Дмитрий Колупаев
Очерки по истории казачества

© Колупаев Д. В., 2025

© Оформление. ООО «Издательско-Торговый Дом „Скифия“», 2025

Введение
Российское казачество как уникальное явление российского исторического процесса

Пути развития человеческой истории очень запутаны и малопредсказуемы. Различные народы в калейдоскопе исторического развития возникают, развиваются и исчезают. В ходе процесса создания и развития цивилизации, в рамках влияния, взаимодействия, а часто и просто столкновения различных этнических групп возникают своеобразные исторические явления межэтнического взаимодействия. Эти группы являются то переходными формами исторического процесса, то временными социальными формированиями. Такие исторические явления принято называть субэтносами, реликтовыми этносами, народностями, протоплеменными объединениями. Среди многочисленных примеров многообразного исторического действия человеческой цивилизации особое место занимают казаки как самостоятельный продукт развития российской цивилизации.

Начав свой путь с образования (по Л. Н. Гумилеву) особой консорции (группы людей, объединенных, часто эфемерно, одной исторической судьбой на короткое время), казаки-инородцы могли со временем превратиться в конвиксию (группу особей с однохарактерным бытом и семейными связями, низший таксон этнической иерархии), а в последующем стать одним из отрядов русского казачества. Могли стать, но могли и не стать. Здесь все зависело от совокупности обстоятельств, трудно поддающихся ретроспективному учету.

Историками всех направлений признается в той или иной плоскости, что казачество как исторический феномен является особым отрядом русского этноса. Русский этнос, как и всякий другой, является сложной органической динамически развивающейся системой, обладающей неповторимой структурой, включающей в себя в качестве компонентов и элементов различные субэтнические формирования, между которыми существует тесная взаимосвязь, субординированность и координированность в пространстве и времени. Необходимо подчеркнуть, что все эти субэтнические образования абсолютно равноценны и различаются только функциями в системе единого социального организма, но при этом имеют свой образ жизни, культурно-бытовые особенности, менталитет. Эти моменты являются не дезинтегрирующими тенденциями, а служат элементами укрепления, неповторимости и многовариантности развития социальной системы. В этом контексте российское казачество является тем субэтническим элементом, который сочетает в себе социальные, этнические и ментальные характеристики. С нашей точки зрения российское казачество является субэтносом русского народа, на долю которого в нашей истории выпали почетные, но в высшей степени сложные функции пионеров колонизации и пограничных стражей. Расселившись по границам государства, российское казачество стало своего рода «озоновым» слоем российской цивилизации, воспринимая социокультурный опыт сопредельных народов и сохраняя одновременно славяно-христианский культурноисторический тип.

История российского казачества, несмотря на достаточно обширную литературу, в целом еще не написана. Препятствием к этому служит как до конца не ясное с точки зрения исторической парадигмы определение казачества, так и направленность при изучении феномена казачества. Предпочтение отдается описанию военных действий казачества на всем почти тысячелетнем периоде его существования. Вместе с тем, особенность саморазвития казачьего социума как особой субстанции исторического процесса еще недостаточно изучена.

К началу XX века казачество прочно заняло свое социальное место в сложной иерархической системе сословий и социальных групп Российской империи. Выполняя военные обязанности как кавалерийские, в основном, войска, казаки несли охранную службу в сложной системе имперского управления. В период своего раннего исторического развития в XVI–XVIII вв. казачество часто выступало как главная бунтарская сила против регулярной политики имперского Российского государства. Но специфика внешней политики России – длинная протяженность степной границы, противостояние с кочевыми народами Евразии, и просто великолепные боевые качества казачьих войск привели к тому, что к XIX веку казачьи формы социальной жизни законсервировались на землях исторического существования казачества, при поощрении этого процесса имперскими структурами управления. В начале XX века, когда наступил кризис управляемости Российской империи и режим самодержавия вступил в политическое противостояние с различными общественными группами России, казачество оказалось одной из немногих социальных страт Российского государства, которые были верны правящему режиму.

Консервация социального уклада казачества способствовала выработке своеобразных форм самосознания казаков. Помимо социального самосознания и особой ментальности, казакам свойственна была такая форма экономической жизни, которая позволяла, сохраняя известные общинные принципы при его ведении, давать возможность казачьим станичникам развивать свое хозяйство в рамках усиливающейся рыночной тенденции общероссийской экономики.

XIX век стал этапом больших качественных и количественных изменений в исторической судьбе российского казачества. Его социальная роль в жизни как регионов своего расселения, так и в целом в России стала меняться. Если в середине XVIII столетия российские казаки всё еще являлись в значительной степени зависимой от властей Российской империи социальной группой – в выдаче жалованья, в обеспечении припасами, а подчас и продовольствием, в системе материального поощрения, в рамках выполнения различных земских повинностей, то к концу XIX столетия казачество становится достаточно независимой в социально-экономическом плане категорией населения. При этом следует отметить двойственность позиции в этом процессе государственных структур царской России. Начиная с 1861 года имперские бюрократические ведомства в целом комплексе своих реформ – положение о Сибирском казачьем войске от 1861 года, положение об Общественном управлении в казачьих войсках от 1870 года, исправленном и дополненном в 1890 году – всячески стремились к переводу войсковых служб казачьих войск России на – выражаясь современным языком – самоокупаемость. Правительства различных монархов России, правящих в ней во второй половине XIX века, стремились к тому, чтобы казачество в целом, оставаясь особой социальной группой в среде современного ему российского общества, сохраняло как свою своеобразность военизированной опоры для царского режима, так и перестала быть для последнего определенной финансовой обузой. Император Александр II изложил содержание этой программы следующим образом: «Я желаю, чтобы казачьи войска, оказавшие столько незабвенных услуг Отечеству, сохранили и на будущее свое воинское предназначение… Но вместе с тем желаю, чтобы в устройстве казачьих войск военное их назначение было сколь возможно согласовано с выгодами гражданского быта и хозяйственного благоустройства»[1].

