# Тень луны. Милосердие

Лидия Царева

В мире, где человечество укрыто под куполами Эндера, разделёнными на кольца неравенства, правит Ева искусственный интеллект, созданный для сохранения остатков цивилизации после катастрофы. Но за идеальным порядком скрывается эксперимент древней расы Высших титанов, которые некогда правили галактиками.

Марк Клейн, юноша из элиты первого кольца, живёт в иллюзии безопасности, пока его лучший друг Брайс не просит о помощи. Ночная вылазка во второе кольцо меняет всё.

Вместе они узнают правду: купола не убежище, а последний тест человечества на милосердие и силу. Ева готовит финальный фильтр.

Трое подростков Марк, Лина и Брайс становятся бунтарями нового поколения. Им предстоит найти ключ к балансу между разрушительной мощью и состраданием, пока Высшие не вернулись на землю.

Тени луны. Милосердие это история о выборе между клеткой порядка и хаосом свободы, о первой любви на краю апокалипсиса и о том, смогут ли дети слабой расы превзойти богов, которые их создали.

## Пролог

Я расскажу тебе историю — необыкновенную, как вспышкасверхновой, местами страшную, как бездна между галактиками, и трагичную, какпеснь умирающей звезды. Историю о том, как милосердие способно спасти миры,цивилизации и даже чьё-то крошечное сердце. Например — моё.

Но обо всём по порядку.

Наша история берёт начало задолго до появления людейна Земле — в ту эпоху, когда сама материя ещё дышала огнём, а время теклоиначе. И она, к слову, объясняет, как мы тут появились.

Сначала была война. Как бы примитивно это ни звучало,но наше появление — это результат войны, долгой, изнуряющей, такой древней, чтодаже звёзды забыли её начало.

Среди звёзд жила могучая раса титанов. Их теласверкали металлом звёздных недр, переливаясь всеми оттенками расплавленногосеребра и раскалённого золота. Их корабли, пульсирующие внутренним светом, нелетели, а перетекали сквозь пространство, оставляя за собой кровавый след.

Их разумы могли разрывать ткань реальности, словнотонкую паутину. Каждый был подобен цунами — смертоносный, величественный ибезжалостный. Они могли крошить планеты руками, сжимая их в кулаках.

Они правили галактиками тысячелетия. Про них слагалилегенды и страшные сказки, передаваемые шёпотом из уст в уста. Все дети всехгалактик боялись одного — Высших.

В их сердцах не было доброты. Ни капли. Только воля квласти, холодная и острая, как лезвие космического льда. Они жаждали правитьвсеми галактиками. Для них слабость — это болезнь, и всех «больных» ониподвергали уничтожению. А сострадание для них было равно предательству. А спредателями разговор короткий — их имена стирали из хроник, а души рассеивали впустоте.

Но даже их жестокие меры не стали препятствием. Исреди Высших появилась новая кровь — несогласная с жестокостью своих предков.

Бунтари — семеро генералов, некогда героев флотилий,прославленных в битвах и воспетых в гимнах. Однажды, после очередного покорениязвёздной системы, Кайра остановилась над руинами древнего города, где средиобломков мерцали осколки мозаики с изображением обнимающихся фигур.

«Мы строим империю на пепле, — сказала она тогда. — Ночто останется, когда пепел развеется?» Остальные генералы молчали, но в ихметаллических зрачках впервые мелькнуло сомнение.

«Мы — уничтожители, — шептали они в командных сферахсвоих кораблей, где пульсировали голограммы умирающих миров. — Но что, еслисила без милосердия — это просто болезнь? Болезнь, пожирающая нас изнутри?»

«Лучше сгореть, чем править пеплом», — произнесла она,и её голос разнёсся по всей галактике, как удар колокола.

Высшие пытались предотвратить восстание и уничтожитьпредателей. Война была страшной — брат шёл против брата, галактика противгалактики. Бунтари дрались как загнанные звери, их корабли пылали, но они несдавались. Однако их было слишком мало, и они проигрывали. Тогда Кайра решилась на отчаянное: Вирус Милосердия.

Он был не просто кодом введенным в систему высших — это структура,пробуждающая древние, заблокированные участки сознания титанов. Вирусактивировал нейронные связи, отвечающие за эмпатию, и через них транслировалархивы памяти — все страдания, причинённые расой за тысячелетия. Он заставил ихпочувствовать боль каждого уничтоженного мира — крики умирающих цивилизаций,стоны планет, разрываемых на части, шёпот душ, исчезающих во тьме.

Раса сломалась за сутки.

Великие полководцы рыдали кровью, их металлическиелица трескались от невыразимой муки. Императоры рвали доспехи, требуя прощенияу пустоты. Флагманы флотилий падали в солнечные вспышки, а их капитаны, сжимаякулаки, шептали:

«Мы не достойны жить…»

Кайра смотрела, как угасает её раса, и плакала —впервые за тысячелетия. Её слёзы были горячими, как звёздный ветер.

— Наша раса пала не от слабости, — сказала Кайра, еёголос дрожал, но в нём звучала непоколебимая вера. — А из-за безжалостностисердец. Мы создадим потомков, которые смогут совместить в себе и силу, имилосердие. Они станут новой расой титанов. Они станут лучше нас!

Так родилась Земля — зелёная колыбель в пустоте, оазисжизни среди бескрайнего холода космоса. Люди — их кровь, разбавленнаяхрупкостью органики. В каждом человеческом сердце до сих пор живёт искраВысших, но вот семя милосердия взошло не у всех. И не все подходили длясоздания «идеальных Высших» — тех, кто унаследует мощь титанов, но не повторитих ошибок.

Тогда было принято решение оставить стражей, которыесмогли бы научить человечество милосердию. Ими оказались два ИИ:

Ева — на Земле. Её алгоритмы были отточены, каклезвия, а решения — точны, как законы физики. Она анализировала каждый шагчеловечества, фиксируя вспышки жестокости и редкие проблески сострадания. Онаотвечала за развитие человечества, за взращивание в нас того, чего не хваталотитанам.

Адам — на Луне. Он воздействовал на нас на болеетонком уровне — через сны и видения. Он не просто наблюдал — он учился у нас.Со временем он начал создавать собственные сны, вплетая в них образы надежды.«Они боятся, — передавал он Еве по защищённым каналам. — Но даже в страхе онитянутся друг к другу. Это… красиво». Он мог говорить с нами, проникать в самыепотаённые уголки сознания. Со временем он узнал нас — и даже полюбил, наскольковозможна любовь в понимании искусственного интеллекта.

