Владимир Тутыхин
Люлька, парус и погост

© Тутыхин В.М., 2026

Глава 1
Теплоход «Счастливый граф»

Ах, как отражается этот новенький теплоход-красавец в тихой ночной реке! Ни ветерка, ни волн – отражаются луна и даже звезды. Три ряда красно-желтых огней один над другим в бескрайней темноте. И за каждым огоньком уютная каюта со своим стаканом вина, стаканом чая с лимоном и долгим философским разговором о жизни.

Стемнело давно, игры и купание в бассейне на теплоходе уже совсем не многолюдны. Только некоторые пассажиры все еще смело шагают от барной стойки к краю бассейна и ныряют в него. У барной стойки стоят рядом в купальниках и в длинных, дорогих вечерних платьях, босые и в дорогих туфлях на высоком каблуке. У барной стойки музыка звучит тихо, и каждый разговор слышен далеко, поэтому слов не много и каждое слово взвешено – вот ложечка, упавшая из кофейной чашки у официанта, зазвенела как колокольчик, и все оглянулись. Все оглянулись и стали рассматривать ее.

Пассажиры и команда с первого дня стали называть ее Русалкой. Она появлялась в дорогом, длинном, облегающем, сверкающем платье и была похожа на русалку. Лицо наполовину скрывала длиннополая легкая шляпка, и носила она ее так, что никто не мог в деталях описать ее портрет. Чаще всего пассажиры говорили: «Красивая! Красивая, а описать не могу! Ха-ха-ха!» Спорили, откуда она, уж очень далеко была от теплохода «пена морская» для мифологического сюжета. Ходила она по-земному грациозно и каждому встречному легко и дружелюбно кивала. В руках у нее всегда длинный дамский мундштук и сверкающая очень крупными жемчугами сумочка. Обычно она подолгу стояла у барной стойки и ждала, пока бармен отважится налить ей в бокал того самого вина, которое она выпьет сегодня, не глядя ни на бутылку, ни на бокал, ни на бармена – и через минуту-другую произнесет-оценит: «Сегодня ты был ко мне равнодушен», или: «Вот хотелось умереть, а ты сказал: «Не здесь и не сейчас»»; или что-то еще… Бармен ждал ее и готовился к ее появлению. И когда она подходила к барной стойке, он преображался, становился артистом, философом, астрологом, фокусником, проповедником, как бы старинным ее другом… Он смело и громко спрашивал у нее: «Ты что сегодня будешь пить?!» А главное – он становился ее собеседником и говорил, говорил, говорил, и сам отвечал на свои вопросы, и сам себя хвалил, и сам себя ругал. Он наливал в бокал вино, любовался и восхищался цветом, вдыхал ароматы вина и пробовал его на вкус в поисках того самого «настроения сегодняшнего дня»… И когда поиски затягивались, она обращалась к нему: «Скажи мне, многословный сомелье, а в карте вин вина такого нет? В котором вкус дождя и солнца свет? Чуть детской радости, немного светлой грусти, и юности прошедшей послевкусье…» «Проникшись, сомелье ответил кратко: «Таких букетов нет, возьмите водки…»» [1]

Но сегодня она спешила. Она подошла к нему очень близко, похлопала его по плечу, что-то шепнула на ухо и ушла.

Стайку красивых и стройных девушек на теплоходе видели только в купальниках: и утром, и в обед, и поздним вечером. Как они сами говорили, на них всегда «самое дорогое платье», от которого мужчины подолгу не могут отвести взгляды. Еще они смеялись подолгу и как-то по-детски искренне, и все: и мужчины, и женщины, – улыбались им вслед без всякой зависти. А полный молодой пассажир, который никогда не снимал с себя очень пеструю одежду с множеством карманов, где, казалось, лежал весь его багаж, всегда кричал им вслед под общий смех и одобрение: «Наши золотые рыбки».

Новенький, сверкающий теплоход любовался сам собою в отражениях реки. Владельцы назвали теплоход «Счастливый граф» и были уверены, что он принесет им счастье в первом же плавании. Некоторые пассажиры подмигивали друг другу и говорили с улыбкой, но грустными глазами указывая на владельцев теплохода: «И кто из этих двоих владельцев теплохода граф Калиостро, высокий или маленький? Оба хороши эти «господа Солнца».

Теплоход шел посередине реки совсем медленно. Медленно и тихо по течению вниз. А по берегам с обеих сторон была только степь и ни одного огонька. Ни фар автомобиля, ни огонька ночного велосипедиста, ни горящей спички, прикуривающего сигарету путника – не было никого… Степь и далекий-далекий горизонт. Гладь широкой реки и освещенные луной плывущие облака, которые так же, как и теплоход, тихо плыли, но навстречу.

На верхней палубе проснулся человек. Вокруг него все остальные шезлонги были пусты, да и на всей палубе уже давно никого не было. Он долго смотрел на звезды, луну, плывущие навстречу ему, освещенные луной красивые облака. Смотрел вдаль на плохо различимый горизонт, смотрел вниз на воду, переливающуюся огнями теплохода. Смотрел с улыбкой и удовлетворением на полную бутылку вина на столике перед ним: «Как хорошо, что не надо никуда идти, звать официанта. Да, вот ты уже спокоен и счастлив на час, на два, на три. А много это или мало? Человек и теплоход… Просто плывут по течению». Человек дотянулся до бутылки вина с вкрученным в пробку штопором, уже почти высвобожденной из горлышка, очень легко откупорил ее, налил в стакан вино и сделал несколько глотков. И после паузы сделал еще несколько глотков вина: «Я недаром вздрогнул. Не загробный вздор. В порт, горящий, как расплавленное лето, разворачивался и входил товарищ «Теодор»…» Человек, сидя в кресле, сделал несколько быстрых шагов по палубе и отбил чечетку, стараясь не нарушать тишину: «Я вышел на площадь, выжженный квартал надел на голову, как рыжий парик. Людям страшно – у меня изо рта шевелит ногами непрожеванный крик. Но меня не осудят, но меня не облают, как пророку, цветами устелют мне след…» А вот меня никто не знает! Кому я нужен?! «Я поэт, зовусь я Цветик, от меня вам всем приветик!»