Можно сказать, что это пожелание всероссийского самодержца российские казаки выполнили. На всем протяжении XIX столетия виден медленный, но неуклонный рост экономического благосостояния российского казачества. Станичники быстро перенимали у крестьян все навыки земледелия и к концу столетия во многих областях перегнали своих учителей, к немалой досаде последних. Здесь следует отметить, что этот процесс был не только связан с объективной реальностью экономического развития всей страны, но и поощрялся войсковыми структурами казачьих войск России. Также важен такой факт социально-экономической жизни в рамках казачьего социума, как движение, начиная с 1860 гг., в так называемые пореформенные годы, на казачьи земли иногородних. Связано это было не только со льготами, какие были возможны при предпринимательстве на казачьих землях, но и с общей моральной атмосферой в станицах казачества. Казаки достаточно благосклонно относились ко всем видам предпринимательства, а казачья община не только не препятствовала появлению в их среде богатых станичников или живущих рядом с ними состоятельных иногородних, но и всячески приветствовали рост благосостояния в их поселениях. При этом, конечно, не забывалась выгода станиц от этого рода деятельности. Экономическая самостоятельность всего комплекса казачьего станичного хозяйства обеспечивалось станичными земельными наделами и станичными капиталами. Субъекты казачьего хозяйствования находились практически на полной самоокупаемости, что в немалой степени объясняет успехи казачьей формы землепользования. Казачья община всегда помогала тем казакам, у которых были трудности в сфере хозяйственной деятельности, и в этом сходство казачьей общины с крестьянской. Коренное же отличие заключается в том, что казаки были достаточно самостоятельны в сфере своей производственной деятельности, передел земли в казачьих общинах проходил раз в 19 лет, и касался не результатов хозяйственной деятельности той или иной семьи, а количества в ней лиц мужского пола, что служило критерием при наделении землей. Общероссийское Положение об управлении станиц 1891 года вообще отменило какие-либо ограничения для станичных казачьих общин в распределении земли между своими членами. Система же реализации сельскохозяйственной продукции российскими казаками через разветвленную сеть ярмарок, хлебных войсковых магазинов, сети магазинов, принадлежавших торговому казачьему обществу, можно назвать предтечей кооперативного движения. Здесь следует отметить, что, например, Сибирское казачество явно выделялось среди других казачьих войск Сибири своей экономической предприимчивостью и начавшей к 1905 году обозначаться социальной самостоятельностью. В других регионах Сибири, например на Амуре, казачья колонизация отличалась строгой регламентацией и воинской дисциплиной, что, по мнению современных отечественных историков, отрицательно сказывалось на экономической эффективности[2].

Можно сказать, что казачья община, возникшая в историческом разрезе времени как коллектив воинов-профессионалов для совместного противостояния военным условиям, а применительно к Сибири – и природным, в течение длительного времени трансформировалось в устойчивую социальную страту. Не утратив своего первичного назначения как боевого содружества и поощряемая в этом государством, казачья община превратилась в крепкую соседско-семейную корпорацию, целью которой было как можно более полное хозяйственное и социальное благосостояние своих членов. Эта казачья корпорация не была лишена социальных недостатков, но в целом позволяла своему социуму в непростых социальных условиях царской России развиваться и даже иметь тенденцию к определенной трансформации и модернизации в нарождающихся в стране рыночных отношениях. Как отмечают современные исследователи, территория «казачьего фронтира» на русской окраине, помимо военных действий и организации управления, включала конструктивные аспекты российской колонизации – «…рождение новой социальной идентичности, этнических отношений, новых ландшафтов, регионального хозяйства и материальной культуры»[3].

Процессы саморазвития российского казачества, его превращения из «класса в себе» в «класс для себя» неразрывно связан с ростом экономических показателей казачьего хозяйства. Увеличение посевов зерновых, подъем урожайности в сочетании с развитием скотоводства и животноводства, а также с продолжением развития такого традиционного для казаков промысла, как рыболовство – все это вызвало постепенную тенденцию к улучшению зажиточного уровня казачьего населения. При этом следует отметить, что полностью аккумулировать свои возросшие материальные возможности казаки не могли. На них по-прежнему лежали обязанности «собираться в службу своим коштом». Значительное количество денежных средств казачества уходило на покупку коней, их снаряжение, на приобретение обмундирования, амуниции и холодного оружия. Поэтому казачья зажиточность, служившая предметом определенной зависти соседних крестьянских поселений, была все же, весьма относительной. Связана она была с тем, что казачья община была более рационально устроена и организована по сравнению с крестьянской. Ее задачи были более конкретны – подготовка к службе, поддержание казачьих станичных хозяйств на определенном уровне и, по возможности, способствование к дальнейшему саморазвитию.

Самосознание российских казаков, росшее по мере их благосостояния, а также стимулировавшееся развитием в их станицах системы образования, к концу XIX века стало четко выделяться как система приоритетов субэтноса. Казаки резко выделяли себя из различных сословий и социальных групп России. В казачьей среде четко прослеживался процесс социального противостояния по принципам свой – чужой, мы – они. Этот процесс усилился с появлением в казачьих поселениях иногородних, которые туда устремлялись из-за лучших условий обеспечения хозяйственной деятельности. Станичные власти обычно селили иногородних отдельной «слободой», на окраине станицы. Невойсковым сословием иногородних стали называть в официальных документах только с 1872 года.

Российское казачество не раз демонстрировало в своей социальной практике качество субэтноса, определяя свое самосознание на почве этничности. Связано это было с тем, что в формировании казачьего социума большую роль играли нерусские народности. В составе казаков постоянно присутствовали татары, башкиры, другие тюркские народности, осетины, калмыки. Будучи в массе своей православными, казаки достаточно терпимо относились к существованию в своих рядах лиц других конфессий. Внутри казачьего социума шло четкое разделение, как то: казаки по корню, казаки по службе, казаки приписные. В станицах имелись архивы, по которым прослеживалась родословная казаков, и только через два или три поколения новоприбывший казак считался не «пришлым», а «свояком». Современные российские историки выделяют следующие критерии казачьей самоидентификации: «Происхождение (потомки казаков); произвольная самоидентификация (самосознание, самооценка, мнение о себе); особенности хозяйственного уклада, быта, поведения; членство в организациях казаков (войска, союзы, землячества, общества)»[4]. К обстоятельствам формирования социального феномена казачества отечественные исследователи также относят следующие факторы: «1) Природно-климатические условия; 2) Лесостепная зона проживания в бассейне большой реки; з) Столкновения и взаимодействие различных народов; 4) Смешанная этничность; 5) Преобладание пассионарного генотипа; 6) Господствующий активный тип социального поведения среди населения; 7) Общинная социальная организация; 8) Объединение жителей края в соседские общины и проживание по их законам; 9) Воздействие геополитических интересов; ю) Расположение казачьей общности в регионе столкновения политических амбиций соседних государств; 11) Участие в первичной колонизации земель; 12) Освоение казаками ранее неизведанных территорий; 13) Конфессиональная терпимость; 14) Доброжелательное отношение к иной вере, личностное восприятие бога, недоверчивость к официальной церкви; 15) Объединение культурных влияний различных народов; 16) Перманентно усиливающаяся сословность. Выполнение военно-служилых обязанностей для сохранения традиционных привилегий»[5]. Все вышеперечисленные факторы в комплексе способствовали формированию казачества как особого субэтноса, вросшегося в монолит российского государства и ставшего составной частью русского народа.

