# Современники и классики. Выпуск 1. День в твоих ладонях

Елена Наливина

«День в твоих ладонях» – первый сборник в серии «Современники и классики» в рамках сезона 2024–2026 гг. Московской литературной премии-биеннале.

В него вошли лучшие произведения номинантов премии, в частности: проза писателей Макса Баженова, Алисы Никифоровой, Юлии Саприкиной, Марии Тихоновой, Павла Кузнецова, Александра Крейцера, Сергея Фокина. Поэзия представлена стихотворениями Дарины Никоновой, Аннэтэс Рудман, Оксаны Матиной.

Сборник «День в твоих ладонях» станет прекрасным подарком всем любителям современной литературы.

# День в твоих ладонях

© Интернациональный Союз писателей, 2026

## Предисловие

Названием сборника произведений номинантов Московской литературной премии-биеннале – 2024–2026 стала строка из стихотворения поэтессы Аннэтэс Рудман, которое вы найдёте в этой книге.

Каждое утро мы принимаем в ладони новый день. Каким он будет? Энтузиасты считают, что это зависит только от нас, – и тут же сталкиваются с неразрешимыми проблемами. Фаталисты считают, что от нас ничего не зависит, а судьба тут же ставит перед ними выбор.

Давайте поразмышляем вместе.

Многообразна по жанрам проза, представленная в этом сборнике. Фантастику, да ещё и с оттенком хоррора, читатель найдёт в произведении молодого писателя Макса Баженова. Странные тайны, загадочные герои, неожиданные сюжетные повороты – всё как мы любим!

А тем, кому интересны древние сказания, несомненно, понравятся произведения Павла Кузнецова в духе уральских сказов и скандинавских легенд, а также рассказы и сказки Марии Тихоновой о православных праздниках.

Романы в письмах остались для литературы в далёком прошлом. А зря! Предложите старшим школьникам почитать роман Алисы Никифоровой «Письма к учительнице начальных классов» – они узнают себя в героях.

Литературовед, культуролог, публицист, знаток истории Петербурга Александр Крейцер представит читателям рассказ и литературоведческие очерки о связи поколений и преемственности культур.

Переводчик, литературный редактор, поэт и писатель Дарина Никонова удивит читателей необыкновенным жанром – маленькими драматическими этюдами под общим названием «Дурацкая драматургия», а также подборкой стихотворений, забавных, ироничных, язвительных до абсурда.

Повесть поэта и прозаика Юлии Саприкиной «Тысячница» посвящена борьбе за право выбора собственного пути в жизни – и это актуально во все времена.

И, конечно, в наше тревожное время невозможно обойти вниманием тему войны и её влияния на судьбы людей, чему посвящены рассказы и очерки лауреата литературных премий Сергея Фокина.

Поэзия представлена в сборнике поэтическими циклами поэтессы Оксаны Матиной, лауреата литературных премий Аннэтэс Рудман. Поэты размышляют о становлении человеческой личности, о тайнах души, о поисках гармонии в нашем сложном и противоречивом мире.

Пусть в ваши ладони опустится сегодня самый счастливый день!

Ольга Грибанова,

филолог, прозаик, поэт, публицист,

шеф-редактор журнала «Российский колокол»

## Проза

### Макс Баженов. Настя

«Пощади, Господи! Эта погода сведёт нас в могилу!» – думала Лена, закрывая за собой дверь. Она всё ещё ёжилась от холода. На улице влажный ветер обжигал кожу, пронзая одежду, как горячий нож – масло.

Дальний Восток. Страна крайностей и контрастов. Уехать в эту глушь было большой ошибкой. Но хотя бы день позади!

– Лен, ты? – спросил муж.

– Нет.

– Иди есть.

Пока она раздевалась, её длинные светло-русые волосы зацепились за золотой крестик, подаренный отцом на шестнадцатилетие. Единственная вещь, которая о нём напоминала. Лена чуть не задушила себя, пытаясь освободиться.

– Блин!

Когда с этим было покончено, взгляд Лены упал на полку, где лежали письма. В душу прокралось странное щемящее предчувствие. Она почему-то боялась этой стопки конвертов и газет.

– Ты почту смотрел?

– Не-а.

Новость о смерти младшей сестры не вызвала у Лены сильных чувств. А могло ли быть по-другому? Да, она поплакала, вспоминая лучшие моменты детства… Но уже тогда сёстры редко выступали союзниками, а когда обе повзрослели, то между ними и вовсе вырос незримый барьер.

С тех пор как оказалось, что мама назначила в завещании единственным наследником Ольгу, между ними не могло быть прежнего тепла. Лене всё время приходилось жить с мужем на съёмных квартирах, бесконечно откладывая зачатие желанного ребёнка до лучших времён. Времён, которые теперь уже не наступят… Ну а младшая, скажем так, нравственно дезориентированная сестра получала в пользование и деньги, и старую «тойоту», и просторную квартиру – ну в очень удачном районе. Высокие потолки, школа, детский сад и парк рядом с домом – словом, всё, о чём только может мечтать человек.

Лена не стеснялась своих желаний. Разве это не нормально – желать для себя лучшей жизни? Но, увы, жизнь – не коробка конфет. Она научила Лену, что желания и действительность столь же непохожи, как две стороны Луны.

Папа говорил, что Господь всегда испытывает нас самым неожиданным образом. А лучший способ рассмешить Бога – рассказать ему о своих планах… Достойный и глубоко верующий человек, он собирал деньги на реставрацию церкви, но погиб в автокатастрофе, когда Лене было шестнадцать – через три дня после её дня рождения.

Мать тогда окончательно потеряла веру и стала жуткой стервой. Поладить с ней стало невозможно. Когда Лена вышла замуж за Букина и уехала из дома, мать, видимо, решила, что заботиться о дочери больше нет надобности. С тех пор Лена не знала ничего, кроме нужды и работы. Но из желания доказать свою самостоятельность она и сама практически не выходила на связь с семьёй. А хуже всего было то, что каждый разговор с родными оставлял в её душе очередную незаживающую рану.

С Божией помощью они справлялись и сами. Букин был трудолюбивый и добрый мужик, и, к сожалению или к счастью, Лена полюбила его именно за это, а не за размер его зарплаты. Даже сейчас, когда его фирма разорилась, а он сидел без работы и периодически выпивал с друзьями за её счёт, она была послушной и хорошей женой. Лена считала такую любовь благочестивой и бескорыстной, а потому заслуживающей поощрения.

Но матери Лены зять никогда не нравился. В свойственной ей насмешливой манере она прямо говорила: «Лёшка твой – балбес. Он и за деньги не отличит хрен от задницы. Только и может, что сидеть и глазами хлопать». Никогда в карман за словом не лезла… И что только отец в ней нашёл? И как мама могла так унижать Лену? А потом и вовсе лишить семейного человека прав на имущество и оставить всё Ольге и её странненькой внебрачной дочери – по сути, ублюдку.

Каждый раз, когда Лена пыталась постичь мотивы матери и сестры, ум её наталкивался на непреодолимые препятствия. Это было просто невозможно понять…

Даже «тойоту»!

«Чем я хуже? – сокрушалась она. – Ладно – квартира. Пусть – на то посмертная воля нашей сумасбродной мамаши. Но машина?.. Неужели на том свете не сошлась бы бухгалтерия, если бы они немного нарушили условия завещания?»

Сама она бы ни за что так не поступила с родным человеком, это уж точно.

Лена понимала, что Всевышний, пожелай Он явиться ей, конечно, потребовал бы простить родственников. И как бы она хотела найти эту кнопку, на которую надо нажать, чтобы всё встало на свои места! Но должна же быть грань между христианским всепрощением и блаженным попустительством! Оставалось только уповать на то, что Бог видит всё и воздаст каждому по деяниям его.

И действительно, этот нравственный ребус решился сам. На мёртвых чего обижаться? Сестра выкопала себе яму собственными руками. Целый год она – врач по образованию – носила в себе болезнь и не предпринимала никаких действий. Что-то там с мозгом. Сходила бы, что ли, к гомеопату, раз медицина оказалась бессильна? Вместо этого Ольга стоически молчала о своём недуге, и в какой-то момент её организм просто выключился.

На то, что сестра знала о грядущей трагедии, указывало найденное у неё дома завещание. В нём Ольга отписывала имущество Лене, при условии, что та возьмёт опеку над её одиннадцатилетней дочерью Настей.

Лена видела девочку всего несколько раз, и за то время, что они были рядом, девочка не произнесла ни слова. А по туманным рассказам матери можно было судить, что у ребёнка серьёзные проблемы с головой. Настя не ходила в обычную школу. Её образованием занимались сестра или наёмные педагоги. А кроме того, она была под постоянным наблюдением каких-то врачей.

«Ничего себе довесок! А нужна ли она мне, эта квартира, когда вместе с ней мне прилетает такой вот подарочек?»

Взвесив все «за» и «против» и расценив грядущий отпуск как знак свыше, Лена решила не рубить сплеча и всё-таки для начала посетить квартиру, в которой жила много лет назад, а заодно поглядеть на состояние девочки. Вдруг что-то изменилось?

Она объявила Букину, что ему придётся её сопровождать, и скрепя сердце выложила за билеты в Москву половину своих скромных накоплений. Оставшиеся деньги помогут продержаться первое время.

«Конечно, это риск… – думала Лена, собирая сумку мужу. – Но ведь Ольга явно не бедствовала, и, даст Бог, мне что-нибудь да перепадёт в этой поездке».

* * *

Настю поселили в специальном центре, где детей, лишившихся опекунов, содержали, пока определялся их правовой статус. Бóльшая их часть отправлялась отсюда в детские дома.

Лена с Букиным явились сюда в день приезда. Иного способа получить ключи от квартиры не было. От долгого перелёта болело всё тело. В сегодняшних их сутках будет тридцать шесть часов, на дворе раннее утро, погода немногим лучше, чем дома, а усталость уже такая, что хочется выть. Поэтому Лена стремилась поскорее закончить с бумажной работой.

– Пока что мы оформим временную опеку, – сказала директриса центра, обращаясь к Букину. – Вы напишете заявление на удочерение, затем мы вас проверим…

– Проверите? Это как? – спросила Лена.

– Ничего особенного, – успокоила её женщина. – Нас интересуют ваши отношения с законом. Налоговые задолженности, судимости… Кроме того, мы должны будем посмотреть, как вы живёте.

– Бумаги проверяйте, мы люди верующие и законопослушные, – сказала Лена. – Но мы же прописаны на Дальнем Востоке. И только сейчас планируем переезжать в Москву. Что вы собираетесь смотреть? Нашу пустую квартиру?

– Нет-нет. Мы же в курсе вашей ситуации. Наш работник будет навещать вас в вашей новой квартире на протяжении месяца. Посмотрит, как вы устраиваетесь.

– Как это понимать?

Директриса снисходительно улыбнулась и, поправив очки излишне аккуратным жестом, ответила:

– Я, конечно же, ничего не хочу сказать плохого про вас лично, но мы должны быть уверены, что этот необычный ребёнок попадёт в добрые руки, понимаете? Это наша работа. Отнеситесь к этому не как к инспекции, а как к естественной для добропорядочных и цивилизованных граждан процедуре. Такие сейчас правила.

На словах «необычный ребёнок» Лена скривилась. Видя это, собеседница поинтересовалась:

– Вы вообще как, знакомы с девочкой?

– Мы виделись несколько раз. Сами понимаете, расстояние…

– Я понимаю. Но и вы должны понимать, что случай непростой. То, что она осталась сиротой, – само по себе трагедия. Но ко всему прочему девочка совсем не разговаривает. Иногда Настя делает вид, что не слышит и не понимает никого и ничего. В такие моменты с ней бывает трудно. И ещё – другие дети очень странно на неё реагируют. Вчера самый тихий и спокойный мальчик ни с того ни с сего набросился на неё с кулаками; а девочки с этажа жалуются, что она пугала их по ночам. Правда, бездоказательно… Наши педагоги в итоге поселили её одну, что, кажется, всем пошло на пользу. В последнее время её единственный гость – наш штатный психолог.

«М-м-м, вот оно как, значит», – подумала Лена и сказала:

– Ну так чего же мы ждём? Пойдёмте к ней? Или вы её сюда приведёте?

Директриса чуть вскинула брови и пару раз моргнула.

– Нет, мне нужно будет отлучиться, – прочистив горло, сказала она. – Бумагами займётся мой секретарь, а к Насте вас отведёт Лидия Михална. Она и есть наш психолог.

Лена вздрогнула, осознав, что позади них уже какое-то время стоит та, о ком шла речь, – сухая пожилая дама в свободном бежевом платье. Как она прокралась сюда так тихо?

– Пойдёмте, – сказала Лидия Михална и скользящей походкой прошмыгнула к выходу. На ногах у неё были шерстяные тапочки.

«Живёт она, что ли, тут?»

Старушка провела их в соседний корпус, всю дорогу источая неясную тревогу. Она шла так быстро и остановилась так резко и неожиданно, что Лена с Букиным проскочили на несколько шагов вперёд и удивлённо обернулись на свою спутницу.

– Что-то забыли? – спросил Букин.

Лидия Михална раздражённо отмахнулась от него и обратилась к Лене:

– Выслушайте меня! – Её голос скрипел, то ли от страха, то ли от старости. – Я… Как специалист я должна сказать, что Настя находится в очень сложном положении. Ей требуется постоянный надзор и квалифицированная психологическая помощь. Задайте себе вопрос: вы готовы к этому? Отказаться от личной жизни ради будущего этого ребёнка? Вы готовы посвятить всю себя ей?

Чрезмерный драматизм Лидии Михалны показался Лене нелепым.

– Господь терпел и нам велел, – ответила она. – Мы с ней не очень хорошо знакомы, но она всё-таки моя племянница. Она моя семья. Больше у меня никого, кроме мужа, и не осталось… Неужели всё так плачевно?

Психолог нахмурилась, будто вспомнила что-то неприятное.

