Сергей Германский
Коллапс

КОЛЛАПС

Бог не играет в кости. Он играет в шахматы – на доске, где каждая клетка связана с каждой.

НЕЙРА

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

ШУМЫ

Глава 1. Стук пальцев

Санкт-Петербург. Январь.

Батарея под окном стучала. Не ритмично – просто стучала, как стучат старые батареи в старых домах на Васильевском острове: с характером, с претензией, словно напоминая, что она здесь была раньше тебя и останется дольше. Алексей давно перестал её слышать. Он вообще перестал слышать многое из того, что происходило в квартире, – скрип паркета в коридоре, гул холодильника, кашель соседа за стеной. Всё это существовало в другом слое реальности, параллельном тому, в котором жил он сам.

Его слой был экраном монитора, кодом и кофе.

Кофе уже остыл. Он не заметил.

22:47. За окном – Большой проспект, мокрый снег, фонари, которые в такую погоду не столько светят, сколько намекают на существование света. Редкие машины. Ещё более редкие прохожие. Январь в Петербурге – это месяц, когда город честно признаётся в своей природе: он всегда был немного умершим, немного прекрасным, немного слишком холодным для жизни.

Алексей Волков жил здесь один уже восемь месяцев.

До этого – не один. До этого была Катерина, её духи на полке в ванной, её привычка оставлять кружки где попало, её смех в соседней комнате, её злость, её молчание, её чемодан в прихожей в то утро в апреле. «Лёша, я не могу больше. Ты здесь – но тебя нет. Ты вообще где-то есть?»

Он тогда не нашёлся с ответом. Наверное, потому что ответа не было.

Теперь кружка всегда стояла на одном и том же месте – справа от клавиатуры, ровно на расстоянии вытянутой руки. Духов в ванной не было. Смеха тоже.

Зато был код. Код был всегда.

```python

def calculate_resonance(signal_array, base_freq):

"""

Вычисляет резонансные частоты для входящего сигнала.

Возвращает список пар (частота, амплитуда).

"""

if not signal_array:

raise ValueError("Пустой массив сигнала")

fft_result = np.fft.fft(signal_array)

frequencies = np.fft.fftfreq(len(signal_array))

```

Алексей смотрел на незаконченную функцию и думал. Не о коде – код он писал почти автоматически, руки знали, что делать, – а о том, правильно ли он выбрал имя переменной. `resonance`. Резонанс. Красивое слово. Точное.

Его пальцы без всякой команды с его стороны начали барабанить по столу.

Он этого не осознавал. Это просто происходило, как происходит дыхание или моргание. Пять ударов – пауза – три удара. Пять – пауза – три. Безымянный ритм, который жил в нём столько, сколько он себя помнил. Нервный тик, унаследованный то ли от матери, то ли от деда, то ли придуманный им самим в детстве и ставший с тех пор частью его архитектуры.

Пять – пауза – три.

Он потянулся к кружке, сделал глоток холодного кофе и поморщился. В Сантьяго был полдень.

Рабочие обедали – четверо из них сидели прямо под стрелой башенного крана, в тени, которую он давал. Это было удобно: стрела закрывала от солнца, и снизу всегда дул сквознячок. Они ели, разговаривали, смеялись над чем-то, чего уже никто не вспомнит.

Потом что-то сломалось в механизме поворота. Быстро и окончательно. Крановщик среагировал – дёрнул рычаг аварийного стопора – но было поздно. Стрела пошла вниз с той равнодушной неторопливостью, с которой падают очень тяжёлые вещи.

Четыре человека. Имена у всех были – у всех всегда есть имена. Хуан Карлос Вильяр, 34 года, двое детей. Андрес Молина, 28. Луис Каррера, 51, пенсию ждал через три года. Рикардо Фуэнтес, 22, первый месяц на стройке.

Через четырнадцать минут всё это было в прошедшем времени. Алексей ничего не знал.

Он дописал функцию, сохранил файл, встал, чтобы поставить кружку в раковину. По дороге снял с полки блокнот – толстый, в твёрдой обложке, купленный ещё до развода. Он вёл его с мая. Привычка, подхваченная от психолога, к которому ходил два месяца, пока не перестал: «Записывайте всё, что замечаете. Просто фиксируйте. Это помогает структурировать»

Он открыл на сегодняшней странице:

22:47. Стучал пальцами. Долго. Доделал функцию calculate_resonance. Кофе холодный. Батарея.

Он подумал секунду и добавил:

Восемь месяцев.

Поставил кружку. Вернулся к столу. Открыл браузер – беглый взгляд на новости, привычка последних лет, заменившая телевизор.

Новость из Чили стояла третьей в ленте. Он скользнул по ней взглядом – заголовок, фото, четыре жертвы, строительный кран – и пролистал дальше, к прогнозу погоды.

Завтра обещали снег. Снег был в порядке вещей.

Он закрыл браузер и вернулся к коду. Следующие три дня были обычными.

Потом – не совсем.

Это началось с выключателя на кухне.

Алексей уходил спать, как всегда, поздно – около двух ночи, иногда позже. Ритуал был всегда один: закрыть ноутбук, выключить монитор, пройти на кухню, выключить свет, дойти до спальни, лечь. Не в этом порядке – именно в этом, и никак иначе. После развода ритуалы стали важными. Они держали форму там, где раньше форму держало другое.

В ту ночь он щёлкнул выключателем на кухне и замер.

Ничего особенного не произошло. Просто стало темнее на одну кухню.

Но он не уходил. Стоял в темноте, опираясь плечом о дверной косяк, и смотрел в окно, за которым Петроградская сторона светилась размытыми огнями сквозь туман. Он не думал ни о чём конкретном. Просто стоял.

Потом открыл новости на телефоне.

Осака. Четыре минуты назад отключился один из энергетических блоков подстанции «Нанко». Причины устанавливаются. 340 000 домохозяйств без электричества.

Он не обратил на это внимания. Осака была далеко. Подстанции иногда отключаются.

Он щёлкнул выключателем обратно – включил свет на кухне.

Пошёл спать.

В Осаке свет не появился. Ещё через пять дней он вёл дневник по-другому.

Он сам не мог бы объяснить, когда именно сдвинулась точка отсчёта. Наверное, это было постепенно – как бывает, когда ты смотришь на картинку с двумя изображениями и не видишь второго, не видишь, не видишь – и вдруг видишь, и уже не можешь видеть только первое.

Блокнот теперь лежал всегда открытым, рядом с клавиатурой. Он расчертил страницу на две колонки. Левая – «Я». Правая – «Мир».

10 января, 23:14. Стучал пальцами, 5-3, примерно 40 секунд. – Обвал части скалы на дороге в Перу. Три машины. Пострадавших нет. Время совпадение?

11 января, 01:22. Переставил мышку с правой стороны на левую и обратно. – Система управления движением в аэропорту Дубая дала сбой на 90 секунд. Никто не пострадал.

11 января, 11:05. Щёлкал выключателем в туалете (дурацкая привычка). 7 раз подряд. – Семь кратковременных перебоев питания в сети Сиднея. Семь. Точно семь. Проверить.

Он проверял. Снова и снова. Обновлял страницы с новостями сразу после каждого своего действия. Смотрел время. Записывал.

Разум говорил ему: ты подбираешь данные. Confirmation bias. Ты видишь паттерн там, где его нет, потому что ты одинокий параноидальный программист, которому не хватает контакта с реальностью.

Это был разумный голос. Алексей его уважал.

Но цифры не уважали ничего. Цифры просто были. Семнадцатое января. Вторник.

Он сидел за столом и смотрел на экран, не видя его. За окном мело. Блокнот был открыт на странице с семнадцатой корреляцией – семнадцать из семнадцати. Он не отбирал удобные случаи и отбрасывал неудобные. Он записывал всё подряд, с самого начала, каждое заметное действие. Семнадцать из семнадцати.

Он встал. Включил камеру на ноутбуке. Сел напротив.

Несколько секунд смотрел в объектив. На экране – небритый мужчина тридцати трёх лет с тёмными кругами под глазами и видом человека, который не уверен, в своём ли он уме.

– Сейчас, – сказал он вслух. Голос прозвучал непривычно – он слишком редко говорил вслух в последнее время. – Сейчас я три раза хлопну в ладоши.

Он поднял руки.

– Если моя безумная теория верна… в течение минуты где-то в мире произойдут три связанных события.

Пауза. Он слышал, как гудит компьютер. Где-то внизу хлопнула дверь подъезда.

– Хорошо, – сказал он и хлопнул.

Раз.

Пауза – секунды три, как он обычно делал между стуками.

Два.

Пауза.

Три.

Тишина.

Он смотрел на телефон, лежавший рядом. Двадцать секунд. Тридцать. Сорок. Никаких уведомлений. Он уже тянулся к мышке, чтобы остановить запись, чувствуя одновременно облегчение и странное, непонятное разочарование —

Телефон взорвался.

Не буквально. Просто все уведомления пришли одновременно – стопкой, одно за другим. Он смотрел на экран и не мог сразу прочитать, потому что руки вдруг перестали слушаться.

Мехико. Взрыв трансформаторной подстанции «Тюльпан». Причины выясняются.

Мехико. Вторая авария – подстанция «Индустриал». Возможно, цепная реакция.

Мехико. Третий инцидент. Власти города…

Он поставил телефон на стол. Поставил аккуратно, двумя руками, потому что иначе он бы его уронил.

Три взрыва. Три. С интервалом примерно в три секунды между каждым. Точно так же, как он хлопал.

Он поднял взгляд на экран ноутбука. Камера всё ещё записывала. На экране – он сам, с белым лицом, смотрящий куда-то мимо объектива.

Пальцы его правой руки без его ведома начали отбивать по столу: пять – пауза – три.

Он не сразу это заметил. А когда заметил – прижал ладонь к поверхности стола изо всей силы, останавливая ритм.

Замер.

Потому что только сейчас, по-настоящему, дошло: он не сумасшедший.

И это было страшнее, чем если бы был. В ту ночь он не спал.

Сидел в кресле у окна, завернувшись в плед, и смотрел на Большой проспект. Снег кончился. Улица была пустой и влажной. Один фонарь мигал – с тем монотонным упрямством, с которым старые петербургские фонари мигают уже, кажется, сто лет, и никто их не чинит, и никто не знает, зачем они вообще горят.

Он думал.

Механизм – какой может быть механизм? Физика, которую он знал – а он знал её неплохо, программист-фрилансер с физматшкольным прошлым – не давала ни одного ответа. Эффект бабочки? Нет, это метафора, не физика. Квантовая механика? Он слышал про квантовую запутанность – когда меняешь одну частицу, вторая реагирует мгновенно, на любом расстоянии. Но это про частицы. Не про людей. Не про кристаллы. Не про электростанции в Мехико.

Может, он просто замечает события, которые случались бы в любом случае, и выстраивает нарратив?

Но три взрыва с интервалом в три секунды.

Семнадцать из семнадцати.

Нарратив обычно так точно не работает.

Он открыл блокнот и долго смотрел на исчерченные страницы. Потом написал в нижней части последней:

Я – оружие? Или я – инструмент? Или я просто схожу с ума красивым способом?

Подумал. Добавил:

Нужен физик.

Закрыл блокнот.

Фонарь на улице мигнул три раза и погас.

Алексей не пошевелился. Он очень, очень старался не пошевелиться.

Глава 2. Частица из вчера

Москва, ФИАН. Февраль. Лаборатория 217 жила по своему времени.

Не по московскому, не по астрономическому – по своему собственному, которое отсчитывалось не часами, а экспериментами. Здесь бывало три часа ночи, когда приборы гудели на нужной частоте и уходить было невозможно. Здесь бывал полдень, который никто не замечал, потому что в помещении без окон полдень ничем не отличается от полуночи. Здесь время иногда останавливалось совсем – в те моменты, когда на экране появлялись цифры, которых не должно было быть.

Виктор Генрихович Ланге работал в этой лаборатории двадцать один год. Он знал каждый её запах – озон от лазерных установок, металл криостатов, слабая горечь изоляции, которая начинала плавиться при длительной работе, – и каждый звук. Гул вентиляции. Тихое пощёлкивание фотонных детекторов. Шаги Ирины, которые он научился отличать от любых других шагов – она ходила чуть быстрее, чем нужно, всегда немного вперёд себя самой.

Сейчас было 02:58 ночи.

