# Во вражьей шкуре

Александр Николаевич Карпов

Максима Прохорова призывают в Красную Армию перед самой войной. Отлично владеющий немецким языком, он попадает в разведшколу, где по легенде становится рядовым вермахта Шрайбером. В мае 1942 года группу советских диверсантов забрасывают во вражеский тыл с задачей наладить связь с действующими партизанскими отрядами. Одновременно группе приказано взорвать железнодорожный мост – важную транспортную артерию гитлеровцев. В последний момент фашисты обнаруживают схрон со взрывчаткой, которую приготовили наши бойцы. Операция оказывается под угрозой срыва. Шрайберу и его товарищам остается надеяться только на отличное знание немецкого языка и… особую хитрость…

Исключительные по своей правде романы о Великой Отечественной. Грохот далеких разрывов, запах пороха, лязг гусениц – страшные приметы войны заново оживают на страницах книг, написанных внуками тех, кто в далеком 1945-м дошел до Берлина.

© Карпов А. Н., 2025

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026

* * *

## Глава 1

– Следующий, проходите! – прозвучал из помещения за стеной громкий голос медицинской сестры.

Почти в ту же секунду дернулась и с легким скрипом распахнулась массивная деревянная дверь. Из дверного проема процедурного кабинета вышел в коридор товарищ Максима по госпитальной палате.

– Заходи, – кивнул ему он и с широкой улыбкой на лице подмигнул, намекая на хорошее расположение духа у той медицинской сестры, которая в этот день обрабатывала раны и меняла повязки.

– Красноармеец Прохоров на перевязку прибыл! – громко доложил о себе Максим, переступив порог помещения, отделявший привычные и уже притупившиеся в сознании запахи коридоров и палат тылового госпиталя от тех запахов, что царили в процедурном кабинете.

За порогом кабинета ноздри его тут же обожгло резкой смесью проспиртованного воздуха, смешанного с запахами бинтов, гнили и различных лекарств, что стояли за стеклянными перегородками на полках белых деревянных шкафов, во множестве расположившихся вдоль стен огромного процедурного кабинета.

– Не на перевязку, а на осмотр, Прохоров, – поправила парня медсестра – женщина лет тридцати, обычно не занимавшаяся ничем другим, кроме как обработкой ран лечившихся в госпитале бойцов и работой в операционных. – Перевязок у тебя больше нет. Сегодня последний осмотр и на выписку. Снимай рубаху, а то у меня времени совсем не осталось. Сейчас машина с препаратами подойдет, встречать ее буду. А это большая ответственность. Ничего упустить нельзя, все принять и посчитать, сверить со списками, с накладными и передать на хранение. А потом еще и по отделениям распределить. Так что поторапливайся. Дел у меня и без тебя очень много.

Максим уже привычно расстегнул на груди госпитальную пижаму и, оголив плечи, стянул ее до пояса, обнажив перед медсестрой для осмотра израненную, с несколькими затянувшимися рубцами на коже, спину.

– Ну, вот. Все хорошо. Все зажило, почти как на собаке, – протянула медицинская сестра, отчего у парня сложилось мнение о том, что она в этот момент улыбается, радуясь за его благополучное выздоровление после ранения.

Женщина стояла у него за спиной, а потому он не мог ее видеть, но интуитивно ощущал ее искренние эмоции.

– Сегодня документы на тебя подготовим, а уже завтра их главный врач подпишет и ты отправишься на выписку, – так же бодро и радостно заговорила она, сохраняя положительные эмоции в голосе от вида заживающих ран, но к концу фразы резко изменила тон и произнесла уже довольно тихо: – На фронт, наверное, не хочешь? Страшно было?

После заданных вопросов он опустил глаза и стиснул зубы, не зная, что произнести в ответ. На фронте действительно было страшно. Очень страшно. И не только ему. Всем. Вообще всем. И простым солдатам, и командирам, и политработникам.

«Генералы, думаешь, не боятся?» – услышал он как-то от ротного старшины, когда только отгремел артиллерийский обстрел, накрывший фугасными снарядами позиции его подразделения в боях под Москвой.

Максим вспомнил этот случай и задумался. Часто пули свистели возле его головы, требуя не высовываться из укрытия без крайней на то необходимости. Один раз замешкавшийся после прозвучавшей команды «воздух!» солдат не успел добежать до укрытия и погиб у него на глазах, сраженный осколками авиационной бомбы. А однажды боец, ослушавшийся предупреждений старших товарищей, полез на неразведанное место, в результате чего задел ногой неразорвавшийся боеприпас, спрятавшийся в траве, и был разорван на части. А сколько раз в бою, в атаке, в которую он уже дважды ходил, убивало или ранило кого-то, кто был рядом с ним, а его самого ничем не задевало. Он помнил это, а потому уже хорошо знал, что такое страх, настоящий страх.

– Да, было страшно, – наконец ответил он медсестре и добавил: – Но я на фронт все равно хочу. Мое место там.