Система семейно-брачных отношений в казачестве была относительно замкнутой. Однако браки казаки предпочитали заключать внутри своей социальной группы. При этом показательна система социальной и национальной дифференциации внутри казачьего социума. Например, имеющиеся в среде сибирского казачества национальные и религиозные прослойки – татары, мордва, выходцы из Украины, поверстанные в казаки киргизы, сохраняли свою бытовую и отчасти религиозную особенность. Однако все члены этих сообществ считали себя казаками и не желали относить свою принадлежность к другим социальным слоям империи. Вообще наличие и рост собственного самосознания, собственная модель социального поведения российского казачества вызывали определенное раздражение не только у исторических соседей казаков – крестьян и кочевых народов, но в конце XIX столетия и у представителей чиновничьих ведомств Российской империи. В частности, участившиеся в 1890 гг. споры из-за земельных наделов в 10-верстной полосе между сибирскими казаками и киргизами (как тогда называли и кочевые общности казахов), при поддержке последних официальными властями, показывают, что казачья самодостаточность и самосознание было не по нутру многим представителям официальных властей. Складывалась при этом парадоксальная ситуация, когда казачий социум саморазвивается, сохраняет свои традиции, прежде всего боевые, переходит на самообеспечение и фактически не стоит государственной казне никаких средств и при этом вызывает раздражение у самих властей. Здесь явно прослеживается истоки тех противоречий, которые привели Россию к социальным катаклизмам начала XX века. Объективные задачи развития страны в целом и отдельных ее регионов и социумов входили в противоречие с ежедневной бюрократической практикой, с системой принятия решений, просто с субъективным восприятием чиновничества своей роли в российском государстве. Наличие какой-либо, хотя бы половинчатой в своей самостоятельности, социальной структуры вызывало отторжение в восприятии этого со стороны российского чиновника. При этом следует отметить, что система идеологических принципов, на которых строилось самосознание казачества вообще, представляло собой причудливый синтез таких понятий, как то: «воля», «вера», «государева служба», «казаки от казаков ведутся», «вольное казачество».

Последнее понятие в системе казачьего мировоззрения получило следующее определение: «Вольный казак – демократ прирожденный, но не демократ в смысле европейском, а в чисто русском смысле; у него вера в царя вне всякого вопроса, следовательно, вольный казак есть “царский демократ”. Казак, понимающий долг и дисциплину военную, гражданскую и семейную, не может быть анархистом; казак, обладающий собственностью личной и общественной, не может быть коммунистом… Основы казачества: Бог, Царь, семья, казацкая община, самоуправление, полная гласность общественных дел и честная служба государству»[6]. Здесь в сжатом виде видна вся система социальных ценностей казачества. Монархизм казаков представлял собой один из традиционных вариантов русского народного монархизма. Казаки, считая себя прямыми социальными партнерами монархии, исходя из исторических традиций договора между донскими казаками и Иваном Грозным в 1570 году, весьма скептически относились к бюрократическим надстройкам империи. Отсюда традиционный и постоянный конфликт, неважно по какому поводу, между казаками и имперским чиновничеством. Суть этого конфликта проявляется, например, в истории сибирского казачества. Этот процесс ярко показывают обстоятельства земельных споров между Сибирским казачьим войском и имперскими бюрократическими ведомствами. Сибирские казаки, следуя исторической традиции, обратились за арбитражем к царям (Александру III и Николаю II) и получили от последних поддержку. Соглашаясь или противодействуя тем или иным распоряжениям властей императорской России, казачьи общества осознавали себя не просто верноподданными российской короны, но и полноправными участниками политического процесса, претендующими на известное социальное партнерство в отношениях с царской властью.

В конце XIX века в российском казачестве полностью сложился весь комплекс идентификационных критериев казачьего социума. В нем сочетались элементы как традиционного, так и модернизирующего общества. К первым относились приоритеты воинской службы как отличительной черты казачьего бытия, его жизненной философии, всего смысла жизни казака. Своеобразное противопоставление мирного образа жизни, характерного для большинства населения России, и военного, характерного для казака, накладывало неоспоримый стимул для самосознания казачества. Это военизированное самосознание доминировало в социальном мировоззрении казачества. К традиционным ценностям также относилась система православной веры, которая цементировала вокруг себя все ценностно-смысловые приоритеты духовной жизни казачества. Однако для различных казачьих войск, например для сибирского казачества было характерно собственное смысловое понятие православия, что выразилось в устойчивой традиции в среде сибирских казаков старообрядчества, терпимого отношения к нему со стороны всего сибирского казачьего сообщества и манкирования постоянными циркулярами со стороны официальных властей, направленными на искоренение в казачьей среде «ереси».

В семейно-бытовом плане российские казаки продолжали традиции уважительного отношения к старшим и старикам. В обществе действовала неписаная традиция, гласившая: «Старший сказал – закон».

Вместе с тем, именно казачий социум в своей повседневной практике показывал, что в России во второй половине XIX века имелись социальные структуры, которые могли органично вписаться в процесс догоняющей модернизации, без излишних социальных трагедий. Хозяйственный комплекс российских казаков представлял собой идеальный вариант переходного хозяйства. Подобный тип хозяйствования европейские экономисты того времени определяли следующим образом: «Произошло разделение потребительского и производительного хозяйства… Общая потребность удовлетворяется при содействии других хозяйств… Разные хозяйства производят одно для другого; это совершается большей частью в рамках старых общинных форм»[7]. Такой вид хозяйства характерен для большинства станичных хозяйственных комплексов различных войсковых хозяйственных комплексов российского казачества.

Как характерную черту, выделяющую казаков из других социальных групп царской России, следует отметить то обстоятельство, что большая часть казачьих войск России, имела определенные стартовые преимущества для перехода к рыночным, капиталистическим методам хозяйствования. Они заключались в наличии гибкой системы социального регулирования внутри казачьего социума, в стремлении самого командования различных казачьих войск повысить систему рентабельности казачьих хозяйств. Появившееся в станичных хозяйствах «предпромышленность» давала тот необходимый фундамент, который мог способствовать постепенному переходу на рыночные способы ведения хозяйства, не исключавшие определенных социальных регуляторов через сохранившиеся у казаков общинные системы управления. Эти экономические процессы в казачьих хозяйствах полностью соответствуют тенденциям первоначального развития капитализма, о которых современные европейские историки говорят следующее: «…Предпромышленность, несмотря на свою самобытность, не была сектором с четкими границами… Существовала крестьянская промышленность, работавшая на одну семью или одну деревню… На промышленность для семейного употребления накладывалась индустрия, тоже деревенская, но ориентировавшаяся на рынок»[8]. При развитии такой формы промышленности неизменно возрастала роль казачьих предпринимателей. Они пользовались социальной поддержкой в казачьей среде при практически полном отсутствии чувства зависти, так часто встречавшейся в крестьянской общине. Можно сказать, что тот социальный спрос на предприимчивость, в целом благожелательное отношение к состоятельным казакам внутри казачьего социума, могли дать в дальнейшем тот задел, благодаря которому российские казаки, по мере развития рыночных отношений, смогли бы в будущем стать одним из столпов среднего класса в России. Рыночные отношения буквально врывались в хозяйственную жизнь российского казачества. Появились среди экономически образованных офицеров войсковых хозяйственных правлений казачьих войск идеи о развитии в среде казачества банковского кредита, системы взаимного страхования, и не только от пожаров; распространялись агрокультурные и производственные знания. Можно сказать, что к концу XIX столетия российское казачество стало превращаться в определенную социальную корпорацию со своим укладом жизни, системой ценностей и приоритетов. Эта корпорация не была полностью закрытой. Российские казаки, при всей известной настороженности к иногородним, все же в целом позволяли лицам не казачьего звания и даже представителям другой национальности вести экономическую деятельность в пределах своих поселений. При этом православная вера, исторические традиции военной службе престолу делали казаков наиболее жизнеспособной социальной структурой традиционного российского общества. Именно эти качества казачества сделали его одной из главных ударных сил белого движения во время Гражданской войны, вызвав стремление у ряда деятелей большевиков к физическому уничтожению казачества.