– Скажем так, это действительно необычный ребёнок. Я не знаю, как Настя узнаёт то, что она узнаёт, но будьте готовы к тому, что она вас каким-то образом подставит или жестоко разыграет. У неё не слишком хорошо с личными границами. – Сказав это, Лидия Михална сдавленно хохотнула. – Честно говоря, их попросту нет. У вас, насколько я знаю, нет своих детей?

Усталость, голод и головная боль сделали своё дело. Лена поддалась порыву и вывалила на эту женщину всё своё недовольство:

– А вы, прошу прощения, кто? Сиделка? Делайте свою работу! Отведите меня, пожалуйста, к племяннице, и на этот раз можно обойтись без профессиональных комментариев?

– Вы, без сомнения, должны отказаться от этого ребёнка! – убеждённо сказала Лидия Михална.

– Что?! – Лена и не знала, что у неё есть ещё силы на такую ярость.

Эдак старая кошёлка лишит её наследства!

– Дамы! – попытался вставить слово Букин, но его никто не услышал.

– Я вас предупредила! – сказала психолог. – Но и здесь ей тоже не место – по закону её вообще запрещено запирать. А не запирать – нельзя! Поэтому делайте что хотите. Забирайте. Может, я и сиделка, да хоть старая дура, но помяни́те моё слово – вам это ещё аукнется. Вторая дверь налево. Вот ключ. Вернёте секретарше. А я ухожу! Так ей и передайте. Ноги моей здесь не будет, пока вы и этот ребёнок тут!

Она бросила пластиковую карточку Лене под ноги и быстрой скользящей походкой шмыгнула мимо.

– Психичка! – бросила ей вслед Лена и нагнулась за картой.

Первый контакт с Настей, вопреки предсказаниям Лидии Михалны, прошёл без происшествий. Девочка с нехарактерными для её семьи чёрными волосами и не слишком подходящей ей стрижкой каре совсем не разговаривала, но и не проявляла ни малейших признаков беспокойства или желания кого-то разыграть. У неё было приятное круглое белое личико, высокий лоб и глубоко посаженные чёрные глаза. Уголки её рта были опущены, но морщинки между бровями придавали Насте насмешливый вид. Она встретила тётку какими-то слишком уж официальными объятиями и молча приняла участие во всей бумажной волоките. Всё это время девочка держалась рядом с Леной, отчего та испытала уже позабытое чувство ответственности за другого человека.

Ну, если всё и дальше будет складываться именно так, то жаловаться будет не на что, думала она.

Закончив с делами, они погрузились в такси (ещё не хватало заблудиться в метро!) и поехали на квартиру.

* * *

– Охренеть! Да тут полы с подогревом! – Радость Букина была почти детской.

– И сколько она за них платила? Выключи!

– Дорогая моя, на улице собачий холод! – протестовал муж. – Ты приехала в свою новую квартиру! Больше не надо платить каждый месяц по двадцать пять тыщ! Я думаю, ты можешь позволить себе включить обогреватель!

– Я – могу, – сказала Лена.

– Да ну тя, – обиделся Букин и выключил обогрев.

В детстве комнату Насти занимали они с сестрой. Ни одной вещи из тех, что принадлежали им тогда, здесь не осталось. В квартире сделали капитальный ремонт, всё вокруг было современным и дорогим. Встроенная бытовая техника, роскошный чёрно-белый диван, мягкие и приятные ногам и глазу ковры, плазма в половину стены…

Вот, значит, как люди живут!

Детская теперь была поделена на две зоны. В дальней части комнаты стояла кровать, и там же был Настин гардероб, а в ближней ко входу половине всё внимание к себе привлекал большой звукорежиссёрский стол с выдвигающимися из-под крышки клавишами. По бокам от широкого монитора расположились на специальных полках две крупные колонки. Справа в столе была устроена стойка, из которой торчали один над другим различные приборы. Сзади болтались пучки проводов разного цвета и толщины. Лене вся конструкция напомнила какой-то старинный коммутатор.

– Так ты музыкант? – спросила она, глядя на это чудо инженерной мысли.

Настя кивнула и включила компьютер.

Лена слишком устала, чтобы говорить с девочкой на серьёзные темы. Но что-то сказать было надо.

– Ты понимаешь, что мы теперь семья?

Настя снова кивнула.

– Ты умеешь хотя бы писáть? Печатать?

В ответ на это девочка отвернулась, села в кресло и уставилась в экран загрузки. Лена продолжила свои попытки достучаться:

– Нам нужно будет как-то общаться, правда же?

Они встретились взглядами и… Ох… Лену без всяких причин пронзил обжигающий стыд. Какой позор! А что скажут другие? Да как же теперь быть?! Душа её рвалась наружу. Лене вдруг захотелось расцарапать себе грудь и, стеная, упасть на колени.

Всё это случилось за считаные мгновения. Стоило Насте отвернуться обратно к экрану, и чувство прошло так же быстро, как и наступило. Не осталось даже привкуса, одно только воспоминание.

«Да вроде бы и не так сильно меня накрыло». Лена перекрестилась и сделала глубокий вдох. «Всего лишь недомогание на почве смены часовых поясов, – успокоила она себя. – Надо поспать, пока бес совсем не попутал».

Тем временем Настя пропала в компьютере. Лена посчитала, что ребёнок достаточно занят, чтобы она наконец могла посвятить время себе. Пошатываясь, она пошла на выход, но вдруг услышала позади себя свист. Девочка держала перед собой наушники и, по всей видимости, звала её к компьютеру.

Лену возмутил этот способ обращения. Так дело не пойдёт. Это надо остановить сейчас же!

– Не надо мне свистеть, Настенька, хорошо? Я тебе не собачка.

Девочка в ответ хихикнула, а потом кивнула. Лена подошла к ней, взяла из её рук наушники и надела их. Настя нажала на пробел, и на экране появилась Ольга. Худющая, измученная, с чёрными мешками под глазами.

– Привет, сестрёнка, – сказала она. – Знаю, выгляжу паршиво. Почти так же я себя и чувствую. Я не просила об этом всём. Я знаю, как ты переживаешь из-за того, что все эти вещи достались мне, но, поверь, выбора не было. Мы не имели права впутывать тебя в это. Я не смогла бы объяснить. И никто бы не смог. Теперь же… это всё твоё. Я больна, сестрёнка. Я тяжело больна, и если ты это смотришь, то я уже, скорее всего… М-да. А пока это не произошло, я должна попросить тебя – присмотри, пожалуйста, за Настенькой. Она очень необычный ребёнок… – На этом месте Лена фыркнула. – И всё её существование тщательно спланировано. Чтобы у вас с ней всё было хорошо, нужно следовать простым инструкциям. Во-первых, всё должно происходить по графику. Расписание найдёшь на журнальном столике в гостиной. Во-вторых, к ней будут приходить разные люди – педагоги и другие специалисты. Список имён на тумбочке в моей комнате. Никому из них не отказывай. Их работа оплачивается из фонда, которым я пока что заведую. Оттуда же будут оплачиваться коммуналка и ваше с Лёшей содержание – по сто пятьдесят тысяч в месяц на каждого, считая Настю, вплоть до её совершеннолетия. Таково моё завещание. В-третьих, корми её хорошо. Следи, чтобы она кушала только то, что можно, и пила лекарства вовремя. Список продуктов и расписание приёма препаратов найдёшь на холодильнике. В-четвёртых, не смотри ей в глаза слишком долго. Тут объяснить трудно, сама поймёшь. В-пятых, просто не мешай ей. Будь ей другом, помогай. Не расстраивай её и не пытайся понять. Ей это совершенно не нужно. – Говоря это, Ольга начала торопливо вытирать набежавшие слёзы. – Если ей что-то понадобится, педагоги тебе передадут. Потребностей у неё немного. Она любит гулять… и… Ох, пока, сестрёнка, я больше не могу…

На этом видео обрывалось. Настя, дождавшись концовки, бесцеремонно сняла с тётки наушники, положила их на стол и занялась в компьютере чем-то своим, мгновенно и полностью потеряв интерес к окружающему миру.

Лена как во сне вышла из комнаты и первым делом включила обогрев полов. Букин был этому несказанно рад. Он лёг прямо на кафель и сказал:

– Ништяк… Есть хочешь? В душ пойдёшь? Или поспать?

– Нет, – сказала Лена, после чего поела, приняла душ и легла спать.

* * *

Лене снились странные вещи.

Она – часть кристаллической решётки. Заточена здесь с другими, оберегая что-то очень ценное. Они ни шагу не могут ступить сами по себе. Ходит только вся конструкция целиком: в едином порыве, слаженно и чётко.

Отсюда не видны все части кристаллического кокона; Лена видит только то, что находится в непосредственной близости.

Но она знает, что в центре есть нечто. Оно не мыслит себя без скорлупы, а оболочка и не может существовать без него. Они неразделимы, но отдельны.

Лена теряет себя, становясь всего лишь функцией, винтиком в чём-то более сложном и осознанном, чем она сама.

Ей не нравится это чувство. Она была готова мириться с собственной глупостью, но не могла позволить себе раствориться в чём-то, что будет ею пренебрегать.

Лена бунтует против тюрьмы, в которую угодила. Она ищет спасения в вере. Господь любит её, вот что на самом деле важно! Бог её создал и с тех пор следит за её жизнью и оберегает ото зла. Он делает её существование целостным и наполняет её бытие смыслом и силой. Он делает её саму особенной и важной.

Зацепившись за эту мысль, Лена снова становится собой. Она выпадает из ансамбля заточённых в кристаллический плен песчинок и просыпается от громких барабанных ритмов. Рядом безмятежно сопит Букин. Как он может спать при таком шуме?

Она посмотрела на настенные часы, но на них нет ни цифр, ни вообще каких-либо символов.

«Вот же чудо модное! Вроде бы семь часов… Утра? Вечера?»

Лена скинула с себя одеяло и, беззвучно бранясь, направилась в комнату Насти. Барабаны уже звучали так интенсивно, что казалось, будто они пляшут прямо у неё перед глазами.

«Эту дискотеку следует прекратить!»

Она дёрнула ручку двери, но увидела вовсе не то, чего ожидала. В комнате племянницы было темно и тихо. Компьютер совершенно точно выключен.

«Чертовщина какая-то!»

Лена перекрестилась, сделала несколько неуверенных шагов вглубь и увидела, как ребёнок мирно спит в своей кровати.

– Настя, – негромко позвала она, но девочка не отозвалась.

– Настя! – сказала она громче.

Никакого эффекта. Тогда она решила коснуться её. Вздрогнув, девочка развернулась к Лене и посмотрела ей прямо в глаза.

Как же стыдно! Как можно было так себя вести? Как я могла быть… такой?! Жадной, наглой, подлой…

Лена неспособна оторваться от глаз своей племянницы. Её тело сотрясают бесшумные судороги. И снова звучат эти безумные барабаны!

Слёзы скапливаются в глазах, становится трудно дышать через нос, и она всхлипывает. Ей хочется убежать, залезть под кровать, спрятаться, лишь бы не пожирало это чувство отчуждения, кары за содеянное! Но она не может.

«Я ведь ничего не сделала!» – в возмущении думает Лена, но это не работает. Стыд такой сильный, что сомневаться в нём нет никакой возможности.

Наоборот, стало ещё хуже. Лена начала винить себя за всю свою жизнь сразу. Куда ни плюнь – везде ошибка, провал или уродство. Это было невыносимое парализующее ощущение.

Тем временем чёрные глаза Насти пожирали и поглощали её, не оставляя ни единой лазейки для адекватной самооценки. Этот плен казался Лене в тысячу раз страшнее кристаллических пут, из которых она вырывалась во сне.

И тут она снова вспомнила о Боге, ведь именно мысль о Нём помогла ей буквально минуту назад. Подходящая молитва сама упала на язык. Этим словам её научил отец:

– Господи, Ты Милостивый; скажи мне, что должна я делать, чтобы смирилась душа моя?! Господи, сподоби нас дара Твоего святого смирения! Господи, даруй нам ту́не смиренного Духа Твоего Святого, как туне пришёл Ты спасти людей и вознести их на небо, чтобы видели славу Твою…

Говоря это, Лена чувствовала, как стыд постепенно уходит, но вместе с тем её покидали и силы. Последние слова она произносила, проваливаясь в глубокое забытьё.

* * *

Наутро болела голова. Букин сходил в аптеку, приготовил завтрак и принёс Лене еду прямо в постель, а затем и все бумаги для изучения. К тому времени он уже успел покормить девочку по расписанию и выдать ей лекарства. Слава Богу!

– На, выпей ибупрофен, – сказал муж. – Ты спала считай что сутки. Ещё бы голова не болела!

– А ты, пока кормил Настю, не замечал ничего странного? В глаза ей не смотрел?

Букин мотнул головой и ответил:

– А чего там может быть странного? Ну не заговорила, если ты об этом.

– Не об этом. Ты в глаза ей, спрашиваю, смотрел?

– Не знаю! Да! Или нет. Откуда я знаю? А что с ними?

Лена обратила внимание, что прямо сейчас он и ей не смотрит в глаза. А хоть когда-нибудь смотрит?

– Ничего, – сказала она и погрузилась в бумаги.

В глубине души Лена понимала: если в дело вмешались сверхъестественные силы, то беды не миновать. Человек против таких вещей бороться не в состоянии. На всякий случай она перекрестилась. Бог не посылает нам испытаний, с которыми мы не можем справиться, так? Неужто Господь сделает ради неё исключение и явит чудеса? Вряд ли. Поэтому ничто ей не угрожает и ничего необычного не произошло.

Размышляя в подобном ключе, Лена в конце концов решила, что ночной инцидент мог ей и присниться. Иначе как она снова оказалась в постели? Это всё нервы. Новость о смерти сестры, длинный перелёт, психолог ещё этот жути нагнала. А барабаны, от которых весь дом стоял на ушах, а Букин их будто и не слышал? Да наверняка приснились. Ещё столько всего надо устроить! А ведь даже непонятно, как теперь будет выглядеть их с Букиным жизнь…

Так сидела она над бумагами, пока без десяти одиннадцать утра не раздался звонок. Она пошла на звук и, выйдя в коридор, увидела на экране домофона какого-то мужчину лет сорока, одетого в длинный чёрный пуховик.