Максим по-юношески храбрился, но не перед женщиной, а больше перед самим собой. Он прекрасно понимал, что возвращение в строй и на передовую для него неизбежно. Все остальное – вопрос времени. Через несколько дней или через месяц это все равно состоится. И он будет включен в списки личного состава какого-нибудь стрелкового полка, а может, для начала, маршевой роты, в рядах которой прибудет к линии фронта. Еще день, как сказала медсестра, и его выпишут из госпиталя, где он провел почти полтора месяца, перенес две операции, благодаря чему из его тела были извлечены три осколка от минометной мины. Два прошили мягкие ткани спины, один вошел в мышцу бедра.

Тишину перевязочного кабинета прервал легкий скрип открывающейся двери, в проеме показалась еще одна медицинская сестра с несколькими папками бумаг, которые она прижимала руками к груди. Увидев через очки Максима, она сосредоточила на нем внимательный взгляд и произнесла:

– А, Прохоров, ты здесь. Наконец-то я нашла тебя. Как закончишь перевязку, иди скорее в кабинет комиссара госпиталя. Тебя туда вызвали.

– Видать, направление на службу прямо сейчас получишь от него, – сразу сделала свой вывод из услышанного та медсестра, что осматривала его раны.

– Да нет. Скорее всего, задание даст для выступления на комсомольском собрании, – ответил он медсестре так, будто уже предвидел результат своего похода в указанном направлении, и стал натягивать на плечи опущенную к поясу пижаму.

Уверенный в своем предположении, Максим никак не ожидал увидеть в кабинете комиссара госпиталя абсолютно другого человека. За окутанным облаком табачного дыма письменным столом вместо пожилого седовласого политработника сидел довольно молодой, на вид около тридцати лет, сухощавый и плечистый капитан-пограничник.

– Красноармеец Прохоров, – не скрывая своего удивления от встречи с незнакомым человеком, начал докладывать Максим, но тут же был остановлен жестом руки, сделанным сидевшим за столом обладателем зеленых петлиц со «шпалами» на них.

– Садись, Прохоров, – указал он на стул и тут же спросил, направив сосредоточенный взгляд прямо в глаза парню, еще не успевшему опомниться и освоиться в присутствии незнакомого человека: – Какой у тебя уровень владения немецким языком?

Максим в ответ замешкался, не зная, что сказать. Вернее, знал, но поначалу растерялся, больше от того, что не мог определить тот объем знаний, которым по факту мог обладать. Подобным вопросом он никогда не задавался. Просто учил иностранный язык некоторое время назад. Имел, как ему говорили, способности к этому занятию. Но не гнался за каким-то конкретным уровнем знания языка, не совершенствовался во владении немецким языком. Довольствовался тем, что легко познавал незнакомые, порою сложные в произношении и чуждые славянскому уху слова и выражения.

Капитан-пограничник не стал долго ждать. Следующую фразу он произнес уже на немецком, слегка удивив таким действием Максима и одновременно загнав его в легкий ступор от неожиданности. Он продолжал пристально на него смотреть, словно ждал чего-то, но делал это терпеливо, без грубости, насмешек, улыбок или давления. Эта пауза позволила парню сосредоточиться. Он распознал, наконец, произнесенные на немецком языке слова капитана. Не полностью, лишь частично. Но и это позволило понять ему в целом, что был задан какой-то конкретный вопрос. Максим разобрал его суть, перевел для себя общее значение фразы. Теперь обязательно нужно было что-то ответить. Он лихорадочно соображал. Чужеродные слова скакали в его голове, но ни одно из них никак не ложилось в тот ряд, который должен был войти в состав нужного предложения, четкого и понятного на слух. Если задан вопрос, то сам собой напрашивался на него ответ.

– С тобой все ясно! – с досадой заключил капитан и опустил взгляд в какие-то бумаги, что лежали перед ним на столе.

Едва он произнес эти слова, которыми подчеркнул свое разочарование способностями вызванного в кабинет бойца, как Максим выдал ему требуемый ответ по-немецки, что и хотел услышать от него тот в самом начале разговора.

– О! – удивился пограничник. – Молодец, красноармеец Прохоров!

Солдат смущенно пожал плечами, краснея, и сдержанно улыбнулся.

– А как твое здоровье? – последовал новый вопрос капитана, который, словно начав получать удовлетворение от общения с бойцом, откинулся спиной на спинку стула.

– Выздоравливаю! – бойко ответил Максим.

– Я не об этом, – вздернул брови пограничник. – Зрение, слух, сердце, суставы? Ничего не болит? Ни на что не жалуешься? На вид ты парень крепкий.

– Нет! Ничего не болит, и ни на что не жалуюсь, товарищ капитан, – уже не так бодро, удивляясь и пытаясь понять суть заданных ему вопросов, ответил боец.

Пограничник снова внимательно посмотрел на него и медленно, почти по слогам, произнес низким сдавленным голосом, делая при этом выражение лица строгим и серьезным:

– О встрече со мной здесь никому ничего не рассказывать. Все ясно? Свободен.