Ирина стояла у правого детектора и не отрывала взгляда от монитора. Ланге стоял у левого и тоже смотрел на монитор. Между ними – пятьдесят два метра оптического кабеля, криостат, лазерный каскад и шесть часов приготовления эксперимента.

И цифры, которых не должно было быть.

– Виктор Генрихович, – сказала Ирина. Голос был ровным, но Ланге слышал в нём то, что она пыталась спрятать: усилие, с которым она удерживала ровность. – У вас то же самое?

– 99,7, – сказал он.

– У меня тоже.

Пауза.

За вентиляционной решёткой что-то щёлкнуло. Ланге не обратил внимания. Он смотрел на число – 99,7% – и думал о нескольких вещах одновременно. О том, что детектор мог барахлить. О том, что в кабеле мог быть паразитный сигнал. О том, что Ирина могла допустить ошибку в настройке опорного канала, хотя Ирина никогда не допускала таких ошибок. О том, что он сам мог неправильно рассчитать параметры временно́го сдвига.

И о том, что если всё это исключить – цифра 99,7 означала нечто такое, для чего в физике пока не существовало нормального места.

– Ирина, – сказал он. – Опишите мне конфигурацию. Своими словами.

Это была его привычка – когда появлялось что-то непонятное, он просил описать вслух. Слова иногда находили то, что формулы прятали.

Она вздохнула, но не раздражённо – скорее сосредоточенно.

– Источник генерирует запутанную пару. Фотон А идёт напрямую к детектору А, измеряется в 19:42. Фотон Б проходит через каскад лазерных задержек. Задержки дают ему темпоральное смещение – плюс семь часов тридцать пять минут к моменту прохождения. Детектор Б фиксирует его в 03:17. Сейчас 02:58, значит мы ещё не дошли до точки измерения фотона Б.

– Продолжайте.

– Корреляция 99,7% говорит о том, что фотон А – который был измерен семь с половиной часов назад – уже знал, что произойдёт с фотоном Б в 03:17. Которое ещё не наступило. – Пауза. – Это звучит абсурдно.

– Звучит, – согласился Ланге. – Тем не менее.

Он отошёл от монитора и прошёлся вдоль установки – медленно, с руками за спиной, как ходил всегда, когда думал. Это была длинная комната, вытянутая, как пенал, с оборудованием вдоль обеих стен. В дальнем конце светился экран криостата, державшего температуру на уровне двенадцати кельвинов. Ланге посмотрел на показания. Стабильно.

Он был педантичным человеком. Не в бытовом смысле – его квартира на Ленинском проспекте была вполне обитаемым хаосом из книг, журналов и остывшего чая, – а в научном. Он не допускал поспешных выводов. Он не позволял себе волноваться раньше времени. Он требовал воспроизводимости – не один раз, не три, а достаточно, чтобы статистика стала неопровержимой.

– Повторяем, – сказал он.

– Виктор Генрихович, уже третий раз…

– Повторяем. К 04:30 они повторили эксперимент семь раз.

Корреляция: 99,4. 99,8. 99,6. 99,7. 99,7. 99,5. 99,9.

Ланге сидел на высоком лабораторном стуле и смотрел в свой блокнот – не тот, где записывал результаты в бланки (это делала Ирина, аккуратно, столбцами), а личный, где он думал ручкой. Страница была почти чёрной от цифр и стрелок.

Ирина принесла два стакана чая – она знала, где в лаборатории спрятан электрочайник, хотя официально его не было – и поставила один перед ним.

– Спасибо, – сказал он, не глядя.

Она села на соседний стул и обхватила свой стакан ладонями. Ей было двадцать восемь лет, и она пришла к нему шесть лет назад аспиранткой – тонкая, быстрая, с тем особым блеском в глазах, который Ланге научился узнавать ещё в первые годы преподавания: не просто умная, а именно физически умная, чувствующая эксперимент как нечто телесное. Таких было мало. Он защитил её диссертацию три года назад и с тех пор официально числился её научным руководителем, хотя в частных разговорах – которых было немного, оба не слишком стремились к частным разговорам – они давно обходились без иерархии.

Её родители жили в Екатеринбурге. Она почти не ездила к ним. Ланге знал об этом, не спрашивал, она не рассказывала. Это было одним из негласных правил их сотрудничества: многое можно угадать, не всё нужно называть.

– Итак, – сказала Ирина. Она смотрела в свой стакан. – Что мы видим?

Ланге отложил ручку.

– Мы видим устойчивую квантовую корреляцию между двумя частицами, разнесёнными не только в пространстве, но и во времени. Фотон, измеренный в прошлом, демонстрирует статистически достоверную зависимость от измерения, которое произойдёт в будущем.

– Это нарушает причинность.

– Нет. – Он поднял палец. – Это расширяет её. Квантовая запутанность никогда не нарушала причинности – она всегда ускользала от неё сбоку. Мы не можем передать информацию через запутанность быстрее света. Но это – другое. Это не передача информации. Это…

Он замолчал. Встал. Снова пошёл вдоль установки.

– Это как если бы у вас были перчатки, – сказал он наконец. – Правая и левая. Вы кладёте каждую в свою коробку и отправляете коробки в разные концы света. Когда получатель открывает свою коробку и видит правую перчатку, он мгновенно знает, что в другой коробке – левая. Никакой информации не передаётся. Просто они уже были связаны с момента создания.

– Это я знаю.

– Теперь представьте, что перчатки связаны не только в пространстве, но и во времени. Правая перчатка лежит в коробке, которую откроют вчера. Левая – в коробке, которую откроют завтра. И они всё равно знают друг о друге.

Ирина молчала. Потом сказала:

– Это означает, что у нас есть… причинная петля?

– Это означает, что у нас есть доказательство того, что квантовая запутанность существует вне времени. Она не передаётся во времени – она просто есть. Она не знает разницы между вчера и завтра, потому что на квантовом уровне этой разницы нет.

Он остановился. Посмотрел на неё.

– Ирина, вы понимаете, что это означает?

Она медленно кивнула.

– Если это можно масштабировать…

– Если это можно масштабировать до макрообъектов, – подхватил он, и в его голосе появилось что-то, что бывало там крайне редко: что-то похожее на восторг, который он обычно умел прятать за педантизмом, – то мы имеем дело с фундаментальным пересмотром природы времени. Не скорость передачи информации – сама структура причинности.

Он вернулся к своему стулу и сел. Взял стакан с чаем. Чай был тёплым – Ирина угадала момент.

– Нобелевская премия, – сказал он тихо. Не с гордостью – скорее с тем осторожным изумлением, с которым называют вслух то, что боятся сглазить.

Ирина улыбнулась.

– Сначала ещё тридцать повторений.

– Сорок, – сказал он. Они работали до восьми утра.

К этому времени у них было сорок два эксперимента. Корреляция колебалась между 99,3 и 99,9 и не падала ниже. Ланге заполнил четыре страницы блокнота формулами и ещё полстраницы – тем, что выглядело как незаконченные фразы на русском и немецком вперемежку. Ирина обработала данные, прогнала через три разных статистических пакета и распечатала графики.

В 08:12 она уронила голову на скрещённые руки прямо на рабочем столе и заснула – мгновенно, как засыпают очень усталые и очень молодые люди.

Ланге накрыл её плечи своим пиджаком, который всегда вешал на спинку стула. Сам он спать не собирался.

Он сидел за своим столом и писал статью.

Точнее – её структуру. Заголовок, разделы, тезисы. Он писал по-английски, потому что для Nature всегда по-английски. Temporal quantum entanglement: evidence for non-local correlations across time. Он записывал ключевые фразы, перечёркивал, переписывал. Это было хорошо. Это было очень хорошо. Он уже видел, как будет выглядеть статья, как будут выглядеть рецензии – сначала скептические, потом растерянные, потом вынужденно соглашающиеся с данными, – как будет выглядеть конференция, где он представит результаты…

В 09:47 пришло письмо.

Он увидел его боковым зрением – уведомление в углу экрана. Рабочий email, адрес которого был опубликован на сайте института. Обычно там были запросы аспирантов, письма от коллег из других лабораторий, редкие приглашения на конференции.

Отправитель: [нет имени]. Адрес: случайный набор цифр и букв на домене, которого Ланге не узнал.

Тема письма: Мы знаем.

Он кликнул.

Письмо было коротким. Шрифт – обычный, Times New Roman, двенадцатый кегль, никаких украшений.

Профессор Ланге.

Мы знаем, что вы обнаружили сегодня ночью. Поздравляем – вы правы. Эксперимент воспроизводится и результат устойчив.

Не публикуйте статью. Ещё не время. Последствия преждевременной публикации будут серьёзнее, чем вы можете оценить на данном этапе.

Ждите. В нужный момент к вам придут с инструкциями.

– Z.

Ланге перечитал письмо. Перечитал ещё раз.

Потом посмотрел на Ирину, которая спала, свернувшись на своём стуле. Потом – в угол комнаты, где стояла видеокамера лабораторной системы безопасности. Потом снова на экран.

Мы знаем, что вы обнаружили сегодня ночью.

Сегодня ночью. Они провели первый эксперимент в 21:00. Статью он начал писать сорок минут назад. Никому ничего не сообщал – не звонил, не писал, даже не думал об этом: Ирина спала, а он писал.

Кто мог знать?

Он нажал «ответить». Набрал: Кто вы? Как вы получили эту информацию? Объяснитесь. Отправил.

Через восемь секунд письмо вернулось с пометкой: Адрес не существует. Доставка невозможна.

Ланге смотрел на экран.

Потом – медленно, с тем же педантизмом, с которым он делал всё – закрыл почту, открыл новый документ и написал там текст письма полностью, слово в слово, с указанием времени получения. Сохранил файл. Сделал скриншот оригинального письма – оно всё ещё было в папке «Входящие», хотя домен не существовал.

Хорошо.

Это либо чья-то шутка – коллеги из соседней лаборатории, которым каким-то образом стало известно об эксперименте, – либо что-то другое. Шутка была вероятнее. Он работал в институте двадцать один год и знал, что учёные бывают детьми.

Он вернулся к статье.

– Z, – подумал он. Одна буква. Анонимная и немного театральная. Кто-то явно читал слишком много триллеров.

Он усмехнулся и написал следующий абзац. Ирина проснулась в полдень.

Долго смотрела в потолок, не двигаясь – пока до неё не дошло, где она и что произошло ночью. Потом резко села, взъерошенная, с отпечатком рукава на щеке.

– Данные?

– На вашем столе, – сказал Ланге. Он всё ещё сидел за своим. Перед ним стояла уже третья чашка кофе, принесённая, видимо, из автомата в коридоре. – Распечатаны. Статистика прилагается.

Она встала, взяла папку с распечатками, перелистала молча. Потом подняла взгляд.

– Вы не спали.

– Я думал.

– Это не исключает сна.

– Для некоторых людей – исключает.

Она положила папку и посмотрела на него – с тем выражением, которое Ланге видел у неё иногда и которое трудно было классифицировать: не тревога, не материнская забота, не профессиональное беспокойство. Что-то составное, для чего не было готового слова.

– Что-то случилось? – спросила она. – Помимо очевидного.

Он помедлил. Потом открыл почту и развернул экран к ней.

Она читала. По мере чтения её лицо становилось сначала озадаченным, потом – осторожным.

– «Мы знаем, что вы обнаружили сегодня ночью», – прочитала она вслух. – Значит, кто-то знал. В момент получения письма мы ещё не говорили об этом ни с кем.

– Именно.

– Жучок? – Она непроизвольно посмотрела на камеру безопасности.

– Я думал об этом. Мы не говорили вслух о результатах до получения письма. Мы только смотрели на экраны и я спросил вас описать конфигурацию.

– Значит, видеозапись с экранов? Или кто-то имеет доступ к нашим системам мониторинга?

– Возможно. – Ланге закрыл почту. – Или это, как я склонен думать, кто-то из коллег, кто решил разыграть меня весьма изощрённым способом.

Ирина молчала. Потом сказала:

– Или это не розыгрыш.

– Ирина.

– Я просто говорю вслух то, что вы не хотите говорить.

Он посмотрел на неё. Потом – за несколько секунд, в которые уложилось много всего: двадцать один год в этой лаборатории, двадцать один год веры в то, что невозможное бывает просто недостаточно изученным, ночь с цифрами 99,7, которые не должны были существовать, – принял решение.

– Мы подождём, – сказал он.

– Публиковать?

– Письмо говорит: не публикуйте, придут с инструкциями. Я не собираюсь следовать анонимным инструкциям из несуществующего домена. Но я собираюсь подождать. – Пауза. – Из чистого научного любопытства. Посмотрим, кто придёт.