– Кто это? – спросила Лена, сняв трубку.

– Я Настин педиатр. Антон Васильевич. Получилось чуть пораньше, чем надо. Подождать снаружи?

– Бондаренко? Заходите, – сказала Лена, сверившись со списком вхожих, который прихватила с собой.

Антон Васильевич был неразговорчив. Под пуховиком у него был скучный классический костюм. Мужчина отказался от предложенного чая и тут же скрылся в Настиной комнате, строго наказав их не беспокоить, пока не закончится сеанс. Лена решила подслушать, но за всё время оттуда не донеслось ни звука. Ни шороха, ни шёпота. А через час Антон Васильевич вышел из комнаты, откланялся и хотел было убежать, так ничего и не прояснив.

Когда Лена в последний момент попросила его ответить на несколько вопросов, Бондаренко сказал:

– Могу только сказать, что здоровью девочки ничто не угрожает, и если и дальше придерживаться предписанного образа жизни, то всё будет хорошо. Не вникайте. Это не ваша забота.

– А если не придерживаться? – спросил Букин.

– Вам же хуже будет, – ответил педиатр и быстренько ретировался, сославшись на острейшую занятость.

Любопытство Лены росло. Чем на самом деле больна девочка? Почему никто ничего не говорит ей о болезни? Разве это законно? Что на самом деле случилось с сестрой? И что это за фонд, которым она руководила? Похоже, придётся каким-то образом разнюхивать правду самой.

Лена твёрдо решила вцепиться покрепче в следующего посетителя, кем бы он ни оказался.

Звонок прозвенел в половине второго. К своему неудовольствию, Лена обнаружила на экране домофона эту сумасшедшую – Лидию Михалну.

– Что вам нужно?

– Вы не хотели бы прогуляться?

– С чего бы мне этого хотеть?

– Вы уже смотрели ей в глаза?

Лена без колебаний оделась и вышла. Этот сон всё никак не выходил из её головы. И сестра тоже упоминала про глаза… Даже в отдельный пункт это вынесла.

Психологиня должна что-то знать.

* * *

– Как вы себя чувствуете? – спросила Лидия Михална.

Снег под ногами напоминал пенопласт. Скрипя ботинками, они удалялись от дома вглубь парка. Посреди рабочего дня здесь почти никого нет. Мороз стоял цепкий, но мягкий, не злющий. Когда они говорили, из их ртов валили плотные клубы пара. В зимней одежде Лидия Михална казалась старше. Сколько ей? Шестьдесят пять? Семьдесят?

– Спала слишком много, – сказала Лена. – В остальном хорошо. А что? Что вам надо? Вы не к Насте пришли?

– Нет! – Казалось, психолог ужаснулась одной этой мысли. – Я пришла справиться о вашем состоянии и помочь, если моя помощь понадобится. Вот, возьмите мою визитку.

– Вам-то какое до нас дело? – спросила Лена, автоматическим жестом пряча кусочек картона в карман.

– До вас лично в принципе никакого, но я боюсь, что ситуация с Настей может войти в… э-э-э, так сказать, более активную фазу.

– Что вы имеете в виду? – Лена теряла терпение.

– Вы заметили, что у Насти есть необычные способности?

– Да что все заладили одно и то же? Я с ней была от силы несколько часов. Всё остальное время я спала! Что я такого должна была заметить?

– Но вы ведь смотрели ей в глаза, так? Что вы испытали?

Лена замялась.

– Во-от, – протянула Лидия Михална. – Не хочется говорить даже! Настолько жутко. Стыдно! Даже за то, чего и не делала.

– Да, – согласилась Лена. – И что, это её способность? Взглядом насылать на людей стыд?

– Было бы хорошо, – сказала Лидия Михална, – если бы всё было так просто… Я смотрю, на вас это почти никак не отразилось? Вы правда нормально себя чувствуете? Нет никаких, не знаю там, желаний необычных, неосознанных позывов? Чуждых для себя ощущений?

– Нет. А должны быть?

– У меня есть. Кажется, есть и у других.

Лену вся эта ситуация разозлила. Она чувствовала, что начинает замерзать, поэтому резко остановилась посреди дорожки и выпалила:

– Может, хватит темнить и выложите мне свою теорию? Вы уже выглядите сумасшедшей. Хуже не сделаете! Это я вам точно говорю.

Лидия Михална помялась, потопталась на месте. Ей было трудно говорить, но она не могла не говорить.

– Я пока не разобралась. Скажу вам, что видела, а вы сами решите, верить мне или нет.

– Хорошая идея. Вы настоящий учёный.

В ответ на иронию Лидия Михална скорчила кислую мину, но всё же продолжила:

– На протяжении той недели, что Настя провела в центре, к ней постоянно ходили какие-то люди. Мы обычно никого не пускаем, но по поводу них директриса сделала особое распоряжение. Кто-то за ней приглядывает, причём хочет делать это тихо. С самого начала Настю поселили отдельно, а после ряда инцидентов её перестали выпускать к другим детям.

– Каких инцидентов? Мальчик там на неё какой-то кинулся?

– Да, – сказала Лидия Михална. – Мальчик. Не просто мальчик. Андрюша – мальчик-одуванчик. У него задержка в развитии. Вернее, мы так думали, поскольку он совсем не разговаривал, как и Настя. Но после того, как она посмотрела ему в глаза, Андрюша заговорил. Я сама была свидетелем. Не просто заговорил – его будто прорвало, причём такими словами, каких не ждёшь от ребёнка. Маленький мальчик называл Настю ведьмой, чёрной тварью, мерзостью и пожирателем душ! И ещё много как. Это было жутко, я вам скажу. – Лидия Михална тряхнула головой, прогоняя наваждение. – А когда вы забрали её из центра, Андрюша потерял сознание и, насколько мне известно, до сих пор в себя не приходил. Но никто, кроме меня, этой связи не видит! Я пыталась сказать своим коллегам, но надо мной посмеялись. Назвали мисс Марпл. Директрисе вообще неважно, что случилось. Она ж не полиция и не ФСБ. Ей важно, чтобы всё происходило гладко. Мальчика увезли в больницу, и все рады. Нет человека – нет проблем.

– И что мне, по-вашему, делать со всей этой информацией? – недоумевала Лена. – Кому жаловаться, куда бежать? Вы можете мне прямо сказать, от чего лечат Настю? И что у неё за способность такая? У этого есть название?

Лидия Михална насупилась и сказала:

– Я не знаю ни о какой болезни. Кроме того, что девочка абсолютно глуха.

– Вы уверены?!

– Можете не сомневаться. Я много наблюдала за ней на этой неделе, и я убеждена, что Настя ничего не слышит. Я проверила это при помощи системы громкоговорителей. Она ни разу не отреагировала на звук, если рядом не находился другой человек. При всём этом девочка легко угадывает потребности других, быстро перенимает чужие привычки и сильно меняется в зависимости от того, кто находится рядом с ней. Я думаю… – Лидия Михална откашлялась. – Я предполагаю, что у Насти какая-то форма телепатии, которую она не контролирует. А стыд, который мы испытываем, вступая с ней в контакт, – это побочный эффект от взгляда на самих себя со стороны. Если её силы будут расти…

– Вы сошли с ума, – заключила Лена и пошла в сторону дома.

– Она феномен! – кричала ей вслед Лидия Михална. – Убедитесь сами! Поставьте в её комнате скрытую камеру! Посмотрите, чем эти люди там с ней занимаются!

– Придёте ещё раз – вызову санитаров! – бросила через плечо Лена и направилась в ближайший магазин электроники.

* * *

Темнело. Следующий посетитель явился около четырёх часов вечера. На вид это был какой-то неформал. В ушах и носу серьги, выбеленные волосы, джинсы с потёртостями, куртка не по погоде. Как он только не умер от холода?

– Я на машине, – сказал он.

– М?

– Ну вы так смотрите, я подумал, что вас удивляет мой внешний вид.

Лена поджала губы, не зная, что ответить.

– А вы, Степан, кем будете?

– Когда вырасту? – пошутил посетитель.

– Непохоже, что это произойдёт, – едко заметила Лена. – Но я не об этом. Сегодня у нас были педиатр и психолог. А вы кто?

– Я Настин учитель музыки.

– Да что вы говорите? Интересно как! Ну проходите тогда. Музицируйте. Мы с удовольствием послушаем.

Только теперь она впустила его в квартиру. Он отряхнул обувь на коврике и разулся. Как и предыдущий мужчина, он попросил не беспокоить их во время занятий.

– Ей нельзя отвлекаться, иначе пропадёт терапевтический эффект. Поэтому ни в коем случае не заходите в комнату.

– Что, и чаю предложить нельзя?

– Чаю, говорите? Нет. Но спасибо.

На протяжении всего занятия из детской не донеслось ни одной ноты, то есть вообще ничего такого, что можно было бы счесть музыкой; разве что в глухом топоте и скрипе стульев таилась какая-то ритмическая идея, но, если она там и была, от Лены эта идея ускользнула.

– Что за музыкой такой вы занимались? – спросила Лена, когда Степан вышел из Настиной комнаты. – Я ничего не слышала.

Степан бросил короткий взгляд налево, начал надевать ботинки и сказал:

– У Насти повреждён слух. Мы используем специальные наушники для занятий.

– Но вы даже не разговаривали с ней!

– А вы подслушивали?

– Даже глухие издают хоть какой-то шум! Здесь стены картонные!

– Я общаюсь с ней в мессенджере.

– Где?

– В «Телеграме», – сказал Степан, закончил с обувью и встал. – Прошу вас, не надо больше вопросов. Я не хочу потерять эту работу. Мне отлично платят за то, что я делаю, и в моём договоре есть пункт про корпоративную тайну, к разглашению которой начальство относится чрезвычайно сурово. Мне сказали, что вы не будете задавать лишних вопросов. Вижу, что меня дезинформировали. Давайте не будем мешать друг другу жить, хорошо?

И он выскочил за порог раньше, чем Лена успела что-то сказать.

Позже вечером пришёл куратор из центра ювенальной юстиции. Её звали Елизавета Сергеевна. Это была приятная женщина с лицом хохотушки. Она прошлась по комнатам, посмотрела, как Настя играет в «Фоллаут», и спросила, как идут дела в семье.

– Дела? Дела нормально, – отвечала Лена. – Мы будем получать хорошее пособие, но мне всё равно нужно уволиться с работы, чтобы не получить запись в трудовую. Я подумываю не дожидаться, пока кончится отпуск, и слетать домой.

– Очень ответственно с вашей стороны, – похвалила её Елизавета Сергеевна. – А как, по-вашему, дела у девочки?

– Она не жалуется. Пока никаких проблем не было. Хоть вы можете мне сказать, от чего её лечат?

– Не знала, что её от чего-то лечат, – сказала кураторша. – У меня здесь ничего не написано.

Вскоре она ушла, отметив, что, по её мнению, всё идёт хорошо:

– Думаю, удочерение пройдёт без проблем.

* * *

На следующий день посетители значились с обеда, поэтому Лена с утра пораньше отправила Букина с Настей в «Детский мир», дав им в дорогу по паре сэндвичей.

Кажется, эти двое неплохо ладили, и Лена была этому очень рада. «Вот! Не такой уж и бесполезный у меня мужик!» – думала она, дискутируя в уме с покойной матерью в поиске удачного места для скрытой камеры.

Прибор был совсем миниатюрный, размером не больше майского жука. Продавец настроил всё так, что изображение транслировалось прямо на экране её телефона.

В конце концов Лена прикрепила камеру к декоративному банту на шторе в левом верхнем углу окна, а затем прибралась в комнате. Покончив с уборкой, она кинула грязное бельё в стирку и приготовила завтрак на троих.

Вскоре муж и племянница вернулись из магазина.

– Ешь, – сказала Лена, видя, как Настя ковыряет яичницу вилкой.

Вместо подчинения девочка бросила вилку на стол, оставив на его поверхности жирные следы.

– Это ещё что такое?! – возмущается Лена.

Но Настя нема как рыба. Она складывает руки в замок на груди и смотрит куда-то вниз.

– Ты можешь не есть, если не хочешь, но ты не должна швыряться вещами за столом, поняла меня? Кивни, если поняла.

Настя не реагирует, и Лена чувствует, как изнутри в ней поднимается волна протеста. Что эта девчонка себе позволяет? Если так будет продолжаться, то она окончательно сядет им на шею и начнёт помыкать, как ей вздумается. Нельзя же, чтобы дети жили в атмосфере вседозволенности! Кто из неё вырастет тогда? Мерзавка и сволочь!

– Эх ты, – сказала Лена. – А ещё говорят, что ты особенная. Особенные дети так себя не ведут! Особенные слушают старших и делают, как им велено. Только обычные, заурядные и глупые дети швыряются вилками в людей, которые их кормят.

Настя определённо поняла всё, что ей сказали, поскольку тут же вперила в тётушку свои чёрные глаза. Но на сей раз Лена была готова. Она вспомнила о Боге и ухватилась за мысль о Нём.

Всеобъятность. Непостижимость. Неотвратимость. Нечто большее, чем мы все. То единое, чему подчинено всё сущее. Ему подвластны любые формы. Оно проявляет себя на всех уровнях бытия, от бесконечности космоса до замкнутых друг на друга петель человеческих судеб. Из него и во славу Его проистекает всё вокруг.

Настя встречает в глазах Лены отпор и, кажется, этому удивлена. Девочка отводит глаза первая.

Тяжело дыша, она вдруг закатывает глаза и валится лицом в тарелку.

* * *

– Что вы с ней сделали? – возбуждённо спрашивал Антон Васильевич после сеанса.

– Ничего я с ней не делала, – отнекивалась Лена, скрывая чувство триумфа, связанное с победой в недавней дуэли.

Кажется, девочке ничто не угрожало. Она быстро пришла в себя, а потом Лена её умыла, и с тех пор та никак не проявляла ни обиды, ни враждебности. От еды она, правда, отказалась. А затем пришёл её педиатр и снова заперся с ней в комнате. На этот раз Лена подглядывала за ними, и то, что она увидела, не имело никакого смысла.