Конкретика социальной и экономической практики российского казачества во второй половине XIX – начале XX вв. позволила казакам выйти практически из положения служилого сословия. Само российское казачество увеличивалось уже за счет внутреннего прироста, хотя практика «верстки» в казаки из других социальных групп империи еще сохранялась, но уже большей частью как традиция. Стремление царских реформаторов сохранить казачьи войска как превосходную боевую единицу и при этом снизить нормы затрат на его содержание нашли свое реальное воплощение в исторической практике. Можно сказать, что реформы в казачьей среде были одними из немногих удачных действий в социальной практике русского царизма после отмены крепостного права. Российские казаки, сохраняя в целом свои традиционные цели быть вооруженной опорой режиму царской России, постепенно саморазвивались в устойчивую социальную страту, которая медленно, но устойчиво эволюционировала к формам капиталистического способа производства с сохранявшейся системой социальных гарантий для членов своего общества. При этом важно отметить, что внутри казачьей среды развивалась особая форма демократии, дававшая всему российскому казачеству в целом право на свое положение как субэтноса русской нации.

Очерк 1

1. Предмет, метод и задачи изучения истории казачества

С конца 80-х гг. XX в. как в академических кругах, так и на политической арене России все чаще стал звучать несколько подзабытый термин «казаки». Прежде, даже если это слово и произносилось, то оно по большей части ассоциировалось с фольклорными ансамблями, песнями из культового кинофильма середины века, в лучшем случае, с героями «Тихого Дона». Но, так или иначе, все это считалось «преданиями старины глубокой», вроде былинного цикла про Илью Муромца и Владимира Красное Солнышко.

И вот, в то самое время, когда казачья проблематика была уже почти окончательно отдана на откуп историкам, фольклористам и ценителям художественной самодеятельности, началось возрождение казачества. Общественное мнение разделилось. Большинство обывателей увидело в энтузиастах «первой волны» организаторов театрализованных представлений, святочных ряженых и только недоуменно пожимало плечами: «Какие еще могут быть казаки в век электроники и космических полетов?» Другие (их было меньшинство) полагали, что возрождение казачества есть одно из необходимых условий возрождения России, точно так же, как и возрождение старообрядчества, традиций и обычаев социально-экономической и культурной жизни российских регионов.

Наступал час дать ответ на этот вызов времени, поэтому проблемы казачьей истории из области академических дискуссий переместились в повседневную жизнь, а исторические факты из аргументов в защиту той или иной концепции превратились в предмет ожесточенных политических споров. Во всей остроте встал вопрос об этнической сущности и социальной принадлежности казачества. Из многочисленных точек зрения сформировалось, по крайней мере, три направления.

Сторонники первого направления, продолжая традиции дореволюционных «государственников» и разделяя взгляды большинства советских исследователей, усматривают в казачестве военно-служилое сословие. Из этой теоретической посылки возможны два вывода. Вывод первый: сословия упразднены самим ходом истории, следовательно, стремление возродить казачество обосновано не более чем желание регенерации боярства, посадских или гулящих людей. Эта позиция в свое время привела к большевистской политике «расказачивания» и сегодня вряд ли найдет последовательных сторонников. Вывод второй: поскольку казаки были людьми служилыми, то есть смысл использовать их для усиления правоохранительных органов и вообще силовых структур. На этом базируется идея «реестрового казачества», хотя в самой России отродясь никаких «реестровых» казаков не было.

Сторонниками второго направления являются по большей части сами казаки, имеющие отношение к научной и краеведческой деятельности. В этой среде довольно широко распространена концепция о казаках как об особом восточнославянском народе, наряду с русскими, украинцами, белорусами. В крайнем варианте этой доктрины казаки вообще рассматриваются как «народность, образовавшаяся в начале новой эры, как результат генетических связей между туранскими племенами скифского народа кос-сака (или ка-сака) и приазовских славян меотокайсаров с некоторой примесью асов-аланов или танаитов (донцов)». Однако, столь ответственная «теорема» требует, по крайней мере, дополнительных доказательств. Компромиссная точка зрения, как бы примиряющая эти два направления, представлена в работах Н. А. Таболиной, считающей, что казаки «парадоксально сочетают в себе и этнические, и социальные характеристики, но не являются моноэтничными».

Третьего направления придерживалось большинство дореволюционных исследователей казачьего быта. Его сторонники есть и среди современных казаковедов. Они полагают, что казаки – органическая составная часть русского народа, обладающая, безусловно, заметными специфическими чертами (военизированный быт, например). Но ведь и поморы отличаются от жителей Поволжья, и русские в Петербурге не во всем похожи на русских старожилов Сибири.

Русский этнос, как и всякий другой, есть сложная органическая динамически развивающаяся система, обладающая определенной структурой, включающей в себя в качестве компонентов и элементов субэтносы, конвиксии и консорции (если использовать терминологию Л. Н. Гумилева), между которыми существует тесная взаимосвязь, субординированность и координированность функций. Необходимо особо подчеркнуть, что все эти субэтнические формирования абсолютно равноценны, как равноценны различные части одного и того же организма, а при ликвидации одного из компонентов возникает угроза распада системы в целом. Разумеется, между ними существуют различия, что не может не налагать своего отпечатка на образ жизни, культурно-бытовые традиции, менталитет и проч., но все это – различия внутри системы. Они служат только ее укреплению и формированию неповторимого качества (интегративных свойств). Конечно, в реальной жизни не все можно однозначно промаркировать и разложить по полкам. Расселившись на 1/6 части суши (включая страны СНГ), русскоязычное население причудливо сочетает в себе черты этноса и суперэтноса. В этой связи заслуживает внимания замечание о том, что самоназвание только нашего народа есть имя прилагательное (русские), тогда как прочие (французы, немцы) обозначаются именами существительными. Отсюда следует, что понятие русские весьма многозначно с этнической точки зрения. Есть русские поморы, русские уральцы, сибиряки и т. д. Если когда-нибудь будет доказан суперэтнический статус «русских», то входящие в него образования могут претендовать на статус этносов, но до тех пор, пока этого не сделано, корректнее будет исходить из концепции существования именно «русского этноса», тем более что граница между этносом и суперэтносом весьма подвижна, зыбка и совсем не напоминает Великую китайскую стену.

С этой точки зрения российское казачество, безусловно, является субэтносом русского народа, на долю которого в нашей истории выпали почетные, но и в высшей степени сложные функции пионеров колонизации и пограничных стражей. Расселившись по границам государства, казачество стало своего рода «озоновым слоем» российской цивилизации, воспринимая социокультурный опыт сопредельных народов и сохраняя одновременно славяно-христианский культурно-исторический тип. Отсюда амбивалентность казачьего самосознания, о чем свидетельствуют, например, материалы сборника, увидевшего свет в 1928 г.

В публикации представлены ответы на вопросы анкеты о прошлом, настоящем и будущем казачества, разосланные эмигрантским организациям по предложению войсковых атаманов и правления Казачьего союза. Всего поступило около 90 ответов, в том числе от казаков и их организаций – 57.