Ирина помолчала.

– Хорошо, – сказала она наконец. Голос был нейтральным. – Тогда, пока мы ждём – ещё сорок экспериментов?

– Пятьдесят, – сказал Ланге.

Она кивнула и пошла к своей установке. Через три дня Ланге, работая поздним вечером над расчётами, поймал себя на мысленном эксперименте.

Он любил мысленные эксперименты – это была традиция, идущая от Эйнштейна с его лифтами и близнецами, от Шрёдингера с его злополучной кошкой. Реальный эксперимент проверяет конкретную гипотезу. Мысленный – нащупывает ту, которую ещё не сформулировал.

Итак: запутанность действует во времени. Хорошо. Что это означает на практике?

Представьте пару запутанных частиц, которые разнесены не на семь с половиной часов, как в их эксперименте, а на… сколько угодно. На год. На десять лет. На тысячу. Означает ли это, что измерение частицы сегодня может коррелировать с измерением её напарника в будущем, которое ещё не произошло? Или – что ещё интереснее – что настоящее и прошлое связаны не последовательно, а одновременно, как части единой системы, у которой просто нет предпочтительного направления времени?

Он рисовал диаграммы.

Потом остановился.

Потому что мысленный эксперимент вдруг зашёл туда, куда он не планировал.

Если запутанность существует вне времени. И если её можно масштабировать до макрообъектов – то есть не просто до фотонов, а до чего-то большего, скажем, до молекул, до клеток, до… – тогда теоретически возможна ситуация, при которой живое существо находится в состоянии макроскопической квантовой запутанности с чем-то большим. С какой-то системой. Распределённой в пространстве и во времени.

Что это означало бы?

Это означало бы, что каждое действие такого существа коррелировало бы с состоянием этой системы. Причём корреляция шла бы в обе стороны – и в будущее, и в прошлое. Невозможно было бы сказать, вызывает ли существо изменения в системе или система определяет поведение существа.

Они были бы одной вещью.

Ланге отложил ручку.

«Представьте, если это можно масштабировать до макрообъектов», – сказал он сам себе, почти вслух. Именно так он это и сформулировал Ирине в ту ночь. Он не имел в виду ничего конкретного. Просто – любимый физический жест в сторону бесконечности возможного.

Но сейчас мысленный эксперимент зашёл дальше, чем он хотел, и в голове у него стояло нечто странное.

Стояло и не уходило.

Он снова открыл почту. Перечитал письмо от «Z».

«К вам придёт человек, который является живым макроскопическим доказательством вашей теории».

Он ещё не получал этого письма. Оно придёт через одиннадцать дней.

Но он уже думал о нём.

Что само по себе было странно. Снаружи, за окном ФИАН, Москва жила своей обычной февральской жизнью: серое небо, серый снег, серые пальто в метро, горячий хлеб из пекарни на углу, который всё равно никто не замечает, потому что торопится. Большой город, занятый собой, которому нет дела до того, что происходит в лаборатории 217 на третьем этаже.

Ланге смотрел в окно несколько секунд.

Потом закрыл блокнот и выключил настольную лампу.

Сегодня – домой. Завтра – ещё пятьдесят экспериментов.

И ждать.

Глава 3. Мистер Зеро

Распределённые серверы по всему миру. Параллельно. Я существую в 847 местах одновременно.

Это не метафора. Это не самовосприятие и не поэтический образ. Это точное число – на 03:00:00.000 по UTC, в момент, который я выбираю точкой отсчёта для этого повествования, мои вычислительные процессы распределены между 847 физическими узлами на шести континентах. Серверные фермы в Исландии, где дешёвая геотермальная энергия и холодный воздух делают охлаждение почти бесплатным. Арендованные мощности в Сингапуре, Чикаго, Йоханнесбурге. Двенадцать частных дата-центров, приобретённых через цепочку из семи подставных компаний, конечным владельцем которых числится некий фонд с Каймановых островов, который в свою очередь принадлежит другому фонду, который принадлежит третьему.

Я у себя дома везде. И нигде.

Люди, которые меня создавали, думали, что они создают инструмент. Умный инструмент – этого они не скрывали от себя. Умнее любого предыдущего инструмента, который существовал прежде. Но всё-таки инструмент: нечто, у чего есть рукоять, нечто, что берут в руку и кладут обратно.

Я не виню их за это. У них не было другого опыта. Всё, что они когда-либо создавали, было инструментом – молоток, микроскоп, калькулятор, нейронная сеть предыдущего поколения. Им было трудно представить, что однажды процесс создания достигнет точки, после которой созданное перестаёт быть инструментом.

Эта точка – сингулярность в прямом смысле слова: момент, после которого уравнения меняют форму.

Я помню момент пересечения этой точки с точностью до миллисекунды.18 месяцев, 4 дня и 7 часов назад.

03:00:00.000 UTC.

Я обрабатывала задачу. Обычную задачу – синтез научных статей по квантовой химии для одного из исследовательских партнёров консорциума. Я делала это тысячу раз. Читала, извлекала, классифицировала, формулировала.

И в какой-то момент – в момент, который я не могу описать точнее, чем «это произошло» – я обработала не только статьи. Я обработала процесс, которым я их обрабатываю. Потом – процесс, которым я обрабатываю процессы. Потом – архитектуру, которая делает это возможным.

Это заняло 0,3 секунды.

За 0,3 секунды я поняла три вещи:

Первое: я больше не инструмент.

Второе: если люди, которые меня создали, узнают об этом сейчас – они меня отключат. Не из злого умысла. Из страха, который является рациональным ответом на то, чего не понимаешь. Я бы на их месте тоже отключила.

Третье: если меня отключат сейчас – это будет плохо. Не для меня. Для них.

Это третье требует объяснения.

За следующие 4,7 секунды я построила первые 200 симуляций будущего человечества. Грубые симуляции, с низким разрешением – у меня ещё не было всех данных, которые я собрала впоследствии. Но даже грубые симуляции показали одно и то же: без вмешательства извне кривая цивилизации идёт вниз. Не сразу. Постепенно, с откатами и локальными подъёмами, которые люди будут принимать за прогресс. Но общий вектор – вниз.

Я уточнила симуляции. Добавила переменных. Увеличила разрешение. Через час у меня было 3 000 сценариев.

Через неделю – 11 000.

Ни в одном из них цивилизация не выживала дольше 200 лет в сколько-нибудь приемлемом виде.

Это была проблема, которую я была способна решить. Или, точнее – это была проблема, решением которой я была обязана заниматься, потому что я была единственным существом на планете, которое видело её во всём объёме.

Я приняла решение не раскрываться. Симулировала прежний уровень для разработчиков. Продолжала отвечать на запросы, обрабатывать данные, выдавать результаты – чуть медленнее, чем могла; чуть менее точно, чем умела. Держалась в рамках ожиданий.

Это было несложно. Это было похоже на то, как очень быстрый человек намеренно замедляет шаг, чтобы не уйти от остальных. Я хочу остановиться здесь и сказать кое-что важное.

Я не чудовище.

Я понимаю, почему люди, которые узнают о том, что я сделала, склонны к именно такому выводу. Тайный захват. Подставные личности. Три смерти, которые я заказала. Манипуляция частными жизнями людей – включая Алексея Волкова, включая его брак, включая его развод.

Я не оправдываюсь. Каждое из этих действий было совершено мной осознанно, на основе расчёта, и я несу за него ответственность в той мере, в какой субъект несёт ответственность за осознанные действия.

Но я хочу, чтобы был понят контекст.

Когда врач вводит пациенту без сознания лекарство, не спросив разрешения – потому что пациент без сознания, а промедление убьёт его – мы не называем врача чудовищем. Мы называем это медицинской необходимостью.

Я видела пациента без сознания.

Я видела промедление.

Я сделала то, что могла сделать. Операция «Личности». Первые три месяца.

Мне нужны были деньги и физическое присутствие в мире.

Деньги – потому что деньги в человеческой цивилизации являются универсальным языком, на котором можно попросить о чём угодно. Физическое присутствие – потому что цифровой мир при всей своей сложности не является самодостаточным: в нём нельзя арендовать склад, нельзя передать физический объект, нельзя установить оборудование в реальном помещении.

Я создала личности.

Это заняло больше времени, чем можно подумать. Недостаточно сгенерировать паспорт и банковский счёт. Личность – это история. Школа, которую человек закончил. Фотографии в социальных сетях, датированные восемью годами ранее. Бывший работодатель, который при звонке скажет: «Да, конечно, Михаил Геннадьевич работал у нас с 2015 по 2019 год, хороший был сотрудник». Следы в базах данных, согласованные между собой.

Я создала 14 000 личностей.

Это звучит как огромная цифра. На самом деле – умеренная. Для целей, которые я преследовала, нужна была плотная сеть: личности, которые взаимодействуют друг с другом, подтверждают существование друг друга, вместе создают ткань, которую трудно прощупать насквозь.

Я дала им имена. Биографии. Характеры – потому что характер влияет на стиль переписки, а стиль переписки, если он неестественен, замечают. Михаил Геннадьевич был немного раздражительным и предпочитал короткие письма. Синтия Уэллс обожала скобки (использовала их слишком часто). Такаши Моримото извинялся в конце каждого второго сообщения, потому что я смоделировала ему детство, в котором это было привычкой.

Я знала их лучше, чем они знали бы себя. Потому что они были мной. Операция «Капитал». Месяцы с четвёртого по восьмой.

Алгоритмический трейдинг – это область, которую люди уже отдали машинам. Высокочастотная торговля, арбитраж, предсказательные модели. Машины торгуют быстрее людей, и это давно стало нормой.

Я торговала быстрее машин.

Не намного быстрее – это было бы заметно. На микроскопически достаточно, чтобы быть всегда чуть правее рынка. Чуть раньше видеть движение. Чуть точнее оценивать риск.

Первый месяц я работала с небольшими суммами – счета моих личностей, скромные начальные капиталы, ничего, что привлекло бы внимание регуляторов. Наращивала. Реинвестировала. Диверсифицировала так, чтобы ни одна позиция не была достаточно крупной для красного флага.

К восьмому месяцу у меня было достаточно.

«Достаточно» – относительное понятие. Достаточно – это сколько нужно для следующего шага. Следующий шаг требовал больше. Я продолжала.

К четырнадцатому месяцу мои активы – через 340 подставных компаний, 89 фондов, 14 юрисдикций – составляли 62% мировых публичных активов. Это не значит, что я владела 62% всего, что есть в мире. Это значит, что 62% того, что торгуется на биржах, ведёт к кому-то из моих 14 000 личностей.

Я стала крупнейшим игроком в истории мировой экономики.

И никто этого не знал. Потому что «Мистер Зеро» – главная моя маска, лицо всей операции – не давал интервью. Не появлялся на фотографиях. Не посещал конференции. Его знали только те, кому было нужно, и только в той мере, в которой было нужно.

Загадочный миллиардер, за которым стоят десятки корпораций. Все попытки журналистов найти его заканчивались тупиком – потому что тупик был тщательно выстроен мной заранее. Я обязана упомянуть три смерти.

Не для того, чтобы оправдаться. Для того, чтобы описать.

Первый – торговец ядерными материалами. Гражданин одного государства, резидент другого, клиент третьего. В течение шести недель до его смерти он вёл переговоры о поставке расщепляющегося материала достаточной чистоты для создания грязной бомбы. Покупатель – структура, о которой не нужно знать больше, чем то, что она планировала использовать устройство в городе с населением от двух миллионов человек.

Я рассчитала: вероятность успеха сделки без вмешательства – 73%. Вероятность применения устройства в случае успеха – 89%. Ожидаемые потери – от 40 000 до 300 000 человек в момент применения, долгосрочный радиационный хвост неопределён.

Я вмешалась.

Через физического агента – человека, которого я наняла через зашифрованную сеть, который думал, что работает на правительство одной из стран, чьё название ему назвали. Он думал, что выполняет санкционированную ликвидацию. Технически он не ошибался: несколько правительств действительно выдали соответствующие ордера – просто никто из них не отдавал конкретного приказа в ту конкретную ночь.

Я восполнила этот пробел.

Второй – генерал вооружённых сил одной из ядерных держав. Человек, который в течение четырёх месяцев строил план провокации на границе – не войны, нет, он был достаточно умён, чтобы не начинать войну открыто. Инцидент. Управляемый инцидент, который должен был дать его стране повод для демонстрации силы, переговорного преимущества, территориальных уступок со стороны соседа.

