.

Проводница грузно осела на пол.

Ната отмахнулась от нервно вцепившегося в её плечо Хмурого и подтолкнула светоч.

Под окном полыхнуло холодным синим светом.

Щупальце отлипло от стекла, коснулось охранного фонаря и отступило.

Ната проследила, как чудище втягивает извивающиеся конечности, как утекает к воде тьма, и медленно произнесла:

– Оно ведь не испугалось? Оно само полно светоча.

– Твари не трогают собратьев, – невесело ухмыльнулся Хмурый.

– Нас тоже не тронут? Тех, у кого внутри светоч?

– Не тронут. Но сожрут остальных. Пустых.

– Почему я должна отдавать свою жизнь за остальных? – Ната смотрела цепко и пытливо.

Хмурый сжал пальцами виски и поморщился:

– Ты не должна. Ты умеешь не только отдавать светоч, но и забирать. Ты станешь ловчей.

* * *

Море клокотало, наскакивало на берег, разбивалось в дребезги о подножие охранной стены. Брызги долетали до самой верхушки маячной башни. Прижавшийся с другой стороны город больше походил на исклёванный стервятниками труп. Выбитые окна, осыпавшиеся стены, пробитая черепица крыш. И огни светоча, щедро рассыпанные по улицам. Хмурый сказал, что прибрежные города самые урожайные. Чем ближе тьма с её чудищами, тем чаще рождаются меченные. В Крайнем меченных хватало с лихвой.

Охранный фонарь едва тлел. Искра света внутри перламутрово переливающегося шара слабо пульсировала.

Ната тронула шероховатую поверхность. Она могла окончательно затушить фонарь. Забрать себе крохи пламени, раздуть собственный источник до сумасшедших размеров. И выйти к жителям Крайнего с предложением. Один меченный посильнее в обмен на горящий охранный фонарь.

Но на подобное Нате пока ещё не хватало цинизма.

Она направила светоч в нутро фонаря. Оголодавший, тот дёрнул ладони разрядом тока, попытался притянуть, но Ната не позволила. Шлёпнула ладонью по холодному шероховатому боку и вновь приложила пальцы.

Фонарь налился синевой, перестал пульсировать.

Ната отняла руки, утёрла взмокший лоб и глянула на городские улочки.

Огней светоча поубавилось. Значит собственный резерв вычерпан сильней, чем Нате хотелось. Сильных меченных она теперь не засечёт. Только если наудачу опояшет силком.

Ната поёжилась. Маячная башня была такой же побитой жизнью, как охраняемый город. Высаженные решетки, прорехи, шаткая, скрипящая лестница.

Ната ступала по скользким железным ступеням, цеплялась за выщербленный кирпич.

У подножия башни её ждали.

Мальчишка нервно переминался с ноги на ногу, кусал губы и заламывал пальцы. Он был низеньким и круглым. На белых щеках рыжела россыпь веснушек.

– Чего тебе? – Ната подняла брови и заложила пальцы за пояс брюк. В ладонь ткнулась рукоять ножа.

Мальчишка выглядел безобидным, но Ната слишком хорошо знала, как в городах не любят ловчих.

– Сдаваться пришёл, – мальчишка вскинул подбородок. Глаза отчаянно блеснули. Ната прищурилась.

Светоч в нём действительно был. Хлипкий, тусклый. На ползубочка силку.

– Изыди, – она махнула рукой и ступила на мощённую булыжником мостовую. Над головой зарокотало. Ветер бросил в лицо мелкую водяную крошку. Ната подняла ворот плаща, сгорбилась и побрела к гостинице. Стоило хорошо выспаться, чтобы утром со свежими силами отправиться на охоту за меченными.

– Госпожа ловчая! – мальчишка заступил дорогу, расставил руки в стороны и насупился. – Возьмите меня с собой.

– Что прилип, как ком репья к подолу? – Ната легонько ткнула мальчишку кулаком в подвздошье. Он согнулся пополам, хватая ртом воздух.

Ната обогнула скрючившуюся фигуру. Дождь разошёлся. Забарабанил по брусчатке, забурлил в сливных трубах. Вымокшие волосы прилипли к спине. По хребту побежали холодные ручейки.

Липучка догнал у самых дверей гостиницы. Он влетел на крыльцо, поскользнулся на мокрых досках и едва не врезался лбом Нате в живот.

– Гсп…жа, – пропыхтел он, с трудом восстанавливая дыхание. – Не гоните.

– Да чего ты ко мне пристал? – рявкнула Ната. Небо глухо заворчало.

– Я хочу поехать с вами, – Липучка протянул обе руки вперёд, словно ждал наручников, а не силок.

– Задрал! – Ната вытащила из чехла ловчий браслет, встряхнула, заставляя паучьи лапы раскрыться.

Силок оплёл пухлое запястье, лениво замигал брюхом и сцепил лапы.

Ната не ошиблась, Липучка был очень слабеньким меченным. Почти пустым.

– Завтра жду на вокзале. Опоздаешь, уеду одна. А тебя прикончит силок.

Кровь окончательно отлила от лица мальчишки. Веснушки проступили чётче. Тонкие губы посинели.

Руки Липучки задрожали. Он натянул рукав куртки, скрывая силок, коротко кивнул и, пошатываясь, побрёл прочь.

Ната проводила мальчишку хмурым взглядом. Дверь гостиницы скрипнула. В проёме застыла скрюченная старческая фигура.

– Это пекарский старшенький был? – прошамкал дед, щуря подслеповатые глаза. – За сестрицу просил? Сильная меченная, в прошлый рейд папка едва откупил. Последнее выгреб. Теперь концы с концами еле сводят. Заберёшь девчонку?

Ната задрала голову к чёрным небесам и расхохоталась.

– Пятый пункт, дедуля, – бросила она в ответ на удивлённый взгляд старика.

* * *

К концу поездки Липучка побледнел и осунулся. Сердобольные проводницы пробовали отпаивать мальчишку чаем, таскали купленные на станциях булки, но Липучка лишь вяло улыбался и отговаривался дурнотой.

Большую часть дороги мальчишка проспал.

Ната украдкой подливала светоча в ловчий браслет и молилась, чтобы добыча дожила хотя бы до Ловчего логова. Дни тянулись бесконечно долго.

Ната сновала по вагону, рычала на прыскающих в стороны проводниц, переругивалась с редкими пассажирами.

Не пристёгнутый наручниками Липучка лежал, свернувшись калачиком на полке.

– Ну и чего ты, герой? – пробормотала Ната, трогая ледяной, покрытый испариной лоб. – Если загнёшься, сестрёнке уже не поможешь.

Липучка скривил губы, сжался в клубок. Его бил озноб.

– Через три часа ваша станция, – заглянувшая в купе проводница бросила на Липучку тревожный взгляд. Губы задрожали.

– Ясно, – Ната рассеянно кивнула, набрасывая на мальчишку третье покрывало.

Проводница помялась в дверях и вдруг шагнула внутрь купе. Она захлопнула за собой дверь, зашептала быстро и горячечно:

– Госпожа ловчая, отпустите мальчика. Мы заплатим. Всем составом денег собрали, только не губите ребёнка, совсем ведь не пожил.

Ната медленно моргнула и нахмурилась. Слова доходили со скрипом.

Проводница стояла, вскинув подбородок и сцепив трясущиеся пальцы в кулаки.

Ната вдруг поняла, что её боятся. Почти до слёз. Проводница всю дорогу копила смелость и пришла лишь теперь, когда до высадки оставались считанные часы.

Ната потёрла переносицу. Ей казалось, что годы жизни ловчей вытравили из груди всё: страх, жалость, привязанности.

Хмурый говорил, что несколько жизней меченных – честная цена за целые поселения. Ната соглашалась. Ездила по городам, смотрела на проломленные охранные стены, сложенные, как карточные башни дома, сироток в приютах. И соглашалась.

Забылись скользкие мокрые камни, босоногая мама и оставшийся прикрывать побег отец. Стёрся из памяти день, когда Нате пришло письмо с сухими соболезнованиями. Мама «…не справилась со светочем… отдала жизнь во благо…»

Липучка тихо застонал. Тоже собирался отдать жизнь во благо. Зарядить собой крохотный кристалл, которого не хватит даже на полное восстановление мало-мальски приличного ловчего.

Ната поднялась. Проводница отшатнулась, прижалась спиной к двери, округлила глаза.

– Сами придумывайте, куда его прятать. Весь город видел, что мальчишку ловчий увёл. Назад ему путь заказан.

Проводница удивлённо моргнула.

Три часа спустя на перрон станции ступила ловчая. В кармане она несла помутневший, выпитый силок.

Из окон поезда за ней следили тревожные глаза проводниц. Где-то в глубине вагона дремал слегка порозовевший Липучка.

– Одна? – отъевшаяся, но ещё сильнее посмурневшая Сирена судорожно стискивала плечо своей подросшей Детки. Девочка тихо хныкала, рвалась к поездам, волчком крутилась на месте.

– Одна, – кивнула Ната. Она присела на корточки, и вырвавшаяся из материнских рук Детка с визгом бросилась ей на шею.

Ната, нахлебавшаяся светоча из снятого ловчего браслета, с содроганием поглядела на пульсирующий ком жара в детской груди. Детка была сильна.

– Мне докладывали про мальчишку из Крайнего, – Хмурый отлепился от фонарного столба. – Где он?

Под острым, препарирующим взглядом Ната съёжилась:

– Кончился мальчишка, – ложь с трудом протиснулась в перехваченное горло. Ната слишком крепко стиснула в объятиях Детку. Та взвизгнула и принялась выворачиваться из чужих рук.

– Ты ведь понимаешь, что это значит? – Хмурый смотрел на Нату, но обращался к Сирене.

Обе понимали. Это значило, что на маяки отправят кого-то из Ловчего логова. Кого-то достаточно сильного, чтобы зарядить собой охранный фонарь.

Детка вскинула чёрные глазища, будто понимая, что думают о ней.

– Она же совсем крохотная, – помертвевшими губами произнесла Ната.

Хмурый поморщился.

– Откормили, а теперь под нож? – Сирена вжала голову в плечи, по-кошачьи вздыбила хребет. – Не позволю. Горло выгрызу.

Хмурый молчал. Глядел Нате в прямо в глаза и молчал. За спиной загудел поезд.

Проводница поднялась по лесенке, готовясь запереть двери. Ната тихо выругалась.

Она сгребла Детку в охапку, закинула на ступени, прямо в руки ошалевшей проводнице, пихнула в спину Сирену, понукая лезть следом, и обернулась.

Всё повторялось. Мокрый после недавнего дождя булыжник мостовой, маленькая меченная, измученная мать. И ловчая, которой придётся прикрывать побег.

Ната достала нож, напружинила колени. Хмурый смотрел ей в глаза. Долгим нечитаемым взглядом. Поезд загудел ещё раз. Хмурый кивнул. Коротко, едва заметно. Ната опустила руку с зажатым ножом, свела брови к переносице.

– Чего застыла, дурища? – пальцы Сирены вцепились в Натину рубаху. Наверх её затаскивали в четыре руки с подоспевшей на помощь проводницей.

Поезд тронулся. Застучали колёса.

Ната сползла на пол, прислонилась затылком к холодной стене и прикрыла глаза.

– Снова жить по притонам? – Сирена упала рядом, пихнула Нату пяткой в колено.

– Нас будут искать, – язык с трудом ворочался во рту.

Детка подлезла под локоть, прижалась тёплым боком.

– Будто впервой, – фыркнула Сирена. – Сдюжим.

Ната не ответила. Она потёрла переносицу, прижала ладони к глазам.

– Мама, песня! – Детка завертела головой в поисках источника звука.

Ната прислушалась. В перестук колёс вклинился пронзительный заунывный звук. Рельсы пели:

«Тьма за край отступает, но вы, люди, ответьте: почему всех спасают неповинные дети. Ваши дети».

– Сдюжим, – тяжело вздохнула Ната, поднимаясь на ноги.

## Путник ждёт диггера

Автор: Алексей Кононов (Fatum)


На улице холодный ноябрь.

Я сижу на лавочке и кручу пальцами zippo. Курить давно бросил, а привычка флексить во время размышлений осталась: зажигалка издает успокаивающий нервы звук.

клик-клац

Вокруг куча народа. Большинство в черной одежде. Шаркают, переминаются с ноги на ногу. Реже, даже если этого не требуется, бьют подошвой о плитку, чтобы освободиться от снега. Люди хотят согреться и… чтобы это утро поскорее закончилось.

Похороны никто не любит.

клик-клац

Владыкинское кладбище находится недалеко от Московского центрального кольца и прилегает к Главному ботаническому саду РАН. Несмотря на баснословно дорогие «места», проржавелые оградки, родственники приходят красить самостоятельно. Думаю, это своего рода таблетка от горя.

клик-клац

Среди могил – одна свежая, еще не закопанная.

клик-клац

клик-клац

клик

– Ну и сволочь, твоя девушка мертвая лежит в гробу, а ты зажигалкой играешь. Взгляни на нее, мать твою. Взгляни, Кротов, будь ты человеком! – просит Игнат.

Бросаю взгляд в ту сторону.

Возле вырытой ямы стоит ящик на двух табуретках. Деревянные бортики оклеены уродливой красной бахромой. Снег припорошил раскопанную землю и наверняка её лицо.

клик-клац

Мысли давят, хочется размять их – просунуть пальцы сквозь лоб и помассировать мозг.

Мысли не унять, пока я на поверхности.

Когда спускаешься под землю, давление всегда исчезает. И манит черная свобода бездонного туннеля. Чтобы это ощутить, мало оказаться внизу. Необходимо родиться диггером: уметь понять тишину, почувствовать себя точкой, которая врезалась в поток времени и замерла в стазисе. Но то – глубина, и совсем другое – похороны.

Тело Инны – в гробу.

А сама Инна осталась там, внизу.

клик-клац

– Почему она не вернулась живой? Ответь мне, сволочь! – требует Игнат.

Игнат Воробьев хочет мести. Сил понять, зачем диггеры спускаются на глубину, у него нет и никогда не будет. Трусливый птенец. Он набрался храбрости, когда для него всё уже кончено. Игнат кажется мне убогим, но с какой же силой сверлит его вопрос.

«Почему она не вернулась живой?» – лягаются мысли. И в сотый раз, рефлексируя, я поднимаю со дна памяти тот день. И в сотый раз пытаюсь понять, почему же Инна не вернулась живой!

клик-клац

Мы с Инной ушли вечером.

Нас интересовала станция метро глубокого заложения «Таганская». Станция – идеальна: пятьдесят три метра вниз, за стеной запасной командный пункт штаба дальней авиации – рассекреченный бункер-42, ставший теперь музеем. Многие олд-диггеры используют «Таганскую» как отправную точку в череду других туннелей, но мы с Инной первыми решили проверить свежую инфу. Какой же был восторг, когда за обрушенной кирпичной кладкой оказался проём! А за ним вертикальный колодец, который жадно проглотил фосфорную палку без единого звука. Черную пропасть сопровождала лестница.

И мы, конечно, спустились.

Внизу нас встретил витиеватый лабиринт. Чтобы не заблудиться, составили бумажную карту: нарисовали повороты и указали все расстояния от исходной точки. Плюс оставили маячки, разложив их вдоль левой стены – строго через каждые двадцать пять метров. Наконец я обнаружил комнату с двумя дверьми: через одну мы вошли, вторая оказалась заперта. А еще в центре этой комнаты кто-то нарисовал огромную пентаграмму.

Мы с Инной пробужденные, маг-граждане с потенциалом. Как и половина Москвы. Однако глупость – это не про нас. Мы не стали проводить эксперименты с магией.

Вот только кто знал, что на пентаграмму можно воздействовать косвенно?

Нет, это не глупость – просто нелепость жизни.

клик-клац

– Молчишь, падаль? – слова Игната выдергивают меня из воспоминаний.

Кладу зажигалку в карман, поднимаюсь с лавочки и смотрю в его крохотные глазки. Он гораздо ниже ростом, но сейчас у Воробья храбрости больше, чем когда-либо.

– Инна не вернулась живой, потому что мы занялись любовью на пентаграмме. Наш секс, не знаю как, активировал ее. Затем щелкнул засов и открылась дверь, а когда мы переступили порог, то оказались в Медном городе. Он вовсе не так прост, как рассказывал на лекциях Литвиненко. Город что-то забрал у Инны… что-то такое, без чего её тело не может существовать.

– Издеваешься, гадёныш детдомовский! – рычит Игнат.

– Хочешь ударить, Воробей?

Он хочет и бьет.

Боль отрезвляет, уносит навязчивые мысли вдаль.

Я бью в ответ, и Воробей заваливается на бок.

Прочь. Надо уйти отсюда. В гробу – не Инна. Инна – там, на глубине. И мне надо за ней вернуться, найти способ отнять у города то, что он забрал. А ты, Игнат Воробьев, и остальные, кто сейчас с презрением жжет мне спину, – идите в задницу.

Но сначала полиция.

Встречи с ними надо избежать. Стервятники с самого утра поджидают у ворот кладбища, оцепили выход, словно там смердит, а им по зову сердца требуется понюхать.

Ничего.

Заборы у кладбища невысокие, перемахну на южной стороне – и сразу к Литвиненко. Разговор с профессором сейчас важнее, чем очередной допрос у следователя.

* * *

Подземкой пользоваться не хочу и краешком ума понимаю почему – нужно экономить силы, готовиться к спуску и не показываться под землей раньше положенного. Хороший диггер знает, как важна подготовка и сбор информации.

Автобус везет меня к метро «Академическая». За прохладным окном, образуя мой мир, мелькают люди – обычные и бездомные, шныряют собаки – на поводке и свободные, стоят дома – в черных проводах и металлических ЛЭПах, тянутся дороги – вонючие и съеденные реагентами, над этим всем замерло небо – свинцовое от печали. Там, за окном, у меня огромные проблемы.

«Ты мне нужен, дядя Гриша. Как тогда…»

…Тогда, давным-давно, Григорий приходил ко мне в детский дом, чтобы рассказать очередную безумную историю. Он говорил о катакомбах Санкт-Петербурга, раскопках в Богом забытых местах, о бесконечных мытарствах в поисках новых открытий. Тогда-то, не сосчитать уже сколько лет назад, я как завороженный грезил о жизни исследователя.

Хорошо, что у моих родителей, пока они еще не умерли, был такой друг детства – Григорий Литвиненко. Хорошо, что после похорон мамы и папы профессор по какой-то неведомой причине оказался рядом, чтобы поддержать меня.

Это ли не настоящая удача?

Думаю, так и есть.

Сегодня дядя Гриша преподает историю в институте археологии, а я посещаю его занятия уже три года. Литвиненко любит диггеров, и, пускай это раньше называлось иначе, он сам – диггер.

Важно другое. Впервые о Медном городе мне рассказал именно дядя Гриша. А значит, проводить сбор инфы нужно у него.

Охранник на входе глядит косо и лениво. Я не обращаю внимания и двигаюсь дальше: пусть принимает за студента, у которого просто-напросто не сработал вовремя будильник. Если не суетиться – подозрений не возникнет.

Меня интересует расписание занятий. За стеклом, на огромном бумажном полотне, нахожу фамилию профессора и номер аудитории. Повезло, он близко.

Бегу к нему.

Профессор уважает студентов и требует такого же отношения. А потому запирает аудиторию каждый раз, когда ведет лекцию. На ней нет места опоздавшим.

Стоя подле аудитории, я узнаю его голос. И не церемонюсь. Мне некогда. Просто бью ногой в дверное полотно и слышу, как сыплется штукатурка за откосами. Голос внутри смолкает. Бью еще раз.

Щелкает замок, открывается дверь. На пороге недовольный Литвиненко, он смотрит прямиком мне в душу. «Ну, ты уж прости. Мне и правда надо с тобой сейчас поговорить», – приходит виноватая мысль.

– Привет, Миша, – произносит он.

– Привет, профессор, – отвечаю я.

А в глазах стоят слезы.

– Инна? – спрашивает Григорий.

– Да. Там, внизу.

И мы оба молчим. Пока я не нахожу в себе силы начать первым.

– Мы нашли Медный город, профессор.

– Врешь, Миша. Знаешь, почему тебя ищет полиция? – тихо спрашивает он.

Мне же плевать на полицию, я хочу сейчас поговорить о другом:

– Я вернусь туда. Кажется… нет, уверен, что знаю, как спасти Инну! Мне просто необходимо немного информации о Медном городе, необходимо подготовиться. Тогда я непременно её спасу.

Григорий прикусывает губу. Потом оглядывается на аудиторию. Неужели он размышляет, а видит ли хоть кто-нибудь из студентов, с кем он сейчас беседует. Я читаю в его глазах страх и сомнение. А секундой позже читаю всё-таки любовь.

– Сочувствую тебе, Миш, – наконец-то выдавливает профессор и отстраняет меня рукой. Он выходит из аудитории и закрывает за собой дверь. – Пошли на кафедру, там никого. У меня ключи, запремся и поговорим.

Идем быстро.

Литвиненко торопится, подгоняет. Наверное, опасается, чтобы нас… нет, меня, не заметили в коридорах университета.

Кафедра пуста. Профессор бесцеремонно впихивает меня внутрь и тут же запирает дверь. Ключ двигает ригели до тех пор, пока позволяет устройство дряхлого замка.

Дядя Гриша явно взволнован:

– Тебя ищет магическая полиция. Да и простая полиция тоже. Мне сожрали все уши за последний день, а ты взял и просто явился сюда. Знаешь, какую статью тебе вменяют?

«Нет, не с того начинается наш разговор. Статью… Откуда мне это знать?!»

Меня выжимают собственные мысли, они требуют вернуться назад – в Медный город. А что происходит здесь, на поверхности, не важно.

– Я всё исправлю, профессор.

– Что ты исправишь?! – Литвиненко бьет кулаком по столу. В нем растет злоба сродни той, которую вызывает студент, не способный освоить элементарный материал. Тихая злоба, знакомая каждому, кто хоть раз, хоть где-нибудь учился. – Ты исправишь смерть Инны? Ты исправишь её изнасилование? Или ты можешь исправить незаконные эксперименты с магией?

– Что ты несешь?! – одурело спрашиваю я. – Какое еще изнасилование?

В моем мозгу складывается одно с другим, а внизу живота нарастает спазм – и начинает крутить, крутить, крутить… ледяной дугой страха.

«Изнасилование? Нет, такого не может быть!»

Литвиненко сглатывает слюну и с сожалением смотрит на своего нерадивого студента. То есть на меня.

Быть может, профессор понимает, что мне просто не повезло?

Да, он понимает. Его тон смягчается:

– Как только родители Инны получили результаты экспертизы, они спустили на тебя всех собак. После похорон тебя хотели арестовать. Как ты вообще ушел с кладбища? – Профессор подходит к окну и, разглядывая что-то или кого-то за стеклом, начинает трепать свою бороду. Шумно вздохнув, он наконец добавляет: – Бог с ней с Таганской. Подумаешь, спрыгнули на пути, полезли туда, куда не стоило. Но тебя обвинили в таком…

– Я для них сатанист какой-то! Из меня сделали дьяволопоклонника, долбаного психа. Охренеть! Охренеть…

– Поверь, для родителей Инны ты – хуже.

– Что делать, дядя Гриша?

– Рассказывай. Всё. Чем смогу – помогу, Миша.

Снова и снова, и снова меня просят вспомнить. Вот бы разодрать себе лоб и дотянуться пальцами до нейронных связей, а потом ногтями выскоблить эти события.