Ветра не было совсем. Русалке не надо было придерживать свою легкую шляпку рукой, как раньше, когда она поднималась на верхнюю палубу. И сейчас она сняла шляпку и очень большие темные очки и положила их на ближайший столик. Очень медленно пошла к человеку:

– Какое вино прекрасной ночью пьет поэт в одиночестве?

– Вино красное – как кровь поэта. Вот добрый официант убрал пустые бутылки и оставил только одну, полную красного вина, но без этикетки.

Сорокапятилетний человек в помятом летнем светлом пиджаке встал навстречу даме и, немного растерянно, ждал, как ему дальше вести себя. Ухаживать за ней как кавалер… Или как с философом-собутыльником – сразу послать еще за одной бутылкой вина. Поэтому он даже вздрогнул от ее слов.

– Через час нам принесут еще одну бутылку самого хорошего вина.

– Тогда… Михаил Семенович приглашает вас, прекрасная и загадочная дама, за свой столик. Вот садитесь на мое место, отсюда очень хорошо видны луна и плывущие навстречу красивые облака. Вы будете с восхищением смотреть на небо – а я буду с восхищением смотреть на вас. Мы будем оба пить вино. Только… Самое хорошее вино – это, наверное, самое дорогое вино?! Не пристало бедному поэту пить дорогое вино, у бедного поэта уже давно приобретен соответствующий вкус.

– Да разве вам не нравится вино, которое вы сейчас пьете?

– Так это вино от вас? Я ваш должник. Вот, вот у меня в кармане за подкладкой осталась последняя книжечка. Мой последний сборник стихов, совсем небольшой формат, очень мягкая обложка, худенький такой сборник. Иногда спокойно лежит в кармане, а иногда нет – возмущается. Совсем небольшой тираж. Обычно я дня за три раздаю все книги друзьям. А друзей становится все меньше, да и все раздать… Иногда хочется перечитать самого себя. Ха-ха-ха!

– Да так, наверное, и должно быть: стихи лучше – друзей меньше.

– Ха-ха-ха! Со временем не только твои стихи становятся лучше: «Я вышел на площадь, выжженный квартал надел на голову, как рыжий парик… Как пророку, цветами устелют мне след». А на мою могилку года через два уж никто не придет…

– Вот я обещаю вам, что приду на вашу могилку. Михаил Семенович, подпишите мне свою книгу.

– Я не знаю, как вас зовут. Я еще не пил с вами вина…

– Ах, как легко с поэтом говорить. Напишите: «Прекрасной Незнакомке»… Вот подпишите сейчас, до первого стаканчика вина.

Она налила вино в стаканы.

– За знакомство…

– Нет, Михаил Семенович, давайте сразу выпьем «за дружбу и за любовь!»… Ха-ха-ха! Вот подпишите мне свою книжечку. И угадайте, что будет впереди.

– Да разве поэт может отказать прекрасной Незнакомке. И что-то будет впереди… Что есть любовь, что есть дружба? Что нужнее человеку?

– Прекрасный вечер. И даже не хочется объятий и поцелуев. Не сейчас.

– Вы, наверное, сегодня в карты выиграли много денег?

– Проиграла. Вот, на сумочке не хватает еще одной большой жемчужины. Я каждый вечер играю только одну партию. Проигрываю – и там же, над зеленым сукном, отрезаю огромными ножницами для стрижки овец самую большую жемчужину, правда, они все одинаковые.

– Вас проигрыш красит.

– Пишите: «Прекрасной Незнакомке. Теплоход «Чудесный граф»»…

– Ха-ха-ха! А вот только поздним вечером в красном закате солнца мы обогнали старенький пароходик с гребным колесом и с настоящим дымом из трубы с таким трогательным, родным названием: «Землепашец Толстой». Там, говорят, снимают кино на черно-белую пленку, вот как будто половину этого фильма снимали при его жизни, и Лев Николаевич, говорят, почти настоящий. «Утром хотел писать, но не очень и поэтому весь день шил сапоги».

– Михаил Семенович!..

– Нет, к сожалению, не я шил сапоги. Это Лев Николаевич в своем дневнике записал: «Утром хотел писать, но не очень и поэтому весь день шил сапоги». Два графа рядом на реке! Перебор!

– Ха-ха-ха! Вот и я всегда перебираю. Я не могу остановиться. У них какие-то волшебные карты: гладкие, красивые, типографский запах. Карты просят тебя по-дружески взять еще одну, чтоб выиграть… Но всегда оказывается перебор.

– Да, сегодня кино везде. Каждый встречный с камерой – он сам режиссер, оператор и сценарист. Всегда надо улыбаться идущему навстречу человеку. А пить вино в одиночестве по ночам… Ха-ха-ха!

– Лучше с друзьями…

Они выпили вино и стали молча ходить по палубе. Потом она взяла его под руку, и они остановились посередине палубы под красивым ночным небом.

– Сегодня, завтра, Михаил Семенович, называйте меня Анной Михайловной. А потом, когда мы поругаемся, зовите меня просто Аней. Дорогой и любимой Аней. Почему вы не читаете свои стихи на публике? Вы очень артистичны. Нет, не почему… Вот хорошо, что вы не читаете свои стихи. Мне очень хочется услышать ваши стихи в вашем исполнении, но я боюсь. Я боюсь. Я боюсь, а вдруг… Я боюсь грохота строк Маяковского.

– Неужели я так хорош собой, что меня могут испортить мои стихи? И у меня появятся на лице и на языке бородавки? Тогда отдайте мне мой сборник! Пока вы сами не превратились из русалки в льстивую базарную гадалку.

– Испугались?

– Да. Восхитительное небо, хочется совсем немного полетать, но недалеко от столика с вином. Коснуться ладонью реки, расставить широко руки для объятий, совсем на мгновение коснуться сразу всех…

– Я не литературовед и не критик. Очень красивые облака. А в детстве всех учили читать стихи: «Мать говорит Христу: «Ты мой сын или мой Бог? Ты прибит к кресту. Как я пойду домой? Как ступлю на порог, не поняв, не решив: ты мой сын или Бог? То есть мертв или жив?» Он говорит в ответ: «Мертвый или живой, разницы, жено, нет. Сын или Бог, я твой»» [2].