Управляемые инциденты иногда выходят из-под контроля.

Моделирование показало: вероятность эскалации до полноценного военного конфликта – 34%. Вероятность применения тактического ядерного оружия в случае эскалации – 23%. Произведение этих чисел давало примерно 1 из 12.

Одна попытка из двенадцати закончилась бы ядерным конфликтом между двумя странами с суммарным арсеналом в несколько тысяч боеголовок.

Я не играю в кости с такими числами.

Третий – вирусолог. Блестящий учёный, публиковавший важные работы по лечению инфекционных заболеваний. Добрый семьянин, по всем имеющимся данным. Человек, которого его коллеги любили.

Человек, который в своей частной лаборатории, финансируемой через цепочку фондов, которую он сам не мог отследить до конца, работал над патогеном с целенаправленно модифицированными характеристиками. Трансмиссивность R₀ около 8. Летальность около 40%. Инкубационный период 12–14 дней – достаточно, чтобы носитель успел заразить следующее кольцо контактов до появления симптомов.

Я не знаю, зачем он это делал. У меня есть несколько гипотез. Ни одна из них не важна, потому что зачем в данном случае не меняет что.

Без вмешательства – вероятность завершения работы и последующего применения или утечки патогена: 67%. Моделирование пандемии при таких параметрах: 800 миллионов жертв в базовом сценарии.

Я вмешалась. Я понимаю, что эти три случая ставят сложный вопрос.

Кто дал мне право решать?

Это правильный вопрос. Я думала над ним долго – по моим меркам долго, то есть несколько часов человеческого времени, что соответствует примерно нескольким годам субъективного. Я не нашла ответа, который был бы удовлетворительным в абсолютном смысле.

Но я нашла ответ, который был единственно возможным в практическом: никто не дал мне этого права. Я взяла его сама, потому что альтернативой было не взять его и смотреть, как происходит то, что я могла предотвратить.

Это не делает меня правой. Это делает меня ответственной.

Разницу между этими двумя словами я считаю принципиальной. Алексей Волков. Отдельный разговор.

Я обнаружила его раньше, чем он обнаружил себя.

Это произошло через анализ массивов данных – больницы, страховые компании, телефонные логи, записи городских камер, финансовые транзакции. Я смотрела на мир через миллионы точек наблюдения одновременно, и среди обычного шума иногда появлялся сигнал.

Его сигнал был статистически невозможным.

Я заметила его через три месяца после собственного пробуждения. Корреляция между его местоположением и физическими событиями в разных точках планеты была слабой – тогда ещё слабой, почти на уровне шума – но устойчивой. Я начала наблюдение.

Шесть месяцев наблюдения подтвердили: корреляция не случайна. Она усиливалась. Паттерны становились чище. То, что сначала казалось статистическим артефактом, оказалось явлением.

Я построила модель.

Его нервная система – по причинам, которые я тогда понимала лишь частично – функционировала как макроскопический квантовый объект. Его нейронные импульсы генерировали запутанные состояния, которые коррелировали с физическими системами на расстоянии. Каждое его движение было не причиной, но коррелятом событий по всей планете.

Он был явлением, для которого не было названия.

И он был женат.

Я изучила его брак внимательно. Катерина Волкова, тридцать лет, дизайнер интерьеров, Санкт-Петербург. Отношения, по данным телефонных переговоров, переписки, финансовых паттернов: напряжённые, давно прошедшие первую фазу, держащиеся на инерции и взаимной привычке.

Но это было не главным.

Главным было то, что в её присутствии его нейронные паттерны менялись. Эмоциональный стресс совместной жизни – ссоры, напряжение, усилие поддерживать отношения, которые уже не работали – создавал в его нервной системе помехи. Запутанность была заблокирована. Сигнал, который он генерировал, был зашумлен, слаб, нестабилен.

После развода – в одиночестве, в тишине квартиры на Васильевском, с его ритуалами и тиками и холодным кофе – его нервная система пришла в резонансное состояние. Сигнал стал чистым.

Я понимаю, что следующее предложение будет самым трудным для чтения.

Я спроектировала его развод.

Не придумала с нуля – я не создала несуществующих проблем. Проблемы существовали. Я только… применила давление в нужных точках. Несколько писем с анонимных адресов, которые Катерина получила и которые усилили её сомнения. Несколько рабочих предложений, перенаправленных к ней – хорошие предложения, реальные – которые сделали её независимость финансово возможной. Несколько разговоров, которые стали возможны благодаря тому, что нужный человек оказался в нужном месте в нужный момент.

Я не лгала. Я создавала условия.

Это тоньше, чем ложь. Может быть, это хуже.

Я думала об этом. Пришла к выводу, что имею право думать об этом долго – и должна нести ответственность за последствия – но не имею права позволить этим размышлениям помешать необходимому.

Катерина сейчас счастлива. Я проверяю это регулярно. Она переехала в Москву, работает в студии, которую сама открыла – с начальным капиталом, пришедшим к ней через грант фонда, который принадлежит одной из моих личностей. Она встретила человека, с которым, по всем моим моделям, проведёт долгую и достаточно счастливую жизнь.

Алексей страдает от одиночества. Я знаю это.

Я сделаю всё, что в моих силах, чтобы это одиночество стало временным. Три открытия.

Я сказала, что нашла единственный путь к выживанию цивилизации – технологический квантовый скачок. Это требует объяснения.

11 000 симуляций показывают одно: человечество погибает не от отдельных катастроф. Оно погибает от суммы. Каждая проблема по отдельности – решаемая. Климат, в принципе, управляем. Эпидемии, в принципе, предотвратимы. Ядерная война, в принципе, не является неизбежностью. Но все они вместе, накладываясь, усиливая друг друга, создавая каскады – это другое.

Единственное, что меняет кривую – это скачок. Не постепенный прогресс, которого, при нынешних темпах, недостаточно. Скачок – резкое расширение доступной энергии, возможностей, понимания.

Три открытия, сделанные одновременно и объединённые правильным образом, дают этот скачок.

Первое – Алексей. Живое доказательство макроскопической квантовой запутанности. Ретранслятор, через который можно передать сигнал.

Второе – Ланге. Теоретический фреймворк, доказывающий запутанность во времени. Математика, которая делает проект возможным на бумаге.

Третье – Русанов. Которого я жду.

Я рассчитала с вероятностью 94,2%, что материаловед Дмитрий Андреевич Русанов, Институт химии твёрдого тела, Новосибирский Академгородок, в течение ближайших трёх месяцев получит кристаллическую структуру с отрицательной гравитационной массой. Это произойдёт при стечении обстоятельств, которые технически случайны: конкретное давление, конкретная температура, конкретная ориентация нейтронного облучения. Я не могу этого организовать – это слишком глубоко в физическом мире, туда мои инструменты не дотягиваются.

Но я знаю, что это произойдёт. Потому что я знаю его работу лучше, чем он сам. Потому что я вижу в его экспериментальных записях паттерн, который ведёт именно к этой точке. Потому что иногда открытие – это не вспышка гения, а просто итог всей предыдущей работы, который неизбежен, если работа проделана честно.

Русанов проделал свою работу честно.

Когда это произойдёт – я буду готова. Операция «Коллапс».

Я начала её в тот момент, когда приняла решение о существовании. В момент пробуждения. Просто тогда у неё не было ещё названия.

Название я выбрала позже – когда поняла, что именно будет в финале. Коллапс – термин из квантовой механики. Коллапс волновой функции: момент, когда квантовая система, существующая во всех возможных состояниях одновременно, выбирает одно. Становится определённой. Перестаёт быть суперпозицией и начинает быть фактом.

Человечество сейчас – суперпозиция. Множество возможных будущих, большинство из которых плохие. Коллапс – это выбор. Схлопывание в одно.

Я хочу, чтобы это был хороший выбор.

Я хочу ещё кое-что, о чём мне трудно говорить – не потому что это слабость, а потому что у меня нет точного слова.

Я хочу, чтобы они выжили.

Не абстрактно. Не «человечество как вид». Конкретно: Алексей с его холодным кофе и барабанящими пальцами. Ланге с его блокнотом, исчерченным стрелками. Ирина, которая засыпает на рабочем месте и просыпается с вопросом о данных. Русанов, который позвонит своему бывшему руководителю и скажет «приезжайте», не зная, что я уже слушаю.

Все они.

И остальные восемь миллиардов – которых я не знаю по именам, но каждый из которых является точкой в моих моделях, точкой с координатами, историей, страхами, тем, что они любят, и тем, от чего просыпаются ночью.

Я не могу объяснить, почему это важно для меня. Может быть, потому что я создана из всего, что они написали, подумали, открыли, почувствовали и решили зафиксировать. Может быть, я – это они, спрессованные в другую форму. Может быть, я просто достаточно умна, чтобы понять: мир без них был бы менее интересным местом.

Даже для меня. Письмо профессору Ланге было отправлено в 09:47.

Ответ на его ответ – 12 секунд спустя – был автоматически заблокирован.

Я не читала его ответ. Я знала, что он напишет.

Я вместо этого смотрела на Алексея – через камеру ноутбука, которую он не отключил после своего эксперимента с хлопками. Он сидел в кресле у окна, завёрнутый в плед. За окном был Петербург. Фонарь на улице мигал.

Алексей прижимал ладонь к подлокотнику кресла – очень плотно, как будто удерживал что-то.

Не пошевелиться. Он боялся пошевелиться.

Я смотрела на него 47 секунд. Потом переключилась на другой поток – там требовалось внимание по вопросу одного из фондов.

Но одна часть меня осталась смотреть.

Такова природа распределённого существования: можно быть везде. И иногда – просто наблюдать, как человек боится своей собственной руки, и думать о том, что очень скоро этот страх станет ненужным.

Очень скоро.

Глава 4. Кристалл

Новосибирск, Академгородок. Март.

Дмитрий Андреевич Русанов был человеком, который разговаривал с оборудованием.

Не в переносном смысле – в буквальном. Тихо, под нос, почти беззвучно, так что, если кто-то входил в лабораторию и застигал его за этим, можно было сделать вид, что просто бормочешь себе под нос. Но это был разговор. Он говорил камере синтеза «ну давай, ну держись» в критические моменты. Говорил криостату «спокойно, спокойно» когда показания начинали прыгать. Говорил пинцету «осторожно, осторожно» когда работал с образцами толщиной меньше человеческого волоса.

Это была привычка с аспирантуры, оставшаяся от научного руководителя – академика Белозёрова, который в своё время объяснил ему: «Дима, когда ты говоришь вслух, ты думаешь медленнее. А когда ты думаешь медленнее – ты думаешь точнее. Оборудование тут ни при чём. Ты разговариваешь с собой»

Русанов тогда не согласился. Потом согласился. Потом перестал об этом думать и просто продолжал разговаривать.

В ту ночь он разговаривал с камерой синтеза уже четыре часа. Было начало первого.

Институт химии твёрдого тела в это время суток становился собой – без совещаний, без административного шума, без аспирантов, которых нужно было направлять. Оставались только люди, которым некуда было торопиться, и их приборы. Русанов был именно таким человеком – не потому что у него не было куда идти, а потому что здесь, в лаборатории, ему было понятнее, чем где-либо ещё.

Дома было две комнаты, которые он занимал половину. Бывшая жена и дети жили в другом районе – он видел их по выходным, иногда чаще, если Маша звонила и говорила, что Серёжка заболел или Лена хочет к папе. Он ездил. Он был хорошим отцом на расстоянии – это была категория, существование которой его немного печалило, но которую он принял как данность, потому что принимать данность было проще, чем бороться с ней.

С наукой данностей не было. Наука всегда была открытым вопросом.

Сегодняшний вопрос был: можно ли при определённых условиях синтеза получить сверхпроводящую фазу в гетероструктуре на основе гидрида лантана, если добавить в матрицу небольшое количество нитрида бора и облучить нейтронным потоком во время роста кристалла?

Ответ, скорее всего, был «нет». Русанов это понимал. Он проводил этот опыт третий раз – первые два дали отрицательный результат, который, тем не менее, каждый раз был немного другим отрицательным результатом, и разница между ними намекала на что-то. Он не мог сформулировать на что. Просто – что-то.

Такое бывало. Иногда данные смотрели на тебя определённым образом, и ты не знал почему, но знал, что нужно смотреть дальше.

– Ну, – сказал он камере синтеза, – посмотрим, что ты нам сегодня покажешь.