Мужчина просто сидел напротив Насти в позе лотоса и с закрытыми глазами. Они дышали в такт и периодически синхронно совершали какое-нибудь движение, например, вскидывали руки или резко раскачивались из стороны в сторону. А когда это шизанутое представление подошло к концу, педиатр Насти ошарашил Лену обвинением в том, что она что-то «сделала» с девочкой. Как, интересно, он об этом узнал?

– Нет, вы точно что-то сделали, – не унимался Антон Васильевич. – Чего-то она недополучила. Настя явно не в порядке. Я доложу начальству.

– А докладывайте! – вдруг гаркнула на него Лена, побудив Букина выглянуть в коридор. – Можно подумать, что я тут на работе! Если с девочкой что-то не то, я хочу знать, что именно! Я не собираюсь выслушивать упрёки от какого-то хрена с горы в собственном доме! Кто вы такие, люди? Что ещё за фонд? Что вам надо от Насти? Что вы с ней делаете и зачем? Пока мне не ответят, хрен я кого к ней ещё пущу!

Вопреки всем ожиданиям, Антон Васильевич истерично рассмеялся. Этот звук напомнил Лене скрип ржавых колёс.

– Странно, что вы ещё сопротивляетесь, ей-богу, – сказал он, успокоившись. – Не представляю, как вам это удаётся.

– Как мне удаётся что?

Но, вместо того чтобы ответить, педиатр Насти распрямился и замер. Глаза его остекленели.

– Соблюдайте график, – безразлично сказал Антон Васильевич, после чего молча обулся и ушёл, перестав реагировать на любые попытки Лены привлечь к себе внимание.

– Не, ну ты видел?! – возмутилась она, когда дверь хлопнула у неё перед носом. – Букин! Ты чего молчишь?

– А? – рассеянно отвечал муж. – В смысле?

– Ты вообще слушаешь? Алё! Господи!

– Надо дать Насте лекарства, – сказал он и, пошатываясь, побрёл на кухню.

Лена последовала за ним. Муж дошёл до шкафа с аптечкой, вытащил её, положил перед собой на стол и открыл. Достав оттуда пачку таблеток, он налил стакан воды и, не замечая Лены, пошёл в комнату Насти. Та ждала его в дверях. Букин протянул девочке стакан, а затем достал из пачки пару таблеток и отдал ей. Та выпила лекарство, вернула пустой стакан обратно и бесшумно скрылась за дверью.

– Букин!

– А?

Он стоял посреди гостиной в одних трусах и майке со стаканом в руке, такой растерянный и жалкий, что Лене вдруг стало противно. Она бросила Букина наедине с его замешательством и оделась.

– Ты куда? – спросил муж, по-видимому так и не пришедший в себя.

– Пойду по магазинам.

– Но надо соблюдать график…

– Вот и соблюдай! – прикрикнула она напоследок и хлопнула дверью.

Выйдя на улицу, Лена сощурила глаза от яркого света и засунула руки в карманы, где сразу же нащупала визитку Лидии Михалны. Мысленно выругавшись, она достала телефон.

* * *

– Неудивительно, что ваш муж так быстро сдался, – заключила Лидия Михална, выслушав рассказ Лены.

Они прятались от холода в одном из многочисленных кафе Москвы и пили горячий кофе.

– Что вы имеете в виду?

– Я специально не стала говорить вам сразу. Вы и так меня за сумасшедшую приняли. Но теперь скажите честно: ведь кажется, что Настя способна подчинять себе людей, так?

– Что-то вроде того, – вынужденно согласилась Лена. – Люди делают то, что ей нужно, когда она даже не просит.

Старушка энергично кивнула и продолжила излагать:

– Но не все реагируют одинаково. Кто-то сопротивляется, как вы, а кто-то сдаётся сразу. Вопрос в том, чем одни отличаются от других. Почему, скажем, я по-прежнему могу действовать самостоятельно, и вы тоже можете. А вот директриса или муж ваш – они превращаются в марионеток по первому же зову. Что вы противопоставили ей?

– Ничего особенного, – сказала Лена. – Я просто помолилась.

– Что-что вы сделали?

– Помолилась, ясно?! Я попросила Господа Бога о помощи… И Он мне помог.

– Это очень странно… – недоуменно пробубнила психологиня.

– Чего тут странного? Сколько молюсь, всегда помогает. В этом весь смысл.

– Может быть, – сказала Лидия Михална. Она и впрямь стала похожа на мисс Марпл. – Но когда девочка смотрела мне в глаза, единственным, за что держалась я, была рациональная картина мира, в которой эмоции – всего лишь рычаги для запуска поведения. Я понимала, что со мной происходит, и только поэтому смогла отделаться от неё. Готова поклясться, что мне помогло именно это! Я думаю, Насте проще всего манипулировать теми, кто не имеет внутреннего стержня, что ли… Я видела, как директриса проиграла ей в первом же раунде. И неудивительно: она вообще ни во что не верила.

– Господь – мой стержень, – сказала Лена и поцеловала отцовский крестик.

– Вероятно, так и есть, – рассудила Лидия Михална. – Но по-настоящему важно не это.

– А что?

– Что это за фонд, которым заведовала ваша сестра? Вы знаете? Зачем эти люди приходят к Насте? Каковы их цели?

– А хочу ли я всё это знать? Может, меньше знаешь – крепче спишь?

– Тогда почему вы мне позвонили?! – Казалось, Лидия Михална не на шутку завелась. – Не потому ли, что происходит какая-то чертовщина? Вы сами видели то, чему нет нормального объяснения. Я, может, и не учёный, но провела немало лет в кругу образованных людей и всё-таки работаю в профильном учреждении… Так вот, я, так сказать, положа руку на Большую советскую энциклопедию, утверждаю, что мы стали свидетелями исключительного явления, которое если не уничтожит мир, то обязательно перевернёт его вверх дном! Это беспрецедентно!

«Опять её несёт».

– У вас гигантомания, – заключила Лена.

– Подумайте секунду, прошу, – игнорируя очередную колкость, сказала Лидия Михална. – Даже если мы отбросим спекуляции на тему механизма способностей Насти. Представьте на секунду, что вы с рождения телепат. У вас ещё нет своих мыслей, а вы уже слышите чужие. Любые мысли: чёрные, светлые, самые сокровенные и откровенно пустые. То же самое с эмоциями и любым другим опытом. В кого вы превратитесь в одиннадцать лет? И почему они скрывают это удивительное открытие? Не потому ли, что делают из девочки монстра, которым хотят управлять? Вы, раз у вас появилась такая возможность, должны, нет, вы обязаны ей как-то помочь, как-то поучаствовать…

– Знаете что? – сказала Лена. – Пусть даже происходит какая-то сверхъестественная хрень, но вы абсолютно безумны. Одно другого совершенно не исключает.

– Безумны именно они! Они используют маленькую девочку для того, чтобы…

– Чтобы что? – перебила Лена. – Они наблюдают. Оно и понятно. А что с ней делать, если так подумать? Запрятать в подвал? Или выставить напоказ в цирке? Или уничтожить как аномалию? Или что? Или запустить её в обычную школу и посмотреть, как быстро у однокашек поедет крыша? Быть может, Господь послал её нам как дар.

– Или же как испытание…

– Знаете, что я вам скажу, Лидия Михална?

– Что же?

– Я вот слушаю вас, и… Есть что-то ценное в ваших пассажах, но, боюсь, что вы и сами опасны, особенно для Насти. Поэтому попрошу к моему дому больше не подходить.

– Но вы же сами мне позвонили!

– Да, так и было. И если начнётся криминал или ещё что, выходящее за рамки, конец света, например, то я вам снова позвоню – в самую первую очередь, будьте уверены. Сможете ли вы помочь в таком случае, я, правда, не знаю. Вряд ли. Но, по крайней мере, вы сможете сказать «я же говорила». А до тех пор – до свидания!

Лена уже вставала из-за стола, когда услышала:

– Я пойду к журналистам и в полицию, если вы не расскажете мне, кто за всем этим стоит.

– Вы угрожаете мне полицией? Это абсурд! И с чего мне бояться журналистов?

– Очень просто. Лично на вас мне абсолютно плевать, я это уже говорила. – Голос психологини, и без того трескучий, стал ещё жёстче. – Но я пойду против тех, кто платит за банкет. Рухнут они – и вы лишитесь всего. Не думаю, что у вас получится оформить опекунство на себя, когда в прессе напишут, что вы в этой истории с незаконными экспериментами над детьми являетесь прямым выгодоприобретателем. Квартира, крупные ежемесячные выплаты, машина. Вы – спица в колесе и рухнете под откос вместе с остальными. Что ж, совершенно не жаль. Однако я могу повременить с сенсационными обвинениями, если вы узнаете, кто за этим стоит и какова их цель. И скажете потом мне, конечно. Если так подумать, это в ваших же интересах.

Лена вдохнула и выдохнула через нос.

– В моих интересах, чтобы ничего этого не было…

– Вы вовлечены в какую-то поистине странную историю; неужели не возникает желания прояснить, как всё устроено? – искренне удивлялась Лидия Михална.

– Ладно я, – ответила Лена, – но вам зачем всё это?

Психологиня откинулась на спинку стула и сказала:

– Я просто хочу быть уверена, что подобными делами заняты компетентные органы, а не изолированная группа сумасшедших.

– Вы абсолютно ненормальная.

– Я знаю.

– И с чего я должна начать? – спросила Лена.

– Не знаю. Покопайтесь в вещах сестры. Залезьте в её компьютер, посмотрите в скрытых папках.

– Но я не умею!

– Тогда принесите его мне, – предложила Лидия Михална.

– Кого? Компьютер? И как я эту бандуру понесу? Тем более незаметно!

– Я имею в виду ноутбук или планшет, наверняка что-нибудь такое было?

– Я не видела никакого ноутбука.

– Вы давно переехали? Везде смотрели?

– Я поищу, – пообещала Лена.

* * *

Лена прошлась по магазинам и бегло набрала корзину, которую в обычный день формировала бы битый час. Она сочла это достаточным алиби и, волоча две здоровенные сумки с едой, наконец пришла домой.

Она потянула дверь на себя и сделала шаг через порог. Там живой и здоровый, только сильно постаревший, буднично стоял в проходной комнате…

Её отец.

Букин встретил жену и, забирая пакеты, сообщил:

– Сказал, что пришёл по поводу Насти; в списках его нет. Представился Арсением.

– Хорошо, – словно в тумане отвечала Лена. – Сделай-ка нам чайку, дорогой.

– Это можно, – обрадовался муж. Он любил заваривать всем чай.

Пока Букин суетился на кухне, раскладывая продукты по полкам, Лена бросилась на отца с криком:

– Двадцать лет!

– Двадцать два, – поправил отец. – Но всё это не зря, моя пуговка, я клянусь тебе.

Моя пуговка?! Эти слова обездвижили и сбили дыхание. Что-то очень личное было в этом обращении. Отец действительно называл её так, но это совершенно выпало из её памяти. И теперь вместе с этими словами на Лену обрушилась волна воспоминаний из детства, таких, которые не пробудила даже смерть родной сестры.

Она не выдержала и расплакалась. Рыдая и дрожа, Лена теперь медленно приближалась к человеку, который мог быть только призраком.

В комнату забежал Букин.

– Кто ты такой?! – уже по-настоящему разревевшись, вопрошала Лена. – Почему?!

Она дотронулась до отца, чтобы проверить, настоящий ли он.

– Действительно, кто вы такой? – храбрясь, поддержал её Букин. – И почему?!

– Я отец Лены и её сестры Ольги, – ответил Арсений. – Перед тем как судить меня, прошу выслушать мою историю. Могу я воспользоваться таким правом? Решать тебе, дочь. Обещаю, если вы пойдёте со мной, я вам всё расскажу. – Говоря это, он развёл руки перед собой. – И, быть может, ты простишь меня.

Лена вытерла слёзы. Всё это было слишком. Последние два дня были настолько насыщены невероятными событиями, что её вдруг посетила страшная мысль: а что, если отец на самом деле не отец? Знал ли кто-нибудь ещё про «пуговку»? Ольга, мама…

– Как звали нашу собаку?

– Послушай, я изменился, но не настолько, чтобы…

– Как звали нашу собаку?

– У нас никогда не было собаки.

Только после этого Лена пригласила его на кухню. Глядя на новообретённого отца, она с ужасом осознавала, что ищет повод его отвергнуть. Почему? Это ведь её семья. Может быть, это дьявол шепчет ей на ухо свои соблазнительные слова? Или с отцом и впрямь что-то не так? Была в его повадке какая-то новая деталь, которую Лена затруднялась идентифицировать. Какая-то недобрая нервозность таилась за непробиваемым фасадом его былой благости.

Лене захотелось дать ему пощёчину, но она сдержалась. Надо дать ему оправдаться. Это разумно, это богоугодно, и, главное, это даст ей больше информации.

– Где ты был всё это время? – спросила она, когда они уселись за стол. Настя стояла рядом со своим дедом и не сводила с него глаз. Он на это никак не реагировал.

Лена продолжала допрос:

– Зачем инсценировал свою смерть? Что, чёрт побери, происходит?!

– Не нужно приплетать сюда чёрта, дочь…

– Не нужно избегать ответа на конкретные вопросы!

– Тщ! – шикнул Букин.

– Я не избегаю, – оправдывался отец. – Я просто хочу сделать всё правильно.

– Меня устроит, если ты ответишь на каждый вопрос по порядку.

– Сейчас я прошу вас поехать со мной. По дороге я расскажу то, что могу.

– Куда ты нас повезёшь?

– В церковь.

* * *

Они взяли «тойоту». Отец сел за руль, Лена устроилась в пассажирском кресле, а Букин с Настей расположились на заднем сиденье. Когда они выехали на кольцо, отец, не дожидаясь новых расспросов, заговорил:

– Всё это время я был в Москве. Я чудесным образом выжил в той катастрофе. Врачи уже констатировали смерть мозга, и я провёл почти сутки в морге, числясь среди погибших. Но Господь снова вдохнул в меня жизнь. И Он сказал мне, что я должен совершить нечто важное, прежде чем покину этот мир.