Удивленный случившимся только что с ним, Максим вернулся в свою палату. В голове его никак не укладывалась странная встреча с капитаном-пограничником, интересовавшимся уровнем владения солдатом немецким языком. Всем он задает такой вопрос или только определенным людям, он не знал. А потому ломал голову над вопросом: откуда мог этот человек получить информацию о том, что обычный красноармеец, проходивший в данный момент лечение в госпитале после ранения на фронте, говорит по-немецки. Немного, с некоторым трудом, с запинками, с ошибками, но говорит и понимает иностранную речь. Может читать, переводить тексты, декламировать стихи, которые специально когда-то учил, оттачивая произношение.

На фронте Максим лишь раз удивил своих командиров и товарищей неожиданным признанием, что может помочь перевести слова допрашиваемого только что взятого в плен немецкого ефрейтора.

– Жаль, что у нас ни в роте, ни в батальоне языка никто не знает, – досадливо протянул тогда политрук, обращаясь к комбату во время прохода по траншее как раз напротив стрелковой ячейки, где находился в этот момент Максим, дежуря на передовой. – Штатный переводчик только в штабе дивизии есть. А нам бы сейчас его сюда. Да это надо посыльного отправлять. А лишнего человека нет. Пленного туда отправить – сами без ценной информации останемся.

– Да, – ответил ему тот. – Я бы с радостью услышал от пленного сведения о расположении немецких огневых точек, артбатареи и минометов.

– Товарищ старший лейтенант! – отозвался на их диалог Максим, искренне решив помочь своим командирам. – Я могу. Я немного владею немецким языком. Учил когда-то.

«Владею немного», – было сказано им без бахвальства, скромно, негромко, не очень уверенно. Но вырвались эти слова из груди парня с полной искренностью, с желанием помочь своим командирам и внести личный вклад в общее дело борьбы с врагом.

– Ну пошли тогда, – немало удивился признанию простого красноармейца политрук роты, окинув того оценивающим взглядом.

Максим действительно когда-то давно весьма упорно и серьезно учил немецкий язык. Подходил к этому делу со всей ответственностью, будто хотел сделать подобное занятие делом всей своей жизни. А потому добивался до поры до времени хорошего результата. Штудировал словари, читал и переводил тексты, учил объемные фразы и предложения, пересказывал потом самому себе пройденный материал, повторял его снова и снова, пока не добивался качественного запоминания. Но все это было лишь юношеским увлечением и не более того. Никакой конкретной цели в итоге у парня так и не возникло. Со временем изучение немецкого языка сошло на нет, его сменили другие занятия и увлечения молодого человека.

В детском доме, где с семилетнего возраста воспитывался осиротевший во время эпидемии тифа Максим, одним из его воспитателей был этнический по отцу немец-полукровка. Никогда не бывавший на родине своих предков, выросший в русскоговорящей среде, он являлся одним из тех, кто упорно сохранял верность своему народу и происхождению. Он часто читал книги на родном языке, с кем-то из родни переписывался на нем, а для своих воспитанников любил громко и с выражением декламировать стихи известных немецких поэтов. Максиму стихи очень нравились. Он замирал, слушая своего воспитателя, и внимательно смотрел на него во время чтения, подпирая кулаками подбородок. Тот видел реакцию мальчика, а потому со временем мягко и ненавязчиво стал произносить специально для него названия многих вещей и предметов именно на немецком языке, сразу переводя их значение на русский. Максим впитывал в себя все услышанное и каким-то никому не понятным способом быстро и намертво запоминал абсолютно все сказанное ему. Ранее незнакомые слова и выражения легко укладывались в его голове. Он без каких-либо заметных и значимых усилий постигал все новое. Немецкий язык заучивался юношей намного лучше, чем другими. Никто из воспитанников в его детском доме не имел таких способностей, что были у него. Немец-воспитатель видел это и с удовольствием давал парню все новые и новые знания.

Со временем они перешли вместе к чтению книг, к заучиванию стихов, к переводам сначала простых и небольших по объему текстов, а потом и более сложных и длинных. Дошло и до того, что они начали общаться между собой исключительно на немецком языке, всецело отдаваясь этому увлечению. Остальных воспитанников это немало забавляло, и они даже беззлобно подтрунивали иногда над Максимом, называя его немцем и смеясь над этим.

Так прошло несколько лет. Но однажды, вернувшись в детский дом из пионерского лагеря, чтобы продолжить учиться теперь уже в седьмом классе, мальчик не увидел среди воспитателей своего наставника, немца по происхождению. Того нигде не было. А на все вопросы, где он и в целом о его судьбе, никто не давал четкого ответа: все пожимали плечами и отворачивались, не желая говорить на данную тему. Максим терялся в догадках, куда делся наставник, пока кто-то не шепнул ему на ухо, что его любимый воспитатель был арестован и, скорее всего, обвинен в шпионской подрывной деятельности. Почти тогда же в стенах детского дома впервые появился еще мало кому знакомый, но звучавший, словно набат, термин «враг народа».

Прошло еще немного времени, и воспитанники детского дома и вовсе позабыли воспитателя-немца, увлеклись чем-то новым, окунулись в освоение преподаваемых дисциплин, ушли с головой в повседневные занятия. Максим по инерции еще какой-то период времени читал что-то из тех книг, которые были ему оставлены наставником задолго до отъезда в пионерский лагерь в начале лета. Но и он потом, не чувствуя на себе ненавязчивого давления и задора наставника, а также постоянных напоминаний о занятиях, переключился на что-то другое и постепенно совсем перестал открывать свои учебные тетради по немецкому языку, а также книги на нем.