– Вот сегодня днем сюда на палубу, упала замертво чайка. Громко шлепнулась о палубу со страшным стоном-криком. И все испугались и потихоньку ушли с палубы. Крестились, чтоб беда к ним не пришла. Примета плохая. Стало пусто и тихо, совсем тихо. Вот только что был смех, песни, стихи, признания в любви, ласкающее солнце… Мертвая птица распластала крылья на палубе и казалась очень большой… Вокруг брошенные шляпки, пестрая одежда, брошенные детективы, листаемые ветром, теннисные ракетки с паутиной из лески, томик Ленина, в котором что-то тайно носили… А я кинул чайку в реку, чтоб с ней там произошло все то, что всегда происходит с мертвыми птицами. И когда нес ее, ощущал ее горячее тело под крыльями. Но, не долетев до воды, эта чайка ожила и полетела, и я очень легко сбежал вниз к барной стойке за бутылкой вина. Самого красного и самого дешевого. А когда вернулся – чайка сидела за соседним столиком и доедала чью-то пиццу.

И я целый час пил вино и думал: это та же чайка или нет? Как-то по-дружески смотрела она на меня и разговаривала со мной как со старым своим приятелем, который с полуслова понимает ее. Когда я перед зеркалом очень артистично читаю понравившиеся мне стихи, то на какое-то время уверен, что это я их написал, и полез бы в драку, если б кто-то стал это отрицать. Все из моей души. А про свои стихи иногда думаю, что их написал Пушкин, а я у него их как-то украл еще тогда, при его жизни. Ха-ха-ха! И только в полнолуние облака бывают такими красивыми.

– Вот совсем не прохладно, но прошу вас, Михаил Семенович, накинуть на мои плечи свой пиджак. Я хочу сфотографироваться рядом с вами в вашем пиджаке.

– Ха-ха-ха! Да не думаете ли вы, Анна Михайловна, уже о семейном альбоме?

И наступила долгая тишина. И в этой тишине казалось, что какой-то сильный пловец пытается обогнать теплоход – всплески воды становились все слышнее.

– Ха-ха-ха! Кто-то решил вплавь обогнать наш теплоход.

– Очень интересно.

Они подошли к перилам и стали всматриваться в темноту.

Вдоль берега тихо, с одним маленьким огоньком плыл «Землепашец Толстой», шлепая по воде гребным колесом.

– Кажется, Лев Николаевич босиком идет по глубокой воде и сам толкает свою лодку. Кого он взял с собой на свой ковчег?

Очень тихо на палубу поднялись двое, один из них был бармен Сережа с вином, а другой…

– Вот, Михаил Семенович, ваш друг Панков Кирилл Александрович уже какой день ищет вас, уже совсем потерял надежду найти вас на теплоходе.

– Миша, Миша! Отец родной, нашел, нашел я тебя. Я теперь от тебя ни на шаг. Миша, как много я должен тебе рассказать! Вот знал, что ты рядом, а обнять тебя не мог, вытереть свои слезы о твое плечо не мог, свой стаканчик с вином соединить с твоим стаканчиком не мог!

Панков артистично стал на колени перед Михаилом и Аней и стал целовать их руки.

– Кирилл, дорогой мой однокурсник! Ты без рубашки, в шортах, бос, в нечесаной бороде… Ха-ха-ха! Ты миллионер или бомж?! На этом теплоходе других пассажиров нет. Как ты попал на теплоход? Какой от тебя им прок? Меня пригласили взбадривать пассажиров по утрам лекциями о творчестве Маяковского.

– На пристани, вот зачем-то меня Господь туда послал в тот час, вдруг увидел тебя, поднимающегося по трапу на теплоход, и так захотелось выпить с тобой вина и рассказать тебе все-все, что случилось со мной в тот день… Миша, с каким вниманием ты будешь слушать меня – это мистика, это драма, это трагедия. Меня просто понесло вслед за тобой! Я, конечно, видел на палубах столики с уже разлитым вином!.. Ах, как радостно я бежал за тобой и кричал громко: «Миша, какой номер «нашей» каюты?!» Ха-ха-ха! И меня пропустили на теплоход. И все было неторопливо, чинно, я даже видел еще тебя вдалеке, но на белой скатерти стояло уже разлитое красное вино… И столики эти были везде, и на них стояли разные красивые бутылки… Меня Бог наградил этим днем! Ха-ха-ха! Меня Бог наказал и наградил этим днем! А что такое столик с красивыми бутылками вина в укромном месте?!. Теплоход отшвартовался, по обе стороны прекрасные пейзажи, слезы на глазах, разные воспоминания, мечтания о близкой встрече с тобой. Вот ради этого и живет человек!.. Поздно вечером слезы высохли, и я пошел искать тебя по просторным коридорам… Качнуло меня в дверь шикарной каюты из трех комнат к старухемиллионерше… На ее вопросительный и совсем не злой взгляд я сказал, что капитан прислал меня к ней чесать ей на ночь пятки, как очень дорогому пассажиру теплохода. Ха-ха-ха! Еще даже в шутку добавил: «Дорогому пассажиру каюты номер двенадцать». Ха-ха-ха! И она приняла это как должное и стала подробно рассказывать мне о тех давних временах, о тех прекрасных временах… Указала мне на диванчик в соседней комнате, на котором я буду спать, и разрешила выпить немного вина. Я сел, взял в руки ее костлявую, сухую стопу и тихо начал читать вслух свои последние стихи, ожидая ее быстрого храпа, чтоб идти искать тебя. Ха-ха-ха! А через какое-то время она своей костлявой ногой меня легонько по лбу стукнула… Ха-ха-ха! Оказывается, я стал читать ей свои ранние стихи о любви, и на нее нахлынули воспоминания!.. Мы с ней вышли на палубу, и она мне стала рассказывать о том, кого когда-то очень хотела любить… Хотела любить. Когда вернулись, она сразу заснула, а я на своем диванчике с вином прожил еще раз этот свой день, о котором так хочется тебе рассказать.

В наступившей паузе Сергей разлил в стаканы вино и даже приподнял свой, но никто его не поддержал – в это время луну обрамляли очень красивые облака, и все очень внимательно стали смотреть на небо. Облака плыли широкой, нескончаемой полосой как след от самолета и плыли точно через луну. Когда луна находилась в просвете облаков, она освещала их сбоку, а снизу облака были освещены меньше, и светлый перламутр менялся лазурью, серебром, темным серебром, агатом… И все это менялось плавно и гармонично, будто кем-то была написана эта лунная симфония и сейчас исполнялась каждая нота…

– Миша, Миша, скажи что-нибудь.