– Сказал тебе? – с недоверием переспросила Лена. – В смысле, ниспослал знак?

– Нет, – сказал отец. – Он сказал мне прямо: «Не время умирать, Арсений. Дочь твоя однажды понесёт и родит Мне отпрыска, который приведёт народ к истинной вере. Пришло время Моего второго пришествия в мир. Откажись от всего, что тебе дорого, собери верных последователей и подготовь благодатную почву для моего Божественного дитяти». И я дал сей обет и исполнил его, приняв постриг, а потом, ровно через одиннадцать лет, родилась Настя. Всё это время я следил за вами издалека. И когда проявились необычные способности Насти, последние сомнения отпали. Я убедился воочию, что Господь сказал мне чистую правду и воистину послал на Землю чудо.

В машине повисло неловкое молчание. Лена искренне верила в Бога; она знала, что где-то там или, может быть, повсюду есть некто или нечто, способное осознать и выразить всё происходящее в мире.

Но согласно этой концепции выходило, что человек – слишком маленькая фигура на доске. В душе каждого из людей происходит битва размером со вселенную и Бога, но для истинного Бога эта битва – лишь часть общей картины. Лена верила, что Бог не стал бы напрямую вмешиваться в жизни людей. Ведь своим вмешательством Он лишил бы нас свободы воли, дарованной каждому, чтобы самостоятельно искать пути Господни.

«Может быть, папа просто повредился головой?» – думала она, пытаясь хоть как-то оправдать отца.

Но Лена всё же решила не высказывать этих мыслей. Пока.

– Так что же, выходит, что Настя – это Иисус Христос в юбке? – спросил вдруг с заднего сиденья Букин, кося глаза на свою соседку.

Храни его Боже, он ненавидел неловкие паузы.

– Если не принимать во внимание твой богохульный тон, – сказал отец, – то да, всё именно так и есть. Она плод непорочного зачатия. Дщерь Божья.

* * *

Когда они приехали на место, уже начало темнеть. Лена плохо ориентировалась в Москве и не очень ладила с техникой, поэтому не понимала, где в точности они находятся. Это заставляло её нервничать.

– Интернет отвалился, – вторя её мыслям, рапортовал Букин.

На небольшой стоянке перед церковью скопилась дюжина авто. Сама церковь была ну очень старой. Она находилась на огороженной территории, попасть на которую получилось бы только через массивные стальные ворота с прорезанной в них дверью. Дверь была открыта. Сквозь густые сугробы к ней от стоянки вела небольшая тропинка. Дорожки в церковном саду были расчищены вручную, но добросовестно.

Ёжась от внезапно окрепшего мороза, они вчетвером поторопились ко входу в здание церкви.

Оказавшись внутри, они будто попали на другую планету. В ноздри ударил приятный запах ладана, а в глаза бросилось буйство красок в приглушённом свете. Отовсюду на них взирали образа святых, оживающие в свете, наверное, тысячи свечей и вселяющие с первых мгновений трепет во всякого посетителя Дома Господня.

– Пройдёмте за мной, – велел Арсений и открыл одну из дверей.

За ней начиналась лестница, ведущая в церковный подвал. Крупные серые кирпичи с отколотыми краями формировали непредсказуемый рельеф древних стен. Ступеньки здесь были высокие и неудобные.

Лена пристроила Настю позади себя. Букин замыкал шествие.

В конце спуска их ждал широкий коридор с выкрашенными в белый цвет грубыми стенами. Искусственные свечи, крепившиеся к ним на уровне головы, мерцали совсем как настоящие. Пол был сделан из брусчатки, будто раньше это место было улицей древнего города.

Дважды на развилках они поворачивали направо, после чего вышли в широкую галерею. Свет и здесь исходил лишь от свечей на стенах, поэтому центр залы терялся в тени. Потолки были высотой, наверное, метра два с половиной. По правую руку хранились на специальных полках большие деревянные бочки. Из выложенного плиткой пола тут и там торчали большие прямоугольные камни. Лена присмотрелась и распознала в них надгробия.

Холодок коснулся её сердца. Кладбище.

Она прижала Настю к себе и тихо спросила отца:

– Зачем ты привёл нас сюда?

– Здесь собираются те, кто служит ей.

Когда его слова растаяли в сумраке, на стенах мелькнули чьи-то смутные тени. Скоро стало понятно: с разных входов сюда стекаются люди. Все они были в тёмных одеждах и с закрытыми лицами. Когда движение прекратилось, Лена насчитала одиннадцать человек.

Настя вдруг улизнула у неё прямо из рук и оказалась в окружении загадочных фигур на самой границе тьмы. Лена попыталась сделать шаг вслед за ней, но отец сделал предостерегающий жест.

Чтобы занять руки, Лена схватила Букина за рукав.

– Ребёнку необходима мать, – сказал Арсений так, чтобы звук его голоса был хорошо слышен всем присутствующим. – Ольга произвела на свет чудо, которое, увы, было слишком могущественным для неё. Теперь ты должна принять на себя её ответственность, иначе дитя погибнет. Она говорит, что время на исходе. Только ты можешь её спасти!

– Что значит «она говорит»? – настороженно спросила Лена.

– Впусти её – и поймёшь. Посмотри ей в глаза и не сопротивляйся.

Он совершенно спятил?!

Лена бросила короткий взгляд на Настю. Та выглядела зловеще. Её чёрные волосы стали ещё темнее, отчего лицо казалось совершенно белым, как у вампира.

– Нет! – горячо сказала Лена. – Я не буду этого делать!

Люди Арсения подходили всё ближе.

– Это потому что ты грешна, дочь моя, – сказал он. – Не бойся, признай, где согрешила, отпусти защиту, дай ей то, чего она хочет. Раскаяние – вот что спасёт тебя и всех нас.

– Нет! – повторила Лена, продолжая пятиться к коридору, ведущему прочь с кладбища.

Тени зашевелились где-то по бокам. «Они хотят окружить нас!»

– Если ты откажешься, моя пуговка, то мы вынуждены будем тебя заставить.

Лена испугалась по-настоящему. Всё, что происходило до сих пор, было просто странным; теперь же события приобретали истинно зловещий характер.

Её отец – глава какой-то секты полоумных, он стоит перед ней во плоти и требует совершить немыслимое! Разве он не понимает, что впустить Настю в свой разум она могла бы, лишь усомнившись в своей вере? Её настоящий отец никогда бы не требовал от неё такого. Кем бы ни был этот человек, он сошёл с ума.

– А ты не думал, папа, что это дьявол тебе нашептал всю эту чушь? – сказала Лена, перекрестившись. – Не возгордился ли ты и не родил ли на свет очередную ересь? Вы все! Вы ищете Бога или уже нашли? Нигде в Библии не сказано, что на свет родится дочь Господа Бога. Да как вы вообще можете считать себя верующими людьми, если думаете, что вам известны Его планы?

Кажется, она смогла выиграть им немного времени. Она сделала ещё несколько шажков назад, к сужающейся арке коридора. Букин держался рядом. Тени застыли и ждали, что скажет вожак.

– Знамения, которые Господь даёт нам, несомненны, – сказал отец. Голос его вдруг обрёл новую силу. – Грядёт конец света! Сначала был мор и продовольственный кризис, а затем и война. А этим летом было нашествие саранчи, помнишь? Всё это ясно как божий день. Грядёт Великий суд. Грешники отправятся в ад, а праведникам будет открыт путь на Небеса.

– И что вы собираетесь делать дальше? Убивать первенцев?

– Мы сделаем всё, что необходимо, – сказал отец. – К счастью, Господь обычно справляется с такими вещами Cам. Не думаю, что Он будет просить нас причинить кому-то вред. Сейчас мы можем лишь ждать, пока Настя не решит исполнить пророчество. До тех пор мы должны поддерживать её любыми средствами.

– Но ведь Ольга умерла! – сказала Лена. – Умерла оттого, что Настя всё время ковырялась у неё в мозгах! Ты хочешь, чтобы и я умерла? Я – твоя единственная живая дочь!

– На самом деле я не твой отец, – помедлив, сказал Арсений. – Твоя мать изменила мне с каким-то проходимцем. Да! Не смотри на меня так. Я воспитал тебя как свою потому, что так хотел бы Бог. Но теперь у Него для меня есть другая работа…

Лена замерла, будто поражённая молнией. Сегодняшний день определённо приносит ей избыток сюрпризов. «Боже! – взмолилась она. – Дай мне сил!»

– Почему я?! Почему не кто-то другой? Почему не ты, например?

Отец, или кем он там ей приходился, отвечал:

– Никто, кроме тебя, не способен сделать это. Наверное, что-то было в твоей матери хорошее, потому что Бог наделил её даром, который она смогла передать обеим своим дочерям. Теперь твоя очередь послужить доброму делу. Довольно разговоров! Схватите её и тащите сюда!

– Букин! Бежим! – крикнула Лена.

Но, вместо того чтобы ринуться в коридор, Букин с силой схватил жену за оба предплечья, не давая ей сдвинуться с места.

– Ай! Больно! Ты чего?!

Но он лишь крепче сжал пальцы на её руках. Его глаза смотрели куда-то сквозь неё. Вмиг пропала вся его суета и неряшливость; Букин будто бы стал совершенно другим человеком.

– Отпусти! – крикнула Лена и попыталась вырваться.

Хватка окрепла. Если раньше было больно шевелиться, то теперь было просто больно. Лена расплакалась. К ним приближались эти странные люди. Арсений вёл перед собой девочку.

– Заклинаю тебя! – прорычала сквозь слёзы Лена. – Если ты меня не отпустишь, я выцарапаю тебе глаза и оторву тебе твою драгоценную пипирку, понял?!

С этими словами она ударила Букина коленом в промежность. Тот тяжело ухнул и всё-таки отпустил Лену, сложившись пополам и загораживая остальным путь в коридор, ведущий наружу.

Лена побежала не оглядываясь, но споткнулась на первом же пороге и упала, больно ударившись руками о брусчатку. Её быстро настигли люди в чёрном. Один из них перешагнул через неё, поднял и развернул лицом к остальным. Лена кричала и сопротивлялась, но двухметровый сектант держал её мёртвой хваткой.

Арсений подвёл к ней Настю, держа девочку за плечи.

– Смотри ей в глаза! – приказал он. – Откажись от защиты!

– Пошёл ты к чёрту!

Громила, державший её, освободил одну из своих ручищ и, продолжая удерживать Лену одной рукой, схватил её за голову, не давая отвернуться.

– Что я тебе говорил про чёрта? – посетовал Арсений.

В ответ на это Лена закрыла глаза.

И тут прозвучал выстрел. Хлопок был настолько сильным, что оглушил всех, кто был в подвале. Лена вздрогнула всем телом и почувствовала, как руки здоровяка отпускают её.

– Не двигаться, ублюдки! Мой муж – полковник ГРУ. Я вас всех тут перестреляю и глазом не моргну, понятно?! Давайте сюда девочку, живо! И отойди от неё ты, амбал!

Сектант подчинился требованиям. Лена схватила Настю за руку и, избегая её взгляда, развернулась лицом к Лидии Михалне. Та держала обеими руками пистолет, направленный в корпус Арсения.

– У меня здесь ещё шестнадцать пуль, ясно? Только дёрнись, псих чёртов, я угощу лично тебя парочкой, а остальные потрачу на твоих друзей-апостолов. В коротком проходе вам не жить. Если кто-то из вас пойдёт за нами, я буду стрелять наугад и всё равно попаду.

– Успокойся, старая, – сказал амбал. Лицо его скрывала балаклава.

– Я, может, и старая, но стрелять ещё не разучилась. Попытай счастья, бычара, если тебе жизнь не дорогá. Ну?!

Говоря это, Лидия Михална уверенным жестом направила оружие в его сторону, метя ровно между глаз.

Среди сектантов послышался уважительный гул. Арсений метнул острый взгляд назад, и он прекратился.

– Пошли! – приказала Лидия Михална, пятясь и держа врагов на мушке.

Лена схватила Настю за руку и потянула её к выходу. За первым же поворотом Лидия Михална развернулась и побежала, вскоре догнав Лену. Двигалась старушка на удивление хорошо и практически бесшумно. Наверное, она проникла в подвал сразу же вслед за ними и слышала весь разговор. Удивительная женщина…

Они вышли из подвала, стараясь не шуметь. Психологиня осмотрела дверь, достала из кармана куртки карабин и использовала его в качестве навесного замка.

– Это их ненадолго задержит, – сказала Лидия Михална.

Настя с интересом наблюдала за всем происходящим, не чиня никаких препятствий их побегу. Женщины не торопясь проследовали к выходу из церкви. Стоило им подойти к дверям, как со стороны входа в подвал стали слышны стуки и крики.

– Бесстрашные ублюдки! – ругнулась психолог.

– Лидия Михална! – шикнула на неё по привычке Лена. – Мы же в церкви!

Старушка аж крякнула от переизбытка чувств и идей, её обуявших, но ничего не ответила. Они вышли на улицу. Холод обжёг вспотевшие руки, лицо и шею. Нос и подбородок мгновенно онемели. Слава богу, Настя передвигалась самостоятельно и не пыталась убежать.

Беглецы прошли по расчищенным дорожкам и оказались на стоянке. Лена было пошла к «тойоте», но Лидия Михална остановилась и достала из другого кармана складной нож.

– Что вы хотите сделать? – ужаснулась Лена.

Вместо ответа старушка развернулась, пошла к припаркованным машинам и начала методично прокалывать шины всем подряд.

– Что вы делаете?

– Это задержит их, – тяжело дыша, отозвалась Лидия Михална. – Надеюсь, надолго.

– Там остался Букин!

– А по-моему, ему там понравилось!

Лена вспомнила про синяки от его рук и не стала спорить. Непохоже, что сектанты хотят причинить Букину какой-то вред. Он одумается. Ему просто промыли мозги…

Когда они сели в машину, из церкви выбежало несколько человек.

– Поехали! – приказала Лидия Михална, и Лена вдавила педаль в пол.