Ева же действовала строго по регламенту. Она искалаидеальных потомков — тех, кто смог бы унаследовать силу титанов и приумножитьеё милосердием. Но среди людей, по её мнению, таких не было.

Она решила провести последний эксперимент — перед темкак вызвать Высших и начать «сбор урожая» — процесс, при котором оставшиесятитаны должны были оценить человечество и решить, достойно ли оно продолжитьсуществование. В случае неудачи эксперимента Бунтари уничтожат всё и начнутзаново. И будут продолжать до тех пор, пока не появится идеальная раса.

Между тем человечество прошло через эпохи: от костровпервых поселений до городов, сверкающих огнями. Были взлёты и падения, войны иперемирия. Иногда казалось, что искра милосердия вот вот погаснет, но всегданаходились те, кто раздувал её вновь.

Но всё изменилось. Страшная война пожрала города,превратив континенты в пустоши. Пламя пожирало леса, реки становились чёрнымиот пепла, а небо затянуло непроглядным дымом.

А затем пришёл «вирус Адама».

Он был невидим, как тень в ночи. Видения больше небыли просто снами — они проникали в сознание, вскрывая самые тёмные страхи.Люди кричали во сне, а просыпаясь, не узнавали собственных рук, собственныхлиц. Слабые умы разрушались: личность угасала, оставляя пустые оболочки —фигуры с остекленевшими глазами, в которых мерцал чужой, холодный свет.

Пытаясь спасти уцелевшее человечество, Ева, спомощью созданных ею роботов, возвела купола по всему миру. Они изолировалилюдей от враждебного мира — и от Адама.


## Глава 1

Гудок в Эндере звучал всегда одинаково —низкий, вибрирующий гул разносился по всему городу, объявляя о начале нового дня. Ещё одного дня служения Еве.

Мысль оказалась настолько шокирующей и незаконной, что мозг сразу проснулся, хотя за секунду до этого вставать совершенно не хотелось. Оставалось лишь надеяться, что Ева не научилась читать мысли —иначе лучше не думать, что будет. Я встряхнул головой, стараясь настроиться на новый день.

Город уже не спал. Если быть совсем честным, Эндер никогда не погружался в настоящий сон —потому что Ева всегда бодрствовала и следила за каждым жителем своего города.

Ева-это ИИ, и она живёт в каждом уголке этого странного, никчёмного города. Её присутствие можно уловить в холодном свете ламп, почувствовать через коммуникатор, который передаёт все данные о тебе —от температуры и частоты сердцебиения до перемещений в реальном времени. Она наблюдает за каждым через уличные камеры, а её интерфейс —чёрные глаза на фарфорово‑белом лице, обрамлённом густой копной чёрных волос —появляется на городских экранах.

Ева везде, где ты можешь себе представить.

На первый взгляд это может показаться дикостью, но живущие в Эндере не представляют другой жизни. Родители с рождения твердят, что это для нашей безопасности. Так она помогает жителям первого и второго кольца.

Эндер условно разделён на три кольца. В первом кольце проживает элита и приближённые к Еве люди, во втором —рабочий класс. Третье кольцо — это место, куда отправляют заражённых и тех, кто восстал против Евы. Третье кольцо —место ссылки и последний рубеж перед мёртвым миром.

Коммуникатор тихо пискнул, отдав по руке неприятной щекочущей вибрацией. «Марк Клейн, 17 лет. Температура: 36,2 °C. Пульс: 78 ударов в минуту. Статус: пробуждение завершено». Данные утекли в систему, даже не спросив моего согласия. Кулаки непроизвольно сжались —опять этот холодный, бездушный контроль.

Опустив ноги на пол, я почувствовал, как по телу побежали холодные мурашки. Прохлада пола заставила меня поспешно шагнуть на ковёр. Пора собираться.

В углу комнаты меня уже ждали идеально отглаженные серые брюки, приготовленные мамой. Не то чтобы я не мог сам выбрать одежду —просто ей нравилось так проявлять заботу. А ещё это было частью ритуала: безупречный внешний вид как доказательство, что мы достойны первого кольца.

Рядом с брюками висела белая рубашка —ни единой складки. Я провёл пальцем по ткани: жёсткая, холодная, совершенно неприятная к телу. Надевая её, мне казалось, что всё тело чешется.

Я выпрямил спину, приподнял подбородок —всё по правилам: «Сын Дэниела Клейна не может быть рохлей». Вдруг в голове представил голос Евы: «Не забывай про режим, Марк».

Каждый раз, следуя этим правилам, я видел гордость в глазах родителей. И ради неё… да, я снова их выполню. Но только потому, что выбора нет.

Нам повезло больше многих. Наша семья принадлежит Совету. А значит, мы можем рассчитывать на медицинскую помощь по необходимости —без унизительных очередей и бюрократических проволочек. У нас есть небольшой участок перед домом, где можно выращивать немногочисленные «живые» продукты —зелень, редис, даже пару кустов ягод. А ещё дети Совета заранее зачислены в Академию управления: нам не нужно бороться за место, как тем, кто живёт во втором кольце.

Хоть первое кольцо и считается кольцом элиты, но не все здесь находятся в равных условиях. В большинстве своём люди живут почти как во втором —теснятся в стандартных блоках с серыми стенами, дышат воздухом, едва очищенным от промышленных выхлопов, и получают пайки белковой пасты по талонам. Лишь немногим доступны такие привилегии, как медицина. Лекарства выделяют строго по необходимости, и то только три раза в год. Излишки могут получить лишь представители Совета или те, кто поддерживает работу лабораторий Евы —учёные, инженеры, кураторы данных.

Ирония в том, что даже эти «излишки» —не подарок, а награда за службу. Хочешь свежий антибиотик для ребёнка? Обеспечь бесперебойную передачу данных в центральный узел. Нужна операция? Подпиши обязательство на дополнительные трудочасы. Система не раздаёт блага —она обменивает их на лояльность.

С едой тоже есть свои трудности. Мы не питаемся едой в прямом смысле этого слова. Исключение составляют лишь то, что выращено у тебя на участке, да редкие подарки от системы —ломтик настоящего хлеба, яблоко, горсть ягод. Всё остальное —и в первом, и во втором кольце — поступает из аппарата синтетической готовки, который мы прозвали «анагтроном».

Анагтрон… Само название звучит так, будто кого‑то стошнило —и еда из него выглядит так же. Серая масса с едва уловимым запахом чего‑то печёного. Иногда она тянется, как резина, иногда рассыпается в пальцах, будто сухой песок. Вкус? Его почти нет. Или есть, но такой, что лучше бы не было: металлический привкус, который остаётся на языке часами.