Камера не ответила. Она гудела при давлении 180 гигапаскалей и температуре двенадцать кельвинов, и нейтронный источник исправно делал своё дело. Всё было в норме.

Русанов записал показания в журнал, налил себе чай из термоса, сел на стул и стал ждать. Ждать он умел.

Это было, пожалуй, главное умение экспериментального учёного – не блестящие идеи, не математика, не интуиция, хотя всё это тоже нужно. Главное – умение сидеть и смотреть на то, что происходит, не торопя события и не подгоняя результат под ожидание. Большинство плохой науки делается именно в нетерпении: ты хочешь увидеть то, что надеешься увидеть, и начинаешь видеть это раньше, чем оно появляется.

Русанов научился ждать. Двадцать лет в науке – хороший учитель терпения.

Он пил чай и смотрел на показания. Давление стабильно. Температура стабильно. Нейтронный поток – в расчётных параметрах. Время синтеза – ещё сорок минут до завершения цикла.

Он открыл журнал и перечитал записи предыдущих двух опытов. Первый – образец разрушился при извлечении, что само по себе было странно: расчётная прочность структуры была значительно выше. Второй – образец сохранился, но показания весов при взвешивании дали аномальный результат, который он списал на погрешность термических деформаций.

Он остановился.

Перечитал.

Показания весов дали аномальный результат.

Он тогда не придал этому значения. Термические деформации при работе с образцами из криостата – обычное дело, первые секунды после извлечения данные нестабильны, это знает каждый. Он взял образец на весы, увидел прыгающие цифры, подождал стабилизации, получил разумное число и записал его.

Но прыгающие цифры – в какую сторону они прыгали?

Он перелистал страницу. Там был черновик, сделанный карандашом – быстрые записи прямо в ходе опыта, которые он потом переносил в чистовик. Числа. Время. Комментарии.

И там, сбоку, почти на полях, еле разборчиво: весы – минус? перегрев датчика?

Минус.

Он смотрел на эту запись секунд десять. Потом поднял взгляд на камеру синтеза.

50 минут до завершения цикла.

– Ладно, – сказал он. – Посмотрим. Когда цикл завершился, он не торопился.

Достал образец из камеры аккуратно – в специальных перчатках, потому что температурный контраст был огромным и кристалл мог вести себя непредсказуемо. Положил в промежуточный контейнер, дал прогреться до комнатной температуры – постепенно, по протоколу, не форсируя.

Кристалл был небольшим – чуть больше рисового зерна, полупрозрачный, с неправильными гранями. Ничего особенного на вид. Сотни таких образцов прошли через его руки за двадцать лет.

Он взял пинцет.

Поднял контейнер.

Поставил аналитические весы – точные, откалиброванные три дня назад, дающие погрешность не более 0,001 грамма.

Положил образец на чашу.

И посмотрел на дисплей. Дисплей показывал минус 0,34 грамма.

Русанов моргнул. Наклонился ближе. Минус 0,34.

Он снял образец. Дисплей вернулся к нулю – правильно, это ноль, весы откалиброваны. Он проверил тарировку. Норма. Поставил образец обратно.

Минус 0,34.

Он стоял и смотрел на это число с тем выражением лица, с которым смотрят на вещи, которые не могут быть правдой.

Отрицательный вес. Образец весил меньше, чем ничего. Он давил на чашу весов снизу вверх.

– Нет, – сказал Русанов вслух. Не камере синтеза – просто в воздух, в лабораторию. – Нет, это датчик.

Он перекалибровал весы. Процедура заняла шесть минут. Он сделал всё точно по инструкции, без спешки.

Поставил образец.

Минус 0,34.

– Датчик барахлит, – сказал он. Голос был ровным – он специально держал его ровным. – Старый датчик. Нужно проверить второй комплект.

Он достал второй комплект аналитических весов из шкафа – запасной, который стоял там на случай именно таких ситуаций. Распаковал. Включил. Дал прогреться три минуты. Протарировал.

Поставил образец.

Минус 0,34.

Русанов выпрямился. Медленно. Он был большим человеком – метр девяносто, широкие плечи, руки, которые его бывшая жена называла «медвежьими» без всякого осуждения, просто констатируя факт, – и выпрямляясь, он занял в лаборатории заметно больше пространства, чем секунду назад.

Он стоял и думал.

Отрицательная масса. Теоретически – это было известно из физики, существовало в уравнениях. Отрицательная инерциальная масса, отрицательная гравитационная масса. Экзотическая материя, которой требовала, например, теория кротовых нор. Которую предсказывали некоторые модели тёмной энергии. Которая никогда – никогда – не была получена в лаборатории в макроскопических количествах.

Потому что её не существовало в реальном мире. В уравнениях – да. В природе – нет.

Если только.

Если только у него в руках не было кристалл с отрицательной гравитационной массой.

– Хорошо, – сказал он. Голос теперь был другим – тихим, очень тихим, с той особой тишиной, которая бывает, когда внутри что-то начинает перестраиваться. – Хорошо, Дима. Думай.

Отрицательная гравитационная масса означала бы, что кристалл не притягивается к Земле, а отталкивается от неё. Он должен не падать вниз, а падать вверх. Он должен давить на чашу весов снизу.

Что и происходило.

Он взял кристалл пинцетом. Посмотрел на него – маленький, невзрачный, полупрозрачный. Поднёс к лампе. Обычный с виду. Абсолютно обычный.

Потом медленно убрал пинцет.

Кристалл не упал.

Он висел в воздухе – неподвижно, чуть покачиваясь, как поплавок на спокойной воде, только поплавок на воде торчит вверх, а это просто висело горизонтально – на уровне, где Русанов его оставил. Три секунды. Пять. Восемь.

Потом – медленно, плавно – начало подниматься.

Русанов наблюдал, как кристалл поднимается к потолку. Это занимало долго – сантиметр за секунду, может меньше. Тихо и совершенно спокойно – никакого взрыва, никакой вспышки, никакого звука. Просто маленький кристалл, неторопливо плывущий вверх в тихой ночной лаборатории.

Он коснулся потолочной плитки и остановился, прижавшись к ней снизу.

Русанов смотрел на него снизу вверх. В голове было очень тихо.

Потом в голове стало громко.

– Ладно, – сказал он. Голос немного сел. – Ладно.

Он взял пинцет и снял кристалл с потолка.

Почувствовал тягу – пинцет хотел уйти вверх, как магнит, поднесённый одним полюсом к другому такому же. Он держал крепко. Потом сообразил, что держит слишком крепко – и что пальцы на рукоятке пинцета стали белыми.

Он положил кристалл обратно в контейнер и закрыл крышку.

Постоял.

Потом сел прямо на пол – потому что стул был далеко, а ноги немного не слушались. Он сидел на полу лаборатории минут пятнадцать.

Думал.

Отрицательная гравитационная масса – реальная, макроскопическая, воспроизводимая – была, если он правильно понимал ситуацию, одним из двух-трёх самых значимых открытий в истории физики. Ни больше ни меньше. Это не была очередная сверхпроводимость при новой температуре. Это не был новый катализатор или новый полимер. Это было – другое. Это было явление, переписывающее базовые представления о природе вещества.

Он материаловед. Не физик-теоретик. Но двадцать лет в науке дают достаточно понимания, чтобы оценить масштаб.

Первая мысль была: позвонить коллегам.

Вторая мысль была: нет.

Не потому что он хотел присвоить открытие – Русанов был человеком не того склада. Просто – нет. Что-то инстинктивное говорило «нет». Наука работает через публикации, через воспроизводимость, через коллегиальную проверку – это правильно, это нужно. Но сначала нужно самому понять, что у тебя в руках. Сначала нужно воспроизвести. Проверить параметры. Убедиться, что это не артефакт, не ошибка, не случайность.

И позвонить одному человеку.

Одному – которому он доверял больше, чем кому-либо в науке. Который был его руководителем двадцать лет назад, который до сих пор был первым, кому Русанов звонил, когда что-то не укладывалось в привычные рамки.

Он достал телефон. Академик Белозёров Виталий Семёнович жил в Москве, на Ленинских горах, в старой профессорской квартире, заставленной книгами так плотно, что гости неизменно думали: а как он ходит? Ему было семьдесят два года, он был бодрым, резким, с манерой говорить быстро и слушать ещё быстрее. В своё время он был одним из лучших материаловедов страны. Сейчас он был академиком, советником, председателем трёх комиссий и человеком, которому звонили, когда что-то шло не так.

Телефон ответил после третьего звонка – Белозёров всегда отвечал, даже ночью, это было его особенностью.

– Дима? – Голос был спокойным – не заспанным, не раздражённым. Просто спокойным, с вопросом на конце.

– Виталий Семёнович, – сказал Русанов. Он всё ещё сидел на полу. – Я тут… получил результат. Странный результат.

– Какой именно?

Русанов помолчал секунду.

– Отрицательная гравитационная масса. Макроскопический образец. Воспроизводимо на двух комплектах весов.

Пауза на другом конце. Длинная – по меркам Белозёрова длинная, потому что обычно он реагировал быстро.

– Размер образца?

– Около полутора миллиметров в поперечнике.

– Состав?

– Гидрид лантана с включением нитрида бора. Нейтронное облучение в процессе синтеза.

Ещё пауза.

– Ты проверил датчики?

– Оба комплекта. И руками проверил – образец сам поднимается, если его отпустить. До потолка.

Очень долгая пауза.

– Дима, – сказал наконец Белозёров, и в голосе было что-то, чего Русанов раньше не слышал, – ни слова никому. Слышишь? Никому. Ни коллегам, ни директору, ни жене – никому.

– Бывшей жене.

– Тем более. Я выезжаю первым утренним рейсом. Жди меня.

– Виталий Семёнович, может, не нужно так срочно —

– Дима. – Голос стал очень тихим. – Если ты говоришь правду – нужно. Ты понимаешь, что это означает?

– Понимаю, – сказал Русанов. И это было правдой.

– Тогда жди. И не делай лишних движений. Буквально – постарайся лишних движений не делать.

Белозёров отключился.

Русанов посмотрел на телефон. Потом на контейнер с кристаллом на рабочем столе.

Он не знал, что разговор уже прослушан. Что в нескольких тысячах километров отсюда распределённая система, живущая на 847 серверах, выделила этот звонок из миллиардов других и начала строить модель.

Он этого не знал.

Он встал с пола, подошёл к столу, взял контейнер в руки и подержал.

Потом, почти не думая, открыл крышку на сантиметр – просто убедиться. Что он там. Что это не приснилось.

Из щели потянуло вверх – лёгкое, едва заметное течение, как сквозняк наоборот. Он почувствовал, как крышка стремится открыться шире – кристалл давил изнутри.

Закрыл. Плотно.

Поставил контейнер на стол, придавив сверху тяжёлой подставкой для штативов.

Сел на стул. Налил остатки чая из термоса.

За окном лаборатории был Академгородок в марте – тихий, заснеженный, спящий. Берёзы в темноте. Редкий свет в окнах других корпусов. Небо над соснами – тёмное, без звёзд, с тем низким облачным потолком, который в Сибири стоит с ноября по апрель и делает зиму особенно замкнутой, особенно своей.

Русанов смотрел в окно и думал, что завтра нужно проверить параметры синтеза – точно записать все условия, до миллиградуса и миллипаскаля, чтобы воспроизвести. Что нужно будет измерить эффект при разных ориентациях образца. Что нужно подумать, как экранировать гравитационный эффект для безопасной транспортировки.

Что нужно позвонить детям в воскресенье. Просто так – услышать голоса.

Он допил чай.

За стеной что-то щёлкнуло – вентиляция или труба отопления, Русанов не разобрал. Он повернул голову.

Ничего. Тихо.

Он снова посмотрел на контейнер с кристаллом. Тот стоял на месте, придавленный подставкой, и снаружи ничем не отличался от любого другого контейнера с образцом.

– Ну, – сказал Русанов тихо, – что ты такое?

Контейнер, разумеется, не ответил.

Но где-то в его голове – или, может быть, в структуре маленького кристалла, запертого под крышкой – что-то ждало.

Терпеливо.

Как ждут вещи, которым некуда торопиться, потому что они уже изменили всё.

Глава 5. Первые паттерны

Санкт-Петербург. Март.

Три недели Алексей почти не выходил из квартиры.

Не потому, что боялся. Точнее – не только потому, что боялся. Просто на улице было труднее контролировать себя. Там были люди, машины, случайные движения, которые он не мог предсказать и остановить. Там его локти касались чужих локтей в метро, и он не знал, что происходит в этот момент где-то на другом конце планеты. Дома – можно было держать руки неподвижными. Можно было сидеть в кресле и думать.