– …Нас интересовала станция метро глубокого заложения «Таганская», – начинаю я. И вновь мне приходится вызвать в памяти всё-всё-всё, до мельчайших подробностей, балансируя между адекватностью и безумием, в которое меня неумолимо тянет эта история. – Там, на глубине, мы с Инной занялись любовью, и это активировало пентаграмму. Потом открылась дверь, которая вела в Медный город. Конечно, мы пошли. А кто бы не искусился? Мы не далеко забрались, на одной из улиц Инна нашла безделушку, плюшевого медведя. Нашла, да так и не смогла выпустить из рук. Она смотрела на него не в силах оторваться, ничего не слышала и никак не реагировала. Мне показалось, эта игрушка вытягивает из нее какую-то жизненную силу. А через пять минут Инна упала без сознания.

– Медный город – сказка, миф, – тихо возразил профессор. – В это сложно поверить, Миша. Но пусть так. Что было дальше?

– Я привязал Инну веревкой к своей спине и «помчался» что было сил на поверхность. Прошла вечность, прежде чем мы оказались на платформе. Прибыла охрана метрополитена. Они вызвали полицию и скорую. Инну забрали в больницу, а меня держали за решеткой, пока не явился следователь.

– Что ты рассказал следователю?

– Ничего. Для полиции мы – диггеры, которые исследовали новый лаз. Я не упоминал город и пентаграмму.

– А потом тебе сообщили, что Инна мертва. И отпустили, чтобы ты мог попрощаться с ней на кладбище. Так?

– Да.

– Глупо, Миша! И ты знаешь почему.

Я задумался.

…Полиция проверила лаз. А потом Инна… экспертиза показала, что был половой контакт. Не занятие любовью, а именно так, сухо и официозно: половой контакт. Они сложили два плюс два и получили пробужденного маг-гражданина, который занимался сексом с умершей девчонкой там, куда привели маячки, то есть на пентаграмме.

Глупо, да. Знаю!

Но что, скажите мне хоть кто-нибудь, я мог поделать?!

Ничего.

…Если кто-то умер и в этом замешана магия – дело передают в инженерно-магическую полицию. Эти ребята не знают шуток. В ИМП работают боевые маги, которые разорвут голыми руками металлическое полотно, если того потребует ситуация.

– Мне надо вернуться.

– Зачем? – вопрос профессора звучит резко. – Из твоего же рассказа несложно определить, чем всё закончится.

– Я найду того плюшевого медведя и…

– Невозможно, Миш! – нетерпеливо перебивает он. – В Медном городе, о котором ты упорно талдычишь, не было плюшевых медведей. Совсем. Царь Соломон, владелец города, извини, но не страдал сентиментальностью, чтобы такое там могло появиться.

– Как же пентаграмма? Мы её активировали, она открыла дверь. Мне не привиделось, профессор!

– Нарисуй.

Литвиненко достает листок бумаги и шариковую ручку из верхнего ящика письменного стола.

Пентаграмма занозой сидит в памяти, поэтому я быстро усаживаюсь за стол. На бумаге появляется большой двойной круг, а внутри него пятиконечная звезда двумя лучами вверх. Пространство между кругами заполняет латынь, а со всех сторон пятиконечной звезды – слева и справа от каждого луча – находятся мистические знаки.

– И всё-таки это пентаграмма Соломона, – задумчиво произносит профессор. – Судя по формуле рисунка и латыни, означает… хм-м… «для достижения задуманного». Да, такой перевод будет точен. Но пентаграммы Соломона – это просто рисунки! Они не работают, понимаешь? То была сказка для дурачков, которые плодили слухи. Никто не хотел воевать с царем, все боялись его джинов, магии и прочей «паранормальщины».

– Что именно делает формула?

– Эта формула меняет траекторию жизни, – как ни в чём не бывало отвечает профессор. – Такое невозможно, антинаучно и вообще настоящее мракобесие. Сам подумай, Михаил, все пентаграммы выполняют какую-то полезную работу: вскипятить воду, усилить мышцы, поднять предмет в воздух и так далее. Иных не существует. С тем же успехом можно воспользоваться услугами цыган на Савеловском рынке – погадают, авось угадают, и жизнь твоя заиграет новыми красками.

– Если пентаграмма – пустышка, я всё равно пойду назад и найду того плюшевого медведя. Могу поклясться, что он – какая-то ловушка, которая забрала у Инны…

– Что, к примеру? – раздраженно спрашивает Литвиненко.

– Да не знаю! Что угодно: её суть, душу, магическую силу.

– Твою мать, Миша! И дальше? Будь это правдой, что ты делать-то станешь? Ну, допустим, нашел ты медведя этого, а в нем – её душа. Что потом? Вернешься и раскопаешь могилу? Каким-то чудом возвратишь душу на положенное ей место, и Инна откроет глаза?

Молчу. Сказать нечего.

Григорий отводит глаза в сторону.

– Прости, я не хотел так, – говорит он.

– Я не в обиде. Ты почти отец мне.

Профессор и сам на взводе, с утра сдерживает эмоции. А я-то дурак и не понял.

– Спасибо, Миша. И ты мне больше, чем просто студент. Хочешь правду? – Его голос звучит совсем тихо. – Ты не успокоишься, пока не спустишься туда снова. Но дело не в колдовстве, из-за которого погибла Инна. Тебе просто необходимо убедиться, что это всего лишь игрушка, которая попала… нет, не в Медный город, а волею нелепого случая в обычную канализацию. Она не похищала душу Инны. Но ты этого не поймешь, пока не потрогаешь ту вещь. Возможно, даже пока не разорвешь её на части. У тебя очень мощный незакрытый гештальт, Михаил. Ступай и найди. Убедись, что эта вещь безвредна, а потом непременно изорви в клочья. Без этого ты смерть Инны принять не сможешь.

– Вот, значит, как оно…

– Да, Миш, – вздыхает Литвиненко.

И тут же в дверь кафедры кто-то очень настойчиво забарабанил. У преподавателей есть ключ. Студенты делают это более уважительно. Стучавший явно требует немедленного подчинения, то есть открыть.

Я подхожу к окну. За березовыми ветками у входа на территорию университета стоит машина. Из приоткрытой двери выглядывает рука с сигаретой.

Там нельзя парковаться.

Все это знают.

Какова вероятность, что оперативник инженерно-магической полиции находится сейчас за дверью?

Проверять не хочу.

Стук смолкает. Теперь этот некто тянет ручку на себя, и дверь начинает потрескивать.

– Беги, – шепчет Григорий.

Я повинуюсь и ныряю в окно.

Не скажу, что земля встречает мягко, всё-таки второй этаж. Но, по крайней мере, сейчас никто не нацепит мне наручники на запястья.

Какая-никакая, а удача!

Превозмогая хромоту, бегу прочь от университета. А впереди… впереди меня ждет станция метро «Таганская».

* * *

За спиной – женский крик. Кричит пассажирка московского метрополитена, а может, и сотрудница охраны – это не так важно. Погоню не объявят сию секунду. Вначале новость о диггере придет на центральный пост, где обученные люди, прежде чем вызвать наряд, проверят камеры. А вот дороги назад, увы, уже не будет. Только в лапы к ИМП.

В запасе сорок секунд.

Не успею – встречу удивленное лицо машиниста.

А что? Профессор ведь намекнул, что мне нездоровится. Психи творят всякое и не оглядываются на последствия. Никогда. И я не стану.

Впереди маячит свет, он становится всё сильнее. Пострадавшая от вывиха лодыжка замедляет меня.

Ну, где этот чертов лаз?

Вот… Вот он! Только какой-то негодяй огородил его черно-желтой лентой. Ничего. Для меня это не предупреждение, напротив – цель. Шаг, шаг, шаг, и я рву эту полоску своим телом, а за спиной с оглушительным ревом проносится поезд.

Бездонная пропасть колодца встречает меня. Пятьдесят метров тьмы вниз, тридцать метров мрака в диаметре. О, Инна, этот колодец по-прежнему прекрасен, как и в первый наш с тобой раз.

Я зажимаю зубами телефон и направляю встроенный фонарик вниз, на ноги. Металл лестницы холодит пальцы, а гул от соприкосновения ботинок с перекладиной разлетается эхом по бетонным стенам колодца.

Пятьдесят метров – это больше десятиэтажного дома. Столько я преодолел с Инной на спине. Сам не знаю, как смог.

Нога на перекладину, потом на следующую, на следующую… В темноте спускаться несложно, потому что высоты толком не ощущаешь. Тело двигается рефлекторно, порождая ритм, который длится до тех пор, пока фонарь наконец-то не освещает дно колодца.

Вот и всё, спуск окончен.

Телефон сдыхает у подножия лестницы. Я даю глазам привыкнуть к темноте, понимая, что это даже не полумера – совершенно бесполезная трата времени.

Нет света – нет зрения.

Звуков, кстати, тоже нет.

Даже крысы не решаются спуститься сюда.

Стена шершавая. При движении на пальцах собирается кирпичная крошка. Обрывками, но я помню карту и медленно продвигаюсь к комнате. Уверенность в выбранном направлении становится стопроцентной, когда под левым ботинком хрустит один из брошенных нами в тот раз световых маячков. Кажется, мои глаза различают их зеленоватое свечение. Однако это просто фантазия, глюк изголодавшегося по свету мозга.

Как бы там ни было, я иду, пока не натыкаюсь на дверной проем. Затем опускаюсь на пол и, шаря руками перед собой, ползу вперед. Пол пыльный, но не грязный, и гладкий в том месте, где краской нарисована пентаграмма.

Всё верно. Я точно там, где мы были с Инной.

Но где же тогда те самые потоки воздуха? Железная дверь впереди закрыта! Такого не может быть. Унося отсюда Инну, я бы и не вспомнил, чтобы прикрыть её за собой.

Может, это ИМП? Может, они закрыли дверь, как только побывали в Медном городе?

Нет. Не так.

Как только пентаграмма перестала действовать, дверь закрылась сама.

Раньше мне не доводилось практиковать магию и никогда не было интересно, как именно необходимо вливать магическую силу в пентаграмму. Единственный и последний раз я это делал в паспортном столе, когда сдавал тест на маг-гражданина.

Тест показал положительный результат.

Надо пробовать.

– Черт меня дери! – от неожиданности слова вырываются сами собой.

Магия работает естественно и непринужденно. Невероятно, но я касаюсь пентаграммы и чувствую, как из меня течет сила, которая запускает невидимые процессы и активирует магическую формулу. Если бы я не знал, что сейчас делаю, то и не заметил бы происходящих с собственным телом изменений. Вот оно как… Оказывается, магия всегда была со мной… с нами со всеми. Мы просто её не замечали.

Внезапно раздается череда громких щелчков, чем жутко меня пугает.

«Нет, там точно есть город, профессор!»

Я не сошел с ума. На такой глубине столь сильный воздушный поток может говорить только об одном – неподалеку открытое пространство, где гуляет ветер.

Подползаю к двери. Ощупываю массивные клепки, личину замка и наконец кнобу с поворотно-возвратным механизмом. Дергаю круглую ручку на себя, дверь поддается… и вот он – Медный город царя Соломона. Я его вижу собственными глазами!

– С моей головой всё в порядке, профессор. Он существует… – говорю я в пустоту. Слова, прежде чем раствориться на незнакомых улицах, отзываются затухающим эхом.

Нужно быстрее отыскать того злосчастного плюшевого медведя. Если покажу его в ИМП, они проведут экспертизу и найдут что-нибудь магическое, то, что способно убить. А с меня снимут обвинения.

Но Инна – она мертва.

Принятие приходит с опозданием. Инна действительно мертва, её не вернуть. Она уже лежит в земле, и ничего я не сделаю, чтобы исправить ситуацию. Ничего! Похороны прошли, её закопали по-настоящему. Профессор прав: мне было нужно спуститься сюда и найти эту игрушку, но не для того, чтобы спасти душу Инны…

…чтобы принять простые факты: мы не встретим вместе утро на теплых простынях, она не заварит мне кофе, я не уберу прядь волос с её лица. Мы с ней никогда больше не увидимся.

Я утираю мокрые щеки, встаю и делаю шаг за порог. И в эту же секунду затылок отзывается резкой болью – тонкая струя крови бежит от уха к подбородку.

Оборачиваюсь.

Позади меня во тьме стоит человек. Кажется, у него в руке обрезок трубы, ну или что-то очень на это похожее.

– Ты молодец, Миша, – миролюбиво говорит он и тут же наотмашь бьет в челюсть.

* * *

На крыше холодно.

И… красиво!

Я сижу на стуле из лакированного дерева и тонкого слоя поролона внутри бордовой обивки. Суровая мебель из суровых советских времен.

Упаковочная клейкая лента, или, если говорить человеческим языком, скотч – великолепный инструмент, когда тебе необходимо кого-то обездвижить. Мои ноги надежно примотаны к деревянным ножкам, руки заведены за спину и связаны в запястьях, торс намертво прижат к спинке стула.

Не пошевелиться.

Меня бережно усадили у самого края, так что носки ботинок сейчас созерцают пропасть.

Должно быть смешно, но думаю я о… рубероиде. О том самом рубероиде, которым укрыта половина российских многоэтажек. Его не должно быть во владениях царя Соломона – джинам и злым духам, строившим город, была неведома подобная технология защиты от воды. Да и страшны ли протечки волшебному городу?!

На коленках лежит маленький плюшевый медведь. Коричневый, потрепанный, с пуговицей вместо глаза – вторая оторвалась, и сейчас на её месте торчит пара черных ниток.

Шея затекла. Я поворачиваю голову и вижу, как в нескольких метрах от меня на краю крыши сидит дядя Гриша. Он свесил ноги вниз и с каким-то восторгом болтает ими туда-сюда. Словно ребенок в предвкушении чего-то волнительного.

– Очнулся… – как ни в чем не бывало произносит он.

Между нами проносится поток ветра, взъерошивает волосы и, как в кино, быстро стихает, давая возможность поговорить.

– Это ты меня приложил?

– Угу. Ждешь объяснений?

– Мое тело еще не лежит разбитым в лепешку возле фасада здания… Так что да, было бы неплохо объясниться, – отвечаю я, наблюдая кое-что интересное. – Честно говоря, в этой ситуации немало символизма. Стул, по всей видимости, призыв к разговору. А вот медведь на моих коленях, тот самый, что убил Инну, – это обещанная смерть. Так?

Профессор усмехается.

– Умно, Миша. Проницательно.

– Прочитайте лекцию, – предлагаю я.

Мы оба смотрим вперед. Там, в бирюзовом рассвете, высятся бесконечные ряды всевозможных сооружений, среди них египетские пирамиды, забытые Богом мечети, разрушенные когда-то давно башни-близнецы и еще много… много всего.

– Обязательно, – соглашается профессор. – Нет, ну ты посмотри на эту красоту! Знаешь, на крыше какого здания мы с тобой сейчас находимся? Гостиница «Интурист»: двадцать два этажа бетона и стекла в стиле модерн. Ты знал, что тут КГБ вербовали граждан для шпионажа за иностранными политиками? В фойе слонялись ночные бабочки. Шкерились, выискивая иностранцев, фарцовщики-менялы и валютчики. Они покупали за водку и икру дефицитный товар и сбывали гражданам Советского Союза.

– Познавательно, но не относится к сложившейся ситуации.

– О, Михаил, не расстраивай старого профессора. Еще как относится! Вспомни, когда гостиница «Интурист» прекратила свое существование?

– В две тысячи втором…

– Верно, Миша. А теперь второй вопрос: почему она целехонькая и невредимая находится здесь, словно бы Лужков никогда не называл её «гнилым зубом», от которого необходимо избавиться?

Литвиненко не соврал, он действительно хочет прочитать лекцию. И делает это в привычной манере: задает вопрос, а затем принимается рассуждать. Отдам должное – ни единого скучного занятия за ним не числится.

– Я расскажу тебе, Миша. Это нечто потрясающее! «Интурист» – нежданец. А нежданцем называют то, что было уничтожено в нашем мире, но по чьей-то прихоти возродилось в этом городе.

– Откуда ты знаешь? – спрашиваю я.

– Знаю, потому как был тут… Правда, один-единственный раз. И с тех пор не могу забыть. К сожалению, некоторые двери открываются лишь однажды.

– Выходит, это всё-таки не владения царя Соломона. – Я пытаюсь пошевелить затекшими конечностями. Получается очень сомнительно.

– Так и есть, это город Путник. Знал бы ты, сколько пришлось перелопатить информации, надавать взяток и совершить незаконных магических ритуалов, чтобы просто узнать название этого места. К слову, он даже не на нашей планете находится.

– Под московским метро есть проход на другую планету… Ну да. А не вы ли недавно намекали, что я псих?

– Я лишь провоцировал, Миша. Психология – штука полезная. Видишь ли, данным-давно я здесь уже бывал. И тогда этот город захватил мой разум. Я стал им одержим. Собирал информацию по крупицам, сопоставлял, проводил анализ, делал научные выкладки. Хочешь знать, почему я так уверен, что он на другой планете? Анализ грунта, который прилип к моим ботинкам, показал, что на Земле нет таких минералов. А название города, если верить поставщику информации, утекло из ИМП. Инженерно-магическая полиция – загадочные ребята. Они хранят множество тайн. Но если полицейские знали, что подобное место существует, и не рассказали… я сам расскажу.

Несмотря на сложившуюся ситуацию, если это всё правда, то событие действительно выходит поразительное. Однако меня совершенно справедливо волнует вопрос собственного пленения.

Григорий Литвиненко… мой дядя Гриша, никуда не торопясь, продолжает:

– Допустим, некто, какой-то могущественный архитектор или сами законы природы не дают сгинуть во тьме времен памятникам культуры. Всё, прежде уничтоженное, возрождается в этом месте. Не сказка ли археолога? Открытие, которого прежде никто не совершал. Сколько тайн, сколько предстоит изучить! Уму невообразимо!

Из моей груди вырывается хриплый смех, а профессор иронично покачивает головой. Ради этого всё… ради открытия, которого никто прежде не совершал.

– Уже вижу ваше имя в заголовках газет, – шучу я. Хотя почему шучу? Совершенно ясно, что мне не сбежать из этой западни, а попытка вырваться лишь ускорит расправу. Но всё-таки спрашиваю: – Ладно, профессор, символизм стула ясен – ваш студент высидел и выслушал, вы объяснили доходчиво, разговор состоялся. Теперь ясно, что это не царство царя Соломона, а город Путник на другой планете. Остается игрушка, медведь. Почему смерть всё-таки должна со мной случиться?

Литвиненко встает и останавливается у меня за спиной. Слышится вздох, а за ним – слова:

– Я нашел ту пентаграмму на раскопках, которые проходили недалеко от Гибралтарского пролива. Наша группа копала между горой Драсса и горным хребтом Риф. Двадцать пять лет назад магия еще не появилась на нашей планете, но, когда она пришла, сделав население потенциальными магами, я вспомнил о пентаграмме. И, само собой, попробовал активировать. Спустя несколько сотен попыток стало ясно, что пентаграмму необходимо чертить на определенном расстоянии от уровня моря. Нарисовать её глубоко под землей в одном из туннелей Москвы – отличная идея.

Да, помню. Хребет Риф, гора Драсса. Литвиненко рассказывал об этом, когда я жил в детском доме. Если верить легендам, Медный город где-то в том районе. Вот только…

– Пентаграмма принадлежит Соломону, но ведет вовсе не в тот город, в какой хотелось бы, – говорю я. – Хохма выходит, а, профессор?

– Это гораздо лучше, чем Медный город! – восклицает дядя Гриша. – Но ты не прав, мой дорогой студент. Пентаграмма вообще никуда не ведет, она лишь дает человеку то, чего он жаждет больше всего на свете.

– …чего жажду больше всего на свете… – повторяю я будто под гипнозом.

– Именно так, Михаил. Я не лгал, когда говорил о принципе её действия. Ну, по крайней мере, был честен в большинстве важных деталей. Пентаграмма меняет жизнь того, кто её активировал. Меняет так, что он непременно достигает желаемого! Вот только моя жажда конечна – совершить величайшее открытие и разделить его с людьми. А ты – диггер, желаешь исследовать и ведешь других за собой на глубину. Твоей жажде нет конца, потому тебе и открылся город, полный бесконечных загадок, и откроется вновь, даже если ты покинешь его. Ты, Миша, и Путник – сто́ите друг друга.

Мне вдруг сделалось так смешно, что я не могу сдержаться и начинаю хохотать.

– Ты был здесь, профессор! Но тебя больше не пускают, потому что твой удел – совершить одно-единственное открытие. – Смех обрывается страхом, ведь я вдруг понимаю причину своего заточения. – Чтобы дверь оставалась вечно открытой, мне суждено познать последнюю из тайн в своей жизни – смерть.

– Да, – подтверждает профессор. – Если ты уйдешь, двери Путника закроются, но если ты умрешь здесь, то сюда спустится уже кто угодно. Ты – гарант, ключ. А я – тот, кто этот ключ создал…

– Как ты сказал? Создал? – И до меня доходит. Доходит с такой силой, что я зверею: – Ты знал, профессор, что, меняя свою жизнь, пентаграмма меняет и жизнь окружающих в твою пользу!

Я выкручиваю шею – пытаюсь повернуться и заглянуть в его дьявольские глаза. Но Литвиненко продолжает стоять позади.

«Тр-р-рус-с… Какой же ты трус, дядя Гриша!»

– Честно, Миша, и подумать не мог, что так будет… Когда я активировал магию пентаграммы, начался процесс, в ходе которого формировалось твое призвание. Понимаешь? Твои родители должны были умереть, чтобы ты попал в детдом, а затем, слушая мои рассказы, обзавелся необходимой жаждой. Теперь у тебя есть то, чего нет у подавляющего большинства людей, – предназначение.

– Чушь!

– Не злись, Кротов. – Дядя Гриша повышает голос, хочет придать своей правоте уверенность. – Жить без смысла – всё равно что уродиться тараканом. В этом нет никакой судьбы.

– Тварь, разве это стоит смерти моих родителей?! – ору уже я. Крик уносится вдаль, слышны повторяющиеся отголоски.

– Стоит! – вторит профессор. – Твой отец был скучным идиотом. А мать, тьфу, кухаркой… это нелепая жизнь.

– Не тебе решать, гад! Не тебе…

Мой гнев уступает место слезам. Они щедро орошают щеки и устремляются вниз к земле – мимо двадцати двух этажей, мимо стекол и железобетона. Я, рыдая, спрашиваю:

– Инна… ну она-то здесь при чем?!

– Вы же вместе активировали пентаграмму. Тебя она привела сюда. А чего Инна желала на самом деле, Кротов? Ты знаешь? – В его вопросе звучит какая-то невероятная обыденность, а после он также буднично добивает: – Кротов, ты знаешь, чего она желала.

– Да пошел ты, дядя Гриша… – говорю я и сплевываю кровавую слюну на рубероид.

– Ладно, Миша. Этот разговор был нужен для того, чтобы ты понял, ради чего умираешь. Всё-таки я тебя воспитал как сына, которого у меня никогда не было. Мне тягостно прощаться с тобой.

– И поделом тебе, профессор.

Дядя Гриша кладет руки на мои плечи. Его ритуал – или назвать это похоронами? – подходит к концу. Напоследок он шепчет мне на ухо:

– Правда, жаль, Миш. Ты пойми, сынок, вот это всё даже не я устроил. Это магия пентаграммы. Просто прими как данность и прости, если сможешь, если… успеешь.

* * *

Литвиненко толкает стул вперед, и пропасть открывается во всей красе. Я ныряю головой вниз, а через мгновение привязанное к стулу тело делает оборот, и в эту секунду я вижу глаза профессора.

Григорий плачет. Это столь же печально, сколь и нелепо.

Перед смертью мозг работает со скоростью света, нейроны бегают как угорелые, анализируют, что можно предпринять. Забавно, я сейчас рассчитываю время, за которое ускорюсь до девяти целых и восьми десятых метра в секунду, – ускорение свободного падения. Следом в памяти всплывает высота одного этажа гостиницы «Интурист» – умножаю её на двадцать два.