Только в 11 ответах (из них в трех – с большими оговорками) проводится мысль о казаках как особом народе. Но и в этом случае лишь три человека не только не связывали казачьи судьбы с Россией, но прямо противопоставляли казаков русским. В 46 случаях респонденты считали себя русскими казаками, а будущее казачества видели в Российском государстве с широкой областной автономией. Наиболее характерным в этой связи представляется решение объединенной казачьей станицы Дона, Кубани и Терека (Филадельфия, США): «Мы будем казаками и будем русскими. Это не программа, не догма, но строение нашей души (курсив авт.), источник помыслов, ощущений и деятельности».

Этот ответ дорогого стоит, ибо в нем – проявление казачьего самосознания. Надо ли в таком случае «плыть против течения», доказывая, что казаки – не то «сословие», не то «народ», коль скоро сами они считали себя субэтносом русского народа, хотя и не употребляли такого термина. В конце концов, именно самоидентификация является системообразующим элементом этнического формирования, при всей важности географического, экономического, культурно-языкового и прочих факторов, на базе которых эта самоидентификация и формируется.

В силу сказанного объектом нашего внимания будет являться население российского фронтира, а его предметом российское казачество XV – первой половины XIX вв., понимаемое как субэтнос русского народа. Нижняя временная грань связана с началом формирования именно русского казачества и первыми упоминаниями о нем в письменных источниках. Однако, учитывая недостаточную информированность казачьей (да, и, не только казачьей) аудитории относительно генезиса казаков, авторы сочли необходимым высказаться и по проблемам их предыстории. Верхняя граница обусловлена «Великими реформами» 60–70-х гг. XIX в., оказавшими существенное влияние на все стороны жизни и быта казаков.

Важнейшим методологическим ориентиром в изложении материала являются цивилизационный подход и теория этногенеза Л. Н. Гумилева, позволяющие увидеть зависимость этнических образований от природно-климатических, географических и конфессиональных факторов, дающие возможность раскрыть историческое движение с точки зрения имманентных процессов развития.

С позиций формационного (марксистского) подхода выявить внутренние тенденции развития и специфику казачества весьма трудно, если вообще возможно.

Исторический материализм имеет дело преимущественно с социальной структурой общества (классы, сословия, социальные группы), сам национальный вопрос считается производным от классового. Поэтому в казаках видели либо военно-служилое сословие, либо особый отряд крестьян («вооруженные крестьяне»).

С точки зрения цивилизационного подхода казачество можно рассматривать в широком и узком смысле. На стыке цивилизаций, в зонах так называемого Фронтира (или в контактных зонах), почти неизбежно появление объединений людей по типу казачьего войска, или, вернее сказать, само оно копировало такой тип объединения. Организация по принципу «народ-войско» («орда») давала возможность не только совершать набеги и отражать нападения недругов, но и способствовала хозяйственному освоению территории, сохранению традиций, обычаев, веры. Поэтому нетрудно во всемирной истории найти аналогии казакам (с поправками на время, место и обстоятельства). Сюда можно отнести федератов поздней Римской империи, охранявших ее границы на известных условиях, балканских граничар и даже (с еще большими поправками) рейнджеров северо-американского Фронтира, готовых не только осваивать землю, но и охранять ее с оружием в руках. Не составит большого труда отыскать параллели и в фемном строе Византии, где стратиоты были одновременно и воинами, и земледельцами. И уж совсем очевидным представляется влияние организации кочевых племен на формирование казачьих войсковых структур.

В узком смысле слова «казачество» есть исключительно восточнославянское явление, сложившееся в особых исторических условиях XV–XVI вв. Здесь не должно вводить в заблуждение сходство в наименовании племен, проживавших в Причерноморье и на Северном Кавказе в разные исторические эпохи («касоги» – «казяги» – «казаки» и т. п.). Византийские авторы восточных славян нередко именовали тавроскифами, хотя ни о каких скифах уже не было помину, а французы и сегодня называют немцев аллеманами (Zes Allemands), несмотря на то что это самоназвание только одного из германских племен, имеющее к тому же лишь косвенное отношение к этногенезу сегодняшних немцев. Как отмечает Л. Н. Гумилев, новый этнос нередко забывает сменить этноним, бытовавший до его появления на оккупированной им территории.

Известно, что наряду с казаками-русскими были казаки-калмыки, казаки-башкиры и казаки-осетины, казаки-татары и казаки-армяне, казаки-буряты и якуты. Это естественно. Сходные природно-климатические, социально-экономические и т. п. условия порождают сходные явления. Обособленные группы аборигенного населения, вступая в интенсивные контакты с русскими казаками, могли также называть себя этим именем. Со своей стороны, российские власти, не умея придумать ничего лучшего для обозначения иррегулярных войск из нерусских народов, давали и им наименование казачьих. Не следует выпускать из виду и тот факт, что переход части инородцев в казаки был одним из каналов их добровольной ассимиляции с русскими. Если еще учесть численное соотношение русских и нерусских групп в казачестве, то окажется, что нередко декларируемая полиэтничность казаков существует более в воображении исследователей, чем на самом деле.

Начав свой путь с образования (по Л. Н. Гумилеву) особой консорции (группы людей, объединенных, часто эфемерно, одной исторической судьбой на короткое время), казаки-«инородцы» могли со временем превратиться в конвиксию (группу особей с однохарактерным бытом и семейными связями, низший таксон этнической иерархии), а в последующем стать одним из отрядов русского казачества. Могли стать, но могли и не стать. Здесь все зависело от совокупности обстоятельств, трудно поддающихся ретроспективному учету.

Цивилизационный подход предостерегает исследователей от смешения понятий. Когда говорят, что «казаки сочетают в себе и этнические, и сословные черты, и невозможно механически отрывать одно от другого», то доля истины в этом, конечно, есть. В том смысле, что любой народ обладает экономической, социальной, политической, культурной, конфессиональной и еще Бог знает какой проекцией. Это бесспорно. Но в отношении казаков все это обращается в эклектичную формулу: «С одной стороны вроде бы этнос, с другой – несомненно, сословие». Еще в 1956 г. полковник С. В. Болдырев основательно рассмотрел версию о казачьей сословности и признал ее непригодной для практического руководства. В самом деле, до XVIII в. сословий в России в западноевропейском смысле не было, да и потом, при Петре I и Екатерине II были созданы скорее квазисословия. Казачество же существовало задолго до утверждения сословного строя. Даже с появлением сословий человек мог состоять только в одном из них. Разбогатевший крестьянин записывался в горожане, выходец из духовного звания, перешедший на государственную службу по достижении соответствующего чина (до 1845 г. – коллежского асессора) становился дворянином и т. д. Среди казаков в первой половине XIX в. были и дворяне, и купцы, и священники, но объединяло их не социальное (оно-то как раз и привело к братоубийственной резне в Гражданской войне), а этническое начало. Все они – от атамана в полном генеральском чине и с графским достоинством до простого станичника – вполне ощущали свою принадлежность к казачеству как единому целому. Конечно, С. В. Болдырев в пылу полемики перегнул палку в другую сторону, объявив казаков особым народом, имевшим некогда особое государство, но полковник не всегда может разобраться в тонкостях этнологии, а больше заступиться за казаков оказалось некому.