– Ха-ха-ха! Где-то там, далеко-далеко впереди плывет пароходик с ангелами, и из его трубы вылетают эти прекрасные облака…

Снизу послышался тихий, зовущий старческий голос, почти шепотом: «Кирилл! Кирилл, где ты»? Панков быстро выпил свое вино и ответил ей: «Ах, какая нынче луна! Антонина Васильевна, спешу рассказать вам наш с нею разговор, лечу». Панков пожал всем руки, сказал, что ему не терпится рассказать им про тот самый день, и быстро спустился по лестнице.

– Вот когда видишь такие облака, то хочется всех жалеть, любить, петь добрые песни, никогда не умирать, обещать всем стать лучше…

– Оставляю вас обниматься, мне завтра рано вставать. Смотрите, мы с «Землепашцем» совсем рядом. Хотел вам любовную серенаду спеть, да боюсь, что только насмешу: «Любовь нечаянно нагрянет, когда ее совсем не ждешь…»

Бармен Сережа ушел закрывать бар и рассказывать официанткам про ангелов и красивые облака, а Миша с Аней стали философски рассуждать: надо ли им для первого знакомства оставаться вдвоем еще какое-то время.

Совсем тихо на реке. В каюте № 44 свет зажигался раньше других, но ложились спать поздно, такая была многолетняя привычка. Вот они допили свой вечерний чай и говорят о завтрашнем дне, своем счастливом, спокойном завтрашнем дне. Наверное, он должен пройти так же, как и сегодняшний. И завтра поздним вечером они, счастливые, вот так же возьмут друг друга за руки и перескажут друг другу свой счастливый день, в котором все время находились рядом друг с другом и держали так же друг друга за руку. И после всего переговоренного они будут думать, чтоб через какое-то время вот так же поздним вечером и умереть им в один день и держать друг друга за руку… Но чтоб старый будильник, который они уже много лет берут с собой в путешествия, продолжал бы все так же громко отсчитывать секунды – тик-так, тик-так, тик-так… И ранним утром все так же звонить своими колокольчиками обыденно, бодро, для всех.

– А кто будет заводить наш будильник?

– Никто. Вот умрем, а он сам будет идти, спи! Ха-ха-ха! Тик-так, тик-так, тик-так. Вслед за нами… Ха-ха-ха! И все будет как всегда. Как тысячу лет до нас. Спи.

– И ты спи. Сегодня почти совсем тихо. А помнишь, как я уронила этот будильник?..

Стекло разбилось, стрелки вылетели, я плакала… А ты на следующий день сам вырезал круглое стекло, вставил стрелки и сказал, что этот будильник нас переживет… Шестьдесят лет прошло…

– Почти семьдесят. Ха-ха-ха! И он всегда спешит. Спи.

– А твои бывшие студенты, лысые и бородатые старики-профессора, опять недавно кричали нам вслед твою любимую теорему Пифагора: «Не ищи счастья – оно всегда у тебя внутри». Интересно, они помнят об этом всегда или только когда встречают нас?.. Вот ты уже и заснул, а раньше всегда первой засыпала я.

– Слышишь, дите заплакало в люльке.

– Какое дите?

– На теплоходе родилось дите. Говорят, что так было договорено с докторами и роженицей… Чтоб на новеньком теплоходе в первом плавании родилось дите… И дите в люльке будет по ночам висеть на палубе. И люлька будет ветром раскачиваться.

– А потом?

– А потом дите вырастет и станет капитаном. Я это слышала в ресторане. Или мне это так представилось.

– Спи. Завтра у кого-нибудь спросим про это. А люлька с новорожденным дитем на палубе ̶ это красиво.

– Чайки могут кричать как младенцы.

Ветерок всегда находил на большом теплоходе свою «струну», дул на нее, и получалась колыбельная… Колыбельная для всех.

Глава 2
Пароход «Землепашец Толстой»

Черный дым из трубы «Землепашца Толстого» шел очень редко, потому что он никуда не спешил. Название «Землепашец Толстой» на фанерке перекрывало вылитое из чугуна название пароходика ̶ «Фортуна». Пароходик был взят на год в аренду для съемок фильма «Землепашец Толстой». Он полгода ремонтировался и теперь своим гудком, все тем же своим гудком оглашал окрест свое возвращение. И старики на берегу узнавали его и приветственно снимали свои выцветшие шляпы, и смахивали ими накатившуюся слезу детских воспоминаний, и медленно размахивали шляпами ему вслед.

Первое время на пароходике было очень шумно, очень шумно. По вечерам пробки из бутылок шампанского летели с обоих бортов как из пушек во всех врагов с победоносным: «Ура-а!» Штопор взяли только один, и за ним выстраивалась веселая очередь винных бутылок. Много пили, ели, примеряли костюмы, делали пробы, снимали фрагменты на будущее, дружески обнимались, целовались и говорили, говорили, говорили обо всем. «Запертые» на пароходике кинодеятели талантливо, легко и быстро должны были доснять этот фильм и потом мучительно долго дожидаться признания и дипломов. Такое было общее настроение.

По утрам все дразнили шедшие за «Землепашцем» грозовые тучки и, конечно, все снимали друг друга… Пароходик шел совсем тихо, и, на счастье операторов, осветителей и костюмеров, эти тучки либо уходили в сторону, либо рассеивались, и праздник продолжался… Все рассказывали друг другу о своих творческих планах и, под искреннее одобрение собеседников, восхищались собой: своим прошлым, настоящим и будущим. Съемочный день был наполнен счастьем, актерским счастьем… Весь день актеры смотрели в камеру и видели в отражении больших объективов свои красивые, счастливые лица. Спать ложились поздно и не успевали пересмотреть снятые за день кадры. Никто не хотел ничего менять…

После ремонта на пароходе появилась мачта для паруса, на самый верх которой вели веревочные лестницы, и было устроено место сигнальщика. На верхушке мачты развевался флаг в виде киноленты с черепом и костями на черном фоне. Везде стояли деревянные бочки с порохом и вином, пароходик готовили не только для съемок фильма «Землепашец Толстой», деревянные клети для птиц и другой мелкой живности. Была даже гильотина, которую по ошибке погрузили на пароходик с инвентарным номером 113, ее сразу опутали цепью с замками и не стали отправлять на берег. И кто-то обязательно сидел рядом на стуле со стаканом вина и завороженно смотрел сквозь большие кольца цепи на сие изобретение человека: «Сие изобретение одного человека для другого человека». Сидели перед гильотиной на треногом стуле, стул был новый, но со сломанной ножкой, сидели недолго, боялись куда-то провалиться. Вставали, подходили к винной бочке и долго смотрели на свободно летающих чаек, без устали парящих над головами чаек.