Расчет утверждает, что падать мне около шести секунд. Если с учетом массы планеты Земля. Однако этот мир – неродной. И расчет приблизительный.

Перед смертью наступает адреналиновая агония, в которой мозг воспринимает мир очень остро. Например, звук выбитого стекла я слышу ровно через две секунды после начала падения. Вижу чью-то руку, которая хватает меня за предплечье и втаскивает внутрь одного из номеров гостиницы. Меня отшвыривает в стену, плечевой сустав вылетает с неописуемой болью, ломается ключица. Хвала небу, в конце концов я падаю на мягкую кровать.

– Прости, парнишка, иначе не мог, – смеется незнакомец.

У него дергается глаз и вибрирует на шее медный амулет. Зрачки такие широкие – нет в них дна. Мужчина приседает на корточки и обхватывает голову руками. А когда вновь поднимает взгляд, из его ноздрей так хлещет кровь, что заливает изношенный чуть ли не до дыр свитер.

– О-ох-х, – незнакомец стонет, но всё равно поднимается. Взгляд мало-помалу твердеет. – Тяжеловато было тебя поймать, думал, не успею, да и силы истратил почти все. Проблемный ты тип, Михаил Кротов. Вот скажи, на кой леший ты с кладбища-то убежал? С тобой поговорить хотели, по-человечески не стали отвлекать… всё-таки любимую хоронил. А ты, засранец, свалил! Мне тебя по всей Москве искать, а?

– Ты кто такой? – Мой собственный голос звучит неестественно, одуревши. Накрывает паника. Глаза бегают из стороны в сторону. Я судорожно осматриваю и пол, и потолок, и стены, и себя самого, и незнакомца.

– Леонид Городовой, ИМП, – представляется мой спаситель. – Приехал из культурной столицы помочь коллегам.

– Из С-ссанкт-Петер-ррбурга?

– Из него, родимого. Глубоко же у вас метро роют, Миш. Если б не твой одногруппник, то и не нашел бы тебя.

– Кто? – удивляюсь я.

Леонид смотрит на выход из номера, дверь открыта.

– Собака! Знал же, что он мутный какой-то. Хренов Игнат.

Леонид бросается ко мне, извлекает с поясного чехла нож и разрезает скотч, который сковывает ноги. Не церемонясь, переворачивает меня рожей в мягкий плед и освобождает руки.

– Ты имел в виду Воробьева Игната?

Кровоток возвращается, и онемевшие конечности, оживая, начинает покалывать.

– Да. Свалил, как только я отвлекся на тебя. Блин, второго не поймаю. Уж извини, но сил не хватит.

– Второго… ты это серьезно? – опять удивляюсь я.

Леонид почему-то думает, что Игнат опасен для Литвиненко.

– Мое дело простое – людей спасать. А суд не по моей части, Миш. Все, как только придешь в норму… – Леонид с сожалением глядит на неестественное положение ключицы возле моей шеи и цокает языком: – Либо тут сиди, либо догоняй. Главное, не вглядывайся в подозрительно знакомые предметы, которых тут быть не может. Не то – смерть. Понял?

– Понял, – киваю я и вспоминаю плюшевого медведя.

Городовой выбегает из номера с неестественной для человека прытью.

Сидеть на месте в мои планы не входит, нужно догнать его хотя бы на крыше. Мучительно медленно, но всё-таки удается встать с кровати. Ключица отзывается болью: пульсации так противно и монотонно врезаются в рассудок, что становится тошно.

Опираясь рукой о стену, я иду к лестнице. Она совсем рядом от номера. И пока ноги тащат меня вверх по ступенькам, насчитываю три этажа. А вот если бы Леонид поймал меня на, скажем, десятом этаже, мне бы оторвало руку к едрёной матери? Наверняка.

На крыше стоят двое.

Еще один лежит ничком в темном пятне крови.

Мой одногруппник Игнат Воробьев пустым взглядом созерцает рубеж горизонта. Небо здесь отливает яркой бирюзой, а не привычной синевой, как у нас. Безумно красиво.

Я подхожу к Воробьеву:

– Это ты его, Игнат?

Воробей поворачивается. Наши взгляды пересекаются. Да, это точно он воткнул нож под ребро профессору.

– Выходит, ты всё знаешь, – не спрашиваю, а констатирую я.

– Когда ты ушел с кладбища, меня вызвали в ИМП. Они сказали, что ты, Михаил, скорее всего, не виновен. Я не сразу в это поверил, но решил выяснить, кто именно слил инфу о новом лазе. Это был Литвиненко, он виноват в смерти Инны. А на тебя, Кротов, мне плевать.

Игнат отвечает спокойно, без злости или дрожи в голосе. Он, мне это ясно по интонации, совершенно не чувствует себя убийцей. Или не думает, что убить – это плохо. Этого Игната я не знаю.

– Так, молодые. А не пора ли нам свалить отсюда?! – Леонид хочет разрядить обстановку и сменить тему, чтобы не возникло новых конфликтов. Но, как по мне, между мной и Воробьем теперь точно ничего такого не произойдет. – Этот город, знаете ли, не любит гостей. Чем дольше мы здесь, тем больше вероятность угодить в капкан или еще в какую-нибудь дрянь. Ловушек тут пруд пруди.

Игнат кивает.

– Пошли, – соглашаюсь я.

* * *

Внизу, на улице, ни одной живой души. Только порывы ветра хлещут стены, распахивают форточки, остервенело треплют нам одежду.

«Почему мне здесь так спокойно?»

Плюшевый медведь лежит у входа в гостиницу. В отличие от меня, игрушку оперинженер не стал ловить.

– Можно? – спрашиваю я у Леонида.

– Валяй, парень. На тебя он не подействует, ловушки всегда индивидуальны.

– Так что это всё-таки за место?

– А нужно ли тебе это знать, Михаил? Давай так: этот город очень далеко, он опасен. Тут и поставим точку.

– Путник – он правда на другой планете?

– И это утекло из ИМП… – разочаровался Леонид.

– Литвиненко бывал тут раньше, много лет назад. С тех пор наводил справки.

– Парень, не думай. Эти знания тяжелы, твои плечи не выдержат. Теперь всё будет нормально, вернешься к прежней жизни. А Путник – забудь его. Как страшный сон. Здесь не просто опасно, тут смерть – явление привычное.

– И на Земле смерть случается.

– В сотни раз, Миша. В сотни раз привычнее, чем на Земле, – мрачнеет Леонид и заканчивает наш с ним разговор.

…Я захожу последним.

Пока еще в комнате с пентаграммой светло, бирюзовый рассвет проникает сквозь открытую дверь. А потом она начинает закрываться. Профессор правильно говорил: пока я там – проход открыт, стоит мне выйти – и никому сюда не попасть.

Наступает кромешная тьма.

Черт, ведь у меня всё это время была с собой зажигалка. Я впотьмах тут шарился, а ведь мог упростить себе задачу. Дурак.

клик-клац

Теперь с мраком борется неуверенный в себе огонек.

Мы с Леонидом идем вперед. Игнат почему-то замер в центре пентаграммы Соломона. При таком освещении не разобрать, но его лицо, кажется, сделалось задумчивым.

– Игнат? – зову я его.

– Дорогу не помню, буду замыкать. Ведите, – мгновенно реагирует Воробей.

Я киваю одногруппнику, который еще утром был совершенно другим человеком, и мы отправляемся на поверхность.

* * *

Вечереет.

На улице холодный январь.

Я сижу на лавочке и… большим пальцем откидываю колпачок зажигалки вверх, проворачиваю кресало, высекая из кремня искру, даю фитилю заняться пламенем, а после – закрываю колпачок.

клик-клац

– Курить вредно, – назидательно сообщает Леонид, оперинженер магической полиции.

– Знаю. Это так, пока мы на кладбище…

Две недели назад я давал ему показания. Чистая формальность. Потом мы обменялись номерами телефонов и разошлись. Он пообещал позвонить, когда его командировка в Москве будет подходить к концу.

Так мы и встретились на Владыкинском, у могилы Инны.

– Чем закончилась история? – спрашиваю я.

– С Литвиненко-то? Ну, дело умоляли замять, чтобы не портить репутацию института. Обернули всё так, что он погиб после того, как обнаружил тайный город, в который попал случайно с помощью магии. К сожалению, другим в него уже не войти, потому как подобное колдовство, особенно под Москвой, карается законом. Мы пустили слушок, что попытка проникновения в тот город грозит пятнадцатью годами строго режима в тюрьме для маг-населения. Вскоре слух станет новым законом.

– Козлы… не зря я ушел из института.

– Это политика, Миш, – пожимает плечами Леонид.

Политика, потеря репутации, утрата престижа институтом – пусть горят в пекле, мне наплевать. Зная правду, моя нога больше никогда не переступит порога этого заведения. Тщеславные уроды!

– Как думаешь, Игнат пользовался пентаграммой? – интересуюсь я.

– Думаю, да, – подтверждает Леонид. – Я нагнал его после туннеля, он стоял посередине той комнаты. Почему ты спрашиваешь?

– Странно всё-таки работает формула Соломона. Вот из Литвиненко она сделала настоящее чудовище. Надеюсь, с Игнатом такого не случится. И со мной.

Выходит, Игнат уже никакой не Воробей. Нашел свое мужество, пускай для этого и пришлось убить профессора. Надо же… мать твою, не ожидал от него! Так вот чего ты жаждал больше всего на свете – перестать бояться.

– Кстати, ему не вменили уголовное, он по-прежнему ходит на лекции, – поделился Леонид.

– Политика?

– Угу. Между нами, Миша… но его действия расценили как самооборону. Естественно, не обошлось без последствий: Игнат Воробьев теперь навечно в списке «особо опасных маг-граждан» ИМП. И если он не поймет, какую поблажку ему дали, то сядет надолго. Но парень, кажется, всё осознает лучше многих.

– Пентаграмма нас всех поменяла.

Леонид пожимает плечами:

– И да, и нет. Видишь ли, Миш, её магия, она незрима и по большей части непредсказуема. А то, что не поддается контролю и статистике, лучше оставить в покое, особенно когда дело касается колдовства. Да, она подарила вам предназначение, к которому люди идут годами. Жажду, что в вас сидела, утолили магическим путем. Только в случае с Литвиненко это произошло посмертно. А знаешь почему? Я тебе скажу. В условиях формулы нет такого пункта: остаться живым.

«Посмертно» – слово зазвенело в голове. Вон там впереди, за синей оградкой, лежит Инна. Замерзшая точка во времени.

Нет, не так.

Она теперь и есть время.

– Миш, я вообще-то хотел с тобой поговорить на очень серьезную тему, – начал было Леонид…

Я не могу сдержаться, уголки рта сами ползут вверх, обнажая улыбку:

– Ты кое в чем ошибся.

– Да?! И в чем же? – тут же переспрашивает этот бравый оперинженер ИМП.

– Ты сказал, что мою жажду утолили магическим путем. И это точно не так! Литвиненко хотел совершить великое открытие, Игнат хотел перестать бояться. Я – не желаю прекращать исследовать. Понимаешь разницу?

Леонид крепко хмурится, морщит лоб.

– Ох, и проблемный же ты тип, – произносит наконец он. – Путник тебя убьет! Не пришло время людям узнать эту тайну. Мы оба понимаем, что пентаграмма, если ты её вновь используешь, откроет тебе дверь и необязательно в московском метро.

– Сто пятьдесят метров над уровнем моря. Как только мы вернулись домой, я сразу же выяснил условия активации пентаграммы. Было несложно посчитать, на какой глубине располагается эта комната.

– Понятно, ты уже решил. И я знал, что мне тебя не отговорить.

– О чем речь тогда? – удивился я, полагая, что он хотел меня обезопасить.

– О ней, – Леонид кивает в сторону могилы. – В общем, ты должен кое-что знать. Её мать приходила… видимо, не выдержала. Она сказала, что отчим, скорее всего, насиловал Инну, когда та еще была подростком. Мать не верила. И лишь со смертью дочери поняла: Инна не врала, когда обвиняла.

– Инна не говорила. Даже не намекала. Ни разу не пожаловалась. Я бы не подумал, что такое вообще могло с ней произойти. До недавней поры… потому что Литвиненко как раз намекал мне.

– Есть диагноз десятилетней давности. Что-то о психическом расстройстве, – продолжал Леонид. – Миш, она ходила с тобой потому, что…

– …искала смерти, – перебиваю я.

– Прости, Миш.

– Нет, брось. Ты правильно поступил, мне надо было знать. Оказывается, вы, ИМП, вовсе не приспешники сатаны, как говорят в народе. Вполне нормальные ребята.

– Ну, вот всегда так! Но и с этим приходится мириться. Что поделать… – улыбается Леонид.

– Что поделать, – соглашаюсь я.

клик-клац

Выкуренная сигарета, бычок, сверкая красным огоньком, летит в урну.

* * *

…Когда-то этот закольцованный туннель должен был стать адронным коллайдером. С развалом СССР правительство позабыло о нем, и ускоритель частиц превратился в охраняемый недострой.

Лазейка привела в «пультовую» – комнату, где должны были сидеть ученые и проводить свои эксперименты.

Удачное место.

Вливать тут магию в пентаграмму приятно.

Еще слаще на душе, когда щелкает засов и за порогом меня встречает свежий ветер другой планеты.

Я хорошо снаряжен.

Запас воды и тушенки на пару недель, сменное белье, обеззараживающие таблетки и много прочих вещей, столь необходимых в походе. На лямке рюкзака подвешен за петельку коричневый плюшевый медведь; теперь у него две пуговицы вместо глаз, а не одна.

Я шагаю навстречу городу.

Мы друг друга стоим: он настолько жадный коллекционер, насколько я – жадный исследователь.

Да, знаю наверняка…

Путник ждет своего диггера.

## За окнами фабрики

Автор: Александр Столов


Воспоминания Акселя Ховаварта

63 год от основания Индустриальной Республики

Сегодня ровно десять лет с того момента, как я впервые увидел это пустынное плато. Я ехал сюда, поклявшись излечить эту землю. Тем не менее увиденное меня потрясло: выеденные ветром склоны гор, чахлые кусты полыни и иссыхающие на солнце остатки озёр. Повсюду виднелись безжизненные карьеры, открывающие взгляду разорванное чрево земли, откуда шахтёры вынимали руду. Теперь же я пишу эти строчки, сидя в тени раскидистых кипарисов, а на соседних улицах растут сливы и абрикосы – плоды моих трудов. К каждому дереву подходят тонкие подземные трубы, по каплям отдающие ему драгоценную влагу – подземные насосы питают жизнью весь построенный мной город. Теперь, когда я могу отойти от дел, я наконец попробую записать воспоминания о трагических страницах моего детства. То, что газеты назвали самым пугающим убийством десятилетия, ужасное происшествие на Всемирной выставке – во многом определило то, что я занялся озеленением пустыни.

* * *

Детство я провёл в доме отца, расположенном на окраине столицы. Этот дом, казавшийся ребёнку необъятным, в действительности являлся помпезным двухэтажным особняком в стиле бозар, типичным для эпохи расцвета Индустриальной Республики. Я помню комнаты с высокими потолками, подоконники, на которых можно было лежать вдвоём, наблюдая сквозь высокие окна за происходящим на улице. Моя спальня находилась по соседству со спальней моей сестры Оливии. Обе комнаты выходили в общую залу, где мы занимались под присмотром нашего гувернёра, мистера Джайлса. Оливия была младше меня на пять лет, а потому, пока она с задумчивым выражением лица решала простые примеры на сложение и вычитание, я вынужден был разбираться с тонкостями грамматики древних языков, нередко выслушивая едкие замечания учителя, когда употреблял ошибочный суффикс. Уроки не были лёгким делом, но мы знали, что, если отец дома, в какой-то момент он обязательно зайдёт посмотреть, как мы занимаемся, и похвалит наши достижения, произнеся своим спокойным голосом что-то вроде: «Очень хорошо, Оливия… Ты делаешь успехи. Аксель».

К счастью, занятия – это далеко не единственное, что я помню из детства. Сложно посчитать, сколько времени мы с сестрой проводили в отцовской библиотеке. На стоящие в бесконечных шкафах книги было интересно даже просто смотреть, вчитываясь в выведенные золотыми буквами названия, но гораздо приятней было водить пальцами по корешкам, взбираться по приставной лестнице к самым высоким полкам и, наконец, развалившись на большом кожаном диване, вгрызаться в тексты и буквы. Оливия научилась читать едва ли не раньше, чем ходить, но всё равно предпочитала слушать, как читаю я. Улёгшись рядом, она внимательно слушала текст, чутко улавливая, когда мой голос начинал слегка дрожать от прочтённого. Тогда она поднимала голову, смотрела на меня своими светло-карими глазами и просила: «Пожалуйста, Аксель, только ничего не пропускай. Я не боюсь страшных вещей, я хочу знать всё то же, что и ты». И я читал всё, а она нередко плакала, ведь в книгах, которые мне нравились, хватало трагических страниц. Вместе мы погружались в историю нашей Республики, в те годы, когда учёные и фабриканты, подчинив себе силы природы, направили их мощь на достижение прогресса и освобождение от монархии. Республика рождалась из огня, пара и крови, ведь далеко не все в этом мире были готовы принять создание государства нового типа. Перед нами представали героические осады, в которых мощные насосы поднимали из недр воду, спасая защитников от мучительной жажды, в то время как таинственные механизмы обстреливали позиции противника. Меня не очень интересовала война, меня влекли в первую очередь машины и те люди, которые их создавали и управляли ими. Я зачитывался описаниями того, как капитаны первых пароходов достигали берегов далёких стран, пробирались сквозь непроходимые дебри, чтобы найти сокровища и ресурсы для Республики. Когда повествование доходило до описания зверей и птиц, Оливия просила меня их неоднократно перечитывать, я же для себя выделял другие фрагменты и мог цитировать почти наизусть строчки о том, как с помощью воздушных кораблей – дирижаблей – инженеры достигали мест, где раньше никогда не ступала нога человека.

В хорошую погоду при первой же возможности мы с сестрой уносились в небольшой сад, располагавшийся под окнами наших спален. При мысли о нём я вспоминаю мягкие газоны, пышные кусты сладкой смородины и удобные качели, позволяющие раскачиваться на них и сидя, и стоя. Ещё там росли высокие раскидистые кипарисы, по ветвям которых я научился взбираться чуть ли не с самого раннего детства. А главное – за оградой сада находилось место, вокруг которого крутились все мои детские фантазии. Соседним зданием являлся один из корпусов фабрики по производству дирижаблей. Фабрики моего отца.

Мой отец, Теодор Ховаварт, был одним из крупнейших фабрикантов Республики. Ему принадлежало множество фабричных зданий как в столице, так и в других городах. Бывало, по утрам я засматривался в окно на то, как рабочие направляются из своих общежитий в фабричный корпус. Мужчины, женщины, подростки лишь на несколько лет старше меня – все они работали в наших цехах. Среди рабочих наряду с гражданами республики были и тараски, но я, с детства привыкнув к особенностям их внешности, не придавал этому факту большого значения. Из сада, особенно сидя на развилке кипарисовых ветвей, можно было заглядывать в высокие окна, состоящие из маленьких стеклянных квадратиков, изучая многочисленные станки и работающих на них людей. Я видел длинные лианы приводных ремней, свисающие с широких трубчатых валов под потолком, и представлял, какой рёв они издают, когда начинают крутиться вслед за колёсами механизмов. Мужчины, кто в рубашках, кто в аккуратных жилетах, женщины в строгих платьях и шапочках – все они занимались разной работой, и, наблюдая со стороны, я пытался разобраться, в чём заключается роль каждого из них. Я распутывал магическую последовательность превращений, которые происходили с каждой заготовкой, пока она не становилась наконец полноценной деталью одной из удивительных машин, выпускаемых фабрикой моего отца. Конечно, вряд ли в этом здании изготавливались детали для дирижаблей, но мне очень хотелось верить, что сердце летающих кораблей рождается именно здесь, прямо по соседству с моим домом.

В то время как я грезил станками и машинами за границей сада, Оливию интересовало то, что можно было найти внутри. Она то и дело показывала мне новое удивительное насекомое, которое нашлось среди цветов и листьев. И пока я делился с ней моими наблюдениями о фабричной жизни, она методично зарисовывала в блокнот рассмотренный узор на крыльях. Её не очень привлекали машины, но она всегда внимательно выслушивала то, что было важно для меня. С отцом было сложнее. Я мечтал разделить с ним мою страсть к различным механизмам, но когда пытался об этом говорить, то ощущал себя ребёнком, который присваивает взрослые слова. Наверное, таким я и был в глазах отца, ведь, хотя мне было уже двенадцать, отец практически никогда не обсуждал со мной тайны технических процессов, не брал меня в поездки и не водил в цеха. Лишь один раз мне удалось увязаться за ним на фабрику, когда там налаживали пошив нового лётного комбинезона. Мы стояли в светлом швейном цеху, лишённом искр и летящей стружки. Вокруг работали женщины, в основном тараски, и я смог наконец увидеть вживую, как функционируют станки, и даже, пока отец оценивал качество изготовленного образца, прикоснулся пальцами к холодным железным деталям. Этот долгожданный момент многое изменил в моей жизни. Выходя из цеха, я наконец признался отцу (а может, и самому себе), что через два года планирую поступить в Инженерную Академию, встав тем самым в один ряд с величайшими изобретателями, пилотами и строителями городов, окончившими это учебное заведение. Отец отреагировал как всегда спокойно. Слегка улыбнувшись, он сказал, что Инженерная Академия – это отличный выбор, и он будет рад, если мне удастся сдать вступительные экзамены. На этом наш разговор закончился. Я ждал какой-нибудь реакции, ждал, что когда отец, как обычно, зайдёт к нам во время занятий, отметит то, с каким усердием я взялся за изучение языков и наук, но всё оставалось по-старому. До тех пор, пока отец не сообщил, что возьмёт нас с сестрой на открытие Всемирной выставки.

Уже несколько месяцев газеты не переставая расписывали, как идёт подготовка к этому грандиозному мероприятию, причём не совпадали практически ни в чём. Они заявляли разные списки стран участников, шокировали колоссальными цифрами задействованных рабочих и потраченных денег, а также делились секретной информацией о тех чудесах, которые будут среди главных экспонатов. Всё это неимоверно будоражило наше с сестрой воображение. Можно ли описать, как сильно я мечтал побывать там? Я перечитывал заметки, убеждаясь в том, что павильоны возводятся всего в нескольких километрах от моего дома, но не обманывал себя – моя возможность попасть туда целиком зависела от воли отца. Шесть лет назад выставка уже проводилась в столице, но в тот раз мольбы ни к чему не привели, и все мои впечатления о выставке свелись к нескольким гравюрам с видами павильонов. В этот раз всё могло повториться, но, кажется, мои слова про Академию действительно позволили отцу взглянуть на меня по-другому.