За последующие два года, проведенные в школе фабрично-заводского обучения, где Максим осваивал специальность токаря-станочника, он ни разу не вспомнил о своем давнем увлечении. А потом и вовсе оставил где-то всю имевшуюся у него литературу на немецком языке, потерял абсолютно все учебники и сохранил всего одну тетрадку с записями, а также смог уберечь небольшой словарь, которым когда-то пользовался для переводов текстов. Он-то ему и пригодился уже потом, когда, завершив обучение по специальности, юноша был принят на большое производственное предприятие. Ему тогда волею судьбы пришлось осваивать оборудование, документация к которому имелась только на немецком языке. Прежние знания как раз пригодились Максиму. С некоторым трудом, но он все же смог перевести некоторые части сложных технических текстов и передать их содержание одному из инженеров завода. На юношу тогда обратили внимание и по прошествии некоторого времени рекомендовали продолжить учебу на рабфаке, дав ему для этого соответствующую характеристику. Максим согласился на это и с удовольствием окунулся в новую для себя жизнь. Днем он работал за станком, обтачивал и шлифовал детали сложной конфигурации. А вечером, после окончания трудового дня, шел на занятия, неся с собой котомку с тетрадками и учебниками.

Но всему когда-то приходит конец. Весной Максиму исполнилось восемнадцать лет. А после сдачи части экзаменов за первый год обучения на рабфаке он был призван на службу в Рабоче-крестьянскую Красную армию. Следуя с другими призывниками в вагоне-теплушке к месту службы, он узнал на одной из станций, где поезд сделал очередную остановку, о начале большой войны. Через два месяца, будучи уже солдатом-красноармейцем одного из стрелковых полков, он прошел боевое крещение в тяжелой и кровавой огненной схватке с врагом. Потом испытал на себе всю тяжесть боев в окружении и выход из него после многодневного рейда остатков его воинской части по немецким тылам. Затем была проверка органами НКВД, возвращение в строй. Снова участие в сражениях. Первое ранение, полученное при форсировании водной преграды. Эвакуация с поля боя с помощью боевых товарищей и армейских санитаров. Перевязка, полевой медсанбат, болезненная тряска в повозке до ближайшей железнодорожной станции. Погрузка в санитарный поезд под бомбежкой немецких самолетов. Долгая изнурительная поездка на жесткой верхней полке. Болезненная тряска по дороге в тыловой эвакогоспиталь, где он провел около месяца. Выписка из него и отправка на фронт. Снова поезд и грохочущие вагоны-теплушки. Потом в составе маршевой роты путь под плотным снегопадом к линии фронта. Новая воинская часть и участие в боях в ее составе под Москвой, где полк Максима отличился в освобождении от фашистов небольшого города на одном из самых опасных направлений.

Накопленный у парня на тот момент небольшой багаж познаний в немецком языке ему на тот момент еще ни разу не понадобился. Не представилось случая применить когда-то полученные навыки. Да и сам Максим абсолютно не придавал значения тому, что когда-то упорно изучал в своем детдомовском детстве. Но в тяжелых зимних боях ему довелось однажды участвовать в атаке на вражеские позиции, где бойцы соседней стрелковой роты его батальона захватили в плен целехонького вражеского ефрейтора-связиста. В суматохе никто не смог сразу сообразить, что среди всего имевшегося личного состава не было ни одного человека, хотя бы немного владевшего языком противника. Вот тут-то и вызвался на роль переводчика Максим, случайно узнавший о возникшей проблеме.

Допрос немца-ефрейтора удался на славу. Командир батальона получил все необходимые ему тогда сведения. Простому солдату довелось узнать многое о противнике, о расположении его подразделений, о численности личного состава, о его возможностях, о потерях, о поставленных ему задачах. После того как у пленного выведали все нужное, его вместе с Максимом отправили в штаб полка. Для сопровождения и в помощь ему направили еще одного бойца, что должно было гарантировать доставку немца в пункт назначения. Тот и выполнил в итоге поставленную задачу. А вот Максим до штаба полка дойти не смог. По пути они с пленным попались на глаза вражескому корректировщику артиллерийского огня и угодили под удар немецкой минометной батареи.

Осколки изрешетили тело парня, разорвали в клочья на нем вещмешок, что висел за спиной. Сорвали с ремня противогазную сумку, пробили флягу с водой, в щепки разметали приклад винтовки, пропороли пару подсумков, прошили полы шинели в нескольких местах. Максиму разодрало плечо и колено, оцарапало в двух местах голень. А три самых острых осколка мины впились ему в мягкие ткани спины и бедра. Несколько часов он, будучи раненым, упорно полз по промерзшей земле и грязному снегу в сторону передовых позиций соседнего батальона, за которыми располагался штаб полка. Санитары смогли обнаружить его и подобрали, донесли парня до своих траншей, где ему и была оказана необходимая первичная медицинская помощь.

