Ирина Иваненко
Мы после войны

Иногда, единственное,

что ты можешь себе позволить -

это создать параллельную реальность

и верить в нее, потому что больше верить не во что.

Глава 1. Распаковка

Сейчас

– Эдвард, Эдвард, телефон. Проснись, Эдвард, – повторяла Молли, толкая его в бок и стягивая одеяло.

Ему невыносимо хотелось спать. До часу ночи он проговорил с турецким послом. Одни и те же повторяющиеся фразы снились ему сейчас как в дурмане, обретая плоть и бессмысленные действия.

Эдвард сел. В полумраке нащупал на тумбочке телефон и, глубоко вздохнув, снял трубку. Это был Коул. «Какого черта? Ночью. Что могло случиться ночью? Идиот», – непроизвольно ненавидел Эдвард секретаря. Хотя Коул не был идиотом. Коул – правая рука, без которой он не вынес бы и половины происходящего. Но немножко поненавидеть можно. Ведь Коул не узнает. А Эдварду хоть немного станет легче.

– Да, – гулко выдохнул он в трубку.

Ровно через тридцать минут Эдвард Таскен бежал по коридорам Белого дома. Он не помнил, оделся ли, не помнил, который сейчас час, не помнил, что говорила плачущая и трясущаяся Молли.

Он помнил только об одном: у него есть серая папка и он может ею воспользоваться.

Коул уже ждал в кабинете. Его сутулая подрагивающая фигура маячила у стола и быстро перекладывала с места на место бумаги подготовленные на подпись.

– Ты звонил? – прямо с порога крикнул Эдвард.

Коул бросил стопку на полпути:

– Президент отдыхает, он сейчас не примет. Я говорил с Гарри.

Эдвард вплотную подскочил к Коулу и зашипел ему в лицо:

– Мне плевать, что сейчас делает президент. Звони, – он выхватил телефон из кармана секретаря и сунул ему в руку. – Сейчас!

– Да, мистер Таскен.

Коул начал сосредоточенно и нервно тыкать пальцами в экран телефона.

На хорошо постриженном и мокром от ночного полива газоне Эдвард едва не поскользнулся. На крыльце его ждал личный секретарь президента – занудный и рассудительный Гарри. Ещё не доходя до крыльца, Эдвард в синем пламени отчаяния представил, как он душит отвратительное тело Гарри и прорывается внутрь.

– Господин Таскен. Насколько я знаю, на фронте без перемен. Также, насколько я знаю, ни одна ракета не выпущена в сторону США, не совершен ни один теракт и ничто не представляет опасности на данный момент для Соединённых Штатов. Хочу спросить: что такого знаете вы, чего не знаю я? И каковы масштабы этого знания, что я посреди ночи должен доложить господину президенту о вашем визите?

Эдварду едва не свело живот, пока он стоял на нижней ступеньке и выслушивал медленную с расстановками речь Гарри. Это было больше похоже на пытку, но он мужественно терпел. Если Гарри перебить, то этот стервец сделает длительную паузу и начнет речь заново.

– Это дело касается государственной безопасности и охраны личных данных. В нашем случае охраны личных данных семьи президента, – медленно, в такт Гарри, отвечал Эдвард, а тем временем мысленно наносил секретарю уже пятый ножевой удар в живот.

Гарри недовольно пошевелил длинным носом:

– Могу я узнать подробности, чтобы самому оценить степень опасности?

– Нет. Не думаю, что это понравится президенту. Но если вы ещё помедлите, то информация будет уже в утренних новостях, и вечером на этом крыльце будет стоять кто-то другой. Вместо вас.

Последнюю фразу Эдвард произнёс почти с театральным нажимом.

Расчет был верный. Через три минуты он уже ждал в кабинете.

– Я не в том возрасте, Эдвард, чтобы позволить себе не спать по ночам без причины, – президент вошёл, устало прикрывая за собой дверь и на секунду присмотревшись к ночному визитеру, – за меня это делает суетливая бессонница. А вы заставляете меня ей подыгрывать.

Несмотря на усталые жесты, он бодро и быстро пересёк пространство кабинета, не подойдя вопреки обычному к госсекретарю и не соблюдая условностей рукопожатия.

– Итак, что случилось, Эдвард?

– Мы должны немедленно прекратить войну. Остановить боевые действия любой ценой. Остановить наступление на украинском фронте сейчас.

– Если предположить, что вы не объелись ЛСД или что там сейчас в моде, Эдвард, а судя по глазам, вы не объелись ЛСД. И если предположить, что вы не сошли с ума, а судя по тем же глазам и несмотря на пижаму под пальто, вы не сошли с ума. Если всё это предположить, то можно сделать вывод, что у вас есть вполне весомый повод требовать прекращения войны. Также опустим тот факт, что вчера вы лично выступали в конгрессе о более крупномасштабной поддержке военных действий, – президент присмотрелся к молчаливому, полному свинцовой решимости взгляду Эдварда и подвёл итог: – и судя по тому, как активно вы барабаните по серой папке на ваших коленях, в ней и есть причина вашего требования. Но всё же я отвечу вам нет, Эдвард. Никакого компромисса не случится. Ни при каких обстоятельствах.

– Это не требование. Это средство, – Таскен громко и без церемоний хлопнул по серой гладкой коже и встал.

***

Кнопка загорелась три раза. Это был входящий от дочери.