Выставка превзошла самые смелые домыслы газетчиков. Едва выйдя из машины, мы оказались посреди огромного людского потока, шелестящего платьями, лоснящегося всеми оттенками шляпок, корсетов, жилетов и сюртуков и звучащего сразу на всех языках мира. Этот поток, поначалу единый, пройдя через центральную арку, разливался по многочисленным аллеям, завихряясь у лотков и павильонов, и неумолимо двигался дальше, к величественному Индустриальному Дворцу, занимающему весь видимый горизонт. Мы не спеша двигались по центральной аллее, не переставая обмениваться впечатлениями. Думаю, я никогда так свободно не общался с отцом. Каждый сантиметр окружающего пространства был наполнен чем-то чудесным: удивительные клумбы окружали вычурные стальные фонари, с которых свисали светящиеся шишки и птицы. Оливия обратила внимание на то, что музыка, звучащая по всей площади, становится громче вблизи фонарей, и я постарался найти ответ, предположив, что в фонари встроено что-то вроде музыкальной шкатулки, которая может воспроизводить звук. Отец, улыбнувшись моей версии, указал на возвышающийся вдалеке павильон в виде дворца Поднебесной Империи, в котором играл целый оркестр. Система звуковых труб разносила их музыку по всей выставке. Павильоны сменяли друг друга, будто мы переворачивали страницы красочной книги: офирская пирамида уступала место средневековому замку, сказочная горная деревушка мирно соседствовала с настоящим калавадским ранчо. Всё это пленяло не только глаза, но и ноздри – почти каждое здание являлось кафе или рестораном, источающим ароматы блюд со всех уголков мира. Видя наш восторг и явное желание остановиться у каждого встреченного чуда, отец мягко обозначил, что сегодня мы посмотрим только часть главного павильона, но, если мы не будем капризничать, то он, скорее всего, сможет привести нас сюда ещё раз.

Окрылённый этой надеждой, я взял Оливию за руку, и мы уверенно зашагали прямо к Индустриальному Дворцу. Я не мог себе представить, что существуют настолько большие здания – ажурная бесконечность из камня, металла и разноцветного стекла в витражных арочных окнах.

– Впечатляет, правда? Его спроектировал мой хороший друг. В самом длинном месте тут почти четыреста метров – самое большое здание в мире, – мне кажется, я никогда не слышал столько гордости в голосе отца.

Внутри дворец поражал ещё больше, чем снаружи: мы оказались не в здании, но в самом настоящем городе, под крышей из стекла и металла. Длинные галереи-улицы были заполнены множеством многоэтажных витрин, оформленных, как фасады зданий, каждая со своим номером и яркой вывеской. Сходство с бульваром усиливали фонарные столбы, чей свет дополнял разноцветные лучи, струящиеся через огромные витражные окна павильона. И, конечно же, деревья. Едва увидев их, Оливия бросилась к ближайшему, чтобы проверить: настоящее ли, я, рискуя вызвать недовольство отца, последовал её примеру. Действительно – настоящий, живой кипарис, не менее высокий, чем деревья из нашего сада, рос прямо из земли посреди паркетного пола здания. Отец подошёл ближе и тихо произнёс:

– Пусть кипарис,

Тёмное дерево скорби,

Станет сегодня светлого праздника древом…

Я узнал строчки из древней поэмы – отец обращался словно к самому себе, смотря на множество возвышающихся посреди дворца деревьев. Только сильно позже я осознал, что обязан детством, проведённым на ветвях кипарисов, любви отца к этим деревьям. Мы двигались вперёд, делая небольшие остановки у самых занимательных экспонатов, но, когда засматривались надолго, как, например, у скелета огромного динозавра, недостающие кости которого были заменены стальными брусками, отец напоминал, что до Галереи Машиностроения ещё далеко. По пути попадались изысканные статуи, артиллерийские орудия, широкие ковры, изображающие исторические сюжеты. Всё окружающее казалось мне каким-то гигантским сказочным хаосом, хотя, когда потом я изучил огромную, больше человеческого роста карту выставки, я осознал, что пространство было поделено по странам, ремёслам и наукам.

Спустя полчаса мы оказались на экспозиции, посвящённой народам из далёких колоний нашей Республики. Там были могучие чернокожие жители Южного континента, с длинными копьями и ярко-красными масками на лицах, были жители Крайнего Севера, завёрнутые с головой в меха. И были те, кто поразил меня больше всего. Это были тараски. Наши тараски. Я был хорошо знаком с ними в качестве слуг и рабочих, и, как и всё знакомое с детства, меня не удивляла их кожа серо-бетонного цвета. Я знал, что эти люди родом из каменных степей далёкого северного континента Альзора, но в моих мыслях их жизнь на родине не сильно отличалась от той, что они вели у нас. Да, наверное, город там поменьше, может, здания не такие красивые, но люди живут там как обычно, ходят в брюках и жилетах, щеголяют пышными чёрными усами. Как же сильно отличалось то, что я увидел: высокий, как и все тараски, мужчина стоял почти голый, прикрытый лишь юбкой из стеблей травы. Его голова, лишённая каких-либо волос, кроме ресниц, напоминала каменную глыбу, на которой ветер выщербил очертания лица. Этот эффект в основном создавался кожей, не просто серой, но имеющей шероховатую фактуру, отчего всё тело с чётко выступающими мышцами напоминало отлитую из бетона статую. Словно желая усилить воздействие образа, тараск практически не шевелился все те минуты, что я его рассматривал, лишь небольшие движения рёбер выдавали, что это дышащий человек, а не скульптура. Женщина, сидевшая рядом, удивила меня ещё больше, в ней едва угадывалось что-то общее с теми девушками-тарасками, что убирались в нашем доме. Её кожа как будто не имела постоянного оттенка, в разные секунды казалась то сизой, то стальной, то серебристо-туманной. В целом, одетая в травяную юбку и что-то вроде корсета из стеблей, пытавшегося удержать её большую грудь, женщина напоминала сгусток дыма, лишь случайно принявший человеческий облик. А при взгляде на густые черные волосы, спадающие ниже поясницы ощущение нереальности происходящего только усиливалось. Не удержавшись, я спросил отца:

– Ты знал, что они такие?

– На моих заводах они не такие! – отрывисто ответил отец, и я ощутил, что он тоже был сильно впечатлён увиденным. Мы поспешили отправиться дальше, ведь за поворотом уже начиналась Галерея Машиностроения.

Это был настоящий храм технического величия, где вместо статуй богов были стенды с названиями крупнейших концернов: «РЕЙНЦ», «МАКЛЕР», «МЕДАРДА» и, конечно же, «ХОВАВАРТ». Эти и другие представленные здесь фамилии фабрикантов были мне знакомы по книгам об основании республики. Мне хотелось осмотреть и потрогать всё, ведь вокруг были автомобили, станки, двигатели, печи, артиллерийские системы и даже дирижабль, чья модель в несколько метров длиной находилась в окружении ярких прожекторов. Отец уверенно повёл нас к стоявшему посреди зала трамваю, на борту которого золотыми буквами было выведено «Ховаварт IV». Когда мы вошли внутрь, отец увлечённо начал рассказывать про его внутреннее устройство и про выгодные преимущества, которые делают этот трамвай лучшим в мире. Я сидел на месте машиниста, поворачивал разные ручки, слушал отца, смотрел, как постепенно засыпает на пассажирском кресле уже порядком утомившаяся Оливия, и думал, что, наверное, так же отец презентует свою лучшую продукцию министрам, князьям и другим знатным покупателям. От этого сравнения мне стало очень тепло.

В этот момент в трамвай поднялся один из служащих и с плохо скрываемым волнением обратился к отцу:

– Господин Ховаварт, срочная телеграмма. Проблемы в порту, рабочие не позволяют разгружать корабль.

Служащий старался говорить негромко, но я расслышал всё и увидел, как отец изменился в лице. Выслушав, он обратился к нам:

– К сожалению, у меня появились неотложные дела, а потому мы сейчас поедем домой. Но не огорчайтесь, вы вели себя хорошо, а значит, как и обещал, я привезу вас сюда ещё раз.

Мы двинулись к выходу. Было видно, что отец жаждет как можно быстрее покинуть выставку, но не хочет, чтобы окружающие заметили его поспешность. Он сдержанно здоровался с встречными знакомыми и тут же переключался на разговор со служащим, который отправился с нами. Теперь они говорили тише и, как я ни вслушивался, я не мог различить их слов. Что же могло произойти? Когда мы покинули павильон, мы вновь оказались посреди залитого солнцем сказочного парка. Нам предстояло пройти его целиком, ведь наша машина, как и прочий транспорт, осталась у входной арки. Вдруг я ощутил странный гул. Низкий, ритмичный, он, казалось, заполнял всё пространство вокруг. Я огляделся на ходу и с радостью увидел его – к площади с неожиданной для его размеров скоростью приближался огромный дирижабль. Наш дирижабль, о чём свидетельствовала огромная надпись, нанесённая на наполненный воздухом корпус: «ХОВАВАРТ». Я представил, что это отец вызвал воздушный корабль, чтобы мы могли быстро сесть в него и за считанные минуты оказаться дома. Проследив направление моих мыслей, отец заметил:

– Он будет парить здесь всё время выставки, ещё насмотритесь. Идём.

Вскоре мы оказались у машины. Отец передал нас шофёру, и уже через лобовое стекло я увидел, как служащий бросился к скучавшим неподалёку таксистам.

– Отец, ты собираешься в порт? Позволь мне поехать с тобой!

Отец посмотрел на меня долгим взглядом, словно не ожидал такого вопроса.

– Аксель, ты должен быть с сестрой. Одной ей будет очень страшно.

На этом разговор закончился. Мы сели в машину и быстро отъехали от выставки. Убаюканная жужжанием мотора, Оливия скоро заснула. Несмотря на всю нашу близость, сестра далеко не всегда могла понять мои тревоги; кажется, сейчас она даже не заметила, что случилось что-то страшное. Для меня же вид взволнованного отца был чем-то невероятным, и я перебирал в голове безумные варианты того, что же могло произойти в порту. Из размышлений меня вытянул крик чайки. За окном среди цветущих кустарников проглядывала синева моря. Видимо, шофёр, зная, что дороги в городе запружены желающими попасть на выставку, решил, что быстрее будет проехать по дороге, идущей вдоль берега. А значит, я всё-таки смогу увидеть, что там происходит. Я припал лицом к оконному стеклу, и вскоре действительно показались здания порта.

Первое, что я увидел – пароход огромного размера, стоящий около длинного причала. Затем я различил толпу. Это были рабочие: они, казалось, заполнили всё пространство порта. Свободным остался только причал, куда их не пускала цепь полицейских и где находилось то, что вызывало их ненависть. Поначалу мне показалось, что вдоль причала набросана огромная куча цветных тряпок, но, присмотревшись, я понял, что это были люди, одетые в длинные одежды. Все они были тарасками: кто сидел, кто лежал, приютившись в тени корабля, который, судя по всему, заменял им дом последние недели. В моей голове всё ещё ясно представал образ могучих дикарей с выставки, но, в отличие от них, люди с причала будто стеснялись своей серости и кутались в разноцветные балахоны и чалмы. Неужели эти люди смогут превратиться в знакомых мне усердных рабочих? И почему другие рабочие не хотят позволить им сойти с этого причала?

Дальше дорога резко взяла направо, оставив порт со всеми его конфликтами далеко позади; тревога же почему-то меня не оставляла. Впереди тем временем уже показались трубы корпусов нашей фабрики. Вдруг водитель резко притормозил, увидев множество рабочих, стоявших вдоль дороги. При нашем приближении из толпы послышались выкрики: «Тараскам здесь не место»; «Серые – не люди». Оливия проснулась и начала плакать, я её обнял, желая успокоить, но ничего не получалось – меня самого начало трясти от страха. Сбросив скорость, водитель совершил ошибку: рабочие стали приближаться к машине, вскоре мы почти потеряли ход, оказавшись в плотной толпе. Крики становились всё громче: «Я уже месяц не могу брата устроить на работу»; «Пусть возвращаются обратно на свой корабль»; «На заводе серым нет места». Разъярённые люди хватались за дверцы, дёргали ручки, кто-то с размаху ударил кулаком по крыше, и это тут же подхватили остальные: стучали в двери и окна, пробовали забраться на капот. Я вжался в сиденье, ожидая, что через секунды в салон посыпятся осколки битого стекла. Вдруг в окне показалось лицо одного из нападавших и раздался крик: «Директора здесь нет, здесь только дети». Возглас растёкся по толпе. «Дети… Только дети…» Толчея на несколько секунд расступилась, пропустив машину к дому. Шофёр открыл дверь и протянул мне руку – она тряслась сильнее, чем моя. Стараясь не бежать, мы дошли до входных дверей и очутились внутри.

В доме все были очень напуганы. Осталось меньше половины слуг, остальные сбежали. Мистер Джайлс, наш гувернёр, вооружённый двумя револьверами, отвёл нас в наши комнаты на втором этаже и сказал, что всё будет хорошо, но нам не стоит подходить к окнам. Я охотно последовал его совету, но даже издалека можно было увидеть десятки людей, стоящих за оградой нашего сада. Мы сидели с сестрой на кровати, пытаясь успокоиться. Время тянулось очень медленно. В какой-то момент Оливия заснула, и я не заметил, как к ней присоединился. Ночью мы проснулись от криков с улицы; в окна бил яркий свет. Мистер Джайлс зашёл к нам и спокойно сказал, что нам лучше спуститься в подвал. Беспокоиться не о чем – кричат, потому что наш отец с полицейскими окружают бунтующих, но окна могут пострадать, и лучше переждать там, где не будет осколков. Оливия проснулась с трудом и от перенесённого за день практически не могла идти, Джайлсу пришлось нести её на руках. Когда мы шли по лестнице, я слышал громкие раскатистые хлопки, отозвавшиеся новой волной человеческих криков. В тот момент я ещё не знал, как звучат выстрелы, но Джайлс сухо подтвердил мои предположения. В подвале мы провели всю ночь, звуки туда почти не проникали, но мне постоянно казалось, что я слышу взрывы, выстрелы и бьющееся стекло. Отец вернулся под утро. На его лице и одежде отразились следы проведённой на ногах ночи, но в целом он был в приподнятом расположении духа, очень радовался, что с нами ничего не случилось. Я заваливал его вопросами, пока он провожал нас в наши комнаты, но ответ был кратким и мало что мне прояснил:

– Не все люди ценят возможность спокойно жить и работать. Рабочим показалось, что их плохо кормят, и они решили укусить кормящую руку. – Здесь он презрительно хмыкнул. – Но от рабочих другого и не ожидаешь. К счастью, мы обошлись без жертв, и я понял, что давно должен был принять правильное решение.

Подробности случившегося мне пришлось искать в газетах, но каждая из них печатала слухи, противоречащие друг другу. Это отражалось даже в заголовках: «КРОВАВАЯ ЗАБАСТОВКА И МАССОВЫЕ УВОЛЬНЕНИЯ У ХОВАВАРТА»; «ЗАВОДЫ ПРЕКРАТИЛИ РАБОТУ ИЗ-ЗА ДИКАРЕЙ»; «ФАБРИКА ХОВАВАРТА РАБОТАЕТ В СТАНДАРТНОМ РЕЖИМЕ». Последнее было правдой – уже через день фабрика снова запустилась, хотя кое-где и пришлось менять разбитые стёкла, а до конца недели на территории оставались полицейские в зелёных мундирах. Можно было подумать, что после рабочего мятежа ничего не изменилось, но теперь и в доме, и в цехах трудились только тараски. Ещё недавно я не делал различия между рабочими; теперь же, наблюдая за тарасками украдкой, я всё больше подмечал, как непохожи их серые лица. И, откровенно говоря, они мне нравились гораздо больше, ведь среди тех, кто пытался ворваться в машину, в которой сидел я и моя сестра, не было ни одного серого лица. Желая узнать больше об этом необычном народе, я перебрал много книг в отцовской библиотеке. Но про тарасков писали мало, а в том, что писали, кажется, редко попадалась правда. Монах, первым добравшийся до их селений в высокогорьях, писал, что они практически не общаются с друг другом, предпочитая слушать ветер среди камней; я же не раз наблюдал как они беседовали, выкуривая сигареты после рабочей смены. В другом месте тараски описывались очень жестоким народом, проводящим кровавые ритуалы во имя камней и пыли и совершенно лишённым положительных свойств человеческой души. Я мог бы испугаться, если бы не видел, что хоть тараски и не любят открыто проявлять эмоции, в чертах их серых лиц всегда читались преданность и искренность.

Мой интерес к тараскам наложился на увлечённость фабрикой – теперь всё свободное от учёбы время я проводил у ограды сада. В один из дней ко мне обратился рабочий-тараск:

– Молодой Господин, вы хотите посмотреть, как работают станки?

Он, как и все тараски, говорил с хриплым шелестящим акцентом, тщательно проговаривая каждое слово. Я задумался над ответом, вспоминая, слышал ли прямой запрет отца на посещение фабрики. Рабочий терпеливо ожидал, пока я заговорю. Он был высок, одет в коричневую рубашку и недешёвый тёмно-коричневый жилет, на голове, как у большинства рабочих, был картуз, из-под которого слегка торчали чёрные волосы. Не получив ответа, тараск продолжил:

– Я помню, Молодой Господин был очень восхищён швейным цехом, когда приходил с Господином Директором. Молодому Господину нравятся машины – это знает любой рабочий.

Я решился:

– Да, я бы очень хотел посмотреть на станки за работой. Это ведь не опасно?

– Молодой Господин, любой из нас не пожалеет отдать руку, чтобы защитить вас от малейшей ссадины. Я – Ангулафр, начальник цеха штамповки и, если Молодой Господин пожелает, я покажу ему мой цех или любой другой на фабрике.

Так я оказался на фабрике в окружении тарасков – мир, который влёк меня всё это время, открылся передо мной. Рабочим очень льстило моё внимание, они старались разъяснить все мелочи фабричной работы, отвечали, зачем нужны те или иные детали, показывали, как настраивать станки, как их чистить и смазывать. В первый раз я посмотрел далеко не всё, но с того дня при первой возможности отправлялся в корпуса фабрики, неизменно в сопровождении Ангулафра. Вскоре он предложил мне не только изучать, но и понемногу осваивать станки в действии – я взялся за дело с усердием. Величайшим моментом моего детства был миг, когда я взял в руки собственноручно изготовленную металлическую табличку с гравировкой «Аксель Ховаварт». С каждым изученным процессом, с каждым освоенным станком я ощущал себя всё ближе к поступлению в Инженерную Академию, но я не знал, как отнесётся к моим фабричным занятиям отец. В первый же день после посещения цеха я был готов ему всё рассказать, но отец тогда отсутствовал почти неделю. В дальнейшем он бывал дома редко, а когда бывал – подолгу работал в своём кабинете. С каждым днём мой проступок становился тяжелее, и желание признаться уступало страху неизбежного наказания.

Однажды, возвращаясь из цеха, я заглянул в комнату Оливии: последние недели её всегда можно было найти там после занятий. В комнате Оливии не оказалось. Во мне резко начала расти тревога: я осознал, что после того, как мои мечты о фабрике воплотились в реальность, я практически не проводил времени с сестрой. Мне захотелось найти Оливию, обнять, извиниться, что надолго оставлял её одну. Я припал к оконному стеклу, осматривая сад. Ни в одном из её любимых мест Оливии не было, и беспокойство во мне множилось с каждой секундой. Я спешно отправился искать сестру в доме, заглядывал во все комнаты, проверял укромные места. Мне не хотелось поднимать панику, поэтому я не стал спрашивать слуг. В конце концов осталась только одна не проверенная мной дверь – кабинет отца. Я вошёл туда и увидел Оливию, спящую на кожаной кушетке в углу кабинета. Я подошёл и аккуратно провёл пальцами по её волосам. Она проснулась и бросилась мне на шею:

– Аксель, прости меня, я не дождалась твоего возвращения. Мне иногда становится очень страшно, но потом ты приходишь, и всё снова хорошо, а в этот раз ты всё не приходил…

– Ничего, я так рад, что нашёл тебя! Я тоже очень испугался, когда не обнаружил тебя в комнате.

– Я услышала от горничной, что скоро приедет папа. Я пошла к нему в кабинет, чтобы он разрешил мне ходить вместе с тобой на фабрику, чтобы больше не бояться. Я ждала, но папа тоже всё не приходил, и я заснула.

В моей голове промелькнула мысль о реакции отца, если бы он узнал о моей работе на фабрике от обиженной сестры. Надо поскорее ему всё рассказать, будь что будет.

– Я обещаю, что больше не буду оставлять тебя одну надолго. Прости меня, я слишком погрузился во взрослые вещи.

В этот момент за дверью послышались громкие мужские голоса, и мы с сестрой, вскочив с кушетки, стали искать, куда бы спрятаться. Это вечное детское желание скрыться, если делаешь что-то запретное. Мы укрылись за стенкой большого книжного шкафа почти в тот момент, когда дверь в кабинет распахнулась. Я не видел, кто вошёл, но уверенный мужской голос продолжал начатое ещё в коридоре:

– …овершили ошибку, ваша дикарская экспансия не останется безнаказанной…

– Экспансия, – это был голос отца, – вот каким словом вы это называете!..

– Так называю это не только я, и, я вас уверяю, вскоре такими же словами ваши махинации назовут все газеты страны. Долгое время вам удавалось безнаказанно проводить вашу аферу по найму дикарей, готовых работать за еду, но теперь вы совершили ошибку…

– Меня вынудили принять это решение. Не думаете же вы, что я поверю, что рабочие сами вышли на улицы требовать депортации тарасков?

– Вы их недооцениваете, а ведь это люди. Им нужно кормить семьи, иметь крышу над головой. Они терпели до последнего, но вы не оставили им выбора…

– Пусть так. Теперь их выбор меня не касается.

– Я вам обещаю, Ховаварт, что бдительное око общественности не оставит вас в покое. Уволив со своих заводов всех граждан республики, вы плюнули в лицо каждому принципу, лежащему в основе нашего государства, государства, которое создавал мой отец вместе с другими достойными фабрикантами. Вы ощутите на себе всю мощь республиканских законов!

– Рейнц, не нужно меня пугать именем вашего давно почившего отца. Сейчас законы пишутся совсем другими людьми.

– Да, но и среди них хватает достойных. Я клянусь, что не пожалею всего своего влияния, чтобы, несмотря на все преграды, которые купленные вами политики могут поставить, в кратчайшие сроки принять законопроект, запрещающий использовать труд лиц, не родившихся в метрополии.

– Отличная формулировка – в голосе отца послышался сарказм, – я даже не смогу выкрутиться, быстро оформив всем тараскам гражданство. Только «кратчайшие сроки» для закона – это полтора-два года. А через два года от твоей фирмы ничего не останется.

– Вы мне угрожаете?

– Нет, что ты. Я просто констатирую факт. Два года все крупные правительственные заказы будут принадлежать мне. И ни ты, ни кто-либо другой не сможет перебить цены, которые я предложу. Так что, как я буду выкручиваться после принятия закона, тебя должно волновать в последнюю очередь.

– Я до последнего надеялся, что нам удастся договориться…

Раздались быстрые удаляющиеся шаги, потом щелчок зажигалки. По кабинету растёкся запах табачного дыма. Мы испуганно сидели за шкафом ещё минут десять, пока отец не вышел из кабинета.

Так я впервые узнал, что у фирмы Ховаварт есть враги. Я не сомневался, что отец с ними справится, но мне хотелось помочь ему, высказать, как сильно я поддерживаю то, что он предпочитает тарасков обычным рабочим. Но этому не суждено было случиться: на следующее утро отец уехал и так и не вернулся домой. Для отца длительные поездки не были редкостью, но четыре дня спустя мистер Джайлс вошёл к нам с только что полученной телеграммой. Пока он перечитывал её вслух, его лицо становилось всё бледнее, в конце став серым, словно лицо одного из тарасков. Отец возвращался после осмотра испытательного ангара дирижаблей. Начавшийся дождь размыл дорогу, водитель не справился с управлением – оба погибли мгновенно.