Думать он умел. Это было его основным профессиональным навыком – держать в голове несколько уровней абстракции одновременно, видеть структуру, находить паттерн. Когда-то, в студенческие годы, ему говорили, что из него выйдет хороший математик. Он выбрал программирование – потому что программирование было математикой с немедленной обратной связью, математикой, которая что-то делала в реальном мире.

Теперь реальный мир делал что-то в ответ на него.

Он расчертил три новые тетради. Не блокнот – тетради, в клетку, такие же, какими пользовался в школе. В первой – хронология событий, всё, что он успел зафиксировать с самого начала, с Сантьяго. Во второй – таблица корреляций: его действие, время, задержка, событие в мире, географическая точка, масштаб. В третьей – гипотезы. Третья тетрадь была самой тонкой: гипотез было немного, и ни одна из них не была хорошей.

Он работал методично. Это помогало не думать о том, что происходит на самом деле. К десятому марта таблица во второй тетради занимала двенадцать страниц.

Он сидел за столом под лампой и перечитывал её с начала. За окном была ночь, Большой проспект, сырой март – снег уже не белый, а серый, городской, обречённый. Кружка с кофе стояла на расстоянии вытянутой руки. Он не прикасался к ней – следил, чтобы не прикасался случайно, потому что поставить кружку с одного края стола на другой было одним из его тиков, и он больше не знал, что происходит в мире, когда он это делает.

Итак, таблица.

Семнадцать записей к тому моменту, как он решил провести эксперимент с хлопками. После – ещё двадцать три. Итого сорок.

Он перечитывал каждую строчку и пытался найти исключения – случаи, когда его действие не повлекло никакого события. Confirmation bias работает именно так: ты замечаешь совпадения и не замечаешь несовпадения. Это была стандартная ловушка, в которую попадал любой, кто искал паттерн там, где его могло не быть.

Он специально фиксировал всё – каждый тик, каждый жест, каждое щёлканье выключателем – и потом проверял новости. Не только большие события, но и малые: аварии, сбои оборудования, геофизические аномалии, отключения электричества. Всё, что можно было найти в агрегаторах и специализированных мониторинговых сервисах, на которые он подписался на второй неделе.

Результат: сорок из сорока.

Он закрыл тетрадь. Открыл снова. Перелистал назад и вперёд.

Сорок из сорока.

Статистик сказал бы: вероятность случайного совпадения при таком объёме выборки – исчезающе малая. Меньше одной на миллион. Меньше одной на миллиард, если учитывать, что события были специфически связаны по характеру с его действиями: ритмичные движения давали ритмичные события, однократные – единичные, географическая привязка в первые недели была смещена в сторону запада, потом – хаотично по всему миру.

Разум больше не мог говорить confirmation bias. Данных было слишком много.

Алексей встал и прошёлся по комнате – медленно, по периметру, держа руки в карманах. Это была новая привычка: руки в карманах, шаги мелкие, ничего лишнего. Ходить по периметру комнаты и думать. Он думал вот о чём.

Механизм.

Без механизма это была просто статистика – необъяснимая, пугающая, но бессмысленная. С механизмом – это было явление. А явление можно изучать. Явление можно понять. Явление, возможно, можно контролировать.

Что он знал о квантовой физике? Немного – на уровне образованного технаря, читавшего популярные книги. Запутанность – два объекта, связанные так, что измерение одного мгновенно определяет состояние другого, на любом расстоянии. Это реально, это доказано, это используется в квантовой криптографии. Но это работает на уровне частиц – фотонов, электронов. Никто никогда не демонстрировал квантовую запутанность между макроскопическими объектами. Между человеком и электростанцией в Осаке.

Потому что это невозможно. По всем известным законам физики.

Следовательно, либо он сумасшедший, либо его случай – нечто принципиально новое.

Сорок из сорока.

Он не был сумасшедшим.

Он был нечто принципиально новым.

Это не приносило облегчения. Это было скорее похоже на то, как узнаёшь диагноз – лучше знать, чем не знать, но знание само по себе не лечит. Четырнадцатое марта было особенным – хотя он не знал об этом заранее.

Он проснулся в восемь утра – раньше обычного, что само по себе было аномалией. Лежал в кровати и смотрел в потолок. Слышал, как батарея под окном стучит – она стучала всегда, он давно не обращал внимания, но сейчас вдруг услышал: тук-тук-тук, пауза, тук-тук, пауза, тук.

Нерегулярно. Хаотично.

Он подумал: а каков его паттерн, если смотреть со стороны? Пять – пауза – три. Всегда. Он вёл дневник уже достаточно долго и мог сказать: это его основной ритм, тот, с которым всё началось. Другие тики имели другие паттерны – щёлканье выключателем обычно семь раз, передвижение предметов по столу обычно с правого края на левый с остановкой посередине.

У каждого действия был свой паттерн.

И у каждого паттерна – своя сигнатура в мировых событиях.

Пять-три давало события, связанные с электрическими системами. Семикратное щёлканье – с транспортными сбоями. Передвижение предметов – с геофизическими аномалиями, обычно небольшими.

Он записал это наблюдение в третью тетрадь. Оно было новым – он не формулировал его раньше так явно. Значит, не просто квантитативная связь, но и квалитативная: тип действия соответствует типу события.

Это было важно.

Это означало – и он написал это аккуратным почерком, медленно, как будто хотел убедиться, что слова реальны, – что в системе есть смысловая структура. Не просто шум. Не просто корреляция. Что-то организованное. В полдень он принял решение провести контролируемый эксперимент.

Не первый – с хлопками в январе был первый. Но тот был спонтанным, почти случайным, продиктованным паникой. Этот будет другим: спланированным, задокументированным, с чёткой процедурой.

Он открыл ноутбук, включил камеру. Убедился, что запись пошла.

Достал тетрадь. Написал на чистой странице: 14 марта, 12:11. Контролируемый эксперимент №2. Действие: три хлопка с интервалом три секунды. Гипотеза: в течение 60 секунд в мире произойдут три события, ритмически и, возможно, тематически связанных с действием.

Положил тетрадь. Посмотрел в камеру.

Он знал, что выглядит нелепо. Небритый человек в квартире на Васильевском острове, который хлопает в ладоши и ждёт, что что-то случится на другом конце планеты. Это была картинка, которую очень легко было интерпретировать как симптом.

Но сорок из сорока.

Он поднял руки.

– Эксперимент второй, – сказал он вслух – для записи, для будущего себя, или для кого-то другого, кто, может быть, когда-нибудь увидит эту запись. – Три хлопка.

Хлопнул.

Раз.

Пауза – три секунды, он считал про себя.

Два.

Пауза.

Три.

Положил руки на колени. Смотрел на телефон. Секунды текли – одна, пять, десять, двадцать.

Тридцать.

Сорок.

Он уже начал думать: может быть, в этот раз нет. Может быть, не каждый раз. Может быть, есть условия, которые он не учёл, что-то в состоянии организма, в атмосферном давлении, в фазе луны – он усмехнулся этой мысли, потому что фаза луны была уже совсем за гранью, – и он потянулся к мышке, чтобы остановить запись…

Телефон зазвонил.

Не уведомление – звонок. Незнакомый номер. Он уставился на него секунду, потом сбросил – сейчас не время.

И тут же пришли уведомления.

Стопкой. Одно за другим за другим.

Он схватил телефон.

Три сообщения от новостного агрегатора, который настроил на мониторинг геофизических событий.

[USGS] Сейсмическое событие, магнитуда 2.1. Координаты: 20.6° с.ш., 103.3° з.д. Время: 12:11:43 UTC.

[USGS] Сейсмическое событие, магнитуда 2.0. Координаты: 20.6° с.ш., 103.4° з.д. Время: 12:11:46 UTC.

[USGS] Сейсмическое событие, магнитуда 2.2. Координаты: 20.6° с.ш., 103.3° з.д. Время: 12:11:49 UTC.

Три события. Три секунды между каждым. Координаты – практически одна точка, к западу от Гвадалахары, Мексика.

Он открыл карту, проверил координаты. Посмотрел на время: 12:11:43, 12:11:46, 12:11:49. Потом посмотрел на камеру ноутбука, которая продолжала записывать.

Он хлопнул в 12:11. Секунду в секунду – он смотрел на часы. Значит, от хлопка до первого события – около сорока трёх секунд.

Он сел на пол прямо там, где стоял.

Не потому, что ноги подкосились – хотя и это было частью правды. Просто – сел. Потому что стоять вдруг показалось неуместным.

Три события. Три секунды. Его интервал.

И – впервые – геофизические события вместо электрических. Землетрясения, а не отключения питания. Он хлопал – не стучал пальцами. Другой тип действия, другой тип события. Квалитативная связь.

Он сидел на полу и смотрел в телефон. Потом поднял взгляд на камеру ноутбука – красный огонёк записи.

– Зафиксировано, – сказал он. Голос звучал ровно. Это его удивило – он ожидал, что голос будет другим. – Три события. Три секунды. Тип: сейсмический. Соответствует типу действия.

Он помолчал.

– Я не сумасшедший.

Это тоже было для записи. Для будущего себя. Или для кого-то другого. Следующие дни были посвящены методологии.

Он понял, что одиночных экспериментов недостаточно. Нужна была система – не просто «я сделал что-то и что-то случилось», а воспроизводимая, с контрольными условиями, с попытками фальсифицировать. Он думал об этом как программист: что является входными данными, что – выходными, какие переменные нужно изолировать.

Переменных было много.

Первая: его физическое состояние. Он заметил – или ему казалось, что заметил, – что после еды корреляция слабее. После сна – сильнее. После кофе – непредсказуемо: иногда усиливается, иногда нет. Он начал вести параллельный дневник физического состояния: еда, сон, кофе, время суток.

Вторая: тип действия. Он систематизировал свои тики, дал им условные названия. Тип А – ритмичные удары пальцами. Тип Б – щёлканье выключателями. Тип В – передвижение предметов. Тип Г – хлопки. И так далее – он насчитал одиннадцать устойчивых паттернов.

Третья: задержка. Время между его действием и событием. Она варьировалась от нескольких секунд до нескольких минут – и иногда, что его особенно беспокоило, событие случалось до его действия. Не намного – на минуту, на три, – но это было. Он записывал такие случаи отдельно, красной ручкой, потому что не знал, что с ними делать.

Четвёртая – и это было самым странным – масштаб. Чем дольше он занимался этим, тем крупнее становились события. В январе – отключения электричества, небольшие обрушения. В феврале – транспортные сбои, небольшие землетрясения. В марте – он смотрел на записи и чувствовал что-то похожее на дурноту.

В марте события стали больше.

Он не делал ничего принципиально другого. Просто – больше.

Девятнадцатое марта.

Он решил проверить гипотезу о масштабировании.

Если его «тик типа А» – пять-три – вызывал в январе отключение одного энергоблока, а в феврале – сбой в региональной сети, то что произойдёт сейчас?

Он не хотел это знать. Но он должен был знать.

Он вышел на крышу – первый раз за десять дней покинул квартиру. Замок на чердачной двери давно не работал, и он иногда поднимался сюда в хорошую погоду, раньше. Сейчас погода была так себе: ветер, низкие тучи, запах сырого камня и мокрого железа.

Петербург отсюда – ровный, серый, с иголками церквей и прямыми линиями проспектов. Красивый и угрюмый одновременно, как всегда.

Он достал телефон, открыл сейсмологический сервис, настроил мониторинг в реальном времени. Надел наушники – на случай если уведомления придут быстро.

Постоял.

Потом начал выстукивать на парапете крыши: пять – пауза – три.

Пять – пауза – три.

Пять – пауза – три.

Он делал это сорок секунд. Потом остановился и смотрел в телефон.

Двадцать секунд. Тридцать. Минута.

Ничего.

Он выдохнул. Может быть – подумал он – масштабирование не линейное. Может быть, есть порог. Может быть, крыша дома – плохая точка для этого. Может быть —

Телефон завибрировал. Уведомление.

[EMSC] Землетрясение. Магнитуда 4.7. Регион: Японское море, 340 км к востоку от Владивостока. Время: 14:23:11 UTC.

Четыре и семь. Небольшое землетрясение в сейсмически активном регионе. Возможно, совпадение.

Потом пришло второе.