Охранник внутренне поморщился. Как же он не любил этих звонков по секретной связи, если ты единственная прослойка между событием и хозяином и никогда не знаешь степени важности и опасности происходящего. Но эти свои ощущения он скрывал от всех, даже от себя. Поэтому, абсолютно ничего не выражая лицом, он быстро встал и постучал в дверь спальни. Быстрые тихие шаги послышались сразу же. Как он и предполагал, несмотря на длительный ночной перелет, хозяин уже не спал. На часах стрелки показывали 10.30 утра.

Дверь бесшумно открылась.

– Ваша дочь.

Президент Свитин молча взял трубку.

– Да.

В телефоне послышались рыдания. Больше охранник ничего не услышал, дверь снова закрылась.

Через пять минут дверь распахнулась настежь, и хозяин крикнул:

– Комарова ко мне быстро! И весь совет.

Хватая на ходу толкаемый ему в живот телефон, охранник нервно сглотнул и кивнул одновременно. Совет так совет. Он быстро и сосредоточенно набирал номера, связывался с вертолетной площадкой и почти хлопотливо каждую минуту поглядывал на дверь. Уже через пятнадцать минут мимо него начали шуршать дорогие костюмы, стучать тяжелые каблуки и мелькать глянцевые портфели. «Как они такие готовые могут быть в воскресенье?» – думал он, иногда нервно теребя нижнюю пуговицу. Последним прилетел Комаров.

– Добрый день, Анатолий, – быстро проходя мимо, он так же быстро остановился, – во сколько был звонок?

– В десять тридцать ровно, – четко ответил охранник. Комаров единственный, кто знал всю охрану в лицо и по именам.

Он же был единственным, кто спросил про звонок. Значит, ему известно что-то кроме дежурного вызова. Охранник не стал задумываться. Через час заканчивалась его смена, и он просто хотел уйти домой. Но напряжение нарастало каждую минуту. Сначала хозяин вместе с Комаровым быстро пересекли холл и уединились в кабинете. Потом едва не спотыкаясь на бегу к ним присоединился советник по госбезопасности. Через пять минут так же стремительно советник выскочил из кабинета и, приблизившись к охраннику вплотную, тихо спросил то же самое:

– Во сколько был звонок?

– В десять тридцать ровно, – слегка замедленно ответил охранник, уже сомневаясь в цифрах.

Советник, ничего не сказав, резко развернулся и побежал к лестнице.

В эту же секунду снова три раза загорелась красная кнопка.

«Почему по защищенному каналу? Почему не напрямую?» – задал он себе бессмысленный вопрос, аккуратно снял трубку и быстро понес ее к двери кабинета.

***

Эдвард, потеряв чувство субординации, такта и уважения, помнил только об одном – контроль и расчет. У него не было право на ошибку. Холодная и чистая от любых сторонних мыслей голова видела только главную цель. Кристально ясный план: серая папка – переговоры – сын. Ничего больше: ни рыдающая от горя Молли, ни разрушенная карьера – ничего. Его не волновало больше ничего.

Президент смотрел слегка надменно, но все же с прежней благожелательностью.

Эдвард встал.

Медленно двигаясь к столу, он не торопясь расстегивал мягкие кожаные ремешки на папке и говорил:

– Есть вещи, которые мы не можем предсказать. Они случаются неожиданно и неконтролируемо. Главное в такие моменты – сделать правильный выбор. Выбор… Между своими собственными интересами, добрым именем, добрым именем наших потомков и интересами государства. Даже не только государства, а возможно, целого мира.

Эдвард сделал паузу и остановился прямо перед столом, присматриваясь к меняющемуся выражению лица президента. Президент Гарден стер насмешку с губ и смотрел на госсекретаря с нескрываемым раздражением.

– Выбор за вами, господин президент. На принятие решения есть только пять минут. И помните, я не остановлюсь ни при каких обстоятельствах. Всё содержимое папки будет в утренних новостях и газетах.

Он вынул массивный перетянутый сутажной веревкой конверт и плюхнул его на стол, прямо перед Гарденом.

– Стоят ли эти новости ваших убеждений? И нужна ли вам будет в этом случае победа в войне?

Гарден протянул руку. Он доставал один за другим документы и фотографии. Иногда выражение его лица сменялось маской ужаса, иногда смертельной бледностью.

Эдвард ждал.

– Почему? – президент наконец поднял на него глаза.

– Там Адам.

– Какой Адам? – непонимающе переспросил президент.

– Мой сын, – Эдвард невольно глотнул каким-то большим щемящим глотком.

– Где там? – опять переспросил президент. Они стали похожи на игроков в пинг-понг, которые отбивают мячики слов в звенящей тишине пустого зала судьбы.

– На фронте, – Эдвард почувствовал, как ему становится нехорошо и он теряет контроль над телом.

– Адам в Израиле, – недоуменно и по-детски убедительно попытался парировать президент.

– Нет. Он на фронте. Я должен остановить войну.

– Эдвард, он не может быть на фронте, – почти с надеждой и почти попросил президент.

Таскен молча достал из кармана телефон, включил его, двинул пальцем по экрану и повернул к Гардену.

– Он там.

Президент всмотрелся в экран и откинулся на спинку кресла.

– Русские не пойдут на переговоры, – устало произнес он.

– Значит, мне придется быть изобретательным, – твердым голосом ответил Эдвард.

– Хорошо. Чего ты хочешь?