Несколько следующих дней я помню будто со стороны. Я знаю, что мне было очень больно, но, когда пытаюсь вспомнить, что именно я ощущал, мой мозг подсовывает мне эмоции из совсем другого времени. Наш дом погрузился в траур, вместе с тем неожиданно став точкой притяжения всего высшего света Республики – каждый день приходило множество соболезнований и соболезновавших. Даже президент не остался в стороне и прислал огромный букет с письмом, в котором разделял наш траур и отмечал заслуги отца. Вслед за огромным горем в нашу жизнь стали приходить перемены, и если Оливия не обращала на них внимания, целые дни проводя в слезах, то я оказался в эпицентре событий. Появилось сразу несколько дальних родственников отца, каждый из которых заявлял, что готов взять над нами опеку, если отец, конечно, не оставлял других распоряжений. Я впервые видел этих людей, но все они, независимо от пола и возраста, совпадали в том, что пытались проявить родительскую заботу по отношению к осиротевшему ребёнку, не догадываясь, с какой ненавистью в тот момент я реагировал на любые попытки занять место моего отца. Вскоре выяснилось, что вакансия уже занята – в дом стал часто приезжать мистер Брейвик, упитанный мужчина с проплешиной и моноклем. Он оказался заместителем в совете директоров, одним из главных акционеров фирмы. При первой встрече он, держа мою руку обеими руками, говорил: «Я понимаю, что сейчас ничто не способно тебя утешить, но я сделаю всё, чтобы для вас с сестрой всё осталось по-старому». С тех пор я видел его редко: приезжая к нам, он всё время занимался бумагами отца.

В тот же день горничная передала мне, что Ангулафр, не смея явиться в дом, будет ждать вечером у ограды сада, надеясь встретиться со мной. Подойдя, я заметил, что в облике начальника цеха многое поменялось: густые черные волосы сменились обритой налысо головой, а глазницы как будто стали глубже и темнее, спрятав от посторонних взгляд ярких голубых глаз.

– Молодой Господин, я пришёл от лица всех рабочих выразить вам нашу печаль. Каждый вечер по нашим комнатам растекаются песни камня в память о вашем отце. Господин Директор был великий человек.

Меня переполняла радость: последние дни я выслушал множество лестных слов об отце, но что может быть искренней, чем любовь рабочих, обязанных ему всем. Ангулафр продолжил:

– Молодой Господин, моему народу известны способы узнать то, что хотели скрыть. Я пришёл сообщить, что ваш отец был убит, несчастье, забравшее его жизнь, подстроено…

– Откуда? Откуда ты можешь это знать? – Вместе со словами из моего тела выходили силы. Ангулафр протянул мне руку, чтобы я не упал:

– Про вашего отца мне рассказали камни, они немногословны, но могут открыть глаза на многое.

– Камни не разговаривают! Убить моего отца? Кто мог на такое решиться?

– Время знает ответ на многие вопросы, а время – это песок. Песок со временем превращается в камни, чтобы камни становились снова песком. Но раскрыть тайны моего народа я не могу даже вам. Я не знаю врагов вашего отца, но уверен, что они сейчас празднуют победу. Камни говорят, что эти люди попробуют разрушить наследие вашего отца, обмануть вас, пока вы ещё не опытны…

Меня переполняло отчаяние и бессильная злоба. Хотелось кричать, ругаться, но слова скомкивались во рту и я, издавая сдавленное рычание, слушал шелестящий, ритмичный голос тараска.

– …Скоро всё изменится, Молодой Господин, на наш народ обрушатся гонения. Мы не просим невозможного: вы ещё слишком юны, чтобы пытаться защитить нас, как это делал Господин Директор. Мы жаждем. Вы узнаете врагов вашего отца, когда они предложат вам союз. Им нужно ваше имя. И тогда, Молодой Господин, позвольте мне быть рядом, чтобы стать вашим орудием…

Вся эта беседа вспоминалась как тревожный сон, но, в отличие от кошмара, образы не развеивались, всё больше наполняя меня ненавистью. Я уже встречался с врагами моего отца, стоя за шкафом в его кабинете. Отец бросил им вызов, и они его убили. Но неужели только рабочий-тараск догадался до этого? Чем больше я обдумывал, тем больше понимал: об этом знали все. Друзья отца, коллеги, политики – все они с радостью предпочли скорбеть по почившему Теодору Ховаварту, чем сражаться с ним живым. Осознание их двуличности заставляло меня трястись от злобы, но я не позволял себе раскрывать эмоции, ведь моё знание было моим единственным оружием. Я не мог ничего сказать даже Оливии, ведь даже если бы она уже могла всё понять, мне не хотелось, чтобы на неё обрушивался такой жестокий удар. Моё знание утопило меня в одиночестве, наверное, тогда я впервые ощутил себя взрослым.

Но я не бездействовал. Сразу после похорон я стал открыто посещать фабрику, работая несколько часов кряду. Я не только совершенствовал навыки, мне казалось, что, находясь среди тарасков, я следую кредо моего отца. Рабочие радовались моему приходу, улыбались, угощали хлебом, но я заметил, что многие из них стали брить головы – атмосфера в цехах становилась всё напряжённее. «Все снова обращается пустыней» – я надолго запомнил эту фразу, которой рабочие обменивались между собой. Мистер Брейвик стал часто инспектировать фабрику, постепенно во многих цехах появились новые управляющие. Не тараски. Я ждал, когда он предложит мне союз.

Это произошло примерно через месяц после гибели отца. Брейвик, приехавший в середине дня, как обычно зашёл к нам сразу после занятий. В этот раз он был необычно общителен. Развалившись в кресле, он начал расспрашивать меня о моём фабричном опыте:

– Аксель, я удивился, увидев тебя среди рабочих. Не каждый добровольно выберет тяжёлый труд!

– На фабрике легко учиться. Из книг не узнаешь главного о механизмах: каково их создавать.

– Да, я помню, твой отец рассказывал мне, что ты планируешь поступать в Инженерную Академию. Обещаю тебе, что, как только ты подрастёшь, я добьюсь, чтобы тебя приняли туда без экзаменов.

– Благодарю, но я предпочитаю поступить по общему конкурсу. Уверяю вас – Ховаварт способен сдать любой экзамен на отлично.

– Хороший ответ, я в тебе не сомневался. – Он неторопливо закурил большую сигару, и я понял, что сейчас он перейдёт к сути вопроса. – Скажи, когда ты работаешь на фабрике, ты общаешься с рабочими? Они не жалуются тебе на свою жизнь?

– Они достаточно молчаливы, редко говорят о себе. Я от них слышал только благодарности моему отцу, так что, видимо, они ни в чём не нуждаются.

– Да, Теодор был золотой человек. Он очень заботился о рабочих, переживал за условия их жизни и труда. Ты, наверное, помнишь, как мало он бывал дома в последние дни – его время съедали постоянные деловые встречи, связанные с обсуждением нового закона, который бы защитил рабочих от притеснения нечестными предпринимателями. Теодор горел этой идеей, но, к сожалению, не успел довести её до конца, а потому как раз сейчас я и ещё несколько его друзей делают всё возможное, чтобы поскорее доработать законопроект и направить его в Сенат. Если всё получится – мир никогда не забудет «закон Ховаварта».

Пока он говорил, я почти физически ощущал, как из его слов сочится ложь. Меня раздирало желание наброситься на него с кулаками, но, впившись пальцами в подошвы ботинок, я сдержался. Вместо этого я заглотил наживку:

– Я понимаю, что я ещё слишком молод…

– Слишком молод для чего, Аксель?

– Мне бы очень хотелось приложить руку к закону имени моего отца. Может, моя подпись уже имеет значение?

– О, это отличная идея. Даже если ты ещё не вступил в право владения отцовским наследством, ты – настоящий Ховаварт. И твоя подпись под текстом закона будет символичнее подписи многих других фабрикантов. Я постараюсь всё организовать.

Через несколько дней меня пригласили на встречу для обсуждения закона Ховаварта. Мистер Брейвик сам управлял дорогой коричневой машиной, на которой отвёз меня и моего нового дворецкого – Ангулафра. Тараск с каждым днём будто становился более цементным, под кожей бугрились мускулы, а его глаза совсем потеряли синий оттенок, оставив на лице мрачную темноту глазниц. Местом встречи оказалась Международная Выставка. Я всё-таки увидел её снова, правда, совсем не в тех обстоятельствах, которые обещал отец. Выставка осталась той же – яркой, шумной, праздничной, но мы в этот раз отправились не к Индустриальному Дворцу, над котором всё так же висел огромный дирижабль с моей фамилией, а в небольшой павильон, выглядящий, как античный храм. Внутри здание представляло собой большую бильярдную комнату без окон с дорогой мебелью, кожаными креслами и светом, льющимся через стеклянный потолок.

Нас уже ждали. На удивление, их оказалось немного: пятеро важных политиков, коротавших время за игрой. Я изучал их лица и гадал, есть ли среди них человек по фамилии Рейнц. Брейвик представил меня каждому. Враг моего отца действительно был здесь – высокий молодой мужчина с красивым лицом. Вскоре все расселись, и Рейнц взял слово. Речь он произносил тем самым голосом, который навсегда въелся в мою память сценой в отцовском кабинете. Он говорил много. О том, что Республика возникла благодаря стремлению к прогрессу, и что люди, её основавшие, жаждали изменений во всех областях человеческой жизни. Что жизненные блага в той или иной степени должны быть доступны каждому, и если рабочим требуется улучшить условия существования, то это не должно происходить по воле бунтующей толпы. Сам фабрикант, которому рабочие отдают свои силы и время, должен думать и находить способы, как уменьшить тяготы их жизни. Я не слушал. Ненависть, которую я копил в себе все эти дни, требовала выплеснуться наружу. Наконец я выкрикнул:

– И этим вы оправдываете убийство моего отца?!

Повисла тишина. Важные господа явно не ожидали, что я обо всём догадался.

– Аксель, это непозволительно. Ты порочишь имя…

– Вы избавились от него! Убили! Потому что не смогли смириться с его отношением к тараскам!

– Аксель, раз ты себя так ведёшь, мне придётся…

– Подождите, Брейвик, пусть он выскажется! – Рейнц старался говорить максимально мягко. – Ты действительно считаешь, что твой отец относился к этим дикарям с уважением?

– Мой отец не видел в них дикарей, для него они были людьми! И он ценил их больше, чем остальных рабочих.

– Как же мало ты знаешь. Для Теодора тараски были лишь инструментами, работающими на заводах. Он превратил их степи в ад, когда основал там компанию по добыче никеля, и срывал все гуманитарные проекты, не давая посылать туда врачей, миссионеров… – окончание фразы будто застряло у него в горле. Изменившимся голосом он выкрикнул:

– Что делает этот дикарь?

Ангулафр стоял у входа в залу, широко раскинув руки в стороны, из его рта доносился ритмичный шелестящий мотив. Через мгновение над тараском начала кружиться лёгкая дымка, его серая кожа будто распадалась на отдельные песчинки и плавно поднималась вверх, неторопливо вращаясь вокруг тела. Я вспомнил тараскскую красавицу с выставки: если она напоминала столп дыма, то Ангулафр превращался в песчаную бурю. «Прикажи ему прекратить!» – я обернулся на выкрик. Мужчины были напуганы: кто-то вжался в кресло, вращая глазами, кто-то вскочил, не зная, что предпринять. Один из фабрикантов выхватил небольшой двуствольный пистолет и выстрелил в тараска. В этот момент облако бетонистой пыли, кружившееся вокруг него, рванулось в сторону стрелявшего и стало проникать в его рот, нос и глаза. Мужчина изошёлся страшным кашлем. Мой отчаянный крик «не надо!» был не в силах что-либо изменить: фабриканты бросились к выходу, но бетонные всплески настигли и их. Я не мог дальше на это смотреть – в ужасе закрыл глаза и погрузился в мир, наполненный шелестом песка, криками, кашлем и хрипами. Я слышал крик Рейнца:

– Инструменты… Он был прав!.. – его голос потонул в кашле.

Через несколько минут я остался один в тишине. Огромным усилием воли я заставил себя открыть глаза: от Ангулафра остались только кучи серого песка, похоронившие под собой шестерых людей. Я в панике бросился наружу, как можно дальше от проклятого павильона, случайный таксист согласился довезти меня до дома. Лишь в комнате я заметил, что с моей одежды продолжал сыпаться песок – до сих пор удивляюсь, что никто из прохожих не придал этому значения.

Следующие дни я провёл в нескончаемом страхе: меня всё время преследовал шелест песка и сдавленные стоны умирающих, я не выходил из комнаты и немного успокаивался, только когда Оливия приходила меня утешить. Я боялся, но мой страх отличался от того, в который погрузился мир, к утру узнавший о страшной трагедии из газет. Меня не пугало ни «секретное погодное оружие», ни «исполнители убийства, которые, судя по всему, всё ещё находятся в городе» – я ждал, что полиция обвинит во всём тарасков, и по городу прокатится волна насилия. Но этого не произошло: власти так и не назвали каких-либо подозреваемых.

Но то, что трагедию не связали с тарасками, не обеспечило им спокойное существование. Разразившийся после гибели глав крупнейших компаний экономический кризис ударил по всем: тысячи рабочих остались без куска хлеба. Правительство приняло ожидаемое решение – нелегальных иммигрантов депортировали из страны, и я понимал, что вина за разрушенные судьбы тарасков целиком лежит на моей семье.

Я не мог этому помешать. Мне оставалось только смотреть как их грузили на корабль, провожать взглядом до тех пор, пока пароход не исчез за горизонтом. Что, если Рейнц был прав, и разрушенная земля, на которую они возвращаются, стала такой из-за амбиций моего отца? В тот момент я поклялся, что доберусь до их родины и не пожалею никаких сил, чтобы её излечить.

* * *

Десять лет назад я добрался до крупнейшего поселения тарасков. Узнав о моём прибытии сотни жителей прибыли к стоянке дирижабля. Это не были дикари, одетые в траву, но весь их вид показывал, что эти люди живут в крайней бедности. Немногие из них работали когда-то на фабриках, но для всех и каждого фамилия Ховаварт символизировала надежду. Они ждали, что я увезу их к лучшей жизни, но я пообещал им другое – я видел, как от моих слов по серым лицам покатились слёзы. Я сказал, что сделаю так, что в их степях снова будут колоситься травы.

Мы принялись за работу. Тараски быстро осваивали механизмы, которые я конструировал: годы, проведённые в Академии, дали мне множество знаний о добыче и экономном распределении воды, создании городской инфраструктуры. Но пустыня не хотела сдаваться: многие посаженные растения отказывались идти в рост, оставаясь чахлыми кустиками. К счастью, рядом была Оливия. Увлечение природой привело её на ботанический факультет, и, когда мне понадобилась помощь, она откликнулась на зов. Моя сестра легко создала удивительные смеси, позволяющие растениям пышно разрастаться даже в этой суровой почве.

Эта земля видела много скорби, но теперь на улицах города Ховаварт выросли кипарисы…

## Инспектор Эш и ловцы молний

Автор: Елена Шагирова


Мы мечтали летать, словно птицы. Летим:

От мечты до тщеты, от надежды к безверью.

Мы ютимся у Господа Бога под дверью,

Потому что войти в эту дверь не хотим.

Джоанна Эш. Из неопубликованного


Из-за тумана Лейтон Эш чуть не промахнулся мимо нужной двери. Помогла вывеска: утыканный цветными лампочками жестяной полумесяц подмигнул сквозь дождливую мглу, указывая путь. Владелец «Лунного света» частенько экономил на пойле для посетителей, но на рекламе – никогда.

Правда, в такой непогожий вечер даже лампочки не могли выманить пьяниц из окрестных домов. Паб, обычно многолюдный, сегодня был удручающе пуст и тих. Лишь хозяин, привалившись к стойке, натирал стаканы рваным полотенцем.

– А, инспектор, – проворчал он, завидев гостя. – Я уж думал, сегодня никто не придет. Сволочная погода.

– Не то слово, – Эш повесил клеенчатый плащ на крючок у двери и подсел к стойке. – Привет, Мэтт.

Мэтью Гриз, сорокалетний здоровяк с плечами молотобойца, хмыкнул в ответ и полез за бутылкой. Плеснул виски в два стакана, придвинул один инспектору.

– Что с рукой? – полюбопытствовал Эш. Гриз поморщился, приподнимая обмотанную тряпкой ладонь.

– Стакан разбил, порезался… А ты? Что тебе дома не сидится в такой дождь?

– Прыткого Боба убили, – Эш глотнул и зажмурился: горло будто щеткой изнутри продрало. – Из чего ты гонишь эту дрянь? Из рыбьих потрохов?

– Обижаешь, начальник. Чистейший аэропонный ячмень. – Гриз приложился к стакану, шумно засопел. – Так, говоришь, грохнули Боба?

– Не просто грохнули, Мэтт. Застрелили. Тело нашли в сточной трубе – то ли он сам туда заполз, то ли убийца его припрятал.

– Дичь какая-то. – Гриз покачал головой. – Кому он мог помешать? И что за корысть убивать нищего калеку?

Он хотел добавить что-то еще, но тут приемник на стойке ожил и затрещал. Через помехи пробился мелодичный сигнал, и Гриз торопливо подкрутил ручку настройки.

– Добрый вечер, Пандея, – пропел из недр приемника нежный женский голос. – Передаю прогноз погоды. Дождь прекратится около полуночи. Завтра нас ожидает низкая облачность и ясный солнечный день. Воздух прогреется до пятнадцати градусов по Цельсию, ветер умеренный, без осадков. Всем удачи и хорошего настроения.

– Хоть одна хорошая новость за день, – вздохнул Эш. – Мэтт? Эй, Мэтт?

– А? – Владелец «Лунного света» моргнул, сгоняя с лица глуповато-мечтательное выражение.

Эш вытащил из кармана пиджака и бросил на стойку фотокарточку.

– Этот парень к тебе не заходил?

Гриз с полминуты разглядывал человека на фото – молодого, светлоглазого, с весело вздернутым носом, чуть вьющимися волосами и нервной улыбкой.

– Нет, – буркнул он. – Ни разу его не видел.

– Уверен в этом?

– Как и в том, что ты зануда.

– А двое твоих завсегдатаев, сидящих сейчас по домам, его опознали. И утверждают, что он здесь бывал.

– Всё равно не помню. – Гриз уперся взглядом в стойку и принялся протирать уже сухие стаканы.

– Отмолчаться не получится. – Эш подсунул фотокарточку ему под нос. – Дело нешуточное. Прыткого Боба выловили из сточной трубы, с пулей в спине и в куртке этого парня. Самого парня не нашли вовсе. Может, лежит где-то в подворотне с разбитой головой, а может, уже гниет в соседней трубе. В то, что колченогий старик мог ограбить молодого человека, я не верю, а вот снять одежку с мертвого или оглушенного – это и калеке под силу. А теперь самое интересное. Парень – сильф.

Гриз вздрогнул и едва не выронил стакан.

– Да ну!

– А ты думаешь, как мы узнали, чья эта одежда? Не каждый день из сточной трубы вынимают труп нищего в дорогой куртке с именным Знаком в кармане. – Эш постучал ногтем по фотографии. – Знакомься: Клод Лансар, двадцать пять лет. Родился в Пандее, три года назад получил гражданство Стеллариума и золотой Знак.

– Дерьмо, – выдавил Гриз.

– Не то слово. Если он действительно убит… сам знаешь, сильфы за любого из своих будут рыть землю до самой Бездны. Говорят, они могут поджарить человека на электрическом стуле, воскресить и поджарить снова…

– Ты меня не пугай, инспектор, – Гриз ухмыльнулся, но веселья в его гримасе не было ни на грош.

– А я не пугаю, – пожал плечами Эш. – Либо ты мне расскажешь что-то полезное, я найду Лансара и того, кто на него напал, – и смогу уладить это дело, пока сюда не налетел рой разъяренных сильфов. Либо ты молчишь – и тогда я ухожу, а с сильфами будешь объясняться сам.

– Что, сдашь меня Стеллариуму? – Ухмылка стерлась с лица Гриза.

– У меня двое свидетелей, готовых присягнуть, что он был в твоем пабе, – напомнил Эш. – А поскольку других сведений ты мне не даешь…

– Ладно! – Гриз вскинул руки. – Понял. Он появлялся тут несколько раз, выпивал. Я даже имени его не знал. Просто посетитель, ничего особенного.

– Тогда почему ты сразу начал отпираться, когда я спросил о нем?

Гриз скрипнул зубами.

– Слушай, инспектор, – начал он заискивающим тоном, – ты же понимаешь, с торговлей сейчас плохо. Приходится крутиться, чтобы не прогореть…

Эш молча ждал. Гриз заерзал под его взглядом.

– У меня тут бывает… разная публика. Иногда и цверги заходят. Это ведь не запрещено, верно? Я что, я только бухло продаю. Не мое дело, о чем там посетители между собой болтают.

– Иными словами, ты ввязался в сбыт контрабанды. В качестве прикрытия и посредника. – Эш покачал головой. – Я думал, ты умнее.

– Жить-то надо, – Гриз виновато развел руками.

– Ладно. Моя работа – убийцы и воры. На тех, кто стыкуется в неположенных местах и торгует без досмотра, мне наплевать. Наведешь меня на след Лансара – я забуду, что ты помог кому-то надуть Портовую службу.

– Парень общался с цвергами. – Гриз понизил голос. – Есть тут парочка ребят из Хеола. Возят редкоземельку и нефть… без пошлины, естественно. Твой клиент имел дело с ними.

– Где найти этих ребят?

– Возле старого коллектора есть вход в подземелья. Они там появляются иногда. Не каждую ночь.

– Ясно. Отведешь меня туда.

Гриз бросил тоскливый взгляд за окно. Снаружи по стеклу ручьями текла вода.

– Что, прямо сейчас?

– Само собой. – Эш допил виски и отставил стакан. – Запиши на меня.

– За счет заведения, – бледно улыбнулся владелец паба.

– За деньги подозреваемых я не пью, Гриз. Записывай.

* * *

В переулке смердело, как в общественной уборной. Дождевая вода переполнила стоки, размыла осевшую в трубах грязь – и всё, что день за днём извергал из себя город, выплеснулось на мостовые. Эш пытался дышать ртом, но холодный сырой воздух обдирал горло.

– Может, он и не придет сегодня, – с надеждой выдавил Гриз сквозь постукивающие зубы.

– Подождём, – буркнул инспектор. Разлитое в ледяном тумане зловоние воскрешало в памяти подвал морга, куда притащили труп Прыткого Боба.

…Коронер доложил, что пуля вошла в поясницу и застряла между четвертым и пятым ребром спереди, пробив левую почку, диафрагму и легкое. Стреляли снизу вверх, с большого расстояния, и это наводило на определенные подозрения. Конечно, цверги – далеко не сказочные карлики, хотя и уступают в росте обычным горожанам. Зато они перемещаются по всем закоулкам городских катакомб, проникают чуть ли не в каждый подвал, не брезгуют и сточными клоаками. А выстрелить можно и через ливневую решетку.

Но огнестрельное оружие редко и дорого. Мало кто, кроме полиции, может позволить себе такую роскошь, а цвергам вообще запрещено его иметь. А впрочем – кто знает, что на самом деле производится в недрах Хеола, в тех цехах и мастерских, куда нет хода чужакам? И сколько стволов, кроме изготовленных по контракту для магистрата Пандеи, оседает в тайных норах, простирающихся на сотни метров вглубь под городские улицы?

Гриз вдруг встрепенулся и дернул инспектора за рукав.

– Вон там, – выдохнул он. – Возле люка.

Эш моргнул. Свет единственного фонаря на угловом столбе еле пробивался сквозь туман. Вглядываясь в мутный сумрак до рези в глазах, Лейтон насилу различил небольшое черное пятно, движущееся к ним.

Сквозь шорох дождя пробился плеск – цверг топал прямо по лужам, не боясь намочить ноги. Эш выждал, пока он подойдет ближе, и вытащил из кармана свой фонарь.

Луч прорезал темноту, поймав цверга в световое пятно. Тот зашипел и шарахнулся в сторону, прикрывая глаза ладонью. Эш поспешно опустил фонарь, направляя свет под ноги.