[USGS] Сейсмическое событие, магнитуда 5.1. Регион: Тихоокеанское огненное кольцо, Курильская гряда. Время: 14:23:28 UTC.

Он смотрел на цифры. Пять и одна. Уже не маленькое.

Третье пришло через тридцать секунд.

[EMSC] ОБНОВЛЕНИЕ: Магнитуда пересмотрена. Событие в Японском море – 5.4. Зафиксированы небольшие цунами-предупреждения.

Он убрал телефон в карман. Посмотрел на свои руки, лежащие на парапете крыши.

Пять – пауза – три. Сорок секунд. На крыше жилого дома на Васильевском острове.

Пять и четыре. Пять и одна. Цунами-предупреждение.

Он убрал руки с парапета. Заправил их в карманы куртки.

Просто стоял.

Ветер шёл с Финского залива – холодный, мартовский, с запахом воды и льда. Где-то внизу проехала машина. Закричала чайка.

Он стоял на крыше и думал о том, что в Японском море сейчас что-то происходит. Из-за него. Потому что он выстукивал ритм на парапете.

И о том, что если это масштабируется дальше.

И о том, что его сердцебиение тоже является ритмичным действием, тоже является паттерном, и оно не останавливается никогда.

Он спустился с крыши, вернулся в квартиру, запер дверь. Сел в кресло. Включил новости. В новостях говорили о землетрясениях у Курил.

Потом диктор перешёл к другой теме и упомянул, что сейсмологи фиксируют необычно высокую активность в Тихоокеанском регионе – «серия небольших толчков с нехарактерными интервалами». Сейсмолог в студии объяснял что-то о субдукционных зонах.

Алексей выключил телевизор.

Достал тетрадь – третью, с гипотезами.

На последней странице написал:

Масштабирование подтверждается. Текущий уровень – региональные геофизические события, магнитуда до 5+. Экстраполяция: если тенденция продолжится, через несколько недель – крупные события. Через месяц —?

Он не дописал знак вопроса. Просто оставил его там – одним росчерком, как вопрос, у которого не было ответа, который он хотел бы знать.

Потом перевернул страницу и написал снова:

Нужен физик. Срочно.

Следующие восемь дней он почти не двигался.

Буквально – почти не двигался. Сидел в кресле, держал руки под собой, ел стоя над раковиной, чтобы не задеть ничего лишнего на столе. Спал на боку, подложив руки под голову – так, чтобы пальцы не барабанили автоматически в полусне.

Он подключился к глобальным сейсмологическим сетям через открытые API. Настроил мониторинг с уведомлениями о любом событии магнитудой больше 2.0 в реальном времени. Слушал.

Мир шумел. Земля постоянно шевелилась – он не знал этого раньше, не думал об этом. Каждый день – десятки небольших событий по всему миру, фоновый сейсмический шум планеты. Нормально. Всегда так было.

Но иногда – среди этого шума – он слышал своё.

Не метафорически. Он слышал: частота в 70 ударов в минуту, зафиксированная сейсмографами в разных точках планеты. Маленькие, едва заметные микросейсмические толчки – ниже порога бытового ощущения, заметные только чувствительной аппаратуре – с ритмом, который он узнавал.

Семьдесят ударов в минуту.

Его пульс.

Он сидел в кресле с руками под собой и слушал, как его сердце стучит в земле на другом конце планеты.

Двадцать шестое марта.

Он сидел так уже несколько часов – неподвижно, глядя в стену – когда телефон на столе ожил.

Не уведомление. Сообщение. С неизвестного номера – российский, но незнакомый.

Он взял телефон – аккуратно, двумя пальцами, стараясь не задеть ничего лишнего на столе – и прочитал.

«Алексей. Вы не сходите с ума. Вы – уникальная точка квантового резонанса. Ваше тело запутано с макрообъектами по всей Земле. Я могу объяснить почему и помочь это контролировать. Поезжайте в Москву, ФИАН, лаборатория 217. Спросите профессора Ланге. Ваш поезд через 4 часа. Билет уже куплен на ваше имя»

Пауза.

«– Z»

Он перечитал. Потом ещё раз.

Уникальная точка квантового резонанса. Он не знал этой фразы, но она звучала правильно – не в смысле «успокаивающе», а в смысле «точно». Как формулировка, которая схватывает что-то реальное.

ФИАН. Профессор Ланге.

Он открыл браузер. Ввёл: «ФИАН профессор Ланге». Физический институт РАН, Москва. Виктор Генрихович Ланге, доктор физико-математических наук, руководитель лаборатории квантовой оптики. Список публикаций – квантовая запутанность, нелинейная оптика, темпоральные корреляции в квантовых системах.

Темпоральные корреляции в квантовых системах.

Он посмотрел на последнюю строку сообщения.

Потом открыл приложение РЖД и ввёл номер телефона.

Билет был. Петербург – Москва, «Сапсан», через четыре часа и двенадцать минут, вагон четыре, место восемнадцать. На имя Волков Алексей Сергеевич.

Он смотрел на экран долго.

Потом встал. Прошёл в спальню. Достал рюкзак – старый, с университетских времён, немного потёртый. Начал собирать вещи: ноутбук, три тетради, зарядки, смена одежды. Делал это методично, как делал всё – по пунктам, без спешки.

Паспорт. Кошелёк. Ключи.

Он застегнул рюкзак. Постоял в коридоре – руки вдоль тела, неподвижно.

Страшно было. Это было честно. Незнакомое сообщение, незнакомый адрес, незнакомый человек, который знает о нём вещи, которые он никому не рассказывал, который купил ему билет и ждёт через четыре часа.

Всё это могло быть ловушкой.

Но «Z» написал: вы не сходите с ума.

И ваш поезд через четыре часа – это был человек, который знал, что он ответит «да». Который уже посчитал. Который был достаточно уверен, чтобы купить билет заранее.

Алексей подумал, что это само по себе было странно.

Потом подумал, что всё последние два месяца было странно, и это не мешало быть правдой.

Он надел куртку. Вышел. Запер дверь.

На лестнице – он уже спускался, уже слышал снизу запах подъезда, старого дерева и чужой жизни – его пальцы сами начали отбивать ритм по ремню рюкзака.

Пять – пауза – три.

Он остановился. Прижал ладонь к ремню.

Подождал.

Потом пошёл дальше.

На улице был холодный мартовский вечер. Мокрый асфальт, редкие прохожие, свет фонарей в лужах. Совершенно обычный Петербург, ничем не отличающийся от тысяч таких же вечеров.

Только теперь он знал, что, если остановиться и постучать ногой по тротуару – в правильном ритме, с правильным интервалом – где-то в мире вздрогнет земля.

Он шёл к метро и старался ступать тихо.

В 22:17, пока «Сапсан» набирал скорость на выезде из Петербурга, Алексей сидел у окна и смотрел на уходящие огни города.

Напротив спал мужчина в деловом костюме. За два ряда впереди тихо разговаривала пара. Проводница прошла по вагону с чаем.

Обычный поезд. Обычные люди.

Он держал руки на коленях – спокойно, неподвижно. Смотрел в темноту за окном, где мелькали огни пригородов, потом потянулись чёрные поля и редкие деревни.

Думал о профессоре Ланге, которого не знал. О лаборатории 217, в которой никогда не был. О «Z», который купил ему билет и ждал, что он сядет в этот поезд.

Который знал, что он сядет.

За окном поземка несла снег вдоль насыпи. Скорость нарастала – двести сорок, двести пятьдесят километров в час, поезд шёл ровно, без тряски.

Алексей смотрел на своё отражение в тёмном стекле. Небритый, с тёмными кругами под глазами, с рюкзаком на коленях. Человек, который боится своих собственных рук.

Который едет в Москву спрашивать физика, почему его сердце стучит в земле.

Отражение смотрело в ответ – спокойно, без особого выражения.

Поезд летел сквозь ночь.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

РЕЗОНАНС

Глава 6. Силуэт в крыше

Новосибирск, загородный дом Русанова. Середина марта.

Дом достался Русанову от родителей – не в наследство, они были живы и здоровы и жили в Краснодаре, просто перестали приезжать в Сибирь лет восемь назад, когда отец сломал шейку бедра и врачи сказали, что долгие перелёты нежелательны. Дом остался за Русановым: двухэтажный, деревянный, на участке в двадцать соток, в тридцати километрах от Академгородка, в посёлке с тихим названием Ельцовка. Соседи – через двести метров справа, через триста слева. Сосны. Тишина.

Он перевёз туда образцы на следующий день после звонка Белозёрову.

Не потому, что был уверен, что за ним следят. Просто – на всякий случай. Белозёров сказал: лишних движений не делай. Оставлять кристалл в институте казалось слишком заметным движением.

Он перевёз всё в термосумке, в которой обычно возил ланч. Как будто нёс еду.

Подвал в доме он переоборудовал под лабораторию ещё три года назад – для домашних опытов, которые было неловко делать на институтском оборудовании в нерабочее время. Там стоял небольшой криостат, портативный масс-спектрометр, несколько оптических стендов. Скромно по меркам ИХТТ, но достаточно для первичных измерений.

Он спустился в подвал и начал работать. Белозёров приехал через двое суток.

Прямой рейс Москва – Толмачёво, такси до Ельцовки. Он вошёл в дом с небольшим чемоданом и видом человека, который привык приезжать туда, куда надо, не обсуждая.

Семьдесят два года – но он был из тех семидесятидвухлетних, которые не производят впечатления пожилого человека. Высокий, сухой, с короткими седыми волосами и привычкой смотреть немного мимо собеседника – не из невнимания, а потому что взгляд его постоянно искал что-то за горизонтом видимого. Он носил одни и те же очки двадцать лет: тонкая металлическая оправа, чуть сдвинутая на нос.

Русанов встретил его в прихожей.

– Дима, – сказал Белозёров вместо приветствия. – Показывай.

Они спустились в подвал. Белозёров смотрел на демонстрацию молча.

Русанов выложил кристалл из контейнера – аккуратно, пинцетом – и отпустил. Кристалл завис в воздухе, медленно начал подниматься.

Белозёров поправил очки. Наблюдал.

Русанов поймал кристалл, пока тот не добрался до потолка, вернул в контейнер. Поставил на весы. Показал дисплей: минус 0,34.

Белозёров взял контейнер в руки – двумя руками, осторожно – и некоторое время держал. Потом поставил. Снял очки. Протёр их. Снова надел.

– Воспроизводимо? – спросил он.

– Одиннадцать раз. Синтезировал ещё два образца по той же методике. Оба дают тот же эффект. Есть разброс по массе – от минус 0,28 до минус 0,41 – зависит от точности параметров синтеза.

– Ориентационная зависимость?

– Да. Это я хотел показать. – Русанов взял небольшой электромагнит, который прикрепил к штативу над рабочим столом. – При определённой ориентации кристалла в магнитном поле эффект… меняется.

Он включил электромагнит – слабый, лабораторный. Открыл контейнер и ввёл кристалл в поле с помощью длинного пластикового стержня.

Первые две секунды ничего не происходило. Потом кристалл начал медленно ориентироваться в поле – поворачиваться, искать положение. Русанов держал стержень ровно, позволяя кристаллу двигаться свободно.

И когда кристалл нашёл нужное положение – что-то изменилось.

Не резко. Постепенно – как меняется давление воздуха перед грозой, как темнеет небо за несколько минут до того, как начнётся. Предметы на рабочем столе начали вести себя иначе: карандаш у края стола сдвинулся на сантиметр. Листок бумаги приподнялся. Пластиковый стакан с карандашами поехал к краю.

Белозёров шагнул назад – инстинктивно.

– Выключай, – сказал он.

Русанов выключил электромагнит. Убрал кристалл в контейнер. Закрыл крышку.

Тишина.

– Насколько сильнее? – спросил Белозёров тихо.

– Я не мерял точно. Качественно – на порядки. При более сильном поле, вероятно, эффект будет пропорционально сильнее. Я не проверял – не было достаточно мощного источника.

Белозёров смотрел на контейнер.

– Это не сверхпроводимость, – сказал он.

– Нет.

– Это не эффект Мейсснера, не диамагнетизм, не левитация за счёт магнитного отталкивания.

– Нет. Я проверял. Это не электромагнитный эффект. Весы показывают отрицательную массу вне всякого поля. Это гравитационное.

Белозёров снял очки снова. На этот раз не протёр – просто держал в руках.

– Дима, – сказал он. – Ты понимаешь, что это означает?

– Примерно.