– Карт-бланш. Вы официально передаете мне все полномочия, – Эдвард быстро посмотрел на часы, – Коул уже в пути, он подготовил официальное заявление. Вам просто нужно подписать.

– Я не могу передать полномочия вам напрямую.

– Можете. У вас нет выхода.

Президент устало и как-то вдруг сразу по-старчески отодвинул от стола кресло и встал. Он, больше не глядя на Эдварда, подошел к широким окнам в пол и уставился на яркий, уже отчетливо виднеющийся в рассветной дымке цветник, разбитый прямо за окном.

– А ведь это могла быть судьбоносная для страны победа, – задумчиво и отрешенно проронил он.

Эдвард выдохнул. Ни один документ из серой папки не был продублирован. Он играл на грани фола. Его могли просто пристрелить в этом кабинете. А потом похоронить со всеми почестями, отдавая почетный салют прямо на той самой лужайке, где он чуть-чуть не поскользнулся перед Гарри. Или арестовать за государственную измену. Или предъявить ответную серую папку. Но ничего этого не случилось. Он получил свой карт-бланш.

Если бы у Эдварда было время, то он бы, наверное, прослезился. Но времени не было.

Круто развернувшись от стола он в несколько шагов достиг выхода и, громко хлопнув дверью, покинул президентский кабинет.

Гарден не обернулся. Он смотрел на цветник.

***

Вся внутренность Анатолия скукожилась, когда он постучал в кабинет и осторожно приоткрыл дверь. Президент и Комаров сидели по другую от охранника сторону круглого стола и что-то отрывисто обсуждали. Охранник надеялся, что его заметят и заберут из рук телефон. Но никто к нему даже не обернулся, и он вынужден был ступить на мягкий красный ковер.

– Тогда звони Крамаренко, – тихо говорил президент Комарову, одновременно продавливая средним пальцем какую-то невидимую точку в столе.

Охранник так не любил этот тон.

– При всём уважении, если мы потеряем позицию, то всё будет кончено, – как-то невнятно блеял в ответ Комаров, потея своей огромной старческой лысиной.

– У меня нет сейчас позиции! – президент рявкнул так резко, что охранник врезался в один из конференц-стульев, раскрутив его по своей оси и едва не запустив в бронированное окно.

Президент обернулся и протянул руку.

Охранник метнулся, пытаясь мгновенно донести свою ношу и ретироваться. Однако не вышло. Хозяин быстро взял телефон, посмотрел на экран и поморщился. Это снова была дочь.

– Жди, – коротко приказал он охраннику и снял трубку.

Надежда на спокойное окончание смены становилась все более призрачной и далекой. Он много раз за свою службу слышал как звучит в телефонной трубке голос дочери. Однако в этот раз, став невольным свидетелем разговора, Анатолий внутренне похолодел. На том конце провода был холодный металл. Четкие, отрывистые, почти угрожающие фразы. Слов не разобрать, но и не надо было.

Президент Свитин слушал расслабленно, свесив одну руку с подлокотника, глядя прямо перед собой и только иногда подергивая тонкими ниточками суженных губ.

– На это слишком мало времени, мы не успеем, – глубоким, внутренним, таким, когда не знаешь что произойдет в следующую минуту, голосом ответил он, дождавшись паузы.

Анатолию показалось, что он услышал в телефонной трубке шипение. Президент резко дернул головой. На том конце провода продолжали.

Президент слушал, по-прежнему не меняя позы и расслабленно свесив одну руку с подлокотника.

И только по глазам можно было понять, что все слова дочери сжимаются вокруг него словно невидимые удушающие петли.

– Ты не могла этого знать, – прошипел он в ответ голосу.

– Ты не посмеешь, – снова прошипел он, наливая взгляд свинцом.

Охранник стоял над Свитиным и боялся пошевелиться. Перед ним разражалась целая какофония пантомимных взглядов и движений. Бедный Анатолий, а ведь он как раз сегодня планировал вытопить баньку, выпить с супругой рябиновой наливочки, а с утра улететь на охоту в тайгу.

Глаза президента сначала потемнели, потом почернели, потом и вовсе стали излучать внутреннюю туманную мистику на комнату и остальных присутствующих. Сдвинувшиеся надбровные дуги, тяжелые скулы – все оформилось как угрожающая, вот-вот готовая взорваться бомба.

Замерший как в судороге Комаров сидел рядом и боялся вдохнуть.

От Свитина стала расползаться гнетущая и почти осязаемая тишина.

Охранник сглотнул. У него пересохло в горле настолько сильно, что ему перехотелось жить.

Такое состояние длилось почти минуту.

Наконец медленным выверенным жестом президент отнял трубку от уха, нажал на значок завершения вызова и обвел Комарова и Анатолия тяжелым туманным взором.

Надтреснувшийся, как сухая щепа от удара топора, голос был чужим и далеким:

– Звони Крамаренко, я сказал. Наш самолет должен приземлиться в минском аэропорту через три часа. Мне все равно, как ты договоришься с остальными. Обещай, ври, клянись… Неважно. Главное, добейся. В Штаты я позвоню сам.

– Господин президент, – едва слышно прошептал Комаров.

Свитин повернулся и, наклонившись в сторону помощника, уже равномерным, почти публицистическим голосом продолжил:

– Это приоритетная задача государственной важности. Занимайтесь.

Комаров истерично вытер пот со лба и кивнул.