А потом в его фронтовой жизни была новая эвакуация в ближний тыл, вторая по счету в его фронтовой судьбе. На этот раз на санях, а не на тряской колесной повозке. Потом был крытый брезентом грязный кузов грузовой машины и доставка на разбитую постоянными бомбежками железнодорожную станцию. Но вместо вагона санитарного поезда его погрузили снова в машину. На этот раз в специальную, в виде фургона с красными крестами на бортах. В нем несколько часов везли его сначала в один, а потом в другой госпиталь, потому как в первом не было места для новых раненых, и нашлось оно только в следующем.

И вот спустя месяц и две недели он завершил свое лечение в нем и готовился к выписке, для чего прошел последний осмотр, результатом которого должно было стать итоговое медицинское заключение и его последующее новое направление на фронт, в действующую армию. Но все пошло, по мнению Максима, как-то не так, не по привычному и уже когда-то пройденному сценарию. Зачем-то вызвал его к себе незнакомый ему капитан-пограничник и поинтересовался уровнем знаний солдата в немецком языке. Это немало насторожило парня, поскольку в его дальнейшей судьбе возникла неопределенность. Но вот изменить что-либо в ней он никак не мог, а потому решил просто ждать последствий и развязки всего, что так неожиданно для него произошло.

Вечер того дня прошел для него как обычно. Подвижных, не скованных бинтами и гипсовыми повязками раненых бойцов, как говорили в госпитале – «ходячих», привлекали к различным работам, согласно их физическим возможностям. Максим обычно участвовал в заготовке дров, но не рубил их, а только переносил к поленнице или доставлял к печам в разные концы довольно большого здания военного лечебного учреждения. Работал он и на кухне, и в кладовой, и прачечной, где помогал поварам и санитарам. Иногда его привлекали к работе писаря, который нуждался в помощи и не справлялся с объемом поставленных перед ним задач. В тот вечер Максим снова привычно разносил по этажам и палатам охапки дров для печей.

Утром, после завтрака, он с вещевым аттестатом, вместе с другими готовившимися к выписке бойцами, получил у старшины госпиталя на складе весь необходимый солдату набор личного имущества: комплект нательного белья, повседневную и теплую одежду, новую обувь. От былого мало что у него осталось. Да и это почти все пришлось сдать при поступлении в госпиталь, где царили строгие, но такие необходимые порядки. Каждого раненого бойца, поступившего на лечение с передовой, раздевали догола, а все его вещи отправляли на прожарку от вшей, затем в стирку и на починку. То из его одежды, что уже не годилось к восстановлению, безжалостно сжигалось в печах ради поддержания санитарных условий, так как любой человек, пробывший на передовой хотя бы несколько дней, становился рассадником вшей – вечных спутников фронтовой окопной жизни.

– Прохоров, тебя ждут в кабинете комиссара госпиталя. Отправляйся туда немедленно, – услышал Максим в свой адрес требование от дежурной по этажу медсестры.

Догадки парня и опасения по части дальнейшей своей судьбы оказались верными. Вызвал его к себе на прием на этот раз не капитан-пограничник, что был вчера, и не законный и штатный хозяин кабинета, а новое лицо, и опять не из состава госпитальных работников и служащих в нем людей. За столом сидел грузный, с мясистым лицом и цепкими глазами человек в форме со знаками различия сотрудника НКВД. Выслушав доклад бойца о его прибытии, он молча указал ему на стул и спросил после минутного раздумья и внимательного чтения документов, что лежали перед ним:

– Где овладел немецким языком?

– В детдоме учил, – ответил Максим и добавил, опасаясь проговориться о том, что его наставником был немец-воспитатель, впоследствии арестованный и нареченный врагом народа: – Память хорошая. Ни у кого не получалось, а я смог немного осилить.

– В личном деле указано, что, работая на заводе, помогал инженерам с переводами технической документации, – поднял на него глаза человек за столом.

– Немного совсем, – ответил Максим. – Что смог перевести, то и получилось.

– Пленного взялся допросить. Выступил в качестве переводчика, – видимо, процитировал прочитанное в бумагах сотрудник НКВД.

– Было дело, – подтвердил боец, смущенно пожимая плечами.

– Значит, так, – закрыл человек лежавшую перед ним на столе папку и поднял глаза на Максима: – Дальнейшую службу будешь проходить в специальном подразделении. Часть секретная. В ней пройдешь курс необходимой подготовки. О том, что я тебе скажу, никому не говори. Язык держи за зубами. Дашь мне сейчас расписку об этом. С минуты на минуту сюда подойдет автобус. Его сопровождает сержант НКВД. Представишься ему. Твоя фамилия у него в списках. Он тебя доставит куда надо. По пути ни с кем не общаться, знакомств не заводить. Сидеть молча. Имен и фамилий не спрашивать, разговоры не вести. Все, что захочешь узнать, спрашивай у сержанта. Дальнейшие инструкции получишь по прибытии. Все понял?

– Так точно! – поднялся со стула Максим.