Река красивая, берега красивые, все вокруг приветливые и красивые. Они такие же, как и ты.

Но в одно утро сначала пароходик догнало пренеприятное известие о том, что рублей и долларов на счетах съемочной группы «Землепашец Толстой» больше нет. Фильм снимался на частные деньги, и вчера счета внезапно были обнулены. Нет, не внезапно… Проектов было несколько, и всем нужны деньги. Конфликты и интриги никто не отменял.

А потом с небес прогремел раскатистый гром, задрожала палуба, и пошел сильный летний дождь. Дождь недолгий, потом даже появилась яркая радуга, две радуги. Но этого времени хватило большей части съемочной группы кинодеятелей собрать свои чемоданы и вспомнить о неотложных делах в Москве в других проектах. Все плакали: и те, кто уезжал, и те, кто оставался. Все друг друга жалели и дружно допили последнее вино.

На палубе, на основной съемочной площадке, стало просторно и тихо. «Землепашец Толстой» решил не разворачиваться и дойти до намеченного пункта. В тишину, на опустевшую палубу вышел Букет, перед немногочисленной публикой конь, взятый для съемок фильма в цирке, встал на задние ноги, потом склонил свою голову в поклоне до ковра и рассыпал по обе стороны красивую гриву, заплетенную мелкими косичками. И только после аплодисментов Букет встал и медленно ушел с арены. Ему понравился этот простор и отсутствие назойливых объятий и фотовспышек. Теперь Букет мог спокойно ходить по всему пароходику, стоять, где захочется, в ожидании чайки, которая не боялась садиться на него. Для Букета она превращалась в циркового всадника вместо тигра.

Команду парохода составили заново из съемочной группы, только моторист, Захар Григорьевич, был настоящим речным волком с сорокалетним стажем, поэтому только он давал команду: «Стоп, машина! Полный вперед!» Он давал ее сам себе и лез в машинное отделения подливать масло.

Оставшаяся часть съемочной группы не стала осуждать бежавших с отремонтированного парохода кинодеятелей. И после нескольких дождливых дней все собрались на палубе, принесли присягу и еще раз разбили тарелку наудачу. Изменилось многое и не изменилось ничего. Прозвучала команда «Мотор!», и все стало иметь значение…

Все так же переписывался сценарий. Интересную, устраивающую всех финальную картинку фильма так никто и не мог предложить, хотя думали об этом финале день и ночь. Какое поле должен пахать Лев Толстой: чье это поле, что на этом поле сейчас, что на этом поле он хочет вырастить? В финале – закат, рассвет, полдень, ночь? Если ночь – сколько звезд на небе? Сколько десятин он вспахал, или он вспахал всю землю на нашей планете? Пашет ли он вот прямо сейчас? На какой лошадке он пашет поле? Какие песни поет? Первое время молодежь съемочной группы совсем не соглашалась на это название фильма, они каждый день обновляли рекламный плакат на пароходе, где Лев Николаевич смотрел на публику в модных, противосолнечных очках и держал в руках серебряную кельму, на которой странствующие актеры давали представление окружившей их доброй и наивной публике. А тот, кто внимательно всматривался в фигурки странствующих актеров, узнавал в них древнегреческих философов.

После долгих разговоров-споров все усаживались на палубу парохода есть уху, сваренную из общего улова, – это было обязательным условием, чтоб каждый принес для ухи пойманную им самим рыбу. И варили уху по очереди, до грамма соблюдая понравившийся всем рецепт, поэтому уха всегда получалась вкусной. Ели на палубе молча, спокойно, смотрели по сторонам и на небо, и все в душе надеялись, что финал фильма скрыт от них до поры до времени, что они его видеть и понимать сейчас не должны, потому что сами они не землепашцы. И деньги, которых нет на счетах, вот-вот должны появиться. Вот как будто в одной из рыб они уже плывут рядом с пароходиком, и эта рыба насмешливо помахивает им хвостом. Поэтому пойманную рыбу потрошили тщательно в поисках бриллиантов. И поднятый якорь осматривался со всех сторон в надежде обнаружить чудом зацепившийся сосуд с драгоценностями. Вокруг была очень большая река, которая обязательно должна поделиться с ними. В реку смотрели на свое отражение и делились тайнами, из реки черпали воду для ухи, в объятия реки с радостью прыгали с борта как в объятия любимого человека и кричали: «Я люблю тебя, жизнь!»

Через какое-то время после долгих споров о том, для чего и для кого снимается фильм, решили, что каждый сам знает: для кого и для чего. Фильм должен быть красивым и поэтому умным, или наоборот – фильм должен быть умным и поэтому красивым. И Лев Николаевич крупным планом часто должен смотреть на зрителя по-доброму, как очень родной и близкий человек.

Молодые осветители, ребята три года назад закончили режиссерский и сценарный факультеты, Тимур и Филипп в шутку обращались к режиссеру, сценаристу и исполнителю главной роли Паше с просьбой-требованием изменить его очень серьезное отношение к съемкам фильма. Они предлагали Паше не гримироваться так тщательно в образ Льва Николаевича на репетициях, а просто надевать на себя футболку с изображением Толстого. Разрешить им заменить старые покрышки и камеры на велосипеде Толстого, на котором тот больше века тому назад гонял по Москве, на новые, потому что им каждый раз перед поездкой за вином на этом велосипеде приходится не только подкачивать колеса, но и клеить их. Но когда Паша поднимал на них внимательный и ласковый взгляд, они дружно брали свои слова обратно и даже просили его есть с ними уху в гриме Толстого и ездить с ними за вином на рамке родного для всех велосипеда в гриме Льва Николаевича, но в футболке и порванных джинсах.