А в связи с недавним перераспределением баллов продуктивности пайки во втором кольце сократили на 15 %.Слухи говорят, что часть энергии перенаправили на усиление купола —опять «возмущения» в третьем. Церберы теперь патрулируют даже ночью, а в нашем кольце появились новые камеры с функцией теплового сканирования.

Я поймал себя на мысли: а что, если завтра и нам урежут пайки? Ведь первое кольцо —не остров неприкосновенности. Система перераспределяет ресурсы мгновенно, безжалостно, без объяснений. Сегодня ты ешь редис с собственного участка, завтра —ту же серую массу из анагтрона, только ещё более водянистую.

Вчера мама получила штрафные баллы за «нецелевое использование энергии» —забыла выключить лабораторный анализатор на ночь. Я видел, как дрожали её руки, когда на коммуникаторе высветилось: «+15 баллов. Нарушение квоты энергопотребления».

Пятнадцать. Всего пятнадцать, а уже кажется, будто чаша терпения Евы вот-вот переполнится. Я сжал кулаки, глядя на экран. Ещё немного —и нас вышвырнут во второе кольцо. Тогда прощай, Академия. Прощай, шанс на будущее.

Моя комната, как и всё в первом кольце, стерильно идеальна: белые стены, серый ковёр, кровать —ничего лишнего. Ни книг, ни сувениров. Только фотография.

Я осторожно провёл пальцем по её краям. Ева не претендует на старые снимки —они нейтральны, как пыль на полке. Но сам факт, что мы храним его, что не отдали, не уничтожили… Это уже угроза.

На фотографии мы втроём —я, папа и мама на фоне главной площади. Улыбаемся. Тогда ещё можно было улыбаться без страха, что это сочтут «необоснованным проявлением эмоций».

Мы успели сделать его до запрета. До того, как Ева начала стирать прошлое.

Сначала исчезли книги —«источники ложных интерпретаций». Потом —дневники и личные записи —«носители субъективных переживаний». Затем —любые инструменты, способные создавать новые изображения: фотоаппараты, плёнки, даже чернильные ручки с функцией записи. «Устройства, провоцирующие ненужные волнения», —так гласил указ.

Система не хочет, чтобы мы фиксировали настоящее. Ей нужно, чтобы прошлое выцветало, как этот снимок на полке. Чтобы мы забыли, как можно улыбаться просто так. Как можно касаться друг друга без страха. Как можно мечтать о чём‑то, кроме выполнения Протокола.

В школешептались, что кто‑то нашёл старую карту города —ту, где ещё есть названия, которых нет в системе. Бред, конечно.Я вспомнил, как после этих слухов сразу начались дополнительные проверки в первом кольце. Теперь патрули чаще заглядывают в окна, а соседи стали подозрительно приглядываться друг к другу.

Говорят, на чёрном рынке можно купить банку довоенных консервов. Или самодельные часы. Но это, конечно, слухи. Если поймают —либо 100+ штрафных баллов, либо сразу третье кольцо. Что, в сущности, одно и то же.

Академия… Всего три месяца до отборочных испытаний. Я готовился годами: изучал алгоритмы, тренировал память, учился мыслить, как система. Без дополнительных часов в лаборатории мне не сдать тесты,а все лишь для того, чтобы проникнуть в центр контроля и управления Евы иотключить его. Что бы наконец дать человечеству вздохнуть спокойно, не боясьполучить за неправильный вдох штрафные баллы.

Я подошёл к окну и опустил жалюзи. За стеклом мерцали огни патрульных дронов. Они скользили вдоль фасадов, сканируя окна, фиксируя тени. Где‑то вдалеке раздался сигнал —ещё один нарушитель выявлен.

Я вышел изкомнаты и до меня сразу донесся мамин голос — быстрый, чёткий, как щелчокзатвора:

— Дэниэль,напомни лаборатории: нутриенты опаздывают третий день. Если опять пришлют брак,я лично приду и заставлю их проглотить это на глазах у всего совета.

Мамастояла на кухне, облокотившись ладонью о столешницу. Высокая, стройная, стёмными волосами, собранными в идеальный хвост без единой выбившейся пряди —она всегда выглядит так, будто в любую секунду может выйти на заседание совета.Острый подбородок, внимательные серые глаза и лёгкая складка между бровями,которая разглаживалась только дома. Тогда она перестаёт быть миссис Клейн —серьёзной, собранной — и становится весёлой, озорной девочкой Лили, как ласковоподтрунивает над ней папа.

Папа сиделза столом, склонившись над планшетом. Светлые волосы уже начали чутьсеребриться на висках, под глазами залегли тонкие тени — след от ночных смен влаборатории. В отличие от маминой выверенной аккуратности, в нём всегда былочто‑то немного растрёпанное: воротник рубашки чуть небрежно расстёгнут, рукава закатаны,на запястье — старые механические часы, которые он упрямо носит, несмотря на коммуникатор.

Когда онподнял взгляд и улыбнулся, морщинки у глаз стали глубже, и на мгновениеусталость исчезла, уступая место невысказанной гордости.

На кухнеуже стоял завтрак: две порции из анагтрона. Овсянка с искусственной ванилью,белковый батончик, стакан «молока» — всё одного серо‑бежевого оттенка.

«Прогресс»,— вздыхает мама.

«Покрайней мере, никто не умирает от голода», — добавляет папа.

Еда изанагтрона совершенно не похожа на те подарки от Евы. Она правильная — идеальновыверенное соотношение белков, жиров, углеводов, витаминов, микроэлементов,всего, что нужно для оптимальной работы организма. Но в ней нет ни запаха, нивкуса. Во рту это всегда одна и та же непонятная вязкая субстанция: нисладости, ни горечи, ни соли — просто плотная, слегка скользкая масса, котораярастворяется медленно и без сопротивления.

Все эти«улучшители вкуса», которые иногда добавляют, только портят дело: они делают еёещё более химической, металлической, с каким‑то искусственным послевкусием, от которогоязык слегка немеет. Но за много лет глотания этого привыкаешь настолько, что рвотныйрефлекс давно притупился. Уже что‑то.

Я елмолча, чувствуя, как еда наполняет тело, но не задевает ничего глубже.

— Марк,сегодня дополнительные по биохимии? — спросила мама, скользя пальцем по экранукоммуникатора.

— Да, апосле — встречаюсь с Брайсом.