Упомянутый сотрудником НКВД автобус уже через минуту тарахтел под окнами госпиталя. Внутри, помимо водителя и сопровождающего, находились еще четыре солдата, облаченные в простое зимнее поношенное форменное обмундирование. Немного бледные, явно не с морозной передовой, не обветренные ледяным окопным холодом, всем своим видом показывавшие, что их, так же как и самого Максима, взяли из какого-нибудь тылового госпиталя после лечения ран. Как и следовало из устной инструкции, он представился у двери сопровождающему сержанту, прошел на свободное место и, ни с кем из присутствующих не разговаривая, молча начал смотреть в заиндевевшее окно, предварительно протерев его для лучшего обзора суконной рукавицей.

Надрывно урча мотором, автобус медленно катился по заснеженным улочкам небольшого подмосковного города. Максим все время смотрел по сторонам, удивляясь тем изменениям в облике тылового населенного пункта, что принесла в него война. Разрушений от бомбардировок почти не было. На пути встретилось лишь одно сгоревшее здание, да и то непонятно от чего пострадавшее и в итоге загоревшееся. А вот все окна в мрачного вида домах были по-фронтовому заклеены крест-накрест полосками бумаги. Иногда попадались вооруженные патрули. А еще Максим часто замечал на стенах зданий агитационные плакаты и указатели бомбоубежищ, написанные большими буквами от руки. На выезде из города вдоль заснеженной дороги рядами стояли многочисленные противотанковые ежи, и была оборудована укрепленная передовая с пулеметными гнездами, соединенными длинными петляющими траншеями, и с многочисленными стрелковыми ячейками, иногда укрытыми сверху для маскировки белыми, в цвет снега, сетями.

По пути была сделана остановка возле еще одного тылового госпиталя. Во время нее в автобус вошли и сели на свободные места еще два бойца, которые, по всей видимости, как и остальные, следовали одним и тем же строгим инструкциям. Еще через полчаса салон пополнился одним солдатом, взятым по дороге возле местного военного комиссариата. В отличие от всех уже присутствовавших в автобусе, он громко поздоровался на входе и посмотрел на всех живым, почти радостным взглядом, на что сразу нарвался на громкое бранное замечание сопровождающего сержанта. Это было напоминанием всем остальным о строгом соблюдении полученных ранее инструкций.

К вечеру, когда темнота только начинала опускаться, автобус, сделав еще пару остановок по пути, во время каждой из которых салон пополнился новыми солдатами-пассажирами, въехал в ворота и пересек КПП некой воинской части, окруженной густым сосновым лесом, и остановился на ее территории.

– Выходи строиться! – рявкнул на бойцов сопровождающий и строгим взглядом подбодрил всех и каждого, кто находился сейчас под его временным руководством.

– Становись! – звучно раздалась команда, и словно ниоткуда появился высокий и худой старшина в длиннополой кавалерийской шинели.

Покинувшие только что автобус солдаты стали привычно занимать место в общем строю на плацу, окруженном несколькими одноэтажными бревенчатыми зданиями, в которых легко угадывались типичные для любой небольшой по размеру воинской части штаб, кухня-столовая, казарма, баня, общежитие командного состава и прочие постройки. Перед строем вскоре появились три человека. Двое были облачены в комсоставское обмундирование. Один из них со знаками различия майора-пограничника, а второй – старшего политрука-пехотинца. Третий, что стоял с ними рядом, был явно военным довольно высокого ранга, никак не меньше, чем полковник, как определил Максим, разглядывая его. Но облачен он был в гражданскую одежду, сидевшую на нем довольно строго, словно самая обыкновенная военная форма. Под пальто угадывался френч защитного цвета с отложным воротником. На голове папаха, а на ногах хромовые сапоги.

После короткого воинского приветствия именно этот человек взял слово, для чего вышел вперед.

– Товарищи солдаты и сержанты, – громогласно начал он, хмуро оглядывая прибывших. – Вы прибыли для прохождения дальнейшей вашей службы в специальном подразделении, которое подчиняется непосредственно Генеральному штабу Красной армии. Поэтому здесь тщательно соблюдается особая секретность. На этом основании прошу вас ее строго придерживаться. Во всем слушать своих командиров. Лишних вопросов не задавать. То, что вам необходимо будет узнать, вам все потом скажут и покажут. Вы пройдете необходимый инструктаж.

Он обвел взглядом строй и сделал шаг назад, уступая место старшему политруку.

– Товарищи бойцы, – начал тот. – Из соображений повышенной секретности вам запрещается знакомиться и общаться между собой. Немного позже вы и сами поймете, почему такое требование. Ни имен, ни фамилий, ни рода занятий, ни происхождения, ни возраста ни у кого не узнавать. Общих проблем не обсуждать. Пресекать всякие разговоры. Молчать, молчать и молчать. К нарушителям будут применены меры строгого дисциплинарного характера. Наговориться успеете, когда придет время. А пока придется потерпеть.