Свитин отвернулся. Он снова смотрел в одну точку сквозь пространство и сквозь вытянувшегося по струнке Анатолия. Возможно, если бы он видел, в каком положении и с каким выражением лица после визита госсекретаря Эдварда Таскена остался стоять у окна еще один президент по ту сторону океана, то ему стало бы легче. Но нет. Он не видел.

***

Таскен давил педаль газа, мчась в сторону аэропорта, превышая скорость и не соблюдая знаки. Самолет уже готов к вылету. Почти не глядя на экран, он набрал жену:

– Ты отправила чемодан?

– Да, всё, что ты просил. Только серый галстук я уронила в воду, у меня руки не свои… Его не положила… – Молли зашлась в рыдании и каком-то грудном клокотании.

– Неважно, – сосредоточенно ответил Таскен и едва вписался в крутой поворот. Он ехал на частной машине, полиция могла остановить в любой момент.

– Эдвард, я стою сейчас в гостиной. На комоде фотография Адама. У него голубые глаза, Эдвард. У нашего мальчика голубые глаза…

– Твою мать, Молли, – почти выругался Эдвард, – сосредоточься. Твоя истерика мне не помогает. Мы все знаем, что у Адама голубые глаза. Я делаю всё, чтобы его спасти, помоги мне.

– Да, дорогой, – резко перестав плакать, ответила жена, – держи меня в курсе, если сможешь.

– Я не смогу. Смотри новости. На этот раз там будет правда.

– Да, дорогой.

– Хорошо, – Эдвард выдохнул, на экране был входящий от Коула, и он сбросил жену.

– Подписал? – резко спросил он.

– Да, – Коул отвечал голосом запыхавшегося бегущего человека, – он по-прежнему сидит в кабинете. Не видел его таким.

– Неважно. Ты, как первый помощник, зачитаешь заявление перед прессой. Что мы можем предложить Каминскому, чтобы он согласился на переговоры?

– Для этого должны согласиться русские.

– Сначала Каминский. Это его война. Что?

– Мы только вчера утвердили в конгрессе поставку новой партии вооружения. Вы сами выступали с речью…

– Коул! – зло перебил его Таскен, – у меня, по-твоему, деменция и я не помню, что было вчера?

– Нет, господин Таскен, – осекся Коул.

– Я скоро сяду в самолет. Через 10 часов я в Минске. Пока меня там никто не ждет. Однако к этому времени у меня должны быть все договоренности и веские аргументы. Сосредоточься и давай работать, – госсекретарь твердо чеканил каждое слово.

Утренняя истерика полностью покинула его. Ему больше не хотелось убить Гарри, не хотелось ненавидеть Коула и не хотелось наорать на плачущую Молли. Все участники события стали для него фигурами на шахматной доске: три президента, советники, военачальники и он – главный игрок. Игрок, который в последующие сутки должен переставить фигуры так, чтобы спасти главного в своей жизни человека – Адама.

Единственное, что отдаленным шлейфом огорчало госсекретаря, так это то, что он так и не воспользовался возможностью хотя бы избить мерзкое тело заносчивого Гарри. В состоянии аффекта и небывалого эмоционального подъема он мог бы это сделать почти безнаказанно. Такого повода больше не будет.

Но горевать было поздно. На другом конце провода Коул накидывал варианты, и пока ни один из них не устраивал Эдварда.

Когда он выехал на Арлингтонский мост, телефон завибрировал параллельным звонком.

– Коул, у меня входящий от президента, подожди, – он немного сбросил скорость.

– Да, господин президент, – почтительно, но с тенью предыдущей победы ответил Таскен.

– Эдвард, не знаю, будешь ли ты удивлен, но мне звонил Свитин, – Гарден говорил без обыкновенного напыщенного официоза, происходящее выбило его из колеи и уже не один раз, – русские предлагают переговоры.

Таскен изменился в лице. Он перестал чувствовать педали и на долю секунды потерял управление. Чтобы не слететь с дороги, он стал резко притормаживать, сворачивая на Саут Вашингтон и паркуясь просто за разделительной чертой.

– Кто звонил? – переспросил он, осознавая всю бессмысленность переспрашивания.

– Свитин. Русские предлагают переговоры.

Эдвард медленно вышел из машины, подошел к заграждению и, опершись на него руками, слушал. Он весь превратился в сосредоточение и слух. Чем больше говорил президент, тем больше Эдвард понимал, что не он главный игрок в этой партии и, наверное, даже не русские. Это осознание заставило его тупо и бессмысленно стоять на обочине Саут Вашингтон, уставившись в пустоту, и покачиваться от порывов ветра, создаваемых каждой проносящейся мимо машиной. Его легкий плащ вздыбливался и, расправляя свои крылья, на мгновение превращал госсекретаря в Бэтмена. Антураж происходящему добавляла выглядывающая из-под плаща пижама с маленькими красными Санта-Клаусами. Эту пижаму на Рождество подарил Адам. «Ты слишком серьезный, пап. Я помню тебя волшебником», – сказал тогда сын. Эдвард только усмехнулся и ответил, что не наденет эту ерунду даже под покровом ночи. Адам очень смеялся. Он всегда был веселым.

Сейчас госсекретарь США Эдвард Таскен стоял в пижаме с красными Санта-Клаусами посреди города и лихорадочно перестраивал в голове один план за другим. Если русские предлагают переговоры, то у них тоже есть и мотив и цель. Если у них есть цель, то насколько сильно их цель может противоречить его цели? Что если происходящее приведет их к открытому столкновению лбами? Что если игроков больше, чем он видит?