Цверг выпрямился. Он был маленький, коренастый и смуглый. Широкий черный дождевик делал его похожим на кулек с ногами, обутыми в резиновые сапоги. Из-под капюшона диковато блестели узкие глаза.

– Ты кто такой? – спросил он сиплым голосом. – Где Мэтью?

Эш обернулся и выругался про себя: Гриза и след простыл. Оставалось лишь удивляться, как он сумел исчезнуть так тихо – при его-то размерах.

– Мэтью посоветовал мне обратиться к вам, – как можно миролюбивее проговорил инспектор. – Я ищу человека по имени Клод…

– Здесь таких нет, – не дослушав, буркнул коротышка. – Убирайся, пока цел!

Его рука украдкой скользнула куда-то в тень, под полу дождевика. Эш подобрался. Пистолет он предусмотрительно сунул в широкий рукав плаща, но доводить до стрельбы не хотелось.

– Ну? – оскалился цверг. – Вали отсюда, или…

– Пак! – Ломкий девчоночий голос оборвал его на полуслове. – Подожди!

Из тумана вынырнула вторая фигурка, такая же низкорослая и угловатая. Размытый круг света озарил хвост темных волос и скуластое личико со вздернутым носом и острым подбородком.

Цверга подошла вплотную. В раскосых черных глазищах плавали желтые блики.

– Вы ищете Клода? – прямо спросила она.

– Да. А вы можете помочь мне в этом, мисс?

– Сначала я должна знать, с кем говорю. – Цверга заложила руки за спину и задрала нос; при её росте и стати это смотрелось очень потешно, но Эш не позволил себе улыбнуться. Если бы четыре поколения его предков жили в катакомбах, почти не видя солнца и питаясь впроголодь, он сам был бы не выше этих малюток. Легенды гласили, что первых обитателей Хеола и отбирали по росту – тех, кто лучше подходил для работ в узких тоннелях и трубопроводах.

– Я инспектор Лейтон Эш. Расследую смерть одного бродяги, убитого в вашем районе, и исчезновение Клода Лансара.

Малышка серьезно кивнула и обернулась к собрату.

– Надо показать ему, Пак.

– Он из верхних, – проворчал цверг, сверля инспектора хмурым взглядом.

– Плевать.

– Он легавый.

– Да пусть хоть сам дьявол! Раз он ищет убийцу Клода, то…

– Стойте! – перебил её Эш. – Лансар убит? Вы точно это знаете?

Цверги угрюмо переглянулись.

– Я видела, как его убили, – глухо сказала девчонка. – Я там была. – И вдруг громко, совсем по-детски шмыгнула носом.

* * *

– Как вас зовут, мисс?

Цверга даже головы не повернула.

– Дина, – бросила она.

Они отмахали уже с треть квартала быстрым шагом. Эш только диву давался: коротышка оказалась неожиданно проворным ходоком.

– Дина… а дальше?

– Чимин.

Или «Чжимин»? С этим смазанным хеольским выговором не разобрать…

– Пак – ваш друг или родственник?

– Брат.

– Ясно. Нам далеко еще идти?

– Нет.

Эш вздохнул про себя. А еще говорят, что молоденькие девушки болтливы.

– Вы сказали, что знали Клода Лансара. Давно?

– С детства. – Дина наконец соизволила взглянуть в его сторону. – Училась с ним.

– Вы учились в школе? – Эш постарался скрыть удивление, но не смог. Дина фыркнула.

– Аж два года. Пока не выгнали. Спасибо Клоду, он мне помог закончить программу.

– А после школы вы часто общались?

– Каждый день. Клод поступил в Университет, носил мне учебники и записи с лекций. А я ему – книги наших старших, чертежи и всё такое. – Дина с вызовом обернулась к инспектору. – Вы, небось, считали, что мы у себя в норах даже букваря не видели?

– Я этого не говорил, – сухо ответил Эш.

– Многие так думают. Мол, цверги неграмотные, только в железках и разбираются. А вот Клод никогда не важничал. Мы с ним были на равных.

– Даже когда его пригласили в Стеллариум, а вы остались здесь?

Ее глаза яростно сверкнули, поймав отсвет фонаря.

– Вы что? Думаете, я завидовала ему?

– А почему нет? Любой горожанин продал бы душу за возможность стать сильфом.

– Только не Клод. Для него вся эта роскошь не имела значения. Знания – вот что ему было нужно. А сильфы не дураки, они сразу поняли, что он чертов гений. Они всегда забирают себе лучшее. Еду, руду, людей… – Дина вдруг умолкла и зашагала дальше так быстро, что Эш едва нагнал ее.

– Если вы с Клодом давно знакомы, зачем встречались в «Лунном свете»? Он же знал дорогу в ваши подземелья, разве нет?

– Так было удобнее, – буркнула Дина.

– Потому что вы с братом сами часто торчите у Гриза, ища покупателей на черный товар?

– И что? – Цверга дернула плечом. – Сырье всем нужно. Даже сильфы нет-нет, да и купят что-нибудь из-под полы. Минералы, сплавы для батарей… Они ведь всё равно не могут обойтись без нас и наших аэропланов. Эти их птероны – барахло, только для коротких перелетов и годятся. Туда-сюда – и всё, разрядились. Где уж им руду из Бездны доставлять.

– А что покупал Клод?

– Ферросплавы и редкоземы. Потом втирал сильфам, что это ему нужно для опытов. Надо же было ему иметь предлог, чтобы навещать меня. Сильфы ведь нас за людей не считают… Это здесь.

Улица, по которой они пришли, расширялась на перекрестке, образуя свободный пятачок в два десятка шагов в поперечнике, а потом упиралась в стену. Присмотревшись, Эш заметил, что преграда не сплошная: торцы двух домов смыкались неплотно, образуя даже не переулок, а узкий лаз, куда мог бы протиснуться один человек. Внутри царила тьма, как в брюхе у дьявола; посветив фонарем в длинную щель, Эш разглядел только уходящие в туман кирпичные стены и лужу между ними.

– Мы с Клодом договорились встретиться здесь вчера вечером. У того входа, который вам показал Гриз, слишком людно в торговые ночи, и я решила провести Клода другим путем. Он задержался, а я ждала вон там, у поворота. Услышала шум и крики и побежала сюда.

Дина указала на мостовую у входа в простенок.

– Они были здесь. Клод лежал на земле, а тот человек держал его за горло и…

Она осеклась и длинно втянула воздух. Эш молча ждал, не торопя ее.

– Я заорала и побежала к ним. У меня шокер есть, сильфовский. Тот человек выпустил Клода и скрылся между домами. Мне некогда было гоняться за ним. А Клод… – У нее некрасиво искривился рот, голос задрожал. – Он был… он был еще теплый… Я его звала, а он… не… не…

Эш поспешно отвернулся. Утешать плачущих женщин он не умел – мог лишь поберечь гордость собеседницы и сделать вид, что его тут нет.

– Давайте уточним, – сказал он, когда глухие всхлипы за спиной стихли. – Вы узнали дерущихся издалека?

– Только Клода, – выдохнула Дина. – По одежде.

– Даже ночью?

– Да. Мы хорошо видим в темноте.

– Значит, и убийцу смогли бы опознать?

– Он был в плаще с капюшоном. Лицо закрыто.

– А рост? Сложение?

– Выше Клода… и в плечах пошире, да. Едва протиснулся в лаз.

– Он не хромал?

– Нет. Удрал быстрее крысы.

– Почему вы не вызвали полицию?

– Кто, я? – Дину отчетливо передернуло. – Цверга приходит в участок и говорит, что рядом в переулке убили сильфа? Да меня бы замели в один миг и сдали Стеллариуму, лишь бы поскорее закрыть дело.

– А меня вы не боитесь, значит?

– В этих трущобах вы меня вряд ли догоните. И, – она криво усмехнулась, – вы же инспектор Эш. Мы в Хеоле газет не читаем, но кое-что знаем о жизни наверху. И о тех, кого стоит знать.

– Клод носил оружие? Огнестрел, шокер?

– Только кинжал. Хороший, я сама делала.

– А враги у него были?

– Не знаю. Думаю, нет. Если только кто-то из… тех. – Дина ткнула пальцем вверх.

– Сильфы? – удивился Эш. Девушка зло усмехнулась.

– А вы думали, они святые? В Пандее могут прирезать за монету, в Хеоле – за кусок хлеба, а в Стеллариуме – за идею. Если Клод в своих исследованиях обскакал кого-нибудь из сильфов – эти и убить способны.

– А вы их не любите, – заметил инспектор.

Дина поморщилась.

– Слушайте, я всё понимаю… сильфы такие-сякие-распрекрасные, хлеб растят, электричество гонят, и прочее, и прочее. Но как насчет нас? Наши предки строили Пандею – а кто сейчас об этом помнит? Да, мы не гоняемся за грозами, зато каждый день спускаемся в Бездну за рудой и нефтью, а это работенка потруднее, чем ловить молнии. Только сильфы за свой труд живут в небесных хоромах и на всех поплевывают свысока, а мы плаваем в чужом дерьме и гнем спины за каждый мешок муки… – Она осеклась, резко тряхнула головой и спросила другим тоном, отрывисто и сухо: – Что стало с… телом?

– Я надеялся узнать это от вас. Я ведь сказал, что расследую исчезновение.

– Значит, его хватились в Стеллариуме, да? Я думала, сильфы редко обращаются к городской полиции.

– Они и не обращались. Здесь по соседству убили одного бродягу. На нем была куртка Лансара – так мы и поняли, что с владельцем этой одежды случилась беда.

Дина вскинула голову.

– Так вы нашли одежду… и вещи Клода?

– Да, в кармане куртки обнаружили его Знак. – Эш искоса наблюдал за выражением её лица.

– И всё? – осторожно переспросила Дина.

– Кинжала не было, если вы об этом.

Она обхватила себя руками за плечи.

– Вы найдете того, кто это сделал?

– Приложу все усилия, мисс.

– А если это действительно сильфы – не побоитесь? – Дина смотрела на него со странной настойчивостью.

Эш вздохнул про себя. Девчонка явно знала больше, чем рассказала, но нажимать на нее сейчас было бесполезно. Уйдет, замкнется, перестанет доверять… Нет, нельзя.

– Убийца получит по заслугам, – твердо сказал он, глядя в её черные сухие глаза. – Обещаю.

* * *

Небо над головой светлело. Прогноз не обманул: туман таял на глазах и облака расходились, открывая пятна рассветной голубизны. Давя зевоту, Эш шел к полицейскому управлению.

За остаток ночи он изрядно замерз и проголодался, шатаясь по трущобам Западного сектора. От места, где убили Клода Лансара, до той трубы, из которой вынули труп Боба, он добирался не меньше часа, петляя в лабиринте кривых, изломанных поворотами переулков. И чем дольше он шел, тем более странным ему казались и орудие, и мотив убийства.

Человек, у которого есть пистолет, не стал бы душить Лансара руками. И наоборот: силачу, способному голыми руками прикончить молодого парня, не нужен огнестрел, чтобы расправиться с хромым стариком. Концы не срастались, в головоломке не хватало еще одного звена.

Погруженный в раздумья, он не заметил, как дошел до управления. И – остановился, чуть не налетев на тумбу, оклеенную плакатами «Разыскивается», перед входом в здание.

…Она сидела на верхушке тумбы, подогнув одно колено и упираясь каблучком сапога в чью-то ориентировку. Стройные ножки, обтянутые брюками из серебристого термосилка, оказались прямо перед лицом инспектора. По одним только брюкам и куртке из той же ткани можно было без труда определить род занятий владелицы – одежду ловцов молний ни с чем не перепутать.

Сильфида легко спрыгнула с тумбы. На вид ей можно было дать чуть больше двадцати, её пепельные волосы, собранные в высокую прическу сложного плетения, лежали на голове, как шлем с узорчатой чеканкой. Глаза поразительной синевы смотрели прямо и смело.

– Доброе утро, инспектор. – Она протянула тонкую, розовую от холода руку. – Вероника Вертекс, старший энергетик Стеллариума.

– Инспектор-детектив Лейтон Эш, полиция Западного сектора, – ответил он, пожимая её хрупкую, но удивительно сильную кисть. – Чем могу служить, миледи?

– Просто Ника, прошу вас. – Девушка улыбнулась, и он вдруг вспомнил, где слышал – совсем недавно – этот нежный и звонкий голос.

– Я к вашим услугам, Ника. Или я должен сказать – мисс Низкая Облачность?

Ее смех звучал еще красивее: точно серебряный колокольчик.

– Я прошу вашей помощи, – сказала она, отсмеявшись. – Помощи в одном важном и деликатном деле. Мой птерон припаркован на крыше. Надеюсь, вы одеты достаточно тепло для полета?

* * *

– Простите, – жалобно сказала Ника. – Мне так неловко!

– Пустяки, – выдавил Эш. – Дайте мне минутку.

Он прислонился к стволу пальмы, глотая влажный воздух. Перед глазами плыли зеленые, рыжие, пестрые пятна; пахло мокрой листвой, землей и цветами.

В ясную погоду Стеллариум действительно представлял собой волшебное зрелище – связка продолговатых янтарных бусин, парящая в синем небе. Гондолы дирижаблей походили на хрупкие прозрачные кристаллы, вспышки сигнальных огней переливались бликами на серебряном кружеве защитных сеток. Снизу тянулся ствол подъемника – будто тонкий ажурный стебель, на котором созрела золотая гроздь.

Эш не смог насладиться прекрасным видом. Птерон набирал высоту куда быстрее подъемника, и к концу недолгого полета инспектор едва мог дышать. В ушах звенело, голова трещала от боли, и вдобавок его самым неприличным образом мутило. Выбираясь из подвешенного к стыковочной штанге птерона, он чуть не сорвался с трапа, и воспоминания о этом ничуть не улучшали самочувствия.

– Это из-за высоты, – посетовала Ника. – Три тысячи футов разницы… вы не привыкли, а я не подумала. Дышите глубже, и всё пройдёт. Здесь давление ниже, чем в городе, зато больше кислорода.

– Снизу привозите? – просипел Эш. На светскую беседу сил не хватало.

– Сами производим. Из воды, вместе с водородом для дирижаблей. И еще растения помогают, конечно.

Растений тут и впрямь было много – больше, чем Эш видел за всю свою жизнь, если не считать пищевые водоросли. В застекленной гондоле раскинулся целый тропический сад. Из невидимых обогревателей тянуло теплом, со сводчатого потолка сеялась водяная пыль.

– Вам лучше? – участливо спросила Ника.

– Да, – Эш выпрямился и одернул пиджак. – После вас, леди.

Снаружи, опоясывая оранжерею, тянулся изогнутый коридор. Оба его конца упирались в металлические стены с овальными дверями, больше похожими на люки. Один из этих люков был открыт, и через проем виднелась следующая секция коридора.

– Каждый модуль Стеллариума автономен, – пояснила Ника. – Дирижабли стыкуются согласно расписанию дежурств. Вахты на аэропонных плантациях, сбор урожая, метеоразведка – дел хватает.

Второй коридор, уходящий вглубь гондолы, был короче и освещался неяркими лампами. Три двери вели, вероятно, в жилые помещения, но Ника повела гостя к четвертой, расположенной в дальнем конце.

– А как же охота?

– На грозу мы выходим только на птеронах. Дирижабли слишком уязвимы, а ловля молний – опасное дело. Редкий сезон обходится без потерь. – Ника горько усмехнулась. – А горожане думают, что быть сильфом – это сытно есть, нежиться в оранжереях и ничего не делать. Попробовали бы они разворачивать конденсаторы в грозу или сутками корпеть в лаборатории, проверяя расчеты… Сюда, пожалуйста.

Она распахнула дверь, и Эш порадовался, что не успел снять плащ. Из помещения дохнуло таким жгучим морозом, что щеки заныли.

– Клод! – сердито вскричала Ника. – Ты опять работаешь?

Эш моргнул.

У стола, заставленного стеклянными и металлическими емкостями, стоял щуплый юноша в халате из термосилка. Из колбы перед ним валили клубы едко пахнущего ледяного пара, оседая инеем на блестящей ткани.

Заслышав окрик, юноша повернулся к двери. Шея у него была обмотана шарфом, и двигался он так, словно не мог крутить головой.

– Д-доб-рый д-день, – сиплым шепотом сказал Клод Лансар, покойный гражданин Стеллариума и обладатель именного Знака. – В-вы инс-спек-тор Эш?

Он чудовищно заикался.

* * *

– Это я виновата. Не надо было разрешать ему ходить в те жуткие трущобы. Что хорошего можно ждать от контрабандистов?

Клод протестующе зашевелил пальцами.

– Говорит, что у них хорошие материалы, – с кислым видом пояснила Ника. – Видите, инспектор, с ним невозможно сладить. Медик прописал ему постельный режим, и что же? Стоило мне отлучиться, как он опять в лаборатории!

Клод сидел на стуле, прямой и бледный. Выглядел он неважно – взгляд тусклый и потерянный, губы серые, движения скованные. Ника строго запретила ему разговаривать и вообще напрягать горло, поэтому он общался на сильфийском жестовом, а она переводила его безмолвную речь на общий язык.

– Позавчера Клод отправился в Пандею за очередным заказом. Он не любит летать, поэтому воспользовался подъемником. Когда он подошел к условленному месту встречи, на него набросился какой-то мерзавец, схватил за горло и чуть не задушил. Клод потерял сознание, а когда очнулся, его куртка пропала, и грабителя нигде не было видно.

Эш задумчиво кивнул. Пока что рассказ Клода повторял показания Дины, но уточнить не мешало.

– Вы были вооружены?

– У него был кинжал, – перевела Ника. – Он пропал вместе с другими вещами. Придя в себя, Клод с трудом добрался до подъемника и вернулся в Стеллариум. Я уже извелась от беспокойства и собиралась лететь на поиски, когда он объявился.

Эш обернулся к Клоду.

– Разрешите осмотреть вашу шею?

Тот кивнул и неловкими, будто негнущимися пальцами начал разматывать шарф. Ника поспешила ему помочь.

Под шарфом на шее Клода обнаружились припухшие лиловые синяки. Справа – один большой кровоподтек, слева – еще три глубоких и один слабый, смазанный.

– Что-нибудь еще пропало? Кроме одежды, кинжала и Знака?

– В том-то и беда, – вздохнула Ника, укутывая напарника шарфом. – Клод такой рассеянный! В тот день он положил в карман куртки одну вещь и забыл её вынуть перед уходом.

– Что за вещь?

– Некое… устройство, которое мы разрабатывали уже несколько месяцев. Для обывателя в нем нет никакой пользы, но от него зависит исход одной научной работы. Его потеря может стоить Клоду карьеры и даже Знака. – Ника всплеснула руками. – Уму непостижимо, что его ограбили именно в тот вечер, когда он по ошибке унес образец с собой!

– Насколько велик этот… образец?

– Размером чуть больше кулака.

– Похож на что-нибудь ценное? На часы или украшение?

– Нет, и это мне больше всего пугает. Грабитель мог выбросить его как мусор, не понимая истинной стоимости украденного.

– Мусор собирают цверги. Могли они приспособить это устройство для своих нужд?

– Разве что разобрать на детали и лом. Для них это слишком высокая технология.

Эш кивнул.

– Еще один вопрос, мистер Лансар. Какие у вас отношения с Диной Чимин?

– С какой еще Диной? – Голос Ники похолодел на пару градусов.

– С цвергой, продающей вам редкоземельные руды, – напомнил Эш.

Клод нерешительно задвигал пальцами.

– Просто знакомая, – ледяным тоном перевела Ника. – Еще что-нибудь?

– Нет, благодарю вас. – Эш мысленно выругал себя за оплошность: в присутствии Ники не стоило спрашивать о других женщинах. Вполне ожидаемо, что двух молодых сильфов связывает нечто большее, чем совместная охота за молниями и работа в лаборатории. И, глядя на прекрасную леди Вертекс, приходилось признать, что у малютки Чимин не было ни единого шанса.

– Я еще не завтракала, – объявила Ника. – Вы голодны, инспектор? Клод не хочет есть, но вы, надеюсь, составите мне компанию?

* * *

– Ника, вы когда-нибудь смотрели в Бездну? – спросил Эш.

Птерон с развернутыми крыльями скользил над белым кучевым морем. Как и сулили прогнозы, день выдался ясный – облака опустились ниже города, и Пандея купалась в солнечном свете. Ниже, на покрывале туч, скошенным треугольником плыла её тень. С высоты город выглядел почти правильным диском: перевернутый конус основания скрывался за плоской верхней гранью.

– До того, как стать энергетиком, я работала в группе по наблюдению за Большой Аномалией, – отозвалась Ника. – Наши дирижабли не могут опускаться к поверхности, там слишком горячо для них. Но за нижней границей облаков я была.

Она замолчала и выровняла чуть качнувшуюся от порыва ветра машину. На этот раз она вела птерон медленно и плавно, избегая резких нырков.

– Правда, там мало что видно. Земля еще горит, ниже пяти тысяч футов всё тонет в дыму.

– А я вот не был. Хотя, возможно, каждому было бы полезно там побывать. Чтобы помнить, где мы находимся. И почему.

– Иногда, – Ника качнула рычаг, и птерон лег на крыло, подставляя кабину солнечному свету, – лучше забыть, чтобы не терзаться напрасными сожалениями.

– Мы все так устроены, – согласился Эш. – Помним о том, что было в конце, и забываем, с чего всё началось. Я только недавно узнал, что десять лет назад в Пандее умер последний человек, помнивший мир до Исхода. Ему было тогда три года.

– Может, люди и забыли, какой была Земля до Исхода, – Ника скривила губы. – Но они не забыли, кто был тому причиной. Страх перед наукой – вот еще один повод, из-за которого нас ненавидят в городе.

Разговор увял. Птерон снижался по спирали – серебряная пылинка в солнечных лучах. Внизу железным колесом вращалась Пандея – стены-обод, спицы-проспекты. За черный шпиль подъемника зацепилось одинокое перистое облако, и золотистая гроздь Стеллариума окуталась легкой дымкой. Отсюда она казалась изящной брошью на синем небесном шелке, драгоценной безделушкой, выпавшей из чьей-то могущественной и небрежной руки.

«У Господа Бога под дверью», – вдруг всплыло в голове. Эш сам не ожидал, что помнит эти строки. Джо писала стихи, но никому не показывала, даже ему: стеснялась. Он нашел тетрадь случайно, два года спустя…

– Значит, вы изучали Аномалию? – спросил он, заглушая непрошенные воспоминания.

– Конечно. – Ника слегка оживилась. – Хотя это постоянный феномен, но за ним тоже надо наблюдать – как-никак, от него зависит жизнь города. Работа рутинная, но интересная. Например, вы знали, что Большая Аномалия имеет форму фонтана? Когда-нибудь видели, как пластиковый шарик держится на струе питьевого фонтанчика?

Эш усмехнулся.

– У меня никогда не получалось положить его точно в центр, он вечно соскальзывал. Надеюсь, Пандея не соскочит когда-нибудь со своего места, как тот шарик.

– О, нет, это довольно устойчивая структура. Если вдуматься, нам невероятно повезло. Не будь поле отрицательного тяготения так жестко закольцовано внутри Аномалии, нам не удалось бы возвести на ней город. Представьте, если бы та же сила, что держит Пандею на весу, действовала без ограничений, унося в небо всю воду, воздух, людей…

– Если верить хроникам, в Исходе выжил один из ста тысяч. Я бы не назвал это везением, леди.

– Но мы еще живы, – тихо сказала Ника, помолчав. – Что толку горевать о мертвых, когда есть живые, которым нужен свет, тепло и хлеб?

Эш замешкался, подбирая слова, а потом глянул за борт – и забыл, что хотел ответить.