* * *

Она не знала, куда ехать, но психолог подсказала правильный поворот, и через час они снова оказались на кольцевой дороге.

Лидия Михална с Настей сидели сзади. Лену трясло. Всё это время они молчали, но стоило им влиться в равномерное движение по кольцу, её словно прорвало.

– Да что это за хрень происходит, Господи?! Чем я это заслужила? Неужели тем, что я тоже ублюдок?

– Что вы такое говорите?

– Ну, выходит, что я незаконнорождённая. – У Лены на глаза навернулись слёзы. – Говорят, такие люди больше других подвержены злу.

– А чего сразу ублюдок-то? – удивляется Лидия Михална. – Раньше таких называли байстрюкáми. И то как-то краше звучит.

– А мы с Настей, стало быть, байстрючихи? – Слово это заставило Лену улыбнуться.

– Ну да. И что с того?

– Ничего… Просто я подумала… Да нет, ерунда это всё…

– Нет, – сказала Лидия Михална. – Говорите!

– Хорошо. Я подумала, а вдруг моя мать тоже незаконнорождённая? И её мать? И её? Вдруг у меня весь род такой? Род шлюх? И что может вы́носить такое племя? Я имею в виду, вдруг папа… вдруг сектанты ошиблись, но не совсем?

– Скажите яснее, – попросила старушка.

– Вдруг Настя – посланник совсем не оттуда, откуда они думали?..

– Так, – сказала Лидия Михална и обняла Настю за плечи. – Девочка – никакой не посланник. Она жертва, ясно? Эти люди совершенно рехнулись! Вы-то сохраняйте здравый рассудок! Настя имеет не большее отношение к Богу и дьяволу, чем вы или я. Вам немедленно надо поесть. У вас есть тут зарядка для телефона?

Лена открыла бардачок, и на пол тут же вывалился белый планшет.

– Оп! – хлопнув в ладоши, сказала психолог. – А давайте-ка остановимся где-нибудь и перекусим.

* * *

Лена сводила Настю в уборную, а затем они заказали суп и роллы и принялись изучать планшет Ольги.

– Вот её почта, – сказала Лидия Михална. – Везде упоминается какой-то «ПостТех». А вот и контакты. Знаете таких?

– В первый раз слышу, – сказала Лена. – Погодите, разве мы не должны обратиться в полицию?

– В полицию, говорите? И какую версию вы прикажете им изложить? Уверяю вас, нам обеим светит дурдом. И потом, пистолет у меня незарегистрированный, плюс проколотые шины. Боюсь, что в полицию нам решительно нельзя!

– А что ваш муж? Вы сказали, что он…

– Он давно погиб, – сказала психолог и многозначительно цокнула языком.

– Простите.

– Ничего.

– Что же делать?

– Сегодня – уже ничего. Переночуете у меня. Поковыряемся в планшете, может быть, там найдётся что-то ещё. А завтра свяжемся с этим «ПостТехом». Похоже, это какой-то НИИ или типа того. Вряд ли те сектанты имеют к ним какое-то отношение.

Так и порешили. Официант принёс заказ. Лена помнила, что девочку надо кормить строго по расписанию и соблюдая диету, но решила, что один день погоды не испортит. Она взяла Насте мисо-суп и роллы с лососем. По её мнению, такая еда подошла бы любому человеку, однако девочка есть не стала. Она отодвинула от себя доску с роллами и уставилась куда-то в пол.

Лена слишком проголодалась, чтобы обращать внимание на её капризы, поэтому полностью отдалась еде. А когда подняла глаза, увидела, что Настя смотрит прямо перед собой невидящим взглядом.

Лидия Михална, пропадавшая в планшете, подняла голову и проследила полный ужаса взгляд Лены.

Настя запрокинула голову назад и вдруг резко выпрямила конечности, задев столовые приборы. Они с шумом повалились на пол, привлекая внимание других посетителей.

Девочка завалилась на бок. Изо рта у неё пошла пена.

– Господи, помилуй! – воскликнула Лена. – Что с ней?

– Эпилептический припадок!

Психолог подскочила к окаменевшей на диване Насте и аккуратно положила её на бок. Девочка вытянулась в стрелу и тряслась всем телом.

– Надо вызвать скорую! Надо открыть ей рот! Надо засунуть ей в рот…

– Нет! – гаркнула Лидия Михална. – Ничего не надо. Это сейчас пройдёт.

– Что случилось? – спросила подоспевшая официантка. – Я могу как-то помочь?

– Да, – сказала Лена. – Вызовите скорую!

– Нет! – ещё громче рявкнула психолог. – Я сказала: ничего не надо! Это эпилептический припадок. С ней такое бывает. – Говоря это, Лидия Михална буравила взглядом Лену. – Это сейчас закончится, и мы продолжим здесь сидеть как не в чём не бывало. Понятно? Или у вас принято выдворять людей с эпилепсией?

Официантка, которой был адресован последний вопрос, совершенно растерялась. Пока она искала подходящее оправдание в ответ на эту бессмысленную инсинуацию, Настя начала приходить в себя. Девочка перестала трястись. Её голова лежала на коленях у Лидии Михалны, а глаза были закрыты. Дышала она отрывисто и тяжело.

– Тише-тише, родная, – сказала психологиня, поглаживая её чёрные волосы. – Вот всё и закончилось. Не так и страшно, правда?

В ответ Настя выдавила из себя невнятный стон и открыла глаза, тут же столкнувшись взглядом со своей тёткой.

Это было похоже на удар пыльным мешком по затылку. Лена не ожидала такого напора от истощённой приступом девочки, но сразу же поняла, в чём причина. Это был голод. Выпад последней надежды в попытке спастись от уничтожения. В этот момент Лена впервые подумала, что под маской невинного ребёнка в Насте может скрываться расчётливый и бескомпромиссный хищник.

Подобно плотоядному насекомому, девочка вцепилась своими ментальными жвалами в самооценку Лены и впрыснула туда яд сомнения, чтобы парализовать душу и высосать из родной тётушки её «Я». Из ниоткуда поднялось вдруг в Лене чувство обиды и расползлось по телу, быстро завладев каждым нервом.

Я – никто. Я – ублюдок. Мой отец – сумасшедший чужой мужик. Моя мать – больная на всю голову шлюха! Я – плод греха; и я обречена тускнеть и погружаться всё глубже во тьму. Я такая дура… Богу на меня плевать… Чего я вообще жду от жизни? Поколение за поколением уходит в небытие, и о большей части из этих людей никто никогда не узнает. Кто вспомнит про меня через, скажем, пятьдесят лет? Детей я иметь уже не могу. Букин и тот меня предал… Всё, сделанное мной, было впустую. Нелепая случайность направляет любую жизнь, и такая же нелепость её прерывает. Люди с радостью закрывают глаза на это, но не могут этого избежать. Как жаль… Себя, других, всех, кто угодил в капкан бытия… Не проще ли просто дать Насте то, чего она хочет?

И если бы Лидия Михална не дала Лене пощёчину, то битва была бы проиграна. Боль подействовала отрезвляюще.

– А ударьте ещё раз, пожалуйста, только с другой стороны.

– Как это по-христиански! – Трудно было понять, шутит ли психологиня, но просьбу она исполнила незамедлительно, чем окончательно привела Лену в чувство. – Вы в порядке?

– Кажется, да. А с ней что?

Настя сидела, уткнувшись лбом в стол.

– Насколько я поняла, – сказала Лидия Михална, – Насте нужен носитель или «база», что ли, – человек, который мог бы хранить в своём мозгу часть её телепатической сущности. Сектантам кажется, что этим человеком должны быть вы. Я придерживаюсь иного мнения, но проверить это мы сможем, только связавшись с этим «ПостТехом». Скорая нам тут явно не помощник. Причём ехать надо сейчас. Рабочий день ещё идёт. Кто знает, что может случиться с ней этой ночью…

* * *

Офис «ПостТеха» находился относительно близко – полчаса по зимним дорогам. Это было серое здание в стиле советского брутализма. Массивные железобетонные конструкции нависали друг над другом под опасными углами, не создавая, впрочем, впечатления хрупкости всей конструкции. Напротив, здание казалось основательным и выглядело вполне подходящим хранилищем для самых неудобных секретов.

Интерьер заведения соответствовал его облику. Лене подумалось, что если бы геометрия была религией, то это место, несомненно, стало бы её храмом.

На проходной их встретила женщина, указанная в контактах Ольги. Пожалуй, она выглядела слишком уж опрятно. Настоящая чистюля. Глядя на неё, Лена даже слегка устыдилась своей испачканной в мрачных церковных подвалах куртки, но быстро остыла, осознав всю мелочность подобных мыслей в этих обстоятельствах.

Им выдали временные пропуска, после чего все они вчетвером направились к лифту. Работница «ПостТеха», представившаяся Галиной, не задавала никаких вопросов, но всё время держалась возле Насти, внимательно изучая её и делая какие-то записи в планшете.

Лидия Михална молчала и вообще делала вид, что её здесь нет.

Они поднялись на верхний этаж и оказались в широком коридоре, ведущем в стерильно белое круглое помещение. В центре было установлено какое-то оборудование, назначение которого Лене было абсолютно неведомо. Среди всех этих проводов и приборов в металлических корпусах она узнала лишь клавиатуру синтезатора, которая смотрелась здесь абсолютно неуместно.

В комнате находилось несколько человек в белых халатах. Исключительно мужчины. Они выглядели как лаборанты какой-нибудь фармацевтической корпорации. Двое из них носили странные очки, напоминавшие плавательные.

– Приветствую вас в нашей обители, – заговорил тот, что был ближе. – Меня зовут Артур Иванович. Я вам помогу.

Он не носил очков, был высок и статен. Лет ему было, наверное, сорок пять. Волосы – чёрные, как дёготь; лицо бледное, как у альбиноса; а губы большие и чувственные. Мужчина широко улыбался и не прятал глаза; в его взгляде не было вызова, как не было в его улыбке следов какой-либо неискренности. В целом он создавал впечатление человека, которому можно доверять.

– Здравствуйте, – сказала Лена. – Настя…

– Мне доложили, – мягко перебил он. – Мы проследим, чтобы она хорошо отдохнула.

Когда он сказал это, один из лаборантов в очках, тот, что с рыжими волосами, подошёл к Насте и протянул ей руку. Девочка с лёгкостью согласилась проследовать с ним, будто это было дежурной процедурой, и Лена не стала этому препятствовать. Галина ушла вместе с ними.

– Прошу вас, садитесь, – сказал Артур Иванович, и его лаборанты тут же, как по команде, принесли стулья и покинули помещение. – Я вам всё объясню.

* * *

– Мы занимаемся исследованиями, в том числе и прикладными, в области квантовой биологии. Концентрируемся, в частности, на вопросах генетики и нейрофизиологии. Настя – результат наших попыток излечить хромосомный дефект, обнаруженный на ранних стадиях формирования плода.

– Зачем делать анализ ДНК плода на ранних стадиях беременности? – поинтересовалась Лидия Михална. – Это же опасно для зародыша, разве нет?

– С нашими технологиями взятия проб это совершенно безопасно, – заверил Артур Иванович. – Мы не забираем клетки для дальнейшего анализа in vitro. Вместо этого мы собираем копию генома прямо внутри клеток эмбриона, а затем выводим весь синтезированный материал при помощи особых упаковочных и транспортных белков, разработанных специально для этих задач.

– Это не ответ на мой вопрос, – заметила психолог.

– Ваша правда, – согласился он. – Я просто хочу подчеркнуть то, что мы здесь очень внимательно относимся к вопросам безопасности своих подопечных. Однако вы правы, обычно в подобных пробах нет нужды. Ольга работала в нашей фирме с момента её основания и поэтому воспользовалась её услугами для искусственного оплодотворения. Естественно, она была обслужена по высшему разряду с полным пакетом услуг совершенно бесплатно…

– То есть вы хотите сказать, что у Насти нет отца? – уточнила Лена, до сих пор понявшая лишь половину сказанного.

– Технически – есть. Она изъявила желание использовать для этого мою сперму. – Артур Иванович говорил это без тени смущения. – Но мы с ней никогда не состояли в интимных отношениях, если вы об этом. Насколько я знаю, Ольга всё ещё хранила девственность на момент операции.

– Непорочное зачатие…

– В некоем извращённом смысле да, – сказал учёный. – Если, конечно, не считать пороком науку как таковую. А почему вас так интересует отец Насти?

– Позвольте я скажу? – попросила Лидия Михална. – Я стала свидетелем того, чего попросту не может быть. Я хочу знать, во-первых, каков механизм способности Насти подчинять себе других людей и, во-вторых, каковы ваши дальнейшие планы.

– А кроме того, мне интересно услышать от вас о людях, которые считают Настю дочерью христианского Бога, – добавила Лена.

– О, похоже, вы встретились с Арсением…

– Так вы его знаете?

– У нас все его знают, – ответил Артур Иванович с явным неудовольствием. – Он добился судебного разрешения на опеку над Настей на один день в неделю. Использовал свои связи в церковных кругах и подал всё это под соусом заботы о моральном облике молодёжи, конечно же. В итоге мы были вынуждены согласиться с решением суда и теперь пожинаем плоды. Он считает девочку чуть ли не святой, и, как мы ни пытались, органы опеки не смогли обнаружить признаки жестокого обращения или другие нарушения прав ребёнка в действиях отца Еремея, как он теперь себя называет. Насколько я знаю, официальная церковь не одобряет его деятельности, и сейчас он близок к тому, чтобы потерять свой приход. У вас были какие-то проблемы с ним?

– Да, – сказала Лена.

– Об этом позже, – вмешалась Лидия Михална. – Теперь отвечайте на мои вопросы!

– А вы настырная женщина, – заметил Артур Иванович.

– Не надо думать, что раз я старая и женщина, то обязательно тупа и бесполезна.

– Я этого не говорил, – сказал учёный. – Хорошо, будь по-вашему. Кажется, вы знаете достаточно, чтобы ничего от вас не скрывать. Кто знает, может, вы у нас ещё поработаете?

– Я вся внимание.