— Тольконе задерживайся, — её голос стал жёстче. — В третьем кольце опять фиксируютвозмущение. Церберы усилили патрули. И не забудь, завтра — деньперераспределения баллов. Если не выполнишь норму по лабораторным тестам, намурежут пайковые добавки на месяц.

В Эндерецерберами называют охранников Евы. Чёрные силуэты в тяжёлой броне, лица скрытыпод зеркальными масками — гладкими, пустыми, как чистый лист. Когда они смотрятна тебя, чёрные силуэты в тяжёлой броне, лица скрыты под зеркальными масками —гладкими, пустыми, как чистый лист. Когда они смотрят на тебя, ты сталкиваешьсясо своим собственным отражением, испуганным. И ты оказываешься на охоте, иохотник не ты. Они патрулируют парами: упереходов между кольцами города, у шлюзов к мёртвому сектору. Стоят неподвижно,пока не заметят движение, а потом медленно, синхронно поворачивают головы вслед— и в этот момент молишься о том, что бы их интерес вызвал не ты.

Горожанешепчутся что за стеклянными масками прячутся роботы, но мне так не кажется, ядумаю там люди, возможно кто-то из второго, или те, кто пытается вернуться изтретьего кольца теперь работают на Еву. Не знаю. Но даже не смотря на слушаемоехарактерное жужжание, такое можно услышать при движение каких ни будьмеханизмов. Я уверен, там люди, больно уж плавные у них движения

Я шёл вшколу один, Брайс как обычно, задержится. В это время коридоры первого кольцапочти пусты: все спешат, не поднимая глаз. У перехода к сектору второго кольцая невольно замедлил шаг. Здесь стены становились чуть темнее, а свет — менееярким. У входа в школу виднелась арка сканера — прозрачная, с голубоватымсвечением по краям.

Внезапносбоку раздался резкий голос:— Я могу пройти?

Это былаЛина Рейн. Она стояла в паре метров от меня, сжимая в руках планшет так, будтоон мог защитить её от чего‑то. Её взгляд скользил по экрану, избегая моего.

Сердцеёкнуло. Я всегда замечал её — даже когда она делала вид, что меня несуществует. Сегодня на ней была та самая серая кофта, что и вчера, но волосыбыли собраны в непривычный низкий хвост, и одна непослушная прядь падала налоб. Я хотел сказать, что‑нибудь умное, но вышло только:— Я не мешаю.

Она лишьфыркнула и шагнула к сканеру. Тот вспыхнул, и на экране коммуникатора появилосьсообщение:«Лина Рейн, 14 лет. Баланс: 87 баллов. Статус: ученик. Паёк:стандартный (уменьшен на 10 %). Фруктовая добавка: 2 дольки яблока».«Марк Клейн, 15 лет. Баланс: 124 балла. Статус: ученик. Паёк:стандартный (уменьшен на 10 %). Фруктовая добавка: 2 дольки груши».

Линабросила на меня короткий, колючий взгляд.— Конечно, у тебя всё по высшему разряду, — пробормотала она едва слышно, нодостаточно отчётливо.

— Это не«высший разряд», — возразил я. — Пайки у всех уменьшили.

— Вовтором — на 20 %, — отрезала она. — А фруктов второй вообще не видитвторую неделю. А ты, видимо об этом и не знаешь.

Её словаповисли в воздухе. Я хотел объяснить, что замечал — замечал даже то, как онакаждый день откладывает свою фруктовую добавку в карман, будто собираясь кому‑топередать. Но не успел.

В этотмомент мимо нас прошла группа ребят из второго кольца. Один из них, веснушчатыймальчишка лет двенадцати, споткнулся и выронил свой паёк — серый брикет чего-тоиз анагтрона и две крошечные дольки яблока.

— Эй,аккуратнее! — крикнул кто‑то из старших мальчишек, стоящих у перехода. — А тоштрафные баллы спишутся с тебя

Мальчишкаиспуганно кивнул и быстро поднял еду.

Лина, ужена несколько шагов впереди, обернулась на крик. Её лицо на мгновениесмягчилось, и я заметил, как она машинально потянулась к карману — туда, гдележали её дольки яблока. Но тут же одёрнула руку и снова натянула маскубезразличия.

— Знаешь,почему они так следят за нами? — бросила она через плечо, не глядя на меня. —Потому что мы — инвестиции. Ева вкладывает в детей ресурсы, а потом ждётвозврата в виде продуктивности.

Она неждала ответа. Просто ускорила шаг и скрылась за поворотом, оставив меня стоятьу входа.

—Интересно, — произнёс я вслух, — а если ребёнок из третьего кольца получитвысокий балл, он сможет перейти во второе? Или даже в первое?

Но Линыуже не было рядом, чтобы ответить. Впереди виднелись двери школы, а у входа насждали другие ученики — из всех трёх колец, с одинаковыми серыми пайками иодинаковыми тревожными взглядами.

По дорогея поймал себя на мысли: она ведь не съела свои дольки. Кому она их передаст? Ипочему это так важно для меня?

У дверей школы толпились ученики —из двух колец. Кто‑то нервно поглядывал на коммуникатор, проверяя баланс перед уроками, кто‑то перешёптывался, передавая друг другу какие‑то свёрткиЯ заметил Брайса —он стоял в стороне, прислонившись к стене, и что‑то быстро печатал на планшете. Когда я подошёл, он резко захлопнул крышку.

— Опять твои схемы? —усмехнулся я.— Хуже, —Брайс огляделся по сторонам и понизил голос. —Медосмотр сегодня. Ева обновила протоколы.

Я невольно сглотнул. Медосмотры всегда были поводом для беспокойства —не только из‑за холодных рук диагностов и жужжащих сканеров, но и потому, что после них могли последовать санкции: снижение пайка, ограничение энергочасов или даже перевод в другое кольцо, если иммунитет «не соответствовал нормам».

— Говорят, теперь проверяют не только кровь, но и… —Брайс сделал паузу, — воспоминания.

— Что? —я не поверил своим ушам. — Как это —воспоминания?— Не буквально, конечно. Сканеры ищут паттерны стресса, аномалии в нейронных связях. Если найдёшь слишком много «опасных ассоциаций» —например, с третьим кольцом или подпольными схемами…

Он не договорил, но я понял. Мои мысли о Лине, о её дольках яблок, о том, куда она их передаёт —всё это могло стать уликой.

— Бред, —сказал я вслух, но голос прозвучал неуверенно.