Максим немало удивился всему сказанному. В госпитале он уже дал подписку о неразглашении. Сейчас ему стало понятно – почему. Воинская часть, в которую он попал волею судьбы, была строго засекречена, находилась в глубине какого-то непроходимого густого леса и подчинялась напрямую Генеральному штабу армии. Это было очень удивительно для него. Но перечить и возражать он не смел. В его положении это не допускалось. Да и сам он уже привык к армейским порядкам. К тому же даже немного радовался, что попал не в действующую воинскую часть, прямо на передовую, к чему уже мысленно готовился и настраивался, а остался на какое-то время в тылу. Вот только для чего именно и надолго ли – он, как и остальные солдаты в строю, не знал.

Дальнейшие действия происходили по типичному воинскому распорядку. Вновь прибывших первым делом отвели в столовую, где накормили непривычно вкусным и очень сытным ужином, чего с начала войны Максим и бойцы рядом с ним уже давно не видели. Питание на передовой, да и в госпиталях, было куда скуднее. Состояло оно, как правило, из очень жидкого варева, изготовленного на концентратах. Иногда из простой, приготовленной на воде каши. А также из грубого, едва не наполовину смешанного со жмыхом, черствого хлеба. Иногда выручали трофеи. Да и те не отличались разнообразием. Из них перепадали простым солдатам в основном горох или бобы в консервных банках. Во время пребывания в госпитале ситуация с питанием была не намного лучше. Отличие было лишь в регулярности и количестве приемов пищи. Иначе, в сжатые сроки, раны было не залечить.

Измотанные долгой дорогой и нервным напряжением солдаты довольно быстро уснули после прозвучавшей команды «отбой». Но до нее почти каждый из них успел осмотреться в простенькой бревенчатой казарме, напоминавшей обычный барак, длинный, с коридором, тянувшимся через всю постройку, с печами-буржуйками, расположенными в нескольких местах. Удобства и умывальники во дворе, баня – отдельно. Внутри обычные деревянные нары в два яруса и матрацы из грубой ткани, наполненные мелко помолотой соломой. Подушка – свой вещмешок, одеяло – родная шинель. Кто смог получить место поближе к печи, тому было теплее, он мог спать почти раздетым. Кому же перепало ночевать вдали от огня, укладывались в верхней одежде и кутались в плащ-палатки.

Максиму досталось место где-то посередине. Оценив атмосферу помещения, он решил для начала раздеться до гимнастерки и ложиться на кровать в ней. Но уже скоро понял, что замерзнет под своей шинелью, и снова натянул ее на себя, укутался так и крепко уснул, сморенный усталостью.

Неожиданно он проснулся посередине ночи. Но сон пропал не сам собой, а оттого, что кто-то рядом разбудил его. Максим уже привык к подобному в госпитале. Почти каждую ночь хотя бы один из раненых бойцов, особенно из вновь прибывших, не давал спать остальным. Пережитое на фронте теребило психику, искривляло ее, выводило человека из равновесия. Пехотинцы кричали, бросаясь во сне в очередную атаку на вражеские пулеметы. Артиллеристы жгли немецкие танки, не имея права отойти с занимаемого рубежа. Танкисты заживо горели в своих стальных гробах. Но шло время и понемногу все успокаивались. Раненые привыкали к тишине глубокого тыла, к регулярному питанию, к теплу палат и помещений, к заботе врачей и медсестер.

Первая ночь на новом месте напомнила Максиму госпиталь. То с одного угла казармы, то с другого кто-то снова переживал самый тяжелый бой в своей жизни. Кричал в трубку координаты цели сержант-связист. Бубнил что-то несвязное солдат на верхней полке. Чтобы не слышать их, Максим уже привычно накрыл ухо колючим суконным воротом шинели, но так и не смог заснуть почти до самого утра, постоянно невольно думая о том, что это за воинская часть, в которую он попал после выписки из госпиталя. Откуда и почему тут присутствует столь серьезная секретность, отчего никому нельзя общаться даже между собой. С этими мыслями он все же уснул и проснулся, только когда громко прозвучала команда «подъем».

Утро здесь ничем особенным не отличалось. Построение на плацу, где удивило только отсутствие привычной переклички, а проверили наличие солдат, проведя командирами осмотр всех и каждого с проставлением галочек в каких-то бумагах. Потом зарядка, короткое занятие в спортгородке с привычными перекладинами и простенькими снарядами для занятий. Затем довольно сытный и тем непривычный завтрак и новое построение, но уже не на плацу, а за казармой, где был установлен прямо на улице длинный стол, за которым разместились абсолютно все, кто прибыл в часть вчера.

Максим, как и остальные солдаты, немало удивился, когда увидел перед собой не привычные солдатским глазам и рукам отечественные трехлинейки или винтовки СВТ, а трофейные немецкие карабины «Маузер 98К». Впрочем, возмущений он ни от кого по этому поводу не услышал. Лишь только легкое ворчание и протяжные шумные выдохи бойцов выдали общее удивление и некоторое недовольство чужим вооружением. Но не прошло и нескольких минут, как Максим связал воедино вопросы от капитана-пограничника и сотрудника НКВД, заданные ему еще в госпитале, об уровне познаний в немецком языке. Теперь все понемногу вставало в голове парня в один логический ряд. Вражеское оружие и владение речью противника. Вопрос о секретности начинал понемногу отпадать, но полного ответа на него пока у парня не сложилось.