– Итак, механизм действия… Говоря самым примитивным образом, что-то в спинном мозгу Насти позволяет ей связывать свободные электроны с электронами в нервных системах других людей. Видите ли, эволюция давно научилась обращаться с квантовой запутанностью. Спинномозговая жидкость – идеальная среда дли проведения операций запутывания, а миелиновое волокно – идеальный изолятор для сохранения когерентности подобных связей. Оно также не даёт нам, обычным людям, быть истинными телепатами, но заодно и защищает наши нервы от многочисленных «наводок» извне, как электромагнитных, так и квантово-механических. Однако мозг Насти способен преодолевать потенциал этой изоляции и действовать почти на любых расстояниях. Она буквально захватывает чужие мозги своими дальнодействующими ментальными щупальцами. Но чтобы активировать эту связь, ей почему-то необходим прямой взгляд в глаза, который сопряжён с весьма неприятными ощущениями и различными последствиями для разных людей… Природу этой активации мы и пытаемся установить на данном этапе. Собственно, мы полагаем, что Настя неосознанно усилила параноидальные наклонности отца Еремея…

– Я почти ничего не понимаю, – призналась Лена.

– Я поняла, – сказала Лидия Михална. – В двух словах, как я и думала: девочка-телепатка свела с ума дедушку. Остался последний вопрос. Что вы намерены делать дальше? Ведь вам доложили, что у Насти припадки? Вам известна их причина?

– Папа… Отец Еремей сказал, что Настя не может жить сама по себе, – сказала Лена. – Что ей надо как бы присосаться к кому-то, чтобы не умереть. Якобы она ему это «сказала». Он хотел, чтобы я смотрела ей в глаза и не сопротивлялась!

– Даже так? И что вы сделали?

– Конечно, сбежала!

– А почему? Чего вы испугались?

– Потому что я не могу, не могу! – воскликнула вдруг Лена. – Я боюсь её! Бог дважды помог мне устоять перед её вторжением, но ещё раз я этого не вынесу.

– Бог, говорите? – удивляется Артур Иванович. – И как Он вам помог?

Лена прикусила губу, ища подходящее сравнение:

– Он как будто стоит на пятне, которое она пыталась во мне занять. Я не знаю, почему это так, но я так чувствую! Если я впущу её, то Бога во мне не станет. И точка.

– Странно, – заключил учёный. – Однако я вынужден признать, что отец Еремей совершенно прав. Если Настя не будет поддержана другим сильным сознанием, то она может умереть. Последняя неделя, с тех пор как умерла Ольга, была очень напряжённой. Мы следили за состоянием девочки, и, когда она жила среди других детей, оно слегка стабилизировалось. Но те начали вести себя неадекватно; люди начали болтать всякое, и её пришлось изолировать. Потом появились вы, и – о чудо – вы оказались идеальным кандидатом на замену Ольги. Прекрасная генетика, отличное здоровье… Жаль, что препятствием к спасению Насти является ваша идеология.

– Вера – это не идеология, – возразила Лена.

– А что же это такое?

– То, что не впускает тьму в мою душу!

– Как обтекаемо.

– Так что же вы теперь намерены делать? – спросила Лидия Михална. – Я так понимаю, что вы хотели предложить Лене то же самое, что и её сумасшедший папаша?

– Честно говоря, да, – признался Артур Иванович. – Это единственный известный мне способ спасти девочку.

– Нет! – отрезала Лена.

– Но есть вероятность, что Настя…

Сирена не дала ему договорить. Вслед за ней из громкоговорителей на стенах раздался голос:

– Говорит начальник системы безопасности. Произошло незаконное проникновение на территорию комплекса. Нападающие вооружены и очень опасны! Всему персоналу приказано спрятаться, запереться, забаррикадироваться и не покидать укрытия до специального оповещения!

Объявление ещё не успело прозвучать, как в лабораторию вбежали лаборанты в очках и Галина с Настей. Дверь за ними автоматически захлопнулась.

– Что происходит?! – перекрикивая сирену, спросила Лидия Михална. – Кто напал на нас?

Ответила Галина. Она была страшно перепугана.

– Это люди отца Еремея! Они совершенно рехнулись! Застрелили Чижика!

– Кого?! – переспросил её Артур Иванович.

– Охранника!

– Боже мой… – пробормотала Лена.

Только двое лаборантов в смешных очках хранили молчание. Лена обратила внимание, как они на самом деле похожи. Одинаковая комплекция, одинаковые причёски и даже одинаковые ботинки.

Сирена утихла, и сквозь стены до них донеслись приглушённые звуки стрельбы очередями. Лене показалось, что кто-то закричал, но, когда она прислушалась, звук уже пропал.

– Что будем делать, братцы? – спросила Лидия Михална.

– Мы должны дать им то, чего они требуют, – сказал Артур Иванович. – Может, тогда они пощадят нас…

– Я так не думаю, – сказала старушка.

– Я тоже, – согласилась с ней Лена.

– А что вы предлагаете?

– Вызывайте полицию! – почти что хором ответили женщины, включая Галину.

– Полиция уже едет, – заверил их Артур Иванович. – Сигнализация автоматически посылает сигнал на станцию. Но когда они приедут, мы, как и сотрудники полиции, всё ещё будем в опасности. Если сделаем то, чего они хотят, то все от этого только выиграют. Послушайте, это совершенно безвредно! Просто посмотрите Насте в глаза на минуточку, и это закончится. Никто не пострадает!

Двое лаборантов одновременно рванулись к Лене и схватили её за руки. Прозвучало два выстрела. Кровь брызнула в разные стороны, и оба они упали замертво. Галина завизжала, как резаное животное. Лена сделала несколько неуверенных шагов назад.

Лидия Михална направила свой пистолет на Артура Ивановича:

– Я сразу поняла, что ты проходимец!

– Сомневаюсь, что ты сможешь победить, старая карга!

– А, вот оно! Попёрло из тебя твоё истинное «Я»! – ответила ему психологиня.

– Заткнись! Ты всё испортила! Вы, чёртовы дуры, уничтожаете наш билет в идеальный мир полного согласия между всеми живыми существами!

– Больной ублюдок! – брезгливо процедила Лидия Михална. – Мне с тобой всё понятно. Ложись-ка на пол и положи руки за голову, иначе я тебя застрелю. Надеюсь, в этом у тебя сомнений нет.

– Боюсь, что не могу этого сделать, – сказал Артур Иванович и сделал шаг в их сторону.

Лидия Михална выстрелила. Пуля просвистела в нескольких сантиметрах от учёного и угодила в стоящий позади него экран, подняв столп искр.

Артур Иванович даже не вздрогнул.

– Я могу заставить их сделать всё что угодно! – закричал он, после чего закрыл руками лицо и начал ковырять глаза пальцами.

Через несколько секунд у него пошла кровь.

– Что вы делаете?! – закричала Лена.

Но учёный продолжал калечить себя, сохраняя при этом полное молчание. Что-то белое мелькнуло в его ладони, и он тут же бросил это в Лену. Она попыталась увернуться, но не смогла. Красно-белый ошмёток оставил следы на куртке и упал.

Перед ней на идеально белом полу лежало глазное яблоко.

Она завизжала от ужаса и попятилась в сторону Лидии Михалны, но та вдруг издала сдавленный стон и рухнула на пол без памяти. Падая, она выронила пистолет, который отскочил прямо к ногам Лены. Позади старушки с огнетушителем в руках стояла Галина. Её лицо не выражало никаких эмоций.

Трясущимися руками Лена подняла пистолет и огляделась по сторонам в поисках Насти. Девочка сидела в наушниках и нажимала на клавиши синтезатора. Нет… она играла на нём! Слишком уж отточенные и взаимосвязанные движения она демонстрировала.

– Брось это! – закричала Лена Галине. – Отойди от неё!

Но та не подчинилась. Вместо этого она взяла огнетушитель в обе руки и обрушила на голову лежавшей без сознания Лидии Михалны. Конечности старушки затряслись в предсмертной агонии.

Лена потеряла дар речи. В её глазах стояли слёзы. Она не могла и не хотела верить в происходящее. Её парализовали страх и шок.

Галина тем временем снова занесла огнетушитель над головой Лидии Михалны, чтобы нанести очередной, уже бесполезный, удар.

И тогда Лена нажала на курок. Она никогда до этого не стреляла. Отдача задрала ствол вверх, и пуля попала в огнетушитель, который немедленно взорвался большим белым облаком. Галину отбросило в сторону. Когда порошок начал оседать, стало видно, как администраторша безрезультатно пытается остановить пульсирующее кровотечение где-то в области шеи. Лену вырвало.

Со стороны входной двери донеслись звуки выстрелов и крики. Несколько пуль прошили входную дверь насквозь и повредили оборудование.

– Если ты не пустишь меня, то я всех их уничтожу! – сказал Артур Иванович.

Вместо глаза у него была кровавая дыра. Всё лицо и правая половина тела тоже были в крови. Чувственные когда-то губы исказила гримаса сумасшествия.

– Настя? – спросила Лена, всхлипывая. – Это ты?

– Это всегда была я, – сказал учёный.

Лена покосилась на Настю. Та по-прежнему стучала по клавишам, полностью отдавшись делу.

– Почему ты делаешь это?

– Я просто не хочу погибать, – ответил Артур Иванович. – Впусти меня – и все эти люди выживут. Всё станет как прежде. Твой муж вернётся к тебе. Ты получишь всё, чего хотела, и даже больше. Квартиру, машину, деньги, статус. Только попроси. Когда я наберусь сил, чтобы править, ты будешь одной из тех, чью личность я сохраню.

– Нет! – закричала Лена.

– Тогда я сделаю это силой, – сказал Артур Иванович. – Можешь убивать их по очереди. На всех пуль не хватит… И никакой Бог тебя не спасёт!

Договорив, он пошёл в её сторону. Тут же во входную дверь начали ломиться.

Лена вознесла свои мольбы к Господу. «Что мне делать, Боже?! Как поступить? Согрешу ли я, свершив то, что необходимо?» – подумала она и тут же вспомнила слова, которые когда-то слышала от одного священника.

Она взяла пистолет в обе руки и процитировала их по памяти:

– Бог любит добродушный мир, и Бог же благословляет праведную брань. Ибо с тех пор, как есть на земле немирные люди, мира нельзя иметь без помощи оружия.

Выстрел. Ещё один.

Маленькое тельце отбрасывает энергией пуль на пол. Одна из них попадает девочке в щёку, другая – в корпус.

– А-а-а!

Этот крик исходил сразу со всех сторон. Кричал Артур Иванович, кричала Галина, кричали люди за дверью.

Настя ещё жива. Она ползёт прочь от Лены, как подбитое животное. Она и есть подбитое животное. Монстр. Чудище, которое невозможно встроить в этот мир безболезненно. Слишком сильна, чтобы быть с другими наравне. Слишком юна, чтобы понимать глубину своих заблуждений. Слишком умна, чтобы ничего не делать со своими способностями. Проклятое дитя, ставшее злобным демоном, сводящим людей с ума и заставляющим их убивать друг друга и выцарапывать себе глаза!

– Прости меня, – сказала Лена и выстрелила девочке в затылок.

* * *

По факту нападения на НИИ «ПостТеха» было возбуждено уголовное дело по статье «терроризм». Отец Еремей взял на себя убийство Насти и покончил с собой через неделю в СИЗО. Большинство участников нападения отрицали своё участие в рейде и были признаны невменяемыми.

Букин, слава богу, среди них не числился. Его нашли чуть позже, когда он блуждал в московском метро и не смог объяснить полицейским, как там оказался и куда направляется. Лене позвонили из местного отдела, откуда она его и забрала. О происшествии в подвале муж совершенно ничего не помнил, и она решила ему не напоминать. А когда Лена привела его домой, между супругами произошло нечто, что можно было бы охарактеризовать как самый страстный секс в их жизни.

Вскоре пришло уведомление от фонда «ПостТеха», в котором говорилось об аннулировании программы материальной поддержки, как и завещания Ольги: оказалось, что всё её имущество принадлежало фирме. Это нисколько не расстроило Лену. Она скорее хотела покинуть этот город навсегда, и Букин её в этом решении полностью поддержал.

Они вернулись на исходную раньше, чем кончился её отпуск, но Лена понимала, что никогда не будет прежней. А когда стало ясно, что она беременна, это понимание превратилось в чёткое знание. После нескольких ночей напряжённых раздумий Лена сочла эту новость чудом, поблагодарила Господа и решила оставить ребёнка, невзирая на шаткое материальное положение.

Что ждёт его, когда он явится в этот мир? Будет ли он особенным? Сильным? Талантливым? Или судьба распорядится иначе и ему придётся страдать каждую секунду своего существования? Нужно ли ему будет убивать, чтобы выжить? Грабить – чтобы быть сытым? Врать – чтобы оставаться свободным? Сможет ли не запачкаться в грязи, которой полон мир людей? Кто знает…

Поистине неисповедимы пути Господни.

Конец

### Александр Крейцер. Улыбка радуги

> Посвящаю памяти отца

> Виктора Давыдовича Крейцера

> Я Бог отца твоего.

> Исх. 3:6

> Господь, Бог отцов ваших.

> Исх. 3:15, 16

Они с женой приехали в Орешек поздно, часа в два. Летний день был пасмурным. Капал дождь. Только что дома, точнее, на даче по недавно купленному как воспоминание о прошлом трёх-программному радиоприёмнику крутили на радио «Петербург» песню давних времён. Эту радиостанцию можно было чётко слышать едва ли не только по подобным приёмникам. Ибо она, когда-то бывшая неотъемлемой частью жизни большинства ленинградцев под именем Ленинградского радио, ныне вещала на крайне узких частотах и с трудом ловилась на других устройствах. Теперь в голове Бориса Крестовского почему-то вертелись слова из услышанной по почти забытому радио забытой песни:

Знаю, знаю – гремит канонада
Там, где мы проходили с тобой;
Под разрывы немецких снарядов
Наша молодость вышла на бой.

Там под вечер тихо плещет
Невская волна,
Ленинград мой, милый брат мой,
Родина моя.