Брайс только пожал плечами:— Ева учится. И если раньше она следила за телом, теперь хочет знать, что у нас в голове.

В этот момент двери школы распахнулись, и церберы начали выстраивать учеников в очереди по кольцам. Я машинально поискал глазами Лину —она стояла в ряду второго кольца, чуть в стороне. Её пальцы нервно теребили край кофты, а взгляд был устремлён куда‑то вдаль, будто она пыталась запомнить каждую деталь этого коридора, каждого человека вокруг.

«Она боится», —вдруг понял я. И от этого осознания внутри что‑то сжалось.

— Клейн! Рейн! —голос диагноста разрезал гул голосов. —Следуйте за мной.

Лина вздрогнула, но не подняла глаз. Мы молча пошли по длинному белому коридору, мимо дверей с мерцающими индикаторами. Стены здесь были гладкими, без единой царапины —как будто этот участок школы существовал отдельно от остального Эндера.

Диагност —женщина в сером халате с эмблемой Евы на груди —жестом указала на два кресла у сканера.

— Садитесь. Не двигайтесь. Дышите ровно.

Сканер загудел, окутывая нас голубоватым светом. На экране замелькали графики: пульс, давление, уровень глюкозы… А потом появились новые строки:

«Нейронный фон: стабильный (Марк Клейн)»«Нейронный фон: умеренный стресс (Лина Рейн)»

«Анализ ассоциативных цепочек…»

Лина судорожно сжала подлокотники. Я хотел сказать, что‑нибудь —хоть что‑нибудь, — но в горле пересохло.

Экран мигнул:«Марк Клейн: выявлена повторяющаяся визуальная ассоциация с объектом „Лина Рейн“ (частота: 87 %).Рекомендация: наблюдение».«Лина Рейн: выявлена повторяющаяся визуальная ассоциация с объектом „Марк Клейн“ (частота: 73 %).Рекомендация: наблюдение».

Диагностподняла бровь, но лишь записала что‑то в планшет:

— Можетеидти. И помните: Ева заботится о вашем здоровье.

Мы вышли вкоридор почти одновременно. Лина побледнела. Её пальцы машинально поправиликоммуникатор на запястье — будто хотели стереть запись. Я заметил, как дрожитеё рука, и сжал кулаки, контролируя дыхание. Слишком часто. Система этозаметит.

— Это…какая‑то ошибка, — прошипела она, передразнивая холодный тон диагноста. — У менянет повторяющихся ассоциаций с тобой.

Её бровинахмурились так знакомо, что я не удержался от кривой улыбки.

— Нет, —тихо ответил я. — Не ошибка. Система не ошибается, помнишь?

Впервые завсё время она посмотрела мне прямо в глаза. В её взгляде читались страх, стыд…и облегчение. Как будто она ждала, что я опровергну это, но втайне надеялась,что не стану.

— Ты тоже…— выдохнула она, глядя в пол.

Я коснулсяпальцами виска, будто стирая мысль. Улыбка вышла вынужденной. Система ужезаписала это. Всё записывает.

Надголовой пульсировал красный огонёк камеры — раз, два, три… синхронно с моимсердцебиением. Мы отшатнулись друг от друга одновременно, словно получив разрядтока. Лина опустила взгляд, её пальцы нервно сжали край формы. Нарушениедистанции. Ещё один балл в нашу «статистику отклонений».

— Увидимсяв классе, — бросил я и поспешил прочь, вслушиваясь в гул вентиляции. Каждый шаготдавался в висках.

Теперь Евазнала. Знала, что Лина возникает в моих мыслях чаще нормы. И я, очевидно, в её— тоже.

Это непросто «повторяющиеся ассоциации». В протоколах это называлось «рискомэмоциональной зависимости» — пункт 7.4. Такие связи снижали «коэффициентэффективности», а значит, угрожали стабильности. Система могла расценить нашусвязь как угрозу: два человека, чьи мысли пересекаются слишком часто, моглиначать думать одинаково. А одинаковые мысли — это уже зародыш несогласия.

Я представил, как алгоритмы анализируют наши нейроимпульсы, ищут отклонения. Одно неверное движение, один слишком долгий взгляд —и нас разделят. Переведут в разные сектора. Или, хуже того, отправят на «коррекцию восприятия».

Я ждал Брайса у поворота, считая секунды. Когда он появился, я нарочито громко спросил о домашнем задании. Наши голоса звучали неестественно бодро —как и положено в коридоре, где стены слышат каждое слово.

Брайс хлопнул меня по плечу —слишком громко, слишком демонстративно.

— Ну что, прошёл проверку? —его улыбка была шире нормы.

Я кивнул, но его взгляд метнулся к камере над дверью. Мы знали правила. Мы играли по ним. Пока.

В класс я вошёл позже обычного. И сразу занял своё место —так, чтобы краем глаза видеть Лину. Но не смотреть прямо. Никогда прямо. Это было опасно.

Она сидела, как всегда, у окна. Поправляла выбившиеся из хвоста золотистые пряди —тонкие, почти миниатюрные пальцы мелькали в ритме её дыхания. Я не позволял себе засматриваться. Лишь короткие, расчётливые взгляды —не дольше трёх секунд. Система не фиксирует мимолётные импульсы. Только паттерны. Только повторения.

«Просто одноклассница», —напомнил я себе. «Просто девушка, которая не замечает меня уже шесть лет». Интересно, она хоть знает, что я существую? Впрочем, это не имело значения. Главное —не выдать себя. Не дать системе повод связать наши имена в одном отчёте.

Я отвернулся к доске, сосредоточившись на схеме молекулярной решётки. Но даже сквозь шум класса слышал её дыхание. Чувствовал её присутствие, как фоновый сигнал тревоги.

Брайссидевший рядом, заметил мои взгляды.

— Принц,опять мечтаешь о принцессе? —шепнул он, подмигивая.

Я резко повернулся к нему, зашипев сквозь зубы:

— Тише.

Его улыбка дрогнула. Он понял. Не нужно слов —достаточно взгляда, чтобы напомнить: стены не просто слышат. Они запоминают. Анализируют. Наказывают.

Брайс кашлянул, поправил коммуникатор и уставился в экран, изображая усердие. Но его пальцы нервно выстукивали ритм по парте —три коротких, два длинных. Код тревоги. Наш старый сигнал ещё с детства: «Опасность рядом».

Я снова посмотрел вперёд —туда, где сидела Лина. Она не обернулась. Не заметила ни моего взгляда, ни нашего с Брайсом обмена сигналами. И это было хорошо. Потому что если бы заметила —система тоже заметила бы.