Таскен с силой сжал холодные перила. Он не расстроился, нет. Он еще больше разозлился и сосредоточился. Под кожей, вдоль позвоночника, бегали маленькие колющие мурашки. Он глубоко вдохнул прохладный утренний воздух. Все его естество, все мысли, все движения, даже поверхность кожи превратились во внимание и слух. Внимание и слух. Он окинул прищуренным взглядом утреннюю окраину Вашингтона и снова глубоко вдохнул воздух. Он принюхивался и прислушивался к происходящему, словно выпадая из реальности, словно пытаясь увидеть и услышать мысли и действия далекого Свитна, близкого Гардена и других игроков партии. Но более всего сквозь туманную, едва различимую дымку предчувствия он пытался увидеть ту самую невидимую руку невидимого игрока, который расставил фигуры на доске и сейчас пытается их двигать. Если бы не боль за Адама, то Таскену даже понравилась бы предложенная игра. Он ощущал внутри легкий холодок и стремительность пантеры.

Резко оттолкнувшись от перил, он быстро обогнул машину. Взмывший порыв ветра снова поднял развевающийся плащ Таскена вверх, опять делая его похожим на Бэтмена. Эдвард вырулил с обочины и направился в аэропорт.

***

Над Заславским водохранилищем разразилась небывалая предосенняя гроза. Густые темно-серые тучи клубились над окраиной города, как злющие ведьмы, и каждые пять минут извергали ярко-белые молнии, ударяя ими то в землю, то в воду, то просто бессмысленно пронзая воздух. Андрей Гаврилович Крамаренко стоял у окна и смотрел на далёкие отголоски грозы. Ему было тоскливо и не страшно. Лёгкий налет грусти, несмотря на насыщенное планирование и разъезды по стране, сопровождал теперь почти каждый его день. Он старался бороться с этим, но не всегда получалось. Иногда какие-то природные явления наподобие этой грозы особенно навевали на него грусть, и он позволял себе замереть в оцепенении. Когда начальник охраны едва слышно постучал в дверь кабинета, Крамаренко всё ещё не захотел отрываться от грустных мыслей о политическом бездействии и задумчиво и глухо, вопреки своему обыкновенному бодрому состоянию духа, ответил:

– Да.

Дверь медленно приоткрылась, и начальник охраны, слега ссутулившись, ибо здесь было так принято, почти бесшумно переступил порог кабинета.

– Андрей Гаврилович, – почтительно обратился он.

Крамаренко не отреагировал. То ли от продолжающихся грустных мыслей, то ли от желания показать значимость своей президентской задумчивости он остался недвижимым.

– Господин президент, – всё так же почтительно, но уже громче обратился начальник охраны.

Тут Крамаренко очнулся. Повернувшись в пол-оборота от окна и едва-едва поймав визитера боковым зрением, он прогудел назидательным растянутым тоном:

– Ну, вот опять ты, Володя. Я же тебе говорил. Не надо этих западных обращений. Я – в первую очередь отец народу. А не господин.

Последнюю фразу он произнес с особым нажимом и удовольствием.

Володя знал эффект и не стушевался.

– Да, Андрей Гаврилович, простите.

Крамаренко вновь отвернулся к окну. Володя ждал. У него была разрывная новость. Но и такая должна была правильно зайти.

После недолгой паузы Крамаренко, по-прежнему не оборачиваясь от окна, душевно и почти по-дружески спросил:

– Ну, что там у тебя, Володя?

– Звонили из Кремля, Андрей Гаврилович.

– Что? – спина Крамаренко оживилась и вся превратилась в слух. – Ну, и что же ты молчишь?

Володя знал, что фраза эта риторическая, и как бы он ни сделал доклад, замечания по его последовательности всё равно будут. Но также он знал, что нынешняя конструкция, выработанная за долгие годы, когда нужно дождаться сначала вопроса, а потом сообщать новость, всё же самая верная.

– Кремль просит предоставить площадку для переговоров, – торжественно произнес Володя.

Секундная пауза, которую выдержал Крамаренко и в которую полагалось по их обыкновению ещё что-то переспросить про Кремль, показалась ему вечностью.

– С кем? – едва ли не с придыханием и благоговением, забывая переспросить, почти прошептал Андрей Гаврилович.

Тут даже видавший виды Володя засомневался в новости, ибо звучала она дико и слышал он ее всего один раз. На мгновение ему стало страшно, что он может сейчас обрадовать хозяина кабинета настолько, что окажись потом, всё ошибкой и неправдой, то его в этом кабинете и казнят. Как единственного виноватого. Однако других новостей у Володи не было, и он ответил:

– Я не знаю, Андрей Гаврилович, но звонил Комаров и сказал, что переговоры планируются с госсекретарем США Эдвардом Таскеном и президентом Украины с одной стороны и Виктором Свитиным – с другой.

Произнеся до конца фразу, Володя осознал троекратность озвученного абсурда и пожалел о том, что президентская линия связи вообще существует. «Лучше бы голуби», – отрешённо подумал не лишенный чувства юмора Володя и тут же попробовал смягчить силу возможного удара по своей личности:

– Я сильно сомневаюсь, что им всем нужно именно это. И надежды бы на значительные переговоры не возлагал, скорее всего, будут простые делегации…

– Володя, – резко перебил его Крамаренко, – ты что? Советник президента?