В современных условиях распада не только СССР, но и СНГ, когда Россия почти возвратилась к границам времени начала царствования Алексея Михайловича, проблема казачества обретает новые аспекты. Дело в том, что рубежи нашего государства сегодня практически совпадают с районами традиционного проживания казачества, а проблема охраны границ приобретает статус федеральной. Поэтому возрождение казачьих поселений может способствовать решению вопроса «прозрачности» границ для людей доброй воли из соседних стран и, одновременно, ее надежной защищенности от террористов, наркотрафика и прочих нежелательных явлений. Дальнейшее освоение Сибири, необходимость охраны ее лесов, вод и недр, международных магистралей и проч, также заставляют подумать о «казачьем вопросе». Речь при этом должна идти не столько о создании отдельных военизированных казачьих формирований (что само по себе не вызывает возражений), сколько о воссоздании приграничного (фронтирного) станичного уклада казачьей жизни. В свою очередь, «историческое, духовное, культурное возрождение казачества, восстановление этнической самобытности казачества, корневой связи с землей, историей, культурой немыслимо без опоры на исторический опыт».

Исходя из вышесказанного, цели и задачи предлагаемого исторического исследования можно сформулировать следующим образом:

Целью исследования является обозрение исторического пути всех основных отрядов русского казачества XV – первой половины XIX в. в их совокупности и взаимосвязи. Это должно способствовать выработке целостного представления о казачестве как субэтносе русского народа, о его эволюции и различных типах сообществ.

Основными задачами данного исследования являются:

– изучение предыстории и ранних страниц истории казачества;

– исследование взаимодействия казаков и Российского государства на протяжении XV – первой половины XIX вв.;

– выявление динамики численности и состава казачества;

– анализ организации управления и самоуправления в казачьих войсках;

– реконструкция «казачьей экономики»;

– исследование особенности жизни и быта.

Конечно же, автор отдает себе отчет в том, что ему не удастся в должной мере осветить все вопросы. Это невозможно как ввиду финансовых трудностей, так и из-за разорванности научных связей.

2. Историография

Будучи активно действующей силой на геополитическом пространстве Восточной Европы, казачество достаточно рано попало в поле зрения «книжников». Впервые казаки упомянуты в русских летописях под 1444 г. Правда, в казачьей среде широко распространено мнение о том, что еще в 1380 г., накануне (по другой версии – после) Куликовской битвы донцы преподнесли великому князю Дмитрию Ивановичу икону-хоругвь Донской Богородицы, а гребенцы – образ Богородицы Гребенской. Это, конечно, легенда, за которой стоят, безусловно, какие-то неизвестные нам исторические факты, но которая до сих пор не нашла своего документального подтверждения. Как отмечали авторы «Исторических очерков» в начале XX в., источник этого предания «совершенно не выяснен». В последующем летописи также время от времени упоминают о казаках, а в XVI в. о них уже знают и иностранцы. Не сговариваясь между собой, монах Матвей Меховский и имперский посол С. Гербер штейн писали в первой четверти XVI в. о горах Кавказа, где живут пятигорские черкесы, исповедующие христианство и говорящие на славянском языке. Некоторые данные о казаках в связи с событиями смутного времени начала XVII в. привел И. Масса. Он, в частности, указал на их разноплеменное происхождение «из Московии, Татарии, Турции, Польши, Литвы, Корелии и Неметчины», но все-таки заметил, что «по большей части они московиты и говорят по-московски», хотя в общении между собой употребляют и особый язык, называемый «отверница» (условный или тайный искусственный язык). Видимо, он может считаться родоначальником концепции «беглого» происхождения казачества. «Этот народ, – писал он, – по большей части бежавшие от своих господ холопы, плуты и воры, и различные бездельники». Впрочем, он же заметил и зачатки государственного порядка, подчеркнув, что они «соблюдают между собой справедливость и добрый порядок, сами избирают себе начальников, коим беспрекословно повинуются и называют их атаманами».

Однако собственно научное изучение истории казачества начинается в XVIII в. Происхождением казаков интересовался «отец русской истории» В. Н. Татищев, выводя казачьих предков из Египта. Их потомки в XIV в. «в княжестве Курском, под властью татар, собравши множество сброда, слободы населили и воровством промышляли». Отсюда они были переселены неким «татарским губернатором» на Днепр, а впоследствии перебрались с кн. Вишневецким на Дон и построили Черкасский городок. Такое упрощенное понимание процесса формирования казачества можно объяснить недостаточной разработанностью Источниковой базы. Чем ближе к своим временам, тем замечания В. Н. Татищева становились точнее.

Большое внимание сибирским служилым людям (в том числе и казакам) уделял «отец сибирской истории» Г. Ф. Миллер, а его «История Сибири» с точки зрения обилия фактического материала и сегодня активно используется исследователями. Он интересовался происхождением служилых людей, отыскивая донские корни яицких и сибирских казаков. Материалы, собранные во время Второй камчатской экспедиции Г. Ф. Миллером, активно использовались И. Э. Фишером, автором «Сибирской истории». И. Э. Фишер, вероятно, одним из первых высказал мысль о том, что термин «казак» является не просто этнонимом. Это – символ определенного образа жизни.

Значительный по объему фактический материал и интересные наблюдения о казачьей жизни Урала и Сибири оставили нам ученые путешественники XVIII в. И. Г. Гмелин, С. П. Крашенинников, И. П. Фальк, П. С. Паллас (побывавший почти во всех областях с традиционно казачьим населением), И. И. Лепехин. Процесс строительства крепостей оренбургской пограничной линии и нашел свое отражение в работах участника событий и выдающегося краеведа П. И. Рычкова. Первого из казаков члена-корреспондента Академии наук интересовала, не только современность, но и история Яицкого войска и Оренбургского края, начиная от появления казаков в этом регионе до описания их хозяйственных занятий и служебных обязанностей. В своей работе он опирался как на личный опыт, так и на архивный материал, записывал воспоминания и предания старожилов.

Автором первого обстоятельного труда, посвященного непосредственно донским и терским казакам, являлся генерал А. И. Ригельман. Его сочинение, хотя и вышло в свет в середине 40-х гг. XIX в., было написано в 1778 г. Донских казаков он считал потомками славянского населения древней Алании, а в гребенских, семейных и моздокских казаках видел потомков переселенцев с Дона. Свой вклад в изучение казачьей проблематики внес и М. М. Щербатов, полагавший, что казаки – суть потомки уцелевших половцев.

Как видим, уже в XVIII в. были выдвинуты многие гипотезы о происхождении казаков, которые не поддаются доказательствам и до настоящего времени. Однако главный итог историографии казачества этого века не в достоверности той или иной концепции, а том, что был собран и частично подвергнут исторической критике богатый фактический материал, ставший фундаментом научного знания.

«Последний летописец» Н. М. Карамзин, подводя итоги состоянию России от нашествия татар до Ивана III, обратил внимание и на появление в этот период казаков. Их предками он считал торков и берендеев, некогда служивших киевским князьям, а потом ушедших от Орды и Литвы на днепровские острова. Со временем, смешавшись с русскими, они, под именем казаков, составили один народ, образовавший воинскую христианскую республику «в южных странах Днепра». Пример украинских казаков подал мысль и другим создать «подобное земское войско». Особое внимание уделил Н. М. Карамзин походу Ермака в Сибирь, сравнивая его с деяниями великих конкистадоров Ф. Писарро и Ф. Кортеса.