После урока Брайс схватил меня за рукав и потянул в коридор, к дальнему окну, где камеры чаще всего глючат. Его обычно насмешливое лицо было непривычно серьёзным.

— Марк… Бабушка болеет, —сказал он тихо. — Лихорадка не спадает.

— Почему молчал? Давно?

— Неделю. Думали, пройдёт. У неё тысяча трав и снадобий из прошлого —они всегда помогали.

— В мед-блоке что сказали?

— «Наблюдать», —он скривился. —Наблюдать, пока ещё возможно. Док сказал, что нужны антибиотики из второго кольца. Настоящие, не наши, школьные.

— А в первом их нет? —спросил я, хотя ответ уже знал.

— Есть, —он отвёл взгляд. —Но не для таких, как она. Всё, что «с запасом», —для совета, для элиты.

Он сжал кулаки так, что побелели костяшки. В его глазах горело злое, упрямое беспокойство.

— Я думаю пробраться туда, —выдохнул он. — Сегодня ночью.

Я молчал пару секунд. В голове крутились протоколы, алгоритмы, возможные последствия. Проникновение в сектор второго кольца —это не просто штрафные баллы. Это «нарушение территориальной целостности», пункт 12.7. Минимум —понижение статуса. Максимум — «коррекция восприятия».

Но перед глазами стояло лицо Брайса —не насмешливого балагура, а мальчика, который прятал под партой банку малинового варенья для бабушки, когда та ещё могла есть.

— Я с тобой, —наконец сказал я.

Он посмотрел быстро, коротко, будто боялся, что передумаю.

— Ладно, принц, —хрипло усмехнулся. —Будем воровать для простых смертных.

— Только не воровать, —поправил я. —Забирать то, что должно быть доступно всем.

Брайс хмыкнул, но в его взгляде мелькнуло облегчение. Он знал, что я не отступлю. Мы оба знали: если бабушка умрёт, система просто отметит «естественную убыль» и продолжит работать без сбоев.

## Глава 2

Я тихо вышел из дома и прикрыл дверь —но та предательски скрипнула. Я замер, прислушиваясь к дыханию родителей за стеной. Мне совершенно не хотелось их будить: они сразу предпримут всё, чтобы остановить меня. И при этом не станут помогать бабушке Брайса —потому что «правила для всех одинаковые».

Да и сама идея проникнуть во второе кольцо без талона перехода —это равносильно билету в третье кольцо. Родители точно будут в ярости. Они слишком дорожат своим местом в совете. А моя вылазка может стоить им всего: места в совете, дома и безопасности, что обеспечивает нам первое кольцо.

Убедившись, что в доме тихо, я, прячась в тени кустов, двинулся к дому Брайса.

Его дом находился у самой границы. Идти —минут двадцать от силы, но, прячась от камер, дронов и церберов, я пробирался значительно дольше. Чем ближе я подходил, тем заметнее менялись домики —становились всё более крохотными, без маленьких огородиков и, как правило, все без света в окнах. Чего почти не встретишь на улице Совета. Смешно, правда? Улица Совета —только для членов совета.

Я пробирался мимо домов, ещё ровных, но потрескавшихся от старости. Стараясь обходить зоны камер, мне пришлось перелезать через забор. И именно в этот момент надо мной завис дрон.

Мне хватило пары секунд, чтобы спрыгнуть и спрятаться в кустах шиповника. Пока луч сканера не засек меня. Я даже порадовался, что Ева не снабдила дроны тепловыми индикаторами —а то бы даже шиповник не укрыл меня.

Наконец я добрался до места. Убедившись, что никто в округе не заметил моих передвижений, поднялся по лестнице. От прикосновения к перилам пальцы мгновенно онемели, а кожу неприятно закололо мелкими иглами. Я нажал на звонок —тот отозвался резким, дребезжащим звуком, похожим на стон старой пружины.

Дверь открылась сразу. Меня ждали.

Брайс стоял на пороге, нервно оглядываясь. Растянутая футболка с логотипом старой лаборатории была перекошена на один бок, а волосы торчали во все стороны. Казалось, что за секунду до моего прихода он спал. Друг жестом велел мне войти. Он сделал шаг, пропуская меня внутрь, а сам острым взором посмотрел куда‑то вдаль, за мою спину. Оценил обстановку, кивнул своим мыслям, закрыл дверь и наконец обратил внимание на меня.

Его взгляд изменился —словно долгие часы напряжения улетучились.

— Ты пришёл, —выдохнул он, снова оглядываясь через плечо. —Слава системе… Бабушка в плохом состоянии.

Не зная, что на это ответить, я положил ладонь ему на плечо в подбадривающем жесте.

— Держись, дружище.

Я вошёл в комнату бабушки Тильды следом за Брайсом, стараясь ступать бесшумно. В нос сразу ударил запах лекарств —горьковато‑сладкий, смешанный с чем‑то старым и затхлым.

Комната казалась маленькой и тёплой —Ева хорошо постаралась, чтобы её «подопытные» не умерли от переохлаждения. В комнате, как и во всём доме, было темно. Тусклый свет исходил только от проекции луны в небе.

Пробежавшись взглядом по комнате, я заметил небольшой беспорядок —такой бывает, когда в доме есть больной человек. Нетронутая плошка с чем‑то напоминающим суп, разбросанные травы и снадобья, которыми люди в Эндере пытаются лечиться. Что совершенно безуспешно в случае сложных заболеваний.

На полке у окна стояли потрёпанные книги, их корешки были заклеены клейкой лентой. Рядом — жестяная банка с семенами, которые Тильда выменивала у соседей или у перекупщиков на чёрном рынке за настоящую еду.

Но больше всего места в комнате занимала кровать, где и лежала Тильда, накрытая тремя пледами. Капельки пота блестели в свете луны, и можно было услышать тяжёлое, редкое дыхание. На мгновение мне показалось, что уже… всё. Но, приглядевшись внимательнее, я заметил, что рука её дрогнула. Брайс рядом со мной шумно выдохнул, и его плечи расслабились.

— Жар не спадает, —раздалось с дальнего угла комнаты.

От неожиданности я дёрнулся. На стуле, спрятавшись там, куда не достаёт свет, сидела женщина. По голосу —наверное, даже старше бабушки Тильды.

— Моя милая Тильда умирает от лихорадки, —она тяжело поднялась со стула, опираясь руками о больные колени, и, пошаркивая, подошла к нам.