Андрей Гаврилович светился как начищенный медный пятак. Володя осекся. И тут же осознал, что никто уже не в состоянии остановить рвущуюся в бой душу миротворца.

Крамаренко мгновенно переместился к столу, отодвинул массивное кресло и сел.

– Давай ко мне Павлюка. Быстро. И этого нашего… Эмм, Контаровича, – он тут же начал передвигать предметы на столе новыми, наполненными смыслом жестами, будто расставлял новый дизайнерский макет евроремонта в «однушке», – мировой общественности снова нужен гарант мира и безопасности. Минская площадка – гарант мира и безопасности.

Последнюю фразу Крамаренко произнес назидательно, как произнес бы ее воспитатель для детей детского сада.

Володя уходил пятясь, делая мягкие шаги назад, и развернулся только у самой двери, оставляя Крамаренко в небывало поднятом духе и с крупномасштабными ширящимися планами.

Закончив перестановку на столе, Крамаренко вскочил и вернулся к окну. Он пристально всмотрелся в уходящую кромку грозы и пробивающиеся сквозь тучи лучи солнца. Это был хороший знак. Он распрямился, гордо выставив ногу вперёд и скрестив перед собой обе ладони. Его политическая значимость росла и кипела в сознании гигантскими рывками. Ему нужны были эти незначительные мгновения осознания, прежде чем он начнёт звонить Свитину и в Америку. Нужна была лёгкая перезагрузка, и он ее себе позволил. Когда через несколько минут в дверь постучал Павлюк, Крамаренко уже был готов к своей роли.

***

Владимир Каминский узнал последним. Даже позже, чем Крамаренко. Он оказался разменной монетой в большой игре. Снова. Они позвонили почти одновременно. Помощник Таскена на личный телефон, а пресс-секретарь Свитина дозвонился сначала его помощникам. Он сидел с двумя трубками в руках и разговаривал поочередно, прижимая то один динамик, то другой к военной лёгкой куртке, лежащей рядом на диване.

– Вы вчера в конгрессе подписали соглашение о дополнительных поставках вооружения. Какую аргументацию вы сформулируете перед прессой, чтобы оправдать эти непоследовательные действия?

Каминский понимал, что как бы он ни давил на здравость, восторжествует все равно нужда. Но сопротивлялся всё же до последнего. Сначала, когда он услышал голос Коула, который в совершенстве владел русским языком и всегда был крайне доброжелателен, не поверил собственным ушам. Переспрашивая раз пять, наверное, и получая одни и те же ответы, все равно упирался в стену непонимания.

– Что значит заключить перемирие при оптимальном соблюдении интересов всех сторон? Мы собираемся соблюсти интересы России? – едва ли не подскакивал он.

Когда разговор с Коулом накалился до предела, то с выпученными от удивления глазами и с зажатым в руках телефоном подошёл первый помощник.

Именно в эту секунду Каминский осознал всю глубину и беспрецедентность ситуации. Потеряв дар речи он протянул руку к телефонной трубке и опустил динамик с монотонным объясняющим голосом Коула в мягкую куртку.

– Да, – постарался он произнести максимально твердо.

Это был Комаров.

Как только Каминский услышал его голос, то тут же понял, что он всего лишь зажатый между двумя жерновами камешек. С этой минуты он разговаривал по двум телефонам поочередно, не сильно беспокоясь о том, чтобы пропустить какую-то фразу или о том, что они поймут, что их соединение не единственное. Весь последующий разговор у него была только одна цель – максимально настойчиво разжать обе лапы на своем горле и вырвать хоть каплю собственных интересов.

Глава 2. Война

Незадолго до сейчас

Адам бежал через поле к поселку. Тяжёлые берцы вязли в грязи и, громко хлюпая, словно присасываясь к земле, вырывали в воздух скомканные травянистые плюшки. В ушах звенело. Он не замечал ни собственного срывающегося дыхания, ни гулких ударов сердца. Беспрестанно облизывая соленые окровавленные губы, он думал только об одном – не отстать. Серый силуэт бегущего впереди сержанта походил на машину смерти. Четкие ровные движения словно везли его через поле. «Откуда у него силы?» – туманились мысли сознания. Шаг, шаг, еще шаг… И вдруг резкая рвущаяся боль в бедре. Ковыляющий шаг, ломающийся шаг, непонятно откуда родившаяся тошнота внутри – и, как подбитая птица, одновременно заваливаясь на бок и загребая руками воздух, Адам врезался в землю. Расплывающаяся по телу резкая боль от бедра в момент падения охватила его темнотой и потянула вниз. Сознание юноши будто перелилось через край его человеческой сущности и, покидая тело, потекло вглубь, в неизведанное. Вдруг исчезло грязное чавкающее поле, обгорелые остовы деревьев и шум боя. Душа заполнилась спокойствием. Постепенно вязкая темнота рассудка рассеивалась, и сквозь эту дымку начинал проступать другой, такой далекий сейчас для Адама мир. Мир, где они с Эвой смеялись и танцевали под медленную музыку. По сути, он и жил там последние недели. Только не физически, а мыслями, убегая туда каждую секунду, чтобы не видеть ужасов войны.