Занятие с трофейным оружием прошло в том же режиме, как будто перед солдатами на столах находились вполне привычные им отечественные винтовки, а не чуждые любому красноармейцу немецкие карабины. Сборка и разборка оружия, детали устройства затвора, материальная часть, приемы работы.

Вечером на ужин они пошли уже в увеличенном по численности составе. Один из командиров представил бойцам в столовой прибывшее к ним в этот день пополнение в количестве семи человек. Судя по лицам новичков, как оценил их Максим, они были немало удивлены проведенным инструктажом, секретностью части и той атмосферой, что царила в ней. То, к чему уже понемногу все привыкли, для них еще оставалось диковинкой. Но никто не роптал. Все было принято как должное. Вопросы никто никому не задавал, никакие разговоры не велись. Все молчали словно рыбы и строго следовали инструктажу.

– Слушай, братец, – перед отбоем, находясь в уборной, обратился к Максиму один из новичков, решив поинтересоваться деталями жизни солдат в новой для него воинской части.

Но не успел он произнести до конца свой вопрос, как тот осек его, прижав к своим губам указательный палец, и ответил шепотом:

– Молчи. Говорить запрещено. Все терпим и ждем.

Видя, что настроил своими словами парня против себя, Максим решил разрядить обстановку и сказал уже более мягким тоном:

– Сами пока ничего не знаем. Вторые сутки всего тут находимся.

Во время утреннего построения прямо на плац въехал тот самый автобус, что привез за два дня до этого первую партию бойцов, в числе которых был и сам Максим. Его салон покинули еще пятеро солдат, таких же на вид, какими были все остальные: бледные, обескровленные после лечения в госпиталях лица. Простые шинели, ватники, шапки, вещмешки и удивленные взгляды новичков. Тех, кто пробыл тут день или два, повели на подготовку, а только что прибывших оставили на плацу. Вводный инструктаж, как сделал потом вывод Максим, с ними был проведен отдельно.

В этот раз занятие по изучению вооружения противника проводилось не с карабинами, а с пистолетами-пулеметами. На столе перед бойцами лежали два с лишним десятка трофейных образцов: МП-18, МП-38, МП-40. Среди них были преимущественно новенькие, со следами недавно снятой смазки. Присутствовали также и довольно изрядно повоевавшие: с отметинами, вмятинами и сколами на корпусах и прикладах, с потертостями и заметным износом затворных пружин. Максим сразу вспомнил, как впервые столкнулся с таким оружием на фронте. И если карабины Маузера не вызывали у него никаких эмоций, то автоматическое оружие врага, впервые оказавшееся в его руках, дало толчок всплеску эмоций и немалому почти мальчишескому интересу.

– Собрать трофеи! – не своим голосом прокричал тогда один из командиров, что руководил боем, проведенным из засады, в которую угодила и была на голову разбита транспортная колонна врага.

По его команде все, кто участвовал в сражении, бросились собирать пригодное к использованию оружие, валявшееся возле павших врагов, а также боеприпасы. В число взятых трофеев попали тогда два пулемета и немало всего другого. Максим в тот день увидел и поднял с земли обрызганный кровью бывшего владельца немецкий автомат. Доставшееся ему в руки изделие отвлекло его на некоторое время от боевой работы, за что ему тут же влетело от командира за медлительность:

– Прохоров, заснул, что ли? Шевелись, бегом давай!

Но вот повоевать с таким оружием, применить его по прямому назначению ему пришлось только в боях под Москвой прошедшей зимой. Максим, уже как опытный боец, был отобран командиром роты в боевую группу для проведения разведки переднего края врага. Ползать в глубоком снегу с длинной винтовкой было при этом далеко не очень удобно. Поэтому для всех отправлявшихся на задание солдат собрали по всему батальону трофейные пистолеты и автоматы. Оружие компактное, легкое. И с пополнением боекомплекта, как шутили на фронте, при интенсивном использовании не должно было возникнуть проблем.

Разведка прошла успешно. Под носом у врага бойцы проползли за ночь почти вдоль всей его передовой. Собрать удалось немало сведений о предположительном нахождении огневых точек, позиций наблюдателей, пулеметных гнезд. Темнота, низкая облачность и снегопад хорошо способствовали незаметным действиям отчаянных смельчаков. Враг не заметил их. И лишь во время отхода они выдали себя излишне бдительному и крайне внимательному немецкому солдату из боевого охранения. Тот начал активно стрелять по разведчикам, на что в ответ пришлось и тем вступить в ним в огневой контакт. И пока с добытыми сведениями одни ползли к своей передовой, остальные рассредоточились и приняли бой. В число последних вошел тогда и Максим. Именно из выданного ему автомата он прицельно стрелял, как учили и готовили к ночным боям, по вспышкам выстрелов врага в темноте. Делал по две-три короткие очереди и отползал на несколько метров либо назад, либо в сторону. Снова стрелял и снова менял позицию. По нему и остальным враг открыл огонь сразу из нескольких пулеметов. Потом пустил в ход миномет. В ответ ожила и открыла огонь своя передовая. Началась жаркая дуэль, в которой больше всего досталось нейтральной полосе, где залегли и отстреливались разведчики.