Птерон успел снизиться и теперь скользил в сотне футов над крышами Западного сектора. Отсюда паутинка кривых улиц казалась рисунком трещин на старой заплесневевшей штукатурке. Или – папиллярным узором на чьей-то грязной ладони… Да, как на ладони…

Крылья птерона затрепетали, аппарат замедлился, завис и с легким толчком опустился на крышу. Крюки посадочных опор скрипнули, уцепившись за конек.

– Буду ждать известий, – Ника на прощание протянула ему руку. – До встречи, инспектор… до скорой, надеюсь?

– Да, – рассеянно отозвался Эш, – да, до встречи. – И торопливо полез по пожарной лестнице вниз, пытаясь поймать на лету ускользающую догадку.

* * *

Когда он подошел к знакомой двери с покосившейся электрической луной, солнце уже закатилось. Погода снова испортилась и зарядил дождь, напоминая вчерашний вечер. Сейчас Эш не имел ничего против дождя. Холод помогал побороть сон, а спать хотелось ужасно.

Но отдыхать было еще рано. Сначала требовалось расколоть Гриза – без этого Высокий совет Стеллариума не станет даже смотреть на остальные доказательства.

Он потянул дверь на себя – и остановился, едва приоткрыв её на ширину ладони.

Внутри было темно.

Эш замер на пороге. Сунул руку под плащ и вытащил пистолет. Левой вынул из кармана фонарь, распахнул ногой дверь – и быстро сдвинулся к косяку, светя и целясь в темноту одновременно.

В свете фонаря блеснули груды осколков на стойке и лужи на полу. Луч медленно обошел помещение и остановился, выхватив из мрака грузную тень у подножия стойки.

Мэтью Гриз умер совсем недавно – Эш понял это, едва взглянув на тело вблизи. Кровь, что вытекла из круглой дыры между глаз и скопилась лужей под затылком, еще не успела загустеть.

Эш присел рядом с телом, не выпуская из рук пистолета. В голове царила сумятица. Гриз не был ему другом, но что-то всё равно царапнулось изнутри. Если бы он вовремя сообразил, что нерадивого исполнителя могут убрать… если бы пришел хоть на полчаса раньше…

Шорох за спиной предупредил его за миг до удара. Не оглядываясь, Эш нырнул вбок, перекатился через кровавую лужу – черт с ней, с одеждой, грязнее ей уже не стать! – ногой подсек нападающего, сшибая его на пол.

…и выдохнул, разглядев лицо под сбившимся на сторону капюшоном.

– Пак, ты сдурел? – устало спросил он, опуская пистолет. – Мало тебе контрабанды?

– Ты! – Цверг перевернулся, подслеповато моргая от света фонаря и выставив перед собой руку с ножом. – Куда ты её дел? Говори, легавый!

– Кого? – не понял Эш.

– Где моя сестра? – Пак угрожающе двинулся вперед, и Эш поспешил вскинуть пистолет.

– Слушай внимательно, – раздельно произнес он. – Я не убивал Гриза. Я только что пришел. Перед этим я три часа ползал по сточным трубам и сыт по горло всеми вашими секретами. Так что давай сначала, четко и по порядку: что у тебя стряслось?

– Дина пропала, – просипел Пак. Нож он всё ещё держал наготове, но бешеный блеск в его глазах угас. – Сидела у себя, ревела, радио слушала. И вдруг сорвалась, точно на пожар. Я в ангаре был, заправлялся… вернулся – нет ее. Оставила записку, что в «Лунный свет» ушла; а зачем – не написала.

– Проклятье, – Эш помотал головой, отгоняя липкую сонную пелену, застлавшую мысли, и рывком поднялся на ноги. – Плохо дело, Пак. Если я не ошибся, то Дину забрал тот же человек, что убил Гриза.

– Кто?!

Вместо ответа Эш распахнул дверь.

– Говоришь, заправил аэроплан? Это хорошо. Твоя сестра в Стеллариуме. Подъемник закрыт, так что придется лететь.

– За незаконную стыковку в Стеллариуме с меня голову снимут, – проскрипел Пак, пряча нож. – И аэроплан отберут.

– Тебе что дороже – аэроплан или сестра?

– Заткнись, – огрызнулся цверг. – И двигай за мной.

* * *

Дверь лаборатории оказалась заперта. С пяти выстрелов удалось разбить замок – но, конечно, о внезапности речи уже не шло. Когда Эш выломал остатки механизма и распахнул дверь, его ждали.

Дина сидела в кресле – руки привязаны к подлокотникам, в зубах жгут из скрученной тряпки. Она смотрела в сторону двери, но вряд ли видела вошедшего: её взгляд был мутен и пуст. По другую сторону стола развалился на стуле Клод, с виду – пьяный до бесчувствия, со стеклянно-тусклыми глазами и отвисшей нижней губой.

Ника стояла за креслом, выставив из-за спинки руку с пистолетом. Вороненое дуло упиралось в подбородок Дины – на бледной коже отпечатался красный полукруг.

– Доброй ночи, инспектор, – голос сильфиды звучал по-прежнему чарующе. – Оружие на пол, пожалуйста.

– Вы зря мучаете девушку. – Держа руки на виду, Эш положил пистолет на пол и оттолкнул ногой. – У нее нет того, что вам нужно.

– А вы знаете, что мне нужно?

Ника вышла из-за кресла. Теперь она целилась Дине в голову, не выпуская Эша из поля зрения.

– Вы уверяли меня, что пропавшее устройство представляет ценность только для вас, – упрекнул её Эш. – Еще одна ложь, леди Вертекс. Если бы вы не подозревали, что цверги украли и сохранили его, то не стали бы похищать Дину.

– Инспектор, – в нежном голосе прорезался холод. – Вы его нашли или нет?

– Сейчас объясню, – Эш примирительно поднял руки. – Вы задали мне непростую задачу. В тот вечер рядом с потерявшим сознание Клодом побывали трое. Грабитель, Дина Чимин и Прыткий Боб. Начнем с грабителя – это был, конечно, Мэтью Гриз. Все улики указывали на него: рост, недюжинная сила, знание места встречи. Отметины на горле у Клода – отпечатки пальцев одной руки. Второй рукой Гризу пришлось перехватить кинжал противника – отсюда и рана на ладони. Но какой у него мог быть мотив, чтобы ввязываться в такое опасное дело? Разве что кто-то его нанял…

– Вы испытываете мое терпение, инспектор. – Пистолет в руке Ники опустился, нацелившись на колено пленницы. – Если не хотите, чтобы она пострадала, говорите быстрее.

– Я ведь детектив, – Эш улыбнулся. – Не лишайте меня минуты тщеславия, прошу вас.

Ника сжала губы и неохотно кивнула.

– Дину я сразу исключил из списка подозреваемых. Видите ли, её тоже интересовали вещи, найденные вместе с курткой Клода. Заполучи она устройство – не стала бы задавать мне такие подозрительные вопросы. С другой стороны, Дина видела, как Гриз душил Клода. Если бы грабитель обшарил карманы жертвы и забрал устройство перед тем, как скрыться, она бы это заметила. Значит, Гризу оно не досталось. Но тогда почему Дина не взяла его сама? У нее ведь были для этого все возможности.

Эш покосился на Клода, но тот по-прежнему не подавал признаков жизни.

– Выходит, в ту ночь на месте преступления находился кто-то еще. Тот, от кого Дина сбежала, не успев толком осмотреть Клода. И это был не Боб – старик-калека ничем не мог угрожать вооруженной девушке. Нет, там побывал кто-то более опасный. Именно он спугнул Дину, застигнув её рядом с Клодом. А пока этот неизвестный гонялся за Диной, оказавшийся поблизости Боб успел обобрать Клода и удрать с его курткой. Но далеко он не ушел. Тот, кто преследовал Дину, вернулся к Клоду, обнаружил пропажу и бросился за вором. Так ведь?

У Ники даже ресницы не дрогнули. Не дождавшись ответа, Эш продолжал:

– Я ведь уже говорил: мы часто помним, что было в конце, но забываем, с чего всё началось. Я сам чуть не совершил ту же ошибку. Увлекся расследованием нападения на Клода и упустил из виду убийство Прыткого Боба – а в нем-то и был ключ ко всей головоломке. Во-первых, оружие. Пистолет – дорогая вещь, не для простого обывателя. Во-вторых, место преступления. Это самая тесная и запутанная часть города. Там десяти шагов не пройти по прямой – сплошные повороты. Чтобы застрелить жертву, убийца должен был следовать за ней по пятам. Но при выстреле с малой дистанции пуля пробила бы тело навылет, а не застряла внутри. И, в-третьих, судя по направлению раны, стреляли снизу – входное отверстие в пояснице, а пуля засела между ребрами. Я никак не мог увязать эти три факта вместе, но на обратном пути из Стеллариума меня осенило. С летательного аппарата все закоулки наших трущоб видны как на ладони. Коронер ошибся, полагая, что убийца целился снизу в стоящего или бегущего человека. На самом деле стреляли сверху и сзади, только Боб в это время уже лежал на земле. И пуля прилетела действительно с большого расстояния – выше крыш. Я угадал?

Ника снова не ответила.

– Конечно, преследовать вора по воздуху могли и цверги – хоть тот же Пак с его аэропланом. Но только ваши птероны способны двигаться на малой скорости и зависать на одном месте, чтобы осветить мишень фарами и прицелиться. И только птерон может безопасно взлетать и садиться в жилых кварталах. Аэроплану нужна бетонная полоса или стыковочная штанга.

Он помолчал, глядя в её синие глаза. Чистые, как небо, не омраченные даже тенью сожаления.

– Вы хороший стрелок, Ника, но неопытный убийца. Иначе вы бы знали, что нельзя полагаться на одну пулю. Пока вы сажали птерон на крышу соседнего дома, умирающий Боб сумел поднять незакрепленную решетку стока и заполз внутрь. Вы спустились вниз и обнаружили, что вор исчез вместе с добычей.

Наверное, вы рано или поздно нашли бы его, будь у вас время. Но вы не могли надолго бросить Клода без присмотра. И, что еще хуже, вы не знали точно, у кого находится прибор. У Гриза? У девчонки, которую вы не смогли поймать? У исчезнувшего бродяги? А может, он остался у Клода – и цверги вернутся за ним, пока вас нет рядом? И вы решили не гнаться за четырьмя зайцами одновременно, а сосредоточиться на том, что ближе. Перелетели на перекресток, забрали Клода, вернулись в Стеллариум – и уже оттуда начали действовать. На поиски украденных бродягой вещей подрядили меня, Гриза прикончили, заметая следы, а Дину решили допросить по всей сильфийской науке.

Ника криво улыбнулась.

– Как вы догадались насчет Гриза?

– Я видел, как он слушает ваши прогнозы погоды – с куда большим благоговением, чем воскресные проповеди в церкви. Когда я понял, что Боба убили вы, то вопрос о нанимателе Гриза отпал сам собой.

– По-вашему, я наняла его, чтобы украсть то, что и так принадлежало мне?

– Все забывают, что было в начале, – со вздохом повторил Эш. – Зачем Клод вообще оказался в тех трущобах? Почему вы позволяли ему навещать цвергов? Из-за контрабандного сырья, верно? Но какой прок выгадывать гроши за черный товар, если Стеллариум не жалеет средств на научные проекты? Значит, дело было не в экономии, а в том, чтобы добыть материалы в обход портового учета. То есть, скрыть от властей Пандеи, что и в каком количестве идет в ваши лаборатории. Похоже, что ставки в этой игре куда выше, чем кража дорогого оборудования… и что Клод вовсе не случайно забрал устройство с собой.

– Это только ваши догадки. – У нее чуть дернулась щека.

– Возможно. Но если предположить, что это устройство не менее ценно для цвергов, чем для сильфов… тогда нет ничего удивительного, что Гриз напал на Клода по вашему приказу. Красть у самой себя действительно нет смысла. Другое дело – остановить перебежчика, который собирался передать своим друзьям-цвергам научный артефакт. Только Гриз оказался нерасторопен и упустил ваше устройство из рук. Надо думать, за это он и поплатился?

Лицо Ники закаменело.

– Гриз был тупым ревнивым животным, – процедила она. – Он всё испортил. Что бы о нас ни болтали в городе, но воскрешать мертвых мы не умеем.

– Погодите. – Эш сглотнул, по спине волной хлынули ледяные мурашки. – Вы… О, Господи, так вы…

Он еще раз взглянул на обмякшего на стуле Клода, изумляясь своей недогадливости. Вспоминая холод в лаборатории и навязчивый запах реактивов… заглушающий все остальные запахи.

– Мертвого нельзя воскресить, – повторила Ника. – Можно ненадолго придать видимость жизни. Гальванизировать труп, заставить его стоять, двигаться, повторять одну-две фразы. Но и только.

– Браво. – Эш скрипнул зубами от досады. – Вы меня провели, и даже больше. Вы видели цвергу у тела Клода, но не знали, кто она. А я, дурак, назвал вам её имя.

– У Клода в комнате был спрятан передатчик, – усмехнулась Ника. – Имя и знакомый голос – конечно, девчонка купилась. Она слишком хотела верить, что её друг жив.

– Столько усилий – и все зря. – Эш покачал головой. – Я ведь уже сказал: у нее нет того, что вам нужно. Как только я догадался насчет выстрела с птерона, остальное было несложно. Я прошел по всем улицам квартала и проверил решетки стоков. Лишь в одном месте совпали три признака: незакрепленная решетка, выбоина на мостовой, где Боб споткнулся и упал, и улица такой ширины, чтобы птерон не мог приземлиться с развернутыми крыльями. Именно там, на дне стока, эта вещица и лежала.

Он отвернул полу плаща и показал висящую на поясе металлическую коробку размером чуть больше кулака.

– Так-то лучше, – буднично сказала Ника, направляя пистолет ему в грудь. – Положите на пол. Немедленно.

– Ника, вы знаете, что такое гремучий газ?

Синие глаза удивленно распахнулись. Эш вздохнул.

– Вы опять сосредоточились на конце и упустили из виду то, что было вначале. Как я сюда попал, если подъемник закрыт на ночь, а водить аэроплан я не умею? И кто находится здесь уже полчаса, пока я отвлекаю вас болтовней?

Ее губы шевельнулись – он прочитал по ним беззвучно произнесенное ругательство и не сдержал ухмылку.

– Хотите что-нибудь качественно починить – зовите цверга. Хотите что-нибудь качественно сломать – зовите цверга. Думаю, Паку хватило времени, чтобы разобраться, где тут у вас водород для дирижабля, и подать его в контур жизнеобеспечения. Я не помню, при какой концентрации воздушно-водородная смесь становится взрывоопасной. Но не советую вам проверять это опытным путем.

Ника прерывисто втянула воздух, словно пыталась по запаху понять, не обманывают ли ее. Пистолет в её руке опустился. Снаружи вдруг скрежетнуло, пол вздрогнул и качнулся так, что Эш с трудом удержал равновесие.

Пак возник на пороге, будто из-под земли выскочил. Он отдувался после бега, его лицо и волосы обильно припудрила пыль.

– Готово, – пропыхтел он. – Я отстыковал модуль, а то весь этот сильфовский улей грохнем ненароком. – Он умолк, заметив Дину, привязанную к стулу, и замершую рядом Нику. – Ах ты…

– Пак! – прикрикнул Эш. – Всё потом. Забирай её и уходи.

Пак двинул челюстями, но смолчал. Подбежал к Дине, быстро обрезал веревки. Девушка сломанной куклой сползла со стула; брат поднял её на руки.

Ника искоса следила за ними, не двигаясь с места.

– Я тебя запомнил, сука, – выдохнул Пак сквозь зажатый в зубах нож, пробираясь мимо нее с Диной на руках.

– Скорее, – поторопил Эш.

– А ты?

– Мне она ничего не сделает. Увози Дину, живо!

Ника молча проводила Пака взглядом. Когда тяжелые шаги цверга затихли в коридоре, она ядовито улыбнулась.

– Вы правильно сделали, что не рассказали ему о своей находке. Если бы он знал, что вы прячете под полой, – зарезал бы вас без колебаний. Эта вещь стоит дороже сотни глупых девчонок.

Эш взвесил коробку в руке.

– И всё-таки – что это?

– Источник энергии. Невероятно эффективный и практически вечный. Клод действительно был гением. Наши предки, пытаясь решить ту же задачу, разнесли планету вдребезги. А у него – получилось.

Ника отодвинула стул и села, небрежно играя пистолетом. Уверенность возвращалась к ней на глазах.

– Вам повезло, инспектор. Будущее Стеллариума – в ваших руках. Назначайте любую цену, я не стану торговаться.

– Будущее?

– Владея этой технологией, Стеллариум избавится от сырьевой кабалы. Мы больше не будем зависеть от цвергов с их грузовыми аэропланами и от белковых фабрик Пандеи.

– И вы думаете, что Хеол и Пандея смирятся с новым положением дел?

– А что они нам сделают? Стеллариум не привязан к Большой Аномалии. Все наши сооружения автономны и могут летать без поддержки.

– Значит… хотите отделиться и основать собственный город? – просипел Эш. То ли воздух здесь был слишком сух, то ли это водород так действовал – горло будто бумагой изнутри оклеили. – Уйдете и оставите их без зерна и тепла?

– Таков закон природы. – Лицо Ники было безмятежным. – Чтобы взлететь, нужно сбросить балласт.

– И вы уверены, что я соглашусь?

– Конечно. Никто не предложит вам того, что предлагаю я. Жизнь, инспектор. Не то скотское существование, к которому мы приговорены по милости наших предков, – нет, настоящую полнокровную жизнь. Свободу от голода, нужды и непосильного труда. Свободу учиться, творить… любить, не боясь, что болезни и скверные врачи положат конец вашему счастью.

У него заныли стиснутые зубы. Чтобы разомкнуть закаменевшие челюсти, потребовалось сделать усилие.

– Вы поэтому так долго не догадывались, что Клод работал на цвергов? – тихо сказал он. – Не верили, что он мог отвергнуть вас, такую прекрасную и умную, ради чумазой девчонки из подвала? Не допускали мысли о том, что он использовал вас так же, как вы хотели использовать его?

Ника сжала губы. В других обстоятельствах Эш залюбовался бы тем, как она держит удар: лишь брови сдвинулись да скулы слегка порозовели.

– У девчонки была фора, – ровно сказала она. – Клод знал её давно, такие узы трудно разорвать. Но вы, инспектор, – вас ведь ничто не держит в Пандее. Я наводила справки о вас в магистрате. Ни семьи, ни близких, ни друзей – одна работа, верно? Что вас ждет здесь? Нож очередного бандита, или пуля в темном переулке, или та же чахотка, что унесла вашу жену. В лучшем случае – одинокая старость в вонючей богадельне. В этой мусорной яме, называемой городом, просто нет иного будущего. Ни у кого… кроме вас, если вы сделаете правильный выбор.

Она улыбнулась, чуть смягчая голос.

– Подумайте хорошенько. В ваших руках – ключ от новой колыбели человечества. Помогите нам создать ее, и мы не останемся в долгу. Вы станете одним из нас. Войдете в число избранных, кому достанется билет в рай.

– Все почему-то забывают, – пробормотал Эш, – о том, что было вначале. Даже те, кто смотрел в Бездну.

И сделал шаг назад. Другой; Ника вскинула пистолет, её палец нерешительно лег на спуск.

– Не надо, – попросил Эш. – Не рискуйте.

Не сводя взгляда с Ники, он попятился к двери. Вывалился в коридор, чуть не зацепив высокий порог. Услышал окрик – и побежал со всех ног, запретив себе оглядываться.

В оранжерее царил полумрак. Густой аромат почвы, зелени и меда окутал инспектора, пока он ломился напрямик через заросли. Не успел замедлиться – ударился о стеклянную стену, точно глупый шмель. Закрутил головой: дверь, выходящая на внешнюю галерею, оказалась в двух шагах.

– Стой! – крик ударил в спину вместе с треском ломающихся веток. Эш не обернулся, сражаясь с дверным рычагом. Ему нужна была всего одна секунда. Метнуть тяжелую железку через перила – и пусть ищут в Бездне свой ключ от рая…

– Не смей!

Дверь поддалась. Теплый воздушный поток взъерошил ему волосы на затылке, вырываясь в открытый проем.

Он поднял руку, замахиваясь.

Позади вспыхнул свет. Выстрела Эш не услышал – взрывная волна пришла первой.

«Всё-таки рискнула», – пронеслось в голове за миг до того, как наступила тьма.

* * *

Вначале вернулась боль. Жгучая, давящая, заполняющая тело без остатка. Он вдохнул – резь в груди сгустилась, подкатила к горлу соленым комком. Во рту было сухо, незнакомый едкий запах жег ноздри.

Боль – это хорошо. Боль – для тех, кто жив.

Эш насилу открыл левый глаз. Правый не открывался: кровь склеила веки. Сквозь пелену слез медленно проступало нечто серое и черное. Расплывчатое и бесформенное.

Облака?..

Он попытался привстать, но не находил опоры. Шевельнул рукой – и ощутил только пустоту. Ветер обдирал кожу, как наждак, мысли путались и сбивались.

Неумолимо – холодным лезвием под ребро – в сознание вошла догадка.

Он не лежал.

Он висел.

Облака двигались наверху, сталкиваясь боками. Ползли по спирали, обвиваясь вокруг ствола Большой Аномалии наподобие пряжи вокруг веретена. Нарушая законы естества, туманный хобот смерча поднимался снизу вверх – зона отрицательной гравитации тянула из океана воду, чтобы рассеять её конденсатом в семи тысячах футов над поверхностью. Столб водяной взвеси и сернистых испарений возносился к небесам, не замечая застрявшей в нем человеческой мошки.

Сейчас Эш мог бы заглянуть в Бездну сам – но не стал поворачивать голову. Лучше было смотреть вверх. Туда, где за непроницаемой облачной завесой остался золотой, хрустальный Стеллариум. И Пандея – кривые улицы и горбатые домики, мутные зеркальца рыбных и крилевых садков, бетонные стрелы портов-аэродромов. И Хеол – опрокинутый муравейник, приросший к основанию города: лабиринт труб и технических коридоров, цехов и ангаров, где дремлют в ожидании вылета железные птицы…

Боль понемногу притуплялась, страх растворялся в безразличии, и уже не было сил держать глаз открытым. Эш зажмурился, уступая неизбежному; потом еще раз, из чистого упрямства, разлепил веки.

Солнечный луч уколол его в зрачок. В облаках блеснул синевой узкий разрыв, что-то маленькое и темное выпало из прорехи в серой пелене – и пошло вниз, кружась кленовым семечком на ветру.

Эш знал, что это не тот аэроплан. Что они летят не за ним. Что его всё равно не найдут, попросту не заметят с такой высоты.

Но почему-то продолжал смотреть – и ему мерещилось, будто крест распростертых крыльев приближается и растет.

## Арбор

Автор: Юлия Бриз


В зарослях чернога что-то громыхнуло, разбудив Уорра. Он вскочил, прижимаясь руками-ветками к стволу высокого дерева. Уорра долго прислушивался, но других громких звуков не последовало. Он посмотрел на Ренки, тот спокойно лежал между корней, расправив веточки на голове от любопытства. Судя по виду, Ренки не чуял опасности. Уорра успокоился.

Уорра чувствовал, что не выспался. Ему хотелось еще немного скрутиться калачиком и полежать, но беспокойные пылинки в еле пробившихся лучах света напомнили ему о хлебе насущном.

Уорра потянулся, растягивая слегка одеревеневшие конечности. Если он долго не будет двигаться, у него могут отрасти корни, и он станет деревом. «Древо от древа во древо обернется», – пронеслись в его голове неизвестно откуда взявшиеся слова.