Словно наблюдая со стороны, он увидел себя двигающимся по зеркальному танцполу, посреди теплой летней ночи, прижимающим к телу тонкий желанный силуэт в дымчато-голубом платье. Адам всегда хорошо танцевал. Его учил отец, потом он окончил несколько классов в танцевальной школе в Вашингтоне, затем бросил и танцевал только для себя. Танцы с Эвой в те недолгие времена, когда они были вместе, стали для него самым пронзительным воспоминанием. Дождавшись вечерней средиземноморской прохлады, они почти каждый вечер гуляли по набережной в Яффе, заходили в разные кафе, где только слышали музыку, танцевали всласть, а потом не спали по полночи, любя друг друга как неистовые. Каждый раз, как в последний раз. И сейчас, потеряв сознание, он провалился именно туда, где был счастлив всеми гранями своей души. И где принял решение, которое изменило всю его жизнь. Ему было так хорошо в этой фантазийной агонии, куда его повергло ранение. Так сладко. Почти спокойствие. Он слышал шум волн, чувствовал теплый песок и нежные прикосновения рук.

Адаму даже показалось, что все, что было до этого: долгая мучительная подготовка вместе с Эвой, подробный разбор маршрутов и снаряжения, последние дни, и такое тяжелое расставание и, наконец, попадание на линию фронта и война – все это на самом деле страшный сон. И только сейчас, в эту минуту, он проснулся, проснулся от продолжительного, тягостного кошмара и почувствовал, что ничего не было, что Эва рядом, что войны нет. Но вдруг к этой простоте и кристальной ясности стала примешиваться прорывистая назойливая тряска, разбалтывая дурман сна и возвращая в реальность.

Когда сознание прояснилось, то он видел только белое расплывающееся пятно над собой. Пятно что-то говорило. Ко вкусу крови во рту примешался гнилостный аромат земли. Адам закашлялся, резко вздрагивая и пытаясь перевернуться на бок. Белым пятном был сержант, он равнодушно и сосредоточенно тормошил Адама за ворот и лицо и мешал повернуться.

– Нам немного осталось. Последний дом на окраине. Держи рану, – солдат дергал его руку вниз, пытаясь приложить ее к лохмотьям мяса.

Адам не слышал. Звон в ушах, который был до этого, превратился в гнетущую глухую тишину. Адам помотал головой. Тогда сержант постучал пальцем ему по лбу и показал вниз на ногу:

– Держи рану, – наконец прочитал Адам по едва различимому движению губ, и опустив глаза вниз, нащупал вложенную в ладонь раневую повязку.

Туман перед глазами рассеялся. Разорванная штанина, торчащая плоть и сочащаяся кровь не вызвали в нем ни страха, ни боли. Рана была странная и походила на разорвавшееся жерло вулкана. Он приложил к ней руку с повязкой и снова поднял взгляд на сержанта. Тот быстро оторвал кусок клейкой ленты, плотно обернул вокруг ноги несколько раз и махнул ладонью в направлении дома. Адам сощурился, пытаясь понять. Сержант снова махнул ладонью в направлении дома, потом этой же ладонью несколько раз указал вниз, словно что-то прихлопывая. Адам решил, что нужно двигаться дальше.

Ощущая по отдельности руки и ноги, словно разорванный на куски осьминог, он почти вскарабкался по плечу сержанта, и они снова побежали. Хромой хлюпающий бег. Пригнувшись. Глухота сменилась на едва слышимый отдаленный гул разрывающихся снарядов и редкие вскрики сержанта. «Тони», – Адам наконец вспомнил его имя.

Они не добежали до цели метров сто. С разрывающим воздух гулом в торец ближайшего дома прилетел снаряд, снова накрывая Адама волной глухоты. Резко покачнувшаяся земля тут же свалила его с ног. Он быстро и послушно распластался, прикрывая голову, на этот раз сам и точно так, как вчера учил его Тони. В накатывающем грохоте взрыва не было слышно звуков пролетающих над ними осколков. Выждав несколько секунд, Адам приподнял голову. Прямо перед его глазами торчал вонзенный в землю обломок арматуры. На самой его верхушке покачивался корявый цементный остов. Тони, приподнявшись на одном локте и резко двигая туда-сюда головой, смотрел по сторонам, пытаясь оценить ситуацию и принять решение. Когда их накрыли края сизой пылевой тучи, он снова вскочил на ноги и попытался поднять Адама.

Адам не сопротивлялся. Оглушенный несколько раз подряд, весь в грязи и крови, он снова хромал рядом с сержантом. Тони изменил направление, теперь они стремились к узкой лесопосадке на самой окраине поселка.

***

Перебегая от дома к дому, Эва истерично искала пристанища. Давно оставленный людьми городок смотрел на ее потуги равнодушными колючими глазницами разбитых окон. Он походил на живой измученный персонаж, у которого руки – это растекающиеся в разные стороны пустые улицы, рот – перекошенные и едва висящие на петлях двери, а сердце… Сердце его все было истерзано воронками от 80-миллиметровых снарядов и поэтому не билось. Эва чувствовала, как этот безжизненный монстр наблюдает за ней и не дает спрятаться. Она плакала и продолжала бежать. А вдалеке, на самой окраине, вызывая распирающий живот ужас, уже зарождался рокот приближающейся техники.

Она видела их раньше, на рассвете. Медленно продвигаясь на запад, колонна шла по трассе, часто останавливаясь и пропуская вперед саперов.