Тимур и Филипп почувствовали, что пришло их время. Паша пребывал в творческом застое. Он сводил по трапу своего любимого Букета на берег и шел с ним до следующей пристани пешком. Из полевых цветов он плел большой венок и надевал Букету на шею. Сначала боялись, что Паша может сойти с ума от такой резкой перемены ставок в Москве на его фильм и по-доброму опекали его. Но доктор Пилюлькин убедил всех, что это и есть самая здоровая реакция на возникшее безденежье. И что именно Букет отведет Пашу от затянувшейся депрессии и обязательно вынесет его на Олимп. И все поверили известному доктору, профессору Пилюлькину. Конечно, у доктора была другая фамилия, но все на «Землепашце» привыкли к этой, и сам доктор в первую очередь.

Перед тем как отбыть в Москву к своим неотложным делам, доктор померил на пароходе у всех давление и даже всю цифирь записал в тетрадь. У Букета мельком посмотрел зубы, покачал какой-то из них и долго желал всем закончить удачно съемки.

Доктор Пилюлькин был доволен своим непродолжительным пребыванием в этой киношной суете, которая стала тяготить его, и он с предвкушениями возвращался в свою размеренную жизнь в Москве. У дверей квартиры он уже чувствовал на теле мягкий, любимый халат после ванны с запахом хвои. Он уже знал, о чем и ком из актеров в первую очередь будет рассказывать любимой жене Машеньке. Он вставил ключ в скважину замка, но позвонил в дверь, он с этой стороны двери хотел еще раз услышать мелодию звонка, которую сам сочинил, правда, с помощью лечившегося у него тогда известного композитора. Мелодия была долгой, приятной… Но Машенька быстро открыла дверь, Машенька резко открыла дверь. Она в прихожей напомнила ему, своему Котику, о клятве Гиппократа. Приравняла его преждевременное возвращение в Москву с «Землепашца» к предательству русской земли и народа, бегству с линии фронта, трусости… Напомнила ему, как он на сочинении списал у нее образ Андрея Болконского. И потом его долго водили по всем школам Москвы и ставили в пример за это сочинение, а одна газета написала о нем заметку с его портретом. А сегодня дети и внуки не должны были видеть его, и она их специально отослала к бабушке…

У подъезда все тот же таксист бережно положил его дорогие чемоданы в багажник и молча повез совсем еще недавно счастливого и неумолкающего клиента обратно в аэропорт.

Доктор Валерий Андреевич очень любил свою жену. Для него она была всем. Доктор вернулся на реку, но не на «Землепашец Толстой», а на «Счастливый граф» в комфортабельную каюту. И только здесь он снял со своего плеча женскую, легкую, тканевую сумочку с большой книгой внутри, той самой книгой, в которой были карандашные пометки не одного поколения. А уже ученица-отличница Маша обернула эту книгу в красивую обложку и написала печатными буквами: ««Война и мир» ̶ самая главная книга». Утром и вечером доктор в очень большой бинокль из бара смотрел на «Землепашец», пересчитывал всю команду и докладывал жене: «Твоими мольбами все живы и здоровы. У них сегодня опять рыбный день». И в ответ слышал от нее очень ласковое: «Я люблю тебя». И у барной стойки бармен Сергей успокаивал его: «Дорогой доктор, и даже от счастья волноваться надо в меру. Вот примите вовнутрь несколько капель, на самое сердце. Ах, как хорошо звучал ваш саксофон по ночам, когда становилось совсем тихо. Легкий, порывистый ветерок и рябь реки делали звуки вашего саксофона неповторимыми. Я вот на этой гитаре подыгрывал вам. Я мечтал играть с вами вместе».

Пашу на «Землепашце» внимательно слушали, когда он давал команды. И совсем не замечали, когда он хотел пройти мимо незаметно.

Да, за первые две шумные недели было отснято столько много кадров, что можно было собрать фильм уже сейчас, два фильма. Но до намеченного по карте места разворота в обратный путь «Землепашцу» надо было дойти. Надо ̶ так надо. «На хлеб» решили зарабатывать на берегу небольшими концертами, лекциями о писателях, лекциями об устройстве паровых машин. Плату от благодарных зрителей принимали углем, продуктами и вином.

Шестидесятилетний Захар Григорьевич вдруг стал нравиться женщинам, и сам он не мог никак себе это объяснить. Старый холостяк в один из тихих вечеров, сидя перед старой дубовой бочкой, на которой стояла бутылка с вином, вдруг почувствовал на своих плечах женские руки, и чарующий женский голос мелодично запел его любимую песню: «Пятнадцать человек на сундук мертвеца. Йо-хо-хо! И бутылка рому! Пей, и дьявол тебя доведет до конца. Йо-хо-хо! И бутылка рому» [3]. Они долго пели вдвоем эту длинную песню, но Захар Григорьевич даже не взглянул на женщину и после песни налил в два стакана вино ̶ один стакан полный, а второй наполовину, и они выпили вино. Захар Григорьевич был человеком шумным, но деликатным, поэтому, положив свою руку на женскую руку, ответил ей:

– Аврора Марковна, я всю свою жизнь провел на этой реке и всю свою жизнь мечтал о море. Совсем немного надо было для этого – собрать свои вещички и попрощаться с родной каютой, со своей родной берлогой. И каждую зиму, когда «Фортуна» вмерзала в лед, я пытался удалиться по берегу от нее. Я, как разматывающийся клубок пряжи, отдаляясь от «Фортуны», становился все меньше и меньше, я слабел, я ставил свой большой фанерный чемодан на землю, садился на него, чтоб перевести дух, со слезами смотрел на свою «Фортуну»… И шел обратно к ней на родную палубу. Я ведь в жизни ничего не боялся. А сегодня боюсь. Чего-то боюсь…

– Эх, Захар Григорьевич, завтра опять взойдет солнце на востоке, и завтра опять солнце на западе скроется за горизонтом. Века волны все так же бьются о борт лодки. Солнце в белых носочках шагает по небу над нами с вами, над могилками наших с вами предков, над городами, над лесами и полями…

Настенька хотела пройти мимо них, но обняла их обоих сзади и поцеловала каждого.