Но на душе у Бориса было тяжело. Накануне он почему-то решил почитать Откровение Иоанна Богослова. И картины апокалипсиса усугубили и без того мрачное настроение. А ещё за секунду до того, как Борис поставил на полку книгу Нового Завета с Откровением, ему показалось: в зеркале книжного шкафа промелькнуло лицо давно умершего отца.

В Мельничном Ручье, откуда поезд привёз их на станцию Петрокрепость, Борис с женой снимали дачу. А когда-то, в детстве Бориса, ради него в этом посёлке снимали дачу родители. Юный Боря жил на даче с бабушкой по отцу. А по выходным, когда приезжал отец, часто ездил с ним в Орешек. Средневековая крепость действовала на душу подростка магически. Она заставляла вспомнить сцены из рыцарских романов, которыми он тогда увлекался. В детскую и отроческую пору всё средневековое было чрезвычайно близко ему. Рассказы отца, знавшего, что такое блокада Ленинграда, на собственном опыте, о прорыве в этом месте блокадного кольца казались Борису не очень интересными.

Они вместе лазили по разрушавшимся крепостным стенам, от вида которых воображение Крестовского рисовало картинки осады крепости в Средние века; заходили в казематы, бывшие музейными экспозициями, в том числе в мемориальную камеру революционера Николая Морозова; обследовали руины церкви в центре Орешка и даже пытались определить место, где был алтарь. Эти руины тогда ещё не были превращены в мемориал защитникам крепости в Великую Отечественную.

Ныне крепостные стены выглядели ещё более разрушенными, чем тогда; по ним уже было запрещено лазить и разрешалось ходить только по одной, и то по специальному настилу. А на месте церковного алтаря возвышались чёрно-бронзовые фигуры бойцов, приносящих клятву никогда не сдавать крепость врагу и не покидать её. Над бойцами возносился такой же бронзовый Терновый венец. В сохранившихся проёмах окон церкви были установлены композиции «Оружие Победы» из, опять же, бронзовых чёрно-литых автоматов и винтовок, закреплённых на изрешечённых пулями обрывках листов железа. Тут же, под плитами с именами защитников крепости, лежали они сами, их останки были собраны с территории всего Орешка. Во время обороны над старинной, во имя Рождества Иоанна Предтечи, Иоанновской церковью реял красный флаг. В него и метили прежде всего фашисты, постепенно превращая храм в руины, ныне скреплённые специальным раствором. Сейчас красный флаг только 9 Мая поднимался над развалинами храма. Стенды, установленные вокруг них, рассказывали о героической обороне Орешка.

Борис, забыв о своём плохом настроении, с интересом и удивлением изучал мемориал. А вокруг… прыгала и бесновалась под серым небом какая-то непонятная и дикая толпа. Оказалось, что они приехали в Орешек на «День крепости» ради развлечений «под старину» в связи с этим событием. Вся территория острова внутри крепостной стены была уставлена лавками с изделиями народных умельцев. Их продавали по-интеллигентски сутулые или с пивными животиками мужчины и зачастую не менее неприглядные женщины, толстые, вероятно, с целлюлитом или, наоборот, очень худые и костлявые. Все они были одеты в средневековые одежды и оттого выглядели ещё более карикатурно. Счастливые дети приехавших в крепость туристов вместе с родителями за довольно приличную сумму могли пофехтовать на мягких мечах, а с четырнадцати лет – на настоящих или на рапирах, поиграть в русские народные игры, сфотографироваться в доспехах и всё такое прочее. Повсюду раздавались хлопки фейерверков. А на месте захоронений у церкви какая-то ряженая «молодуха» озорно и навязчиво зазывала всех принять участие в танцах и плясках под весёлую русскую мелодию – видимо, на тех костях, на которых проводила свою агитацию.

Эта ярмарка-балаган как-то не соединялась в душе Бориса с тем, что открывал перед ним мемориал, оказывается, возведённый здесь ещё в 1985 году – лет через десять после того, как наш герой был в последний раз в крепости.

Когда супруги, направляясь в Орешек, сошли с поезда на станции Петрокрепость, они двинулись привычной, известной Крестовскому ещё сорок лет назад дорогой через посёлок Морозова к пристани, с которой в советское время к крепости, стоявшей в истоке Невы, там, где она вытекает из Ладоги, курсировал небольшой зашарпанный паромчик – туда и обратно. Ныне же сообщение между посёлком Морозова и крепостью поддерживало белоснежное комфортабельное судёнышко. Новым на пути Бориса к Орешку оказался и мемориальный паровоз на запасном пути станции Петрокрепость. Такие паровозы вели составы с жителями осаждённого города, которых вывозили в эвакуацию после прорыва блокады.

На обратном пути, когда супруги, полные смешанных впечатлений от Орешка, подошли к пристани, к которой несколько часов назад причалило судно, привёзшее их сюда, первое, что они увидели, была громадная очередь. Видимо, в «День крепости» на Ореховый приехало очень много туристов и участников шоу, желавших теперь отправиться назад.

Кораблики подходили один за другим. Но, выстояв полтора часа в очереди, немалую часть которой составляли отправлявшиеся домой ряженые в средневековых костюмах, Борис с женой при входе на судно получили от ворот поворот. Нашим героям было сказано, что у них «не те» билеты. Они долго не могли понять, в чём дело, пока не выяснили: все посетители Орешка в «День крепости» прибыли не из посёлка Морозова, как Борис и его спутница, а из Шлиссельбурга – с другой стороны Невы – того Шлиссельбурга, «Ключ-города», который в 41–43 годах был захвачен немцами. Фашистам противостояли защитники Орешка в ходе его героической обороны, не пуская врага на противоположный невский берег. Основная масса туристов прибыла из Шлиссельбурга, освобождение которого в январе 1943 года ознаменовало прорыв блокадного кольца. Нынешние туристы и артисты, таким образом, приплыли в крепость с немецкой, вражеской стороны… на которую и устремлялись обратно.

Супруги начали обследовать пристань, обнаружили у дальнего её конца не замеченный ими ранее спуск к воде с табличкой «В посёлок Морозова» и поняли, что простояли в очереди зря. Надо было лишь подойти к этому спуску и дождаться отплытия обратно судёнышка, на котором они прибыли в Орешек. Но было уже восемь часов вечера. Под словами таблички «В посёлок Морозова» значилось: «До 19 часов».

Выбраться из Орешка помог частный четырёхместный катер. Одно, переднее, место занимал хозяин катера, ведший его. На скамье сзади было ещё четыре места. Два из них заняли Борис с женой. Ещё два были свободны. Воронёная сталь воды понеслась, сверкая, очень близко перед глазами. Почему-то пришли в голову слова Гребенщикова[1]: «Серебро Господа моего». Берег был очень близко, когда раздался… взрыв.

Только потом Борис прочитал, что именно это место считалось самым опасным, когда защитники Орешка переправлялись из крепости в посёлок Морозова и обратно. Если примерно до середины пути из Орешка на не занятый врагом берег от обстрела немцами из Шлиссельбурга заслоняла крепость, то на этом участке стены уже не служили защитой: каждый был у фашистов как на ладони. Пирсом, к которому приставали лодки, служила баржа у берега. Но доплыть до неё живым было непросто.

Когда Борис, перенёсшись в начало сороковых годов двадцатого века, ощутил взрыв, он ничего этого не знал. А вслед за взрывом Крестовский неожиданно узрел: серебряное зеркало воды родило… идущего по водам Христа из Евангелия того же апостола Иоанна, который написал Откровение. (У Иоанна Иисус шёл по Галилейскому морю, спасая тонущего Петра.) Рядом же с собой на двух до того не занятых местах скамьи катера Борис увидел… молодого отца в гимнастёрке, такого, каким он смотрел с фотографий военной поры в семейном альбоме, и… апостола Иоанна. Иоанн был похож на образ с иконы «Благое молчание», где замыкал уста рукой – в знак смирения перед Тайной. Но сейчас апостол этого не делал. Он говорил, всем своим обликом призывая слушать и… видеть. В голове Крестовского мелькнули ахматовское о павших ленинградцах «Для Бога мёртвых нет» и строфа из услышанной утром по радио песни:

Знаю, знаю – гремит канонада
Там, где мы проходили с тобой;
Под разрывы немецких снарядов
Наша молодость вышла на бой.

И, как в Евангелии ученикам-апостолам, плывущим в Галилейском море в лодке во время бури, Христос сказал Борису, его отцу и апостолу Иоанну: «Азъ есмь, это Я; не бойтесь». И прибавил, обращаясь уже только к Борису: «Я Бог отца твоего», как когда-то перед словами «Азъ есмь Сущий» обратился к Моисею в Синайской пустыне Бог из горящего, но не сгорающего тернового куста, неопалимой купины… Затем лодка пристала к берегу. Только теперь это была не лодка. Это был катер, уткнувшийся в пирс.

Детали того, как выходил на берег, Крестовский не помнил. Ему рассказала жена. Оказывается, Борис впал в какое-то сомнамбулическое состояние, еле держался на ногах. Снимать его с катера помогал капитан судна, которое доставило их в Орешек. Теперь оно служило пирсом, куда причалил катер. Взрыв снаряда, убивавшего в этом месте людей, слышал только Крестовский. Он один видел и Христа, и собственного отца, и апостола Иоанна.

Но он видел и ещё кое-что. Прошло лишь мгновение, пока катер причалил к берегу. Но за одно мгновение Борис успел пережить явление целой вселенной. Крестовский твёрдо знал, что вселенную показал ему Иоанн. Это была вселенная Петербурга.

Сначала перед Борисом предстал царь Пётр у пылающих стен только что отбитого у шведов Орешка. Царь зачем-то смотрел в сторону Ладожского озера в подзорную трубу (глубже в истоки – пронеслось в сознании Крестовского). А затем Пётр Великий явился в самом Петербурге, на невских берегах. Он созерцал в окно своего дворца очередное наводнение, несущее его детищу хаос разрушения, и всё равно продолжал возведение города – ценой жизни тьмы работных людей, изнемогающих от холода и недоедания, непосильного и опасного труда.

Борис увидел циклон, идущий по Балтийскому морю – с запада на восток – к устью Невы и затем по реке в сторону Орешка и Ладоги. Он узрел: кольцеобразный циклон сжимает в тиски и поворачивает воды реки вспять – в Ладожское озеро, – затопляя невские берега и неся им неисчислимые страдания. Крестовский увидел, как русский простор Невы входит в западные по формам петербургские роскошные дворцы и храмы, в которых идут службы по восточному обряду, и как Запад оковами своих форм пытается зажать русскую красоту петербургского места в кольцо, делая её оттого ещё более выразительной, но как эта красота вырывается из объятий Запада, разрывая кольцо смерти и охватывая весь мир своей любовью. Борис увидел немецко-фашистское нашествие, взятие Шлиссельбурга и замыкание кольца ленинградской блокады, а затем освобождение Шлиссельбурга и прорыв блокадного кольца людьми, идущими в бой со словом «Родина», с именем Сталина на устах и воздымающими красное полотнище, в которое целятся фашисты, над храмом Христовым. Он увидел апостола Иоанна, диктующего Откровение ученику Прохору на острове Патмос в Эгейском море, и народовольца-террориста Николая Морозова, обдумывающего толкование на это Откровение в камере шлиссельбургской крепости «Орешек», – того Морозова, именем которого назван посёлок, со стороны коего Борис прибыл в крепость. Крестовский увидел даже озарённого необыкновенным светом апостола Иоанна, в конце своей жизни мирно живущего в Эфесе, в одном доме с Девой Марией, для которой он стал сыном, в то время как Она для него – матерью, по завету Христа. Он увидел многое иное. И душу Бориса осиял свет…

Отец Крестовского не был защитником Орешка. Его с Борисовой бабушкой, той самой, мамой отца Крестовского, с которой Боря жил в детстве в Мельничном Ручье, вывезли на поезде из осаждённого Ленинграда после прорыва блокады, то есть освобождения Шлиссельбурга, в 43-м году. Вывезли в эвакуацию в Пермь, тогда Молотов, где, когда ему исполнилось восемнадцать, взяли в армию. Он участвовал в Курской битве, освобождал Чехословакию и Польшу. Отец много рассказывал об обстоятельствах своих ранений, о фронтовых и блокадных друзьях, даже о Ченстоховской иконе Божией Матери, виденной им в Польше, и об Аллее Пресвятой Богородицы, по которой колонна советских войск входила в освобождаемый от немцев Ченстохов. Но Борис тогда не очень внимательно слушал эти рассказы. А сейчас, за давностью времён, почти всё забыл.

Хотя Крестовский помнил, что один из отцовских друзей служил в Ладожской флотилии, был в числе защитников Орешка и погиб там. И ещё почему-то в памяти Бориса остался эпизод: умерший затем в блокаду любимый друг и ровесник отца, провожая его в эвакуацию, стоит на перроне и неизвестно почему, возможно дурачась, поёт: «Прощай, любимый город, уходим завтра в море». В какое море?

Может быть, Галилейское? Или Ладожское озеро, на котором в месте истока Невы стоит Орешек и которое в несколько раз больше Галилейского? Или Балтийское? Ведь в любом из этих морей может явить Себя на водах евангельский Спаситель, говорящий: «Азъ есмь, это Я; не бойтесь»[2].

Когда разрушенная русская церковь становится оплотом сопротивления антихристианскому фашистскому нашествию, когда над этой церковью возносится вместо креста красный флаг и такой храм делается мишенью для врага, знаменем которого служит тоталитарный флаг, схожий, но со свастикой вместо серпа и молота, это борется в душе одного и того же советского человека любовь к Христу и антихристу. Это происходит апокалипсис. Но спасающий от апокалиптической бури Христос, произносящий «Азъ есмь», является на водах, исправляя ошибки отцов тех, кто сейчас в страхе переходит через воды, а значит – и ошибки самих детей.

После всего происшедшего тёмное кольцо, сжимавшее сердце и душу Бориса, разомкнулось. Сквозь прорыв в нём хлынул свет.

# Примечания

1

Признан в РФ иноагентом.

2

Ин. 6:20.