Пробежав через заросшие кустами канавы и редколесье и опередив колонну всего на четверть часа, она надеялась на спасение. Забыв об усталости и истертых в кровь ногах, пригнувшись, словно хитрая лисица, девушка дергала за ручки дверей, перебегала от развалин к развалинам, спотыкалась о колотые пеноблоки и искала, искала, искала. Словно пронесшийся смерч, война не оставила места для укрытия. Она порвала на куски сараи, смяла собачьи будки и разметала в разные стороны крыши с домов. Наконец на другой стороне улицы мелькнул почти целый дом. Эва осторожно и быстро подкралась к торчащим клыкам облезлого зеленого забора и выглянула на улицу. Дорога просматривалась далеко, и ей показалось, что урчание техники уже поднимает горячее марево на окраине. Время шло на минуты, если не на секунды. Она рванулась через дорогу такой же бесшумной лисьей перебежкой.

– Пожалуйста, пожалуйста, – тихо шептала она сама себе, ощущая, как внутри, в голове, в груди и в желудке, начинают дребезжать маленькие тошнотворные колокольчики ледяного ужаса.

Она проскользнула за такой же облезлый полузеленый забор и метнулась к торцу дома. Дверь черного входа была завалена листом ржавой жести. «Наверное, с крыши», – еще успела подумать она. Колокольчики становились все громче. Эва схватилась ладонями за обжигающий холодом металл и потащила лист на себя. Тот легко подался, и девушка почти засмеялась от счастья и облегчения. Колокольчики смолкли.

В эту секунду темная тень шевельнулась прямо за ее спиной.

Тяжелый короткий удар в основание шеи, сверху, будто в нее вонзили кинжал, свалил девушку с ног. Эва рухнула на бетон, разбивая коленные чашечки в кровь. Быстрая ватная темнота тут же понеслась к голове, но она, все так же не оборачиваясь, попыталась рвануться вперед. Второй удар пришелся прямо между лопаток. Девушка распласталась на земле, лишившись от удара возможности дышать.

Всё замерло. И нарастающий гул бронетехники, и равнодушный зияющий рваными дырами городок, и синее чистое небо, и она. Ее слабое беззащитное тело так красиво смотрелось среди этой пустоты и безнаказанности.

Сверху послышался тихий смех. Тяжело хрустнув сапогом у самого ее лица, темная фигура опустилась на колено. Эва покосилась вверх. Небритое серое лицо наклонилось так, чтобы она увидела, облизнулось и снова тихо засмеялось. Солдат аккуратно, но сильно, до мучительной боли в костях, придавил коленом узкую спину. Свободную руку он просунул между ягодицами и яростно сдавил плоть.

От боли к Эве вернулось дыхание. Она захрипела, хватая ртом воздух, и из глаз непроизвольно выкатились слезы. Всё, что произошло дальше, заняло не больше пяти минут, но для девушки они превратились в длинную впивающуюся в ее душу гарпунными крючками жизнь. Сильные руки схватили ее и перевернули на спину. Перед глазами мелькнула красно-белая нашивка и грязный камуфляж. Вытянувшись как струна и запрокинув голову, она устремилась куда-то вверх. Будь ее воля, то она прямо сейчас превратилась бы в белого лебедя и взмыла в небо.

Огромное тело тут же рухнуло сверху, садясь на одну ногу, а вторую хватая за щиколотку.

«Не смотреть в глаза», – мелькнуло в голове девушки. Он словно почувствовал. Быстро двинулся вперед, подминая под себя вторую ногу и садясь на живот. Запах немытой плоти и плохо переваренной пищи ударил Эве в лицо. Он схватил ее за подбородок и скулы, впиваясь пальцами в кости, и коротким движением ударил в висок. Потом еще раз и еще раз. С каждым разом удар был все сильнее и резче, разрываясь яркими вспышками в мозге и добавляя к реальности звон и искры. Последний удар пришелся прямо в ухо и впечатал сережку-звездочку в нежную кожу.

– В глаза, – зловонно прошипел солдат.

Эва медленно разлепила ресницы.

Сквозь шум сознания и слезы она увидела вместо лица темное пятно, которое обрамлялось окружающим миром, словно нимбом: чистым без единого облачка небом, все еще зелеными верхушками деревьев и темными точками косяка гусей, растянувшегося почти в правильную v-образную форму. И только посередине этого темного пятна блестели глубоко посаженные глазки.

Что было в этих глазках, от чего грудь накрыл приступ удушья, Эва сказать не могла. Глубокая тьма. Злая. Беспощадная. Голодная. От осознания безнадежности и скорой мучительной смерти, да именно это и было в его глазах – мучительная смерть, девушка непроизвольно описалась. Вернее, тело само это сделало. Может, чтобы спастись, а может, чтобы облегчить хоть что-то, что было в его власти. Эва лежала, чувствовала, как под ней расползается теплое пятно, чувствовала его ладонь, которая сдавливающими движениями перемещалась то к шее, то к подбородку и скулам, и смотрела в маленькие гипнотические глазки.

Свободной рукой человек начал шарить по зажатому телу и издавать стонущие утробные звуки. Вид ровных пожелтевших зубов и забившегося между ними кусочка еды, похожего на мягкий сыр, толкал Эву прямо в желудок. Причем, в первые мгновения она не осознавала ни черт лица, ни слов, которые он шептал, а только взгляд и этот тошнотворный вид белесого съестного среди здоровых сильных зубов. Словно это был не человек, а животное и главную опасность составляла его мерзкая клыкастая пасть, а не разум.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.