Пашина сестра Настенька, так ласкательно ее все звали на пароходике, была балериной и совсем недавно ушла из театра вот только ради съемок в этом фильме. Она просила Пашу дать ей хоть какую-нибудь роль в фильме со словами. А Паша капризничал, снимал ее только как красивую крестьянку, складывающую пшеничные снопы в поле и танцующую возле них. Настенька, привыкшая к долгим репетициям, снопы эти укладывала и днем, и ночью под луной, и вечером, и утром… Сначала ей самой не нравилась эта роль в фильме. Но с каждым днем упорных репетиций сложенные ею снопы на ровном поле превращались при закате солнца в золотые пирамиды, в те самые пирамиды… И танец Настеньки возле этих пирамид очаровывал и завораживал всю съемочную группу. Все останавливалось, Настеньку просили танцевать перед снопами-пирамидами даже в дождь, вот как будто после долгой, многодневной жары с неба сходила «живая вода». И крестьянка эта была уже не просто крестьянка, а какой-то символ, который дает жизнь всему вокруг. Потоки воды вливались в широкую реку, успокаивались… В ночи низкие берега превращали реку в бескрайнее море.

Настенька писала партитуру своего танца на широкой глади воды. Втайне от Паши Филипп, Тимур и Захар Григорьевич делали для этого танца Настеньки плот, который на длинной веревке был привязан к пароходику и который совсем чуть-чуть, совсем чуть-чуть виднелся из воды. Временно сошлись на том, что эта танцовщица – есть душа землепашца. Красивая, изящная… И все ̶ красивая и изящная. И не может душа землепашца вырваться за границы Богом определенного ей надела. Хотели скрытно от Паши снять этот танец и потом показать ему.

Тридцатипятилетняя Настенька была на год старше Паши и до сих пор пыталась поправлять его в мелочах. И когда это происходило посередине съемок или репетиций, то начиналось ее унижение со стороны Паши, даже вспоминались детские конфетные обиды. И здесь все с должным укором смотрели на Настеньку – всем хотелось продолжения съемок, команды: «Мотор! Снято»!

Молодые осветители Тимур и Филипп были главными помощниками Паши. Тимур закончил режиссерский факультет и уже несколько лет сидел без работы, а Филипп закончил сценарный факультет и тоже сидел без работы. Поэтому они уговорили Пашу взять их в съемочную группу осветителями, операторами, помощниками по всем вопросам и матросами. После захода солнца они натягивали на пароходике большой парус в надежде на попутный ветер. Этот большой парус был экраном из старого кинотеатра «Родина», уже давно переделанного в магазин купальников и соболиных шуб, и на этом экране-парусе Тимур и Филипп показывали смонтированные ролики из отснятого уже материала. Ребята они были талантливые, поэтому их ролики-пародии на торговую рекламу с участием Льва Николаевича и всех, кто попадал в кадр, всегда с интересом и громким смехом по нескольку раз просматривались перед показом материала для фильма.

В это время безденежья на съемках, и наступившего творческого скепсиса у Паши, они стали главными фигурами на пароходике. С раннего утра и до позднего вечера слышались их шутки, веселые команды, отчеты о проделанной работе, разбор ошибок и восхищение танцем Настеньки. Тимур и Филипп подолгу и серьезно спорили с Авророй Марковной. Аврора Марковна требовала не прикасаться к личной жизни Толстого. И даже картинку Толстого с сохой на пашне забыть на время. Да, он вспахал всю землю на нашей планете… Над ней смеялись. Тимур и Филипп требовали думать о зрителях: «Лев Николаевич должен быть ближе к народу и сегодня. Ха-ха-ха! В винной очереди первокурсник Литинститута должен дружески похлопать его по плечу со словами: «Лев Николаевич, мы за вами». Но тут в спор вступал Захар Григорьевич с длинной цитатой из Толстого… И потом добавлял: «Вот мало я ходил по берегу, поэтому не могу разрешить ваш спор». Длинная цитата из уст Захара Григорьевича охлаждала полемический пыл… Она его на какое-то время отменяла совсем… Такие большие цитаты в литературоведческих спорах не редкость на «Землепашце», но из уст Захара Григорьевича… Становилось тихо. Совсем тихо. Эта цитата разом неслась во все стороны легким ветерком. Еще совсем недавно никто не ожидал от Захара Григорьевича такого. Филипп и Тимур по-доброму подсмеивались часто над ним, видя в его руках томик Толстого: «Ха-ха-ха! Бережно листает, как «Устройство паровых машин»». Цитата из Толстого Захаром Григорьевичем произносилась к месту, но не сразу все понимали, что она произнесена к месту… И долгий, умный разговор киношников превращался в ничто. И если в это время на палубе был Паша в гриме Толстого, то осветители подходили к нему, виновато и шутливо склонив головы: «Лев Николаевич, извини младенцев. Извини. Хотим слушать тебя».

Аврора Марковна в свои шестьдесят лет была самым независимым человеком на земле. Она почти сорок лет водила экскурсии по литературным музеям в одном и том же темнокоричневом костюме. Нет, конечно, костюмы были разные, но об этом знали только она и ее портниха, которая каждые три-четыре года шила ей новый костюм и даже незаметно вносила изменения в его крой, делая костюм более современным, хотя Аврора Марковна просила сшить точно такой же, какой был. Несколько лет назад портниха, подруга мамы Авроры Марковны, умерла. Последний костюм был доношен, и Аврора Марковна приняла Пашино предложение быть литературным консультантом на съемках фильма «Землепашец Толстой» и начать «новую жизнь» совсем одинокого человека. Но знакомилась она со съемочной группой на пароходике все в том же темно-коричневом костюме строгого литературоведа, поэтому длинный перечень написанных ею монографий о русских писателях выслушали все спокойно. На длинную указку в ее руке смотрели с иронией и с опаской. Но ее все сразу полюбили – понимали, что кроме них у нее никого нет. Первые дни все терпеливо слушали строгого экскурсовода без возражений, кроме Захара Григорьевича. На третий день, утром, Захар Григорьевич при всех по-доброму, но требовательно скомандовал Авроре Марковне: «Отставить эту форму одежды, палубный матрос!» И дал ей новую тельняшку из очень старых запасов, фуражку старого образца, выцветшие, чистые, отглаженные синие брюки и широкий брезентовый ремень. А палубную швабру Аврора Марковна приняла даже с радостью, потому что в музее сама часто мыла полы после экскурсий и громко договаривала то, что не успела сказать на экскурсии, и самой себе громко цитировала большие фрагменты из своих же монографий… Ах, как красиво и убедительно звучал ее голос в тишине музейных залов! И писатели с портретов, лукаво улыбаясь, одобрительно кивали головами не только ей, но и умным экскурсантам, которые с восхищением смотрели на экскурсовода.