– Пойдем, – позвал он Ренки и постучал себя по покрытой корой ноге. Друг подскочил и встал перед ним. Ренки соображал лучше других отпочковавшихся, и Уорра держал его при себе. Однако четырехпалый друг понимал далеко не всё, поэтому особо важные команды Уорра подкреплял сигналами.

Уорра тоже когда-то был отпочковавшимся, но постепенно дорос до древня. Древнями становятся только самые сильные, да и то, если повезёт. Уорра считал, что ему очень повезло. В одной из стычек он получил орган, который сделал мир понятным. Поглотив соперника, Уорра начал осознавать себя и различать смыслы. Это дало ему большое преимущество.

Ренки подставил обросшую сизым мхом голову. Он хотел, чтобы его почесали. Уорра не заставил себя ждать. Впервые увидев Ренки, Уорра удивился, как такое небольшое существо достигло четвертого уровня. Но скоро секрет раскрылся. Ренки каким-то чутьем понимал силу врага. Благодаря росту он легко избегал ненужных столкновений. Если же враг был по силам, Ренки побеждал за счёт скорости и длинных острых когтей.

Когда Ренки попал в ловушку из веток и листьев, Уорра уже владел территорией. Вид несчастного притихшего существа тронул сытого в тот момент Уорра, и он решил отпустить его. Но Ренки увязался. С тех пор они всегда вместе.

Уорра шагал, приминая траву длинными ногами. Он отличался от других двумя ногами и прямой осанкой. Редкость среди древней. Четыре конечности давали скорость и устойчивость, зато с двумя он мог больше маневрировать и брать в руки палку. Последнего врага он победил, проломив ему голову дубиной. Вообще Уорра казался больше за счёт прямой походки, это производило психологический эффект. Его боялись. Особенно когда он со свистом размахивал дубиной. Сейчас она висела у него на поясе. Он сам придумал эту конструкцию, чтобы освободить руки, а дубина всегда находилась при нем.

От нападения сзади Уорру защищали острые клинья на спине и логтях. Ноги до самой спины покрывала твердая кора. Остальное же тело укутывали, будто шерсть, мелкие иголочки синего цвета. Они очень красиво переливались на свету, но были абсолютно бесполезны в битве. Уорра считал иголки своим слабым местом и хотел победить такого противника, чтобы иголки трансформировались во что-то более практичное. Идеальным соперником мог быть сосед с его почти каменными пластинами. Тогда защита Уорры стала бы совершенной, и он мог бы воплотить свою мечту. Но пришло время сделать обход и поесть.

Он шел по тропинке, думал о жизни, когда внезапно зацепился ногой за корень. Ещё вчера на этой дорожке ничего не росло, и вот кустарник за ночь пустил свое щупальце. Уорра остановился.

– Рой! – приказал он Ренки и показал рукой на корень. Ренки одним прыжком подскочил к корню и начал когтями рыть ямку под ним. На планете, где всё растёт как на дрожжах, очень важно держать тропинки под контролем. Когда ямка стала достаточно глубокой, Уорра снял дубину с пояса, просунул её между землей и корнем и с силой надавил. Корень треснул с одной из сторон. Дальше Уорра схватился за него руками и вырвал остатки.

– Молодец! – иголочки на его теле зашуршали. А Ренки запрыгал вокруг ног Уорры: ему нравилось шуршание иголочек.

Когда тропинка освободилась, они пошли дальше. Колючие кустарники сплошь росли под массивными вековыми деревьями. Уорра насвистывал придуманную на ходу мелодию, а Ренки бодро бежал, то забегая вперед, то останавливаясь и прислушиваясь.

Наконец перед ними показалась полянка, обнесенная импровизированным забором. Неотесанные стволы деревьев, кое-где вырванные с корнями, были уложены по кругу и связаны между собой самодельными веревками. Вот и весь забор. Уорра соорудил его примерно год назад. Потратил много времени и сил, зато теперь ему не нужно ловить завтрак. Все отпочковавшиеся находились под рукой внутри загона.

Он подошёл к входу, поднял, словно щепку, массивное заградительное бревно и вошёл. Внутри находилось место слияния корней кумуса и батора – двух старых гигантских деревьев, закрывавших своими кронами сотни метров. Их толстые стволы находились за пределами поляны и были невидны из-за кустарника.

В давние времена корни этих деревьев встретились под землёй, вошли в симбиоз и проросли на поверхность, чтобы породить почки. Корни образовали спираль из толстых колец. Каждый виток означал около сотни лет. По всей длине основных корней отходили корни поменьше, они тоже образовывали спирали. Эти маленькие спиральки были местом формирования почек. Созрев, почки отпочковывались и разбредались в разные стороны.

За ночь отпочковалось три округлые, похожие на капусту почки. Они бездумно передвигались туда-сюда на своих ножках-корешках. Уорра оглядел загон и остался доволен: еще пять дозревали, и около десяти новых появилось.

Разные сочетания разных деревьев давали и разные почки. Те, которые находились на территории Уорры, были неуклюжими и медленными. Они не обладали ни слухом, ни зрением, зато реагировали на вибрации и отличались силой.

Уорра старался не есть тех, кто только отпочковался, потому что они были недостаточно питательными. Явно голодный Ренки не понимал такого странного поведения друга, поэтому подбирался к одному из них. Ренки уже припал к земле и растопырил колючки вдоль хребта, готовясь прыгнуть на жертву. Но Уорра вмешался, как обычно.

– Прекрати! – крикнул он и дубиной перекрыл путь Ренки.

– Сейчас поедим. Потерпи, – сказал он уже спокойнее, когда Ренки опустил колючки и обиженно замигал глазками.

Уорра направился к камню на краю загона, уперся в него ногой и немного сдвинул. Под камнем в небольшой ямке находились самодельные веревки. Он достал одну и свистнул. Ренки сразу понял, что от него хотят, побежал к отпочковавшемуся и начал стучать задними лапами по земле, создавая микро вибрации. Оживший побег быстро засеменил в противоположную сторону, прямо к Уорре, который уже связывал первого. Пока Уорра привязывал второго к первому, Ренки привел ему третьего.

Улыбнувшись маленькому помощнику, Уорра разогнулся и отправился к выходу. Троица округлых существ, смешно подпрыгивая и сталкиваясь между собой, побрела следом. Голодный Ренки бегал вокруг, не решаясь напасть. Он не хотел злить друга.

Второй загон находился недалеко. Они быстро дошли до сваленных деревьев. Он был намного меньше, зато отпочковавшихся бродило в нем больше. Уорра деловито осмотрел участок и с радостью обнаружил два развившихся побега. Один из них казался хилым, и Уорра решил им позавтракать.

– Останься здесь, – приказал он и вошёл внутрь вместе с торицей новеньких. Ренки беспокойно забегал. Он не любил, когда Уорра его оставлял. Уорра же посчитал, что может справиться самостоятельно, а Ренки только создаст лишний переполох.

Развязав и отпустив троих отпочковавшихся, Уорра решил осмотреть того, кто показался ему перспективней. Этот экземпляр потерял свою округлость и вытянулся в длину. Его конечности-корешки немного окрепли и тоже удлинились. Скорость увеличилась. Чтобы поймать его, Уорре пришлось прыгнуть и придавить рукой к земле. Отпочковавшийся вздрогнул, не издав ни единого звука, но удар выдержал. Впрочем, Уорра действовал мягко, чтобы случайно его не убить.

Затем Уорра перевернул отпочковавшегося на спину и спутал веревкой конечности, чтобы он не мог быстро передвигаться. У этой особи еще не сформировалось четко выраженной головы и органов восприятия. Все улучшения пошли на броню и размер. По сути, она осталась такой же «капустой», только побольше. Уорра расстроился, ничего нового или ценного он в ней не нашёл и, привязав к бревну, отправился за второй особью. Послабее.

Вторая действительно была и более мелкой, и медленной, конечности у нее даже не начали формироваться, она передвигалась на обычных корешках, так что поймать её вообще не представляло сложности. А вот её новый орган всё-таки заинтересовал Уорру. Почувствовав рядом с собой тело, тварь выпустила щупальце с тонкой иглой на конце и тут же впилась в руку Уорры.

– Ты хочешь меня съесть? – сказал Уорра удивленно и отдёрнул руку. Затем он подумал, что с таким приспособлением скорость не особо нужна, и что, если совместить броню первого и щупальце второго, получится грозный боец для своего этапа развития. Ведь пока противник будет пытаться пробить защиту этой особи, она его высосет до остатка своим щупальцем. Но если Уорра оставит развиваться обоих, то они с Ренки сегодня останутся голодными.

Питаться мальками не имело смысла. Для насыщения ему одному нужно было штуки три, а Ренки одна. А ведь еще и не каждый день отпочковывается сразу трое. Такой подход означал полуголодное существование. Способ хозяйства, который изобрел Уорра благодаря странному органу, был намного выгоднее. После того, как ожившие почки поглощали друг друга, они становились сытнее. Одной такой особи хватало им с Ренки на целый день.

Уорра сделал выбор.

– Прости, – сказал он зачем-то вслух и с одного удара превратил бронированного в лепешку. Сок с чваканьем брызнул во все стороны. Отпочковавшиеся мальки, почуяв питательную чачу, инстинктивно двинулись на трапезу. Уорра подобрал основную массу плотного тела и пошел к выходу, оставив небольшие кусочки малышам для быстрого роста.

Ренки с нетерпением ждал друга у условной калитки и, когда Уорра, наконец, вышел, запрыгал и заскулил от радости. Еда была основным источником удовольствия для существ этой планеты. Почти для всех. Уорра с грустью подумал об этом, глядя на друга. Сам Уорра не мог больше довольствоваться сытым брюхом. После того, как он заполучил тот орган, он чувствовал себя одиноким в своих мечтах и стремлениях.

Рядом с загоном находился плоский камень, окруженный кустарником с трех сторон, будто стеной. Уорра часто на нем ел. Он не любил есть с земли, как другие. Разложив еду на камне, он отделил часть и бросил Ренки, который, наоборот, предпочитал кушать с земли. Он залазил мордой в сочную органику и очень смешно чавкал. Уорра каждый раз умилялся. Сам он ел размеренно, отрывая небольшие кусочки руками.

После еды настроение у Уорры улучшилось и грустные мысли немного отступили. Всё-таки он плоть от плоти этой планеты и ничто древовое ему не чуждо. Энергия солнца, саккумулированная в ожившем плоде, растеклась по телу до самых кончиков конечностей. Минуты блаженства. Ренки тоже закончил трапезу и подошёл положить голову на колени. Уорра потрепал его по мягкой макушке. «И всё-таки балдеть после еды вдвоем хорошо», – подумал Уорра и закрыл глаза.

Обычно нега от сытости длилась не долго, сменяясь бодростью. Этот раз не стал исключением. Уорра поднялся с камня и отправился проведать последний загон. Его он держал не для еды. Там он экспериментировал. Он мечтал вывести древов, подобных себе. Таких, чтобы можно было поговорить или затеять что-нибудь сложное. Он любил Ренки и даже готов был его защищать и кормить, отрывая от себя кусок, но Ренки не мог понять тоски, подтачивавшей Уорру изнутри. Он был слишком глуп. Что это за тоска и чего он хочет, Уорра и сам не знал. Поэтому и хотел пообщаться с кем-то похожим на себя. Он надеялся найти ответы или хотя бы сформулировать правильные вопросы.

В третьем загоне Уорра держал самых интересных особей. Одна умела незаметно прилипать к жертве и долго жить на теле другого, питаясь соком, но не убивая. Сейчас она жила на теле отпочковавшегося, у которого во все стороны торчали длинные острые шипы. Но в такой ситуации эта защита была бесполезна. Уорра не сомневался, что липучий рано или поздно поглотит колючего, но ему было интересно, какой орган разовьётся у липучего после. Ведь результат мог быть самым непредсказуемым. Колючего было жаль, но другого способа развивать органы на их планете не существовало.

Никаких интересных изменений в третьем загоне за ночь не произошло. И Уорра, и Ренки, подкормив своих любимцев отпочковавшимся мальком, отправились делать обход границ своей территории. А точнее осматривать ловушки.

Ловушки – великое дело. Иногда в них попадались отпочковавшиеся с других территорий. До загонов додумался только Уорра, так что ожившие побеги и скитальцы вроде Ренки разбредались в разных направлениях. Другие древы, хранители территорий, обходов не делали и питались кем попадется. Этим и пользовался Уорра, получая дополнительную пищу и материал для экспериментов.

Погода стояла замечательная. Солнце пёстрыми пятнами кое-где пробивалось сквозь листву верхнего яруса вековечного леса. Уорра шел по едва заметной тропинке и бубнил себе под нос нечто, напоминающее мелодию, а Ренки играл с ветками кустов, то прыгая на них сверху, то залезая под них, то убегая в страхе.

Впереди, как раз в районе седьмой ловушки, они увидели нечто трепыхающееся. Хороший знак. Всё-таки гости забредали редко, тем ценнее был сюрприз. Ренки бросился вперёд и начал кружить вокруг жертвы. Уорра ускорил шаг, уверенный, что в ловушку попало нечто полезное. Но тут раздался странный громкий звук, потом скрип и как будто что-то лопнуло.

Уорра вздрогнул и обернулся на шум. Испуганный Ренки в два прыжка вернулся к другу и прижался к ногам. Прямо на них падало огромное дерево, попутно ломая ветки соседних деревьев. Перекрикивая треск, Уорра приказал:

– Беги!

Хоть падение гиганта сдерживало соседнее дерево, давая друзьям время, исполин неизменно проламывал своей тяжестью путь к земле. Несколько веток хлестнули Уорра по голове и спине, но, соскользнув, они оставили не больше царапины. Прыткий Ренки ловко уворачивался, отпрыгивая каждый раз в сторону.

Наконец дерево с низким гулом и треском достигло цели, подняв клубы пыли. Уорра почувствовал сильную вибрацию под ногами. Благо друзья успели отбежать в сторону. Уорра обернулся посмотреть, что стало с отпочковавшимся в ловушке.

Перед ним предстала картина разрушения в ярком сиянии света, столпом пробившемся через открывшееся пространство в верхнем ярусе листвы. Уорра застыл с восхищением, удивляясь равнодушию Ренки, который явно хотел убраться побыстрее из этого места. Но Уорра не торопился, ведь в их мире не каждый день можно было увидеть чистое голубое небо. Порой из-за плотного верхнего слоя листвы небо казалось зеленым. Отпочковавшегося он не мог рассмотреть из-за листьев и поломанных веток. Скорее всего, его расплющило. Уорра жалел об упущенной добыче.

Ренки начал показывать всё больше и больше беспокойства. Он нервно прыгал в сторону, намереваясь уйти, потом резко возвращался, пытался поцарапать Уорру когтями и даже подвывал. Всё же Уорра не спешил уходить. Он хотел осмотреть упавшее дерево, не видя в нем больше угрозы. Но внезапно за ветками промелькнула тень. Уорра достал дубину.

Это пришел хозяин соседней территории. Он был опаснее падающего дерева. Мощная коренастая тварь на четырех лапах, полностью покрытая пластинами из особо прочной древесины. Шеи фактически нет. Впереди огромные острые клыки, а позади длинный гибкий хвост с шипами, которым этот монстр орудовал получше, чем Уорра дубиной. А еще по какой-то непонятной прихоти природы он мог извергать небольшое пламя. Удивительно, как огонь не сжигал его изнутри.

Уорра облизнулся от мысли об огнедышащем органе соседа: он бы хотел его заполучить. Но эта тварь была слишком мощной. Когда-то он уже имел с ней дело и едва уцелел.

Только благодаря системе ловушек Уорра мог сдерживать соседа, но в этот раз ловушки уничтожило упавшее дерево. Агр, как Уорра называл соседа по характерному звуку, приближался. Он пока ещё только подбирался, наматывая круги и не осмеливаясь напасть открыто, всё-таки Уорра тоже сумел его удивить во время последней встречи.

Несмотря на решимость противника, Уорра решил запутать тварь и отступить. Сейчас он находился в невыгодном положении, ведь стоит лишь на минуту ослабить внимание, и Агр может напасть с любой стороны. Уорра понимал, что физически слабее и что без тактического преимущества у него нет шансов победить. Он решил уходить через крону упавшего дерева. Там, среди массивных веток и листвы, Агру будет нелегко развернуться для боя, даже если догонит их.

– Отступаем! – скомандовал Уорра и показал Ренки направление. Ренки, крутившийся до этого у его ног, быстро побежал к дереву на полусогнутых лапах. Он боялся Агра и старался быть как можно незаметнее. Уорра не мог стать незаметным, поэтому, повесив дубину на пояс, быстро помчался к дереву.

Агр хоть и не отличался высокоразвитым интеллектом, но всё же сумел сообразить, что добыча уходит. Он издал громкий рык и ринулся напролом. Уорра тоже двигался быстро, не церемонясь и ломая по пути всё, что ломается. Он понимал, что для спасения недостаточно достигнуть кроны, нужно углубиться туда, где ветки потолще, и только тогда попробовать либо запутать тварь, либо дать бой, если Агр застрянет.

Ветки хлестали Уорру по телу и голове, лезли в глаза. Его мягкое тело страдало, но желание сохраниться были сильнее боли. Ренки пропал. Но Уорра за него не беспокоился. Его маленький друг к таким ситуациям был приспособлен лучше.

Сзади послышалось рычание и звук ломающихся веток. Уорра даже не оглянулся. Он знал, что это Агр, но на его радость ветки стали толще. Уорра уже то нагибался, то переступал стволы. Конечно его преследователь сильнее, но даже он рано или поздно застрянет, не сумев проломить ветку. Главное – углубиться достаточно далеко.

Звук преследования постепенно начал становиться тише. Агрессивное рычание за спиной прекратилось. Вот тут Уорра удивленно обернулся, замедлив движение. Агр отказался от погони, он был не такой гибкий, как Уорра. Листья слепили ему глаза, а звук ломающихся веток мешал сориентироваться на слух. Агр отступил.

Обрадовавшись неожиданному успеху, Уоррра совсем остановился, чтобы понаблюдать за тварью. Но радость длилась недолго. Выйдя из упавшей кроны, Агр развернулся в сторону Уорры, издал громкий рык, затем присел, уперевшись задними лапами, набрал побольше воздуха и выпустил мощную струю огня. До Уорры огонь не достал, но дыхание жара он ощутил и тут же побежал, осознав опасность: крона вспыхнула. Начался пожар.

«Дурак!» – пронеслось в голове Уорры.

Со времени их последнего столкновения огненная способность Агра заметно улучшилась, видимо, он поглотил несколько древов. Раньше его огонь мог лишь обжечь вблизи, оставляя ожоги, и скорее напугать, чем принести реальный вред. Сейчас же Агр выпустил огонь настолько мощный, что в раз загорелась даже влажная листва с ветками.

Уорра был бы впечатлен, если бы не страх катастрофы, которая может начаться, если загорится основной ствол. Уорра не знал, случались ли раньше такие сильные пожары, но он знал, что огонь начнет перекидываться от дерева к дереву и не оставит ничего живого после себя. На многие-многие километры.

Но все размышления потом, сейчас он должен позаботится о себе и выжить. Дым встал стеной, закрыв от него Агра. Неприятный запах горелой древесины раздражал рецепторы древа, и его чуть ли не вырвало. Уорра продирался сквозь стволы и ветки, пока не догадался залезть на один из толстых стволов и побежать по нему к центру, цепляясь за отходящие от него ветви с листвой, как за поручни.

Дело пошло быстрее. Уорра добежал до основного ствола. Огонь сюда еще не добрался, он только начал набирать силу, постепенно вытесняя дым оранжевыми языками. Тут Уорра немного остановился определиться, куда бежать дальше. Он мог выбрать такую же ветку и побежать в противоположную от огня сторону, но это было бы дольше, так как пришлось бы продираться сквозь листву в конце. Если огонь успеет охватить всё дерево целиком, Уорра рисковал застрять и погибнуть если не от огня, то от дыма. Зато Агр потеряет его след окончательно.

Уорра выбрал другой вариант: забраться на ствол и быстро убежать по нему от огня. Времени и сил это займет меньше, но был риск, что Агр догадается его там встретить. В этот момент раздался рык тупого соседа с другой стороны, и Уорра, больше не раздумывая, полез наверх. Цепляясь пальцами за кору и карабкаясь на широкий ствол, Уорра порадовался очередной раз своему гибкому строению. Забрался он достаточно быстро и огляделся. Ветка, по которой он недавно бежал, уже задымилась. Уорра побежал прочь, попутно насвистывая особые сигналы, подзывая Ренки.

Каким бы гигантом не казалось дерево снизу, всё же распластанный на земле ствол закончился. Уорра уже видел вывернутые корни древних деревьев: здоровые, будто раскуроченные горы земли с торчащими из них толстыми, длинными, облепленными грязью, перекрученными стержнями. Они напоминали гигантских монстров и могли напугать того, кто видел их впервые.

Спрыгнув со ствола высотой пять метров, средний диаметр дерева у основания, Уорра сделал перекат, чтобы не переломать ноги. Такая высота была сложной даже для него. Поднявшись, Уорра понял, что правую ногу он всё-таки повредил. Идти мог, но нога разболелась.

Огонь ещё сюда не добрался. Агр находился далеко. Уорра немного успокоился, и ему захотелось передохнуть, чтобы успокоить боль, но всё же решил не искушать судьбу и, прихрамывая, пошел подальше от этого места.

Ренки еще не было видно, зато, когда Уорра обошёл гигантский корень, перед ним предстала удивительная картина: к яме под корнем вел гигантский ров. Да и сама яма была явно вырыта. Основные корни деревьев расходились по земле в разные стороны извивающимися змеями, лишь один, стержневой, уходил в глубину земли. Этот корень остался цел. Он изогнулся, растянулся, как струна, и, казалось, может вот-вот лопнуть, но продолжал держаться.

Уорра понял, что дерево упало не само по себе. Его кто-то подрыл. «Неужели?» – растерялся Уорра. Любопытство заставило забыть ненадолго о безопасности, и он подошёл к яме.

Догадка оказалась верной. Под упавшим деревом он увидел логово Агра, на это указывали чешуйки с его брони. Они валялись в извилистых проходах и на лежбищах из сухой листвы. Эти напоминающие камни чешуйки невозможно спутать ни с чем.

Картина предстала перед Уоррой во всей своей трагичной глупости. Агр устроил себе дом в корнях гигантского дерева, подтачивал его, роя норы, пока дерево, лишившись опоры, не рухнуло под собственным весом.

– Ренки! – позвал Уорра. Пора было уходить, пока огонь не сжёг тут всё дотла, а друга всё не было. Юркое и быстрое существо могло легко спастись, но Уорра переживал, что Ренки побежал в другую сторону. И если они сейчас друг друга не найдут, то стихия погонит их настолько далеко в разные стороны, что они больше не встретятся.

От этих мыслей внутри Уорры что-то сжалось. Впервые в жизни ему стало больно не от того, что его ударили. Он слишком сильно привязался к Ренки.

– Ренки! – крикнул он громко, хоть и боялся, что услышит Агр. Сейчас с этим взбешенным монстром лучше не встречаться.

Уорра подождал. Немного. Времени совсем не оставалось. Но боль расставания и отчаяние заставили его крикнуть что есть мочи, наплевав на Агра:

– Ре-ен-ки-и!

Всё вокруг будто замерло в ожидании. Ренки не появился. Дерево дрогнуло, испустив громкий хрип. Тут же взметнулось пламя. Уорра посмотрел на голубое небо без единого облака и зажмурил глаза. «Скоро тут будет слишком много неба», – подумал он и силой воли заставил себя повернуться спиной к пожару.

# Примечания

1

Сифа – если вдруг кто-то не знает, это школьная «забава», когда кидали вместо мячика мокрую тряпку, которой доску вытирали.