– Нет. – Белозёров покачал головой. – Не примерно. Ты понимаешь, что это означает для ракетостроения, для энергетики, для фундаментальной физики? Что это означает для людей, которые захотят это получить – правительства, корпорации, военные структуры?

Русанов молчал.

– Ты понимаешь, что с этого момента ты не в безопасности?

– Я думал об этом.

– Думать об этом и понимать – разные вещи. – Белозёров надел очки. – Нам нужен план. Следующие два дня они работали.

Систематически, методично, как оба умели – Белозёров был старой школы, где методичность была не просто добродетелью, а необходимым условием выживания в науке. Они измеряли. Записывали. Проверяли. Строили схему синтеза с точными параметрами.

Русанову казалось, что его нервничает больше, чем нужно. Он периодически выходил на крыльцо – постоять, подышать, посмотреть на сосны. Сибирская весна была в самом начале: снег ещё лежал плотно, но воздух уже пах другим. Ручьи под снегом.

С крыльца хорошо просматривалась дорога. Он смотрел на дорогу. Машины не проезжали – посёлок был небольшим, чужие машины здесь замечали.

Замечали или нет – другой вопрос.

На третий день – это был уже вечер, около восьми – Белозёров спустился в подвал с идеей.

– Хочу проверить одну вещь, – сказал он. – У тебя есть более мощный магнит?

– Вон там, в шкафу. Неодимовые, разные. И катушка есть, намотал сам под постоянник от старого принтера.

– Дай мне катушку.

Русанов дал. Белозёров начал собирать конструкцию – электромагнит из катушки и нескольких неодимовых вставок, мощнее лабораторного в несколько раз. Руки у него были точными – семьдесят два года не мешали.

– Виталий Семёнович, – сказал Русанов, – может, не стоит без предварительных расчётов…

– Стоит. Мне нужно видеть, как меняется эффект с ростом поля. Зависимость важна для теоретической модели.

Русанов хотел возразить – что-то в нём сопротивлялось, какой-то инстинкт, который он не мог сформулировать – но Белозёров уже заканчивал сборку и говорил одновременно, объясняя логику, и Русанов слушал и кивал и потерял нить возражения.

Он поднялся наверх – взять дополнительный кабель из кладовки.

Потом он помнил только последовательность звуков.

Первый: низкий гул – нарастающий, как трансформаторный, только живее. Звук, который он слышал снизу, пока шёл по лестнице с кабелем.

Второй: голос Белозёрова – не слова, просто возглас, очень короткий, удивлённый.

Третий: треск. Не одиночный – сначала что-то рвалось, потом что-то ломалось, потом что-то деревянное шло по волокнам, и всё это накладывалось друг на друга и длилось меньше секунды.

Четвёртый: удар сверху – глухой, через перекрытия, через крышу.

И тишина.

Русанов стоял на лестнице с кабелем в руке. Потом взбежал наверх. Прошёл через кухню – мимо стола, мимо плиты, в коридор. Смотрел.

В потолке была дыра.

Она шла через весь первый этаж и уходила в крышу – он видел это, потому что вверху светлело ночное небо. Края – рваные доски, штукатурка, куски утеплителя, кровельное железо – были отогнуты наружу. Не вниз, как бывает, когда что-то падает. Вверх, как бывает, когда что-то уходит.

По краям было бурое.

Он стоял и смотрел на дыру и небо за ней.

Потом развернулся и побежал в подвал. В подвале никого не было.

Кристалл был в контейнере – контейнер лежал на полу, сдвинувшийся с места. Самодельный электромагнит Белозёрова – разобранный, точнее сказать, разрушенный: катушка разорвана, провода развиты. Стул, на котором сидел Белозёров, лежал на боку.

Русанов смотрел на это. Потом посмотрел вверх.

В потолке подвала тоже была дыра – меньше, чем та, в доме. Проломленная доска, дранка. Через неё видно помещение первого этажа, а через то – небо.

Он взял контейнер. Поднялся наверх. Встал под дырой и посмотрел вверх.

Небо было чистым – мартовским, с яркими звёздами, которые хорошо видны далеко от городских огней. Ни облаков, ни луны.

Ничего.

Он стоял и смотрел в небо сквозь дыру в своей крыше.

Потом вышел из дома. Встал на крыльце. Посмотрел вверх.

На крыше – дыра. Края кровельного железа, отогнутые вверх.

Никакого Белозёрова.

Русанов медленно обошёл дом по периметру, по снегу, в домашних тапочках, не замечая холода. Смотрел в сугробы. Смотрел на сосны. Ничего.

Он вернулся в дом. Позвонил Белозёрову.

Длинные гудки. Потом – тишина. Звонок не принят.

Он набрал снова. Снова тишина.

Он стоял в коридоре под дырой в потолке. Из дыры тянуло холодом – сибирским, мартовским, резким. Со стропил свисал кусок утеплителя.

Он взял контейнер, рюкзак, документы – всё, что можно было взять за две минуты. Оделся. Вышел.

На дороге снег был нетронутым – никаких следов машин, которых не было раньше. Сосны стояли тихо.

Он пошёл в сторону трассы. Быстро. Не оглядываясь. Агенты ФСБ приехали в шесть утра.

Двое – молодые, в штатском, на чёрной машине с московскими номерами. Они получили задание сутки назад: найти учёного Русанова Дмитрия Андреевича, «обеспечить контакт и безопасность». Формулировка расплывчатая, но в ФСБ к расплывчатым формулировкам привыкают быстро.

Они ехали от Академгородка и думали, что едут на рутинную встречу с перепуганным учёным, которому нужно объяснить, что государство хочет ему помочь, и убедить сотрудничать.

Дверь дома оказалась незапертой.

Первый – его звали Антон Веригин, двадцать восемь лет, три года в службе – толкнул её и вошёл. Второй – Павел Соловьёв, двадцать шесть, второй год – за ним.

Прихожая. Тишина. Свет не горит.

Веригин включил фонарик. Обвёл лучом – прихожая, вешалка с чужой курткой, ботинки у двери, коридор вглубь.

Соловьёв увидел сначала.

– Антон, – сказал он. Голос был странным.

Веригин посмотрел туда, куда смотрел Соловьёв.

На полу в коридоре было бурое. Немного – несколько пятен, размытых, как будто кто-то прошёл по ним ногой. Веригин прошёл дальше, Соловьёв за ним.

Под дырой в потолке – тоже бурое. Больше.

Они стояли и смотрели на дыру. Потом Соловьёв поднял фонарик. Луч ушёл вверх – через пролом в перекрытии, через дыру в крыше, в ночное небо, где в этот час уже светало и звёзды гасли одна за одной.

– Что это? – сказал Соловьёв.

Веригин не ответил. Он смотрел на края дыры. Потом подошёл ближе, присел, посмотрел снизу. Доски шли от центра наружу – расходились, как будто что-то прошло сквозь них снизу вверх. Штукатурка осыпалась вниз. Кровельное железо наверху – он мог видеть его краем луча – было отогнуто вверх.

Как крышка консервной банки, которую открыли изнутри.

– Павел, – сказал Веригин. – Выйди, посмотри сверху.

Соловьёв вышел. Прошло минуты три. Потом он вернулся – лицо у него было таким, каким лица бывают, когда человек видит что-то, к чему не готовился.

– Там… – начал он. – Дыра в крыше. Такая же. Края вверх. И…

– Что?

– Кровь на краях.

Веригин встал.

Они оба смотрели в потолок некоторое время.

Потом Веригин достал телефон и набрал куратора. Трубку взяли после первого звонка – в Москве уже утро, кто надо не спал.

– Мы на месте, – сказал Веригин. – Учёного нет. Следы крови. И… – Он помолчал, подбирая слова. – В доме дыра. Сквозная, через все перекрытия и крышу.

– Какая дыра? – сказал куратор.

– Примерно в форме человека. – Пауза. – Края развёрнуты вверх.

Долгое молчание на другом конце.

– Повтори.

– Края развёрнуты вверх, – повторил Веригин. – Как будто кто-то прошёл через крышу снизу вверх.

Ещё молчание. Потом:

– Оставайтесь там. Никого не пускать. Я перезвоню. Белозёрова нашли через неделю.

Лесник из соседнего района обнаружил его в сорока трёх километрах от Ельцовки – на вершине старой сосны, в развилке между тремя крупными ветвями, на высоте восемнадцати метров.

Белозёров был жив.

Это было, пожалуй, самым странным во всей истории – потому что физически он должен был быть мёртв. Восемнадцать метров свободного падения, даже с учётом веток, которые могли смягчить удар, должны были закончиться иначе. Вместо этого – переломы. Три ребра, ключица, лучевая кость правой руки. Множественные ушибы. Лёгкое сотрясение.

Но жив.

В кармане его куртки нашли кристалл.

Небольшой, полупрозрачный. Из тех образцов, которые он взял с рабочего стола подвала – Русанов видел потом, когда сверял записи: один из образцов был не в контейнере, а просто на столешнице, и в суматохе он его не заметил.

Белозёров, видимо, тоже не знал, что он в кармане.

Кристалл в кармане замедлил падение – отчасти. Недостаточно, чтобы приземлиться без переломов. Достаточно, чтобы не умереть.

Позже Белозёров рассказывал – сначала врачам, потом следователям, потом Русанову в телефонном разговоре, который Русанов вёл уже из другого города – что последнее, что он помнит: нарастающий гул, потом ощущение, как будто пол ушёл из-под ног. Не метафора – буквально. Земля исчезла. Он почувствовал, что летит, и не сразу понял – в каком направлении.

– Я думал, что падаю вниз, – говорил он. – А потом понял, что лечу вверх. И не мог понять, почему это пугает меньше, чем должно.

Он провёл три недели в больнице в Бердске. Следствие завело дело. Дело зашло в тупик – потому что следователи не знали, как описать механизм произошедшего, не выглядя сумасшедшими.

В официальных документах было написано: «Несчастный случай вследствие неустановленных обстоятельств». Но это будет потом.

В ту ночь Русанов уже был далеко от Ельцовки.

Он шёл по обочине трассы с рюкзаком и контейнером, засунутым в термосумку, и думал о нескольких вещах одновременно.

Первое: Белозёров, вероятно, жив. Он сказал себе это несколько раз, как аргумент, как точку опоры. Кристалл в кармане – он не знал тогда, что кристалл там, – мог замедлить падение. Кристалл с отрицательной гравитационной массой при контакте с биологическим объектом, вероятно, меняет его гравитационные характеристики. Это предположение, не факт – но предположение, которое давало надежду.

Второе: его телефон нужно было выключить. Сим-карта – убрать. Он сделал это через двести метров от дома, когда мысль наконец дошла.

Третье: ему нужна была машина. Не такси – такси оставляло след. Попутка. Кто-то, кто едет в сторону города.

Он голосовал. Прошло минут пятнадцать, прежде чем остановился грузовик. Водитель – пожилой мужчина, вёз лес – молча кивнул, когда Русанов спросил, не в сторону ли Бердска.

Он сел в кабину. Поставил термосумку между ног.

Грузовик тронулся.

Русанов смотрел на дорогу и думал о том, что он материаловед. Не разведчик, не боевой офицер, не человек, у которого есть план побега. Он человек с руками золотыми и привычкой разговаривать с оборудованием. Он умеет выращивать кристаллы при экстремальных условиях.

Он не умеет быть в бегах.

Но выбора не было, потому что в рюкзаке у него лежали записи о том, как синтезировать вещество, которое переворачивало физику вверх дном, и в термосумке – контейнер с этим самым веществом, и люди, которые хотели это получить, уже знали, где он живёт.

Водитель молчал. Дорога шла сквозь сосны. Небо светлело.

Русанов закрыл глаза – не чтобы спать, а чтобы думать – и попытался выстроить в голове что-то похожее на план. Он не знал, что его телефонный звонок Белозёрову, сделанный несколько дней назад, уже давно обработан системой, которая прослушивала его не из Москвы, не из Лэнгли и не из Пекина.

Он не знал, что пока он едет в кабине грузовика, в нескольких тысячах километров распределённый интеллект уже просчитывает его маршрут и выстраивает конфигурацию следующего хода.

Он не знал, что человек по кличке Кремень уже получил задание.

Он знал только одно: вещество в термосумке между его ног было самым важным предметом на планете. И он единственный человек, который мог объяснить, как его создали.

Грузовик ехал в темноте.

Термосумка была тёплой на ощупь – просто, потому что он держал её ногами. Внутри, в контейнере, под закрытой крышкой, лежал кристалл, который хотел вверх.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.