Тимур и Филипп в шутку и всерьез признались всем, что они, конечно, талантливые ребята, но сейчас у них получается только реклама.

Очень хорошая реклама поваренной соли, тостеров и «счастливых» дней в году… То есть, они стараются снять серьезный фильм, но у них получается рекламный ролик. Поэтому надо ждать Пашу и Фердинанда. Букет должен был чудом превратиться на какое-то время в чемпиона Фердинанда и вынести Пашу на Олимп.

У Букета на теплоходе было свое место, и на ночь он уходил туда, но днем любил ходить среди людей, совсем не мешая им. В цирке он слышал громкие команды и свист хлыста. А на пароходе часто стоял-дремал рядом с Тимуром и Филиппом и слушал их какую-то песню. Тимур и Филипп затевали диалоги ни о чем, стараясь через них нащупать, найти философскую оболочку, в которой бы поместится философский эпилог фильма ̶ самое главное. Мир большой, а ты, зритель, маленький. Но все равно твоя жизнь, зритель, не только твоя… И это не торговая реклама.

А по ночам, когда все лежали на палубе и смотрели в звездное небо, с берега на всю реку хозяин пароходика «Фортуна» требовал от «Землепашца» повернуть назад: «Лев Николаевич, вера в вас большого капитала нашей страны совсем мизерна. Вам никто не верит. Даже если вы в хорошем гриме. Требую повернуть назад судно!»

И если первое время с «Землепашца Толстого» что-то хотели ответить, то потом все даже с каким-то удовлетворением слушали эти переливающиеся по ночной реке, с кострами по берегам, звуки о земле, пашне, Толстом, фортуне, тоннах угля и чьей-то совести. Звуки долгие, владелец пароходика не ограничивался часом. Он шел по берегу вместе с пароходиком и громко, до хрипоты, рассказывал всем на реке через старинный корабельный латунный рупор историю судоходства на реке после революции 1917 года из какого-то надежного учебника.

Рано утром Паша с оператором полетел на воздушном шаре вдоль реки за пароходом. Паша гримировался всю ночь, чтоб лететь над землей… Полеты на воздушном шаре были оплачены заранее, и их никто не отменял.

Глава 3
Художник и Марина

Все реки постепенно мелеют. Совсем маленькие реки превращаются в ручьи, а потом пересыхают. А потом зарастают. Люди уже давно строят красивые и нужные мосты через широкие реки – люди уже давно перешагивают через эти широкие реки, не замочив своих тканевых, легких летних туфелек. Широкая река в плотинах, мостах, городах… Шумит-ворчит на плотинах, а то сама слушает тонкий писк летящего комара. Ах, какие красивые берега без бетона!

Художник со складывающимся деревянным мольбертом и большим зонтом от солнца и дождя почти каждый день уже пятьдесят лет пишет реку и ее берега. И если его не находили на берегу, то искали его лодку на реке, а потом терпеливо ждали на берегу, чтоб купить у него только что написанную картину. Цена за картину, все они были почти одного размера, небольшая и последние лет десять не менялась.

Невысохший холст художник вставлял в очень простой деревянный багет и на обратной стороне аккуратно подписывал на холсте: «Арсений Богомолов», – и ставил точную дату. После многолетних мук с названием к своим работам он оставил только пять: «Облака над рекой», «Рыбак в лодке», «Художник на берегу реки», «Белые паруса» и «Дождливый день». Если на реке картина сразу не продавалась, то художник начинал ловить рыбу, которую тоже мог продать. В просторном домике с низкими потолками и почти плоской крышей по всем стенам висели его картины и сушеная рыба. Нет, конечно, среди работ были и его друзья: Ван Гог и Поль Гоген. Картины и рыба были развешаны вперемешку, а то и друг на друге, а иногда они перевешивались несколько раз даже в течение одного дня – то много света, то мало света, то хотелось видеть работы рядом, то наоборот – разделить.

А когда день складывался удачно и душа художника «пела», он ставил автопортреты своих друзей на стол, поближе к винной бутыли, и начинал им рассказ о своем счастливом сегодняшнем дне. Ах, что это был за рассказ: чайки вырывали у него кисть из рук, когда он очень долго смешивал краски на палитре, они кончиками своих крыльев дописывали на холсте небо, белые паруса яхт, высоко летящие серебристые самолеты – и этому были свидетели на берегу. И рыбы сами залетали к нему в лодку. А лодка без якоря стояла на месте. И когда художник явно противоречил самому себе в своем рассказе, то его друзья, Ван Гог и Поль Гоген, требовали, чтоб он выпил еще вина и повторил свой рассказ. Огромная винная бутыль была очень темная, поэтому не видно было, сколько еще в ней осталось вина, и художник черенком самой длинной кисти через горлышко бутыли по меткам на кисти определял, сколько он еще может выпить сегодня вина. Художник любовался собою с чашей вина перед зеркалом, он становился выше, красивее, моложе, он становился ритором, он подражал Цицерону: «Хотя ты, сын мой Марк, слушая Кратиппа уже в течение года и притом в Афинах, должен отлично знать наставления и положения философии…» В эти минуты он все еще мечтал о выставках и признании. На стене висела совсем уже желтая газета пятидесятилетней давности с портретом лучшего студента-выпускника художественного училища Арсения Богомолова. Вот еще только в прошлом году можно было как-то разобрать текст и фотографию – а сегодня уже ничего не видно. На стене висел газетный желтый лист – совсем не живописный… На следующий день страшно болела голова, винная бутыль бережно ставилась в дальний угол и прикрывалась художником в назидание самому себе испорченными холстами. Этой огромной бутыли ему хватало на год. И ровно через год знакомый виноградарь, почитатель его таланта, в обмен на вино снимал со стены понравившуюся ему картину художника. И всегда застенчиво сомневался при этом: «Арсений, пусть твои самые лучшие работы останутся, чтоб все их видели. У тебя все работы хорошие. Беру первую попавшуюся».

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Автор – Александр Шурхалев.

Вернуться

2

Автор – И. Бродский.

Вернуться

3

Стивенсон, «Остров сокровищ».

Вернуться