Преобладающей формой исследовательских работ по казачьей проблематике в первой половине XIX в. были всевозможные «обозрения», «описания» и «обзоры». В 20-х гг. XIX в., например, было составлено описание Войска Донского, а в 1856 г. вышел в свет «Краткий обзор казачьих иррегулярных войск Российской империи».

Заметный вклад в изучение казачества восточных районов страны внес А. И. Левшин, работу которого использовал в «Истории Пугачева» и высоко ценил А. С. Пушкин. В. Б. Броневский оставил после себя компилятивный труд о донских казаках. П. А. Словцов впервые поднял вопрос о роли сибирских служилых людей в хозяйственном освоении Сибири и служилом землевладении. Обстоятельные очерки о сибирских и уральских казаках дал П. И Небольсин. И. И. Железнов исследовал быт уральских казаков. М. X. Сенютин представил исторические очерки военных действий донских казаков. История уральских казаков стала предметом исследования А. Б. Карпова.

Существенное влияние на последующую историографию оказали работы С.М. Соловьева. Основываясь преимущественно на материалах XVI–XVII вв., в особенности на фактах истории смутного времени, великий историк сделал вывод о казаках как о носителях антигосударственного начала. В условиях колонизации, полагал ученый, некоторые передовые отряды заходили так далеко, что сами становились от соприкосновения «с дикарями» источниками повышенной опасности, хотя иной раз и оказывали помощь государству. Смутное время С. М. Соловьев характеризовал как казачье царство, как борьбу земских людей с казаками. Последним не удалось воспользоваться благоприятными для них условиями, государство восторжествовало, но и казаки не сразу сложили оружие, что и проявилось в восстаниях С. Разина, К. Булавина, Е. Пугачева.

В. О. Ключевский был более осторожен в оценках и предпочитал делать акцент на борьбе Руси со степными кочевниками, но и он не забывал, что «историческим продуктом степи… является казак… мастер все разорить, но не любивший и не умевший ничего построить». После смуты казак стал, по мнению ученого, для Московской Руси ненавистным образом гуляки, «вора». Что ж, великим ученым свойственны и великие заблуждения. Мысль о казаках как носителях антигосударственного начала на все лады повторяла либеральная публицистика конца XIX – начала XX вв. (например, П. Б. Струве, подчеркивавший преемственность «противогосударственного воровства» казачества XVII–XVIII вв. и государственного «отщепенства» российской интеллигенции пореформенной России). Однако, как правильно отмечает современный исследователь С. М. Маркедонов, односторонность выводов великих ученых в оценке казачества проистекала из того, что они интересовались преимущественно событиями XVII в. и утрачивали интерес к казачьей истории после подчинения его имперским структурам. К этому следует добавить также, что на концепции столичных исследователей значительное влияние оказывала недостаточная разработанность проблем локальной казачьей истории.

Значительным событием второй половины XIX – начала XX вв. следует признать формирование «казачьей историографии». Конечно, среди любителей казачьей истории было немного людей с профессиональной исследовательской подготовкой. Это предопределило преимущественно фактологический, описательный характер их трудов, подчас некритическое отношение к источникам. Нередко работы строились по образцу «Всеподданнейших отчетов» наказных атаманов и в самой подаче материалов сильно от них зависели. Тем не менее, в научный оборот была введена значительная масса неопубликованных материалов о службе, хозяйстве, быте и общественной жизни казачьего населения.

На Дону такая работа впервые была проделана под руководством В. Д. Сухорукова еще в 20-х гг. XIX века. Оригинальностью выводов отличаются работы Е. П. Савельева, посвященные древней истории казачества, хотя многие тезисы автора, возводящие начало казачьей истории ко временам библейских пророков и Троянской войны, представляются далеко не бесспорными. Истории кубанских казаков посвятил двухтомное исследование Ф. А. Щербина (это одна из немногих работ, написанных профессиональным исследователем, хотя и не историком по образованию). М. А. Караулов издал достаточно содержательную для своего времени книгу о тверском казачестве. В центре внимания Ф. М. Старикова были вопросы ранней истории казаков Урала и Оренбуржья, но его работы включали также и значительное количество документов, относящихся ко второй половине XIX века. Потомственный уральский казак И. Бородин (известный не только как историк, но также как экономист и ихтиолог) основное внимание уделял войсковому хозяйству, вопросам службы, быта, хозяйственной жизни и, в особенности, рыболовству. Г. Н. Потанин проделал значительную работу по сбору и публикации архивного материала, в том числе и по истории сибирского казачества. Весьма ценное статистическое описание Сибирского казачьего войска оставил Н.Ф.Усов. Основное внимание в его работе сосредоточено на второй половине 70-х гг. XIX в., но в ней содержатся и пространные экскурсы в более ранние исторические периоды. Ряд содержательных статей по истории сибирских казаков был опубликован П. Золотовым. Н. Г. Путинцев издал хронику событий из истории Сибирского казачьего войска. Достаточно высоким качеством исполнения отличаются работы Г. Е. Катанаева и А. П. Васильева, хотя и они не лишены описательности.

Историей сибирских казаков интересовался В. К. Андриевич. Генерал относился к ним весьма отрицательно, подчеркивая, что «сибирский служилый люд пополнялся всяким сбродом… и потому решительно не умел подчиняться начальству в силу долга служебного». Негативную характеристику сибирским казакам давали некоторые представители сибирского областничества. Известный публицист и сибирский патриот Н.М.Ядринцев видел в них почти исключительно военных колонизаторов, показавших на аборигенах «всю грубую силу, всю жестокость и корыстолюбие завоевателя». С. С. Шашков, указывая на факты владения некоторыми казаками дворовыми людьми, усматривал в них носителей крепостнических тенденций в Сибири. В отличие от них, виднейший деятель сибирского областничества Г. Н. Потанин (родом сибирский казак) описал наиболее важные аспекты хозяйственной деятельности, материальной культуры и быта сибирских и уральских казаков, подчеркивая сохранение в их среде демократических традиций. Заметный вклад в изучение истории служилых людей Сибири на ранних этапах ее колонизации внес П. Буцинский. Итоги изучения казачества в XIX в. были подведены в фундаментальном труде по истории казачьих войск, изданным в связи со столетием военного министерства.

В целом можно сказать, что дореволюционные исследователи внесли заметный вклад в изучение истории казачества. Трудами нескольких поколений ученых был накоплен значительный фактический материал и положено начало его обобщению. Вместе с тем, академическая наука в значительной мере игнорировала проблемы казачьей истории (исключая участие казаков в бунтах и нестроениях), а казачья историография не вышла в целом за рамки краеведения.

Послереволюционный период казачьей историографии включает несколько этапов. Первый этап (1917 – сер. 50-х гг. XX в.) характеризуется образованием двух параллельных, почти не связанных между собой потоков изучения истории казачества. В Советской России 20-х – первой половины 30-х гг. XX в. казаки рассматривались преимущественно в контексте революционных событий и участия в Гражданской войне. Вопросы истории сибирских служилых людей, правда, затрагивались в трудах С. В. Бахрушина, но, к сожалению, не получили в этот период заметного развития. В целом же казачья проблематика находилась на периферии исследовательского интереса. Отдельные публикации краеведческого характера (например, статья В. Полюдова о сибирских казаках в «Сибирской Советской энциклопедии») были не более чем исключениями, подтверждавшими правило.