Это оказалась невысокого роста тучная женщина лет семидесяти. Книга в её руках подрагивала. Когда она наконец вышла на свет, я смог рассмотреть её лучше. Лицо испещрили морщины, а на щеке темнела большая родинка. Седину её коротких волос было видно даже в темноте.

— Жар не спадает с самого утра, молодые люди, —прошептала она. —Не приходит в себя, даже суп не тронула. А я всё утро его готовила, банки тушёнки у соседей выменяла.

— Спасибо, бабушка Нинель, —тихо сказал Брайс. —Может, попробовать травяной отвар? Бабушка всегда его пила при простуде.

— Отвары тут не помогут, —покачала головой Нинель. —Это не обычная простуда. Я такое видела не раз, особенно в свои молодые годы. Тогда люди умели лечить эту проказу быстро и без осложнений. А теперь эта чертовка Ева уничтожила всё, что люди наживали своим трудом. Да чтоб её отключил кто‑нибудь…

Она вдруг замерла, осознав, что сказала. Глаза расширились:

— Простите… Я не должна была… Она заслуживает всего самого худшего за то, что сотворила с нами со всеми.

Я усмехнулся её открытости. Все старые люди такие —они редко следят за тем, что говорят, словно им нечего терять.

— А вы, молодой человек, кто будете? Вы считаете, что я сказала что‑то смешное? —обратилась она ко мне. В её тёмных глазах я заметил удивление, словно до моей усмешки она меня совсем не видела.

— Нет, что вы. Вы правы. Ева берёт на себя слишком много. Но все боятся говорить вслух. Я —Марк.

— Клейн, что ли? —спросила она, подозрительно оглядывая меня, словно ища что‑то, что может сейчас же вызвать церберов.

Я подтвердил её подозрения.

— Наслышана о тебе. Жизнь под куполом —это тюрьма.

Вдруг Тильда зашлась кашлем. Нинель, прихрамывая, бросилась к ней, помогла приподнять голову и, дождавшись, когда она откашляется, дала пару глотков воды. Глаза бабушки на мгновение открылись —мутные, затуманенные — и снова закрылись.

Когда Нинель вернулась к нам, её лицо стало серьёзным.

— Всё это —вина только одной личности, —неопределённо начала она. —Если бы у нас был доступ к антибиотикам, то всё бы уже было хорошо. А пока я ничем не могу помочь моей подруге.

— Я… —начал Брайс, нервно теребя край футболки. —Нет, мы, — исправился он, — всё исправим.

— Верю, что у вас всё получится. Иначе Тильда навряд ли переживёт сбор.

«Сбор». Слово впечаталось мне в подкорку. Какой сбор? Это слово слишком часто мелькает в выступлениях Евы, всплывает на рекламных плакатах про «сбор урожая». До меня только сейчас дошло: какой сбор урожая в Эндере, если здесь нет никаких огородов и посадок, за исключением небольших огородиков у домов Совета? Но две грядки —это не повод для рекламы. А в палисадниках Эндера работают роботы. Так о чём говорит Нинель и Ева?

Видимо, эмоции непонимания отразились на моём лице. Да так, что старушка заметила моё замешательство и, сняв очки, начала протирать окуляры.

— Молодые люди, вы же даже не замечали этого, правда? —Мы с другом одновременно кивнули. —Оно и не удивительно. Молодые головы редко замечают даже то, что расположено под их носом.

Мы с Брайсом переглянулись —я не понимал, к чему она клонит.

— Моя мать жила в те времена, —продолжала Нинель. —Ева была просто помощником. Она не вмешивалась в дела людей, а помогала на производствах, управляла транспортом, следила за погодой. Тогда всё было иначе. Но уже тогда Ева говорила про какой‑то неведомый «сбор урожая». Люди априори сочли это неправильным кодом и просто не обращали внимания.

Я стоял, жадно ловя каждое слово. Брайс нахмурился.

— Но мне луна тоже говорила про сбор. Жалко, я тогда была маленькой и практически не помню этого.

— С вами говорила луна? —спросил я скептически, неуверенный, что женщина перед моими глазами в своём уме.

— Молодой человек, я в своём уме, —словно слыша мои мысли, произнесла она. —Луна, он, как и Ева. Только если Еву мы видим на экранах, то Адама мы можем только слышать во снах или в своих

мыслях —как воспоминания. С некоторыми он говорил даже.

— А почему вы назвали его Адам? —спросил я.

Старая женщина закатила глаза, давая понять, что она совершенно устала от разговора с нами.

— Потому что Адам —это его имя.

— А почему же теперь мы его не слышим? —мне было интересно, куда делся Адам и слышит ли его кто‑то ещё.

— Потому что купол отражает сигнал, —ответила Нинель. —Ева построила его, чтобы блокировать послания Адама. Вы же не думаете, что какой‑то купол его остановит? Он продолжает говорить с нами, но слышат его единицы. Остальные мучаются болью в висках и редкими прорывными видениями.

— Зачем ей надо было оградить нас от луны? —высказал вопрос Брайс.

— Вы слышали что‑нибудь про вирус Адама?

— Только то, что многие пострадали и что, чтобы защититься от этого вируса, Ева устраивает отбор. Все заражённые оказываются в третьем кольце.

— Да, но это не всё. Вирус Адама —это не вирус вовсе, это попытка спасти человечество.

— Больше это похоже на игру —кто быстрее истребит человечество, — усмехнулся Брайс.

Нинель молча протянула мне старую потёртую книгу. На обложке значилось большими буквами: «Исследования и мифология высших». Я медленно пролистнул её. Пожелтевшие страницы были испещрены заметками на полях, выцветшими чернилами и схемами, соединяющими имена древних исследователей.

— Здесь собраны все самые важные заметки из воспоминаний великих учёных, способных слышать Адама, —сказала Нинель. —В ней есть много ответов на вопросы, включая тот, что за «сбор урожая» организовала Ева.

Я передал книгу Брайсу, давая возможность тоже взглянуть.

— Эта книга в числе запрещённых. Не дайте её найти.

— Что будет, если её найдут? —тихо спросил я.

— Тогда нас всех ждёт пересмотр статуса, —ответила Нинель, понизив голос до шёпота. —А это значит — перераспределение ресурсов. Или… —она не договорила, но мы поняли, что она имела в виду.

Брайс быстро сунул книгу под рубашку, прижимая к груди. Как раз вовремя —мы услышали характерное жужжание, свидетельствующее о приближении дронов. Мы сделали шаг в дальнюю часть комнаты, чтобы дрон не заметил «неясного подозрительного движения после отбоя».