Эмигрантская историография пыталась извлечь из казачьей истории вообще, «белоказачьего» движения, в частности, определенные политические уроки. Выдающимся достижением этого периода стала работа С. Г. Сватикова «Россия и Дон (1549–1917 гг.). Исследование по истории государственного и административного права и политических движений на Дону» (Издание Донской исторической комиссии, 1924). Она не утратила своего значения до настоящего времени ни с точки зрения богатства собранного и умело систематизированного исторического материала, ни в концептуальном отношении, но это не мешает высказать и некоторые соображения принципиального характера. Автор полагает, что с 1549 по 1720 гг. «Дон являлся государством и, одновременно, республикой». Складывавшаяся здесь политическая система действительно существенно, если не принципиально, отличалась от политической системы «Московского царства», но преувеличивать степень государственной зрелости ее все же не стоит. Нельзя целиком согласиться и с концепцией автора о происхождении донских казаков от беглых крестьян без уточнения хронологических рамок и выделения различных социальных потоков «беглецов».

Значительным событием эмигрантской казачьей историографии стало появление в 1928 г. сборника «Казачество. Мысли современников о прошлом, настоящем и будущем казачества». Сборник составлен из ответов на вопросы анкеты, разосланной Казачьим союзом как казачьим, так и неказачьим организациям, как видным политическим деятелям периода революции и Гражданской войны в России, так и рядовым участникам событий, как светским, так и духовным лицам. Присланные ответы дают не только богатую пищу для академических размышлений об исторической судьбе российского казачества, но и могут быль надежным ориентиром при определении приоритетов в деятельности современных казачьих объединений.

С 1927 по 1939 г. в Праге при Центре казачьего национального движения в эмиграции выходил (дважды в месяц) иллюстрированный литературный и политический журнал «Вольное казачество» – «Витьне козацгво» – Les Cosaques Libres. Литературно-исторический и информационный журнал «Казакия» издавался в 1934_1939 гг. в Братиславе, Праге, Софии. С 1925 г. в США ежеквартально печатался литературно-политический журнал «Казачья жизнь» – «Козаче життя» – The Cossacks Life.

Во второй половине 30-х гг. XX в. в политике Советского государства наметились определенные изменения в оценке исторического прошлого России. В ВУЗах была возобновлена подготовка специалистов-историков, вернулись понятия «Родина», «Отечество», в вооруженных силах появились «красноказачьи» кавалерийские части. Все это, по выражению А. И. Солженицына, было густо перемазано красным цветом, но все же появилась некоторая возможность отхода от вульгарно-социологических схем 20-х гг. XX в., в том числе и в вопросах изучения казачьей истории. Конечно, казачество рассматривалось в концептуальных рамках утвердившегося «истмата» и преимущественно с позиций «классовой борьбы» российского крестьянства против самодержавия, а казачьи движения (С. Т. Разина, Е. И. Пугачёва) подавались как крестьянские войны, но при этом в учебной и научной литературе сообщались также некоторые факты казачьей жизни и быта. Изменившаяся ситуация позволила В. В. Мавродину опубликовать статью (к сожалению, недостаточно оцененную современными исследователями) о происхождении казаков от потомков славянского населения Тьмутараканского княжества.

Второй этап (сер. 50-х – рубеж 80–90-х гг. XX в.) характеризуется усилением внимания специалистов к казачьей истории, расширением проблематики исследований, с одной стороны и сохранением господства марксистско-ленинской методологии, с другой стороны. В результате казачество России изучалось либо в контексте крестьянской колонизации окраин (работы В. И. Шункова, З. Я. Бояршиной, А. А. Преображенского, М. М. Громыко и других сибиреведов), либо в контексте классовой борьбы (участие донских, яицких, оренбургских казаков в движении С. Т. Разина и Е. И. Пугачёва). В тоже время работы А. П. Пронштейна по истории Дона, В. Н. Дариенко о яицкой казачьей общине, равно как и работы вышеупомянутых авторов подготавливали почву для выделения казаковедения в самостоятельное направление в отечественной историографии.

В 60–80 гг. XX в. проблемы истории казачества приобрели заметную актуальность. С одной стороны, это было связано с внутренними потребностями развития исторической науки. Оказалось, что без изучения роли и значения казачества в истории России невозможно понять во всей глубине и сложности особенности и направленность колонизационных процессов, характер и специфику взаимодействия России с сопредельными народами и государствами, изменения геополитической ситуации в Евразии во времени и пространстве и т. д. С другой стороны, идеологические установки «истмата», хотя и не были отменены, но уже не висели над исследователями «дамокловым мечом», во всяком случае, в том, что касалось средневековой истории страны.

В 1963 г. В. И. Петров защитил первую в советский период кандидатскую диссертацию по теме «Социально-экономическое положение сибирского казачества в XVIII – первой половине XIX вв.». В 1974 г. вышла в свет ставшая на долгие годы образцовой монография Л. Б. Заседателевой о терских казаках. В работах Г. А. Леонтьевой и Н. И. Никитина были обстоятельно изучены вопросы численности и состава сибирских служилых людей XVII в., их служебные обязанности, социальный статус и хозяйственные занятия.

Но дело было не только в увеличении числа публикаций и количестве защищенных диссертаций. Казаковедение выходило на качественно новый уровень. В это время происходило становление целых школ и направлений. В Ростове-на-Дону такая школа сформировалась под руководством А. П. Пронштейна. Здесь были подготовлены работы по истории донского казачества в контексте истории крестьянских войн. Н. А. Мининков (правда, уже в 90-е гг.) опубликовал ряд весьма ценных исследований по ранней истории донских казаков.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

История казачества Азиатской России. Т. 2. Екатеринбург, 1995. С. 26.

Вернуться

2

См.: Ремнев А. В. Россия Дальнего Востока. Имперская география власти XIX – начала XX веков. Омск, 2004. С. 140.

Вернуться

3

Баррет Т. М. Линия неопределенности: Северокавказский «фронтир» России // Американская русистика: Вехи историографии последних лет. Императорский период: Антология. Самара, 2000. С. 168.

Вернуться

4

Таболина Т. В. проблемы современного казачества: 1980–1990 гг.: автореф. дисс. док. ист. наук. М., 1999. С. 9.

Вернуться

5

И. Л. Селиверстова, Е. Н. Королева, Ю. В. Лебедкин. Казачество и земство в России и на Орловщине. Орел, 1998. С. 31.

Вернуться

6

Дукмасов И. О заселении Черноморского побережья Кавказа казацким войском. М., 1887. С. 33.

Вернуться

7

З. Вернер. Современный капитализм. Перевод с немецкого. Т. 1. М., 1904. С. 73.

Вернуться

8

Бродель Ф. Материальная цивилизация, экономика и капитализм XV–XVIII вв. Перевод с французского. Т. 2. М., 2006. С. 300.

Вернуться