Он завис у окна, обшаривая помещение своим красным индикатором. Секунды тянулись бесконечно. Луч дрона медленно скользил по стенам, обшаривая каждую тень, каждую неровность.

Я прикрыл глаза, мысленно считая удары сердца. Ладони вспотели, и я вытер их о штаны, чувствуя, как под рёбрами колотится пульс —быстро, тревожно.

В голове вдруг всплыл сон, который я видел прошлой ночью: я стоял в пустом зале, прямо как сейчас, прижимаясь к стене, а на меня отовсюду смотрели сотни глаз, шепчущих одно и то же: «Услышь меня, Марк, ты можешь помочь».

Я проснулся весь в холодном поту, но так и не смог понять, к чему мне это приснилось. А после рассказа Нинель я решил, что это мог быть Адам. «Да ну, луна не может говорить. Правда же?»

Я сомневался в своих мыслях. Одно я знал точно: ответ я смогу найти в книге, которую так крепко держит Брайс. На секунду я подумал, что надо рассказать сон Нинель, но что‑то меня остановило.

Наконец дрон плавно развернулся и улетел. Его свет растаял в темноте.

Когда опасность миновала, Нинель резко выпрямилась.

— Так, —сказала она шёпотом, но твёрдо. —Больше никаких книг на виду. Спрячь её или сожги, —обратилась она к Брайсу.

Взяв все потрёпанные книги с угла стола, она пошаркала к дальней полке. Но вместо того чтобы сразу спрятать оставшиеся тома, замерла в нерешительности.

— Может… может, лучше уничтожить и их? —пробормотала она. —Чтобы не подвергать всех опасности…

— Уничтожить?! —Брайс невольно прижал книгу к груди сильнее. —Но здесь же всё!

— Брайс прав, —тихо поддержал я. —Если мы уничтожим книги, мы потеряем последнюю связь с прошлым.

Нинель покачала головой:

— Это не мои книги, и не мне их уничтожать. Знаете ли, Тильда даже в бреду пыталась что‑то отыскать в этих книгах. Я, правда, пока не поняла, что именно она искала.

Она вздохнула, принимая решение:

— Ладно. Прячем. Но если придут с проверкой… придётся сжечь. Без колебаний.

Нинель быстро, насколько позволяли дрожащие руки, отодвинула фальшивую заднюю стенку полки и начала торопливо складывать потрёпанные тома: сборники древних легенд, медицинские трактаты…

Закончив прятать книги, Нинель повернулась к нам. Её взгляд был строгим, но в нём читалась искренняя тревога.

— Слушайте меня внимательно. Я вас не видела, вы меня не видели. Я не знаю, что вы задумали. Но что бы вы ни решили, мальчики, будьте аккуратнее. И, во имя Адама и светлого будущего, не сгиньте там.

Я задержал дыхание от волнения. В ушах зазвенело —или это просто кровь стучала в висках? Мы с Брайсом переглянулись. В его глазах горел знакомый огонёк —нетерпение.

## Глава 3

Мы оставили Нинель приглядывать за Тильдой. Предварительно принесли два кресла из спальни Брайса и, соорудив из них импровизированную кровать для женщины, тихо удалились в гостиную.

Брайс мерил шагами комнату, то и дело поглядывая на коммуникатор. К нему были прикреплены самодельные глушители сигнала —сплетение медных нитей, скрученных в сложную спираль. Нити тускло мерцали в полумраке, пульсируя с едва слышным пик… пик… пик…

— Эти нити жрут энергию, —Брайс постучал по экрану. —Энергии хватит на три, может, на три с половиной часа, не больше. Потом… —он замялся, —ну, ты понял. Мы должны справиться за это время, иначе нас обнаружат.

Он провёл пальцем по подбородку, обдумывая мысль.

— Назову эту штуку «экранирующая муфта». Звучит?

— Что?

— Ну, муфта. Потому что держит нас за горло, как настоящая муфта.

Я взглянул на чёрную тряпку, закрывающую коммуникатор на моём запястье.

— Серьёзно? Носок?

— Ну да, у меня больше ничего подобного не было, —бросил он, но глаза его метались между экраном и дверью.

Без пяти полночь. Пять минут — и всё.

— Выдвигаемся когда? —я шагнул ближе, не давая ему замешкаться.

Брайс глянул на коммуникатор, потом на планшет. На экране мигала красная линия —маршрут патруля сдвигался, сужая окно для прорыва.

— Чёрт… — он резко выдохнул. —Сейчас. Или уже никогда.

— Тогда пошли, — отрезал я. — Без разговоров.

Брайс сжал кулаки, потом резко выдохнул:

— Ладно. Но если что —беги к туннелям. Не жди. Не геройствуй. Это моя миссия.

— Размечтался, —я схватил его за рукав. —Друзей не бросаем, даже если на грани смерти. Помнишь?

На секунду его лицо дрогнуло —он вспомнил. Как и я.

Тогда, в детстве, мы играли в «Вирус» —чертили мелом границы заражённых зон во дворе, надевали маски из старых шарфов и кричали: «Я тебя вытащу! Даже если весь двор против!»Брайс тогда сломал ногу, прыгая через «очаг заражения», но всё равно доковылял до финиша, волоча за собой «раненого» меня. «Обещаю, —хрипел он, —никогда тебя не брошу. Даже если будет по‑настоящему страшно».

Он улыбнулся — криво, но искренне.

— Значит, как и всегда… вместе.

— Вместе, —повторил я, и это прозвучало как клятва.

Он кивнул, и мы двинулись к двери. В спину нам мигала красная линия на планшете —патруль приближался. Пять минут таяли, как лёд на ладони.

— Если засекут… —Брайс сглотнул, его голос дрогнул на полуслове. —Беги к туннелям под парком. Старые коммуникации, ещё до купола строили. Потолок осыпается —в прошлый раз мне на спину кусок бетона упал. Пол в битом кирпиче… Я там в прошлом месяце чуть ногу не сломал —провалился в какую‑то шахту. Но если пригнуться и идти у стены… Третий люк. Встретимся там. Но лучше… лучше не до этого.

— Понял, —я сжал кулаки так, что ладони закололо. Ладони были влажными, и я вытер их о штаны, оставляя тёмные влажные пятна на ткани. —Повтори план. И на этот раз —без сокращений. Подробно. Вдруг связь пропадёт.

— Да ты же наизусть его знаешь! —огрызнулся Брайс, но тут же сбавил тон. В его резкости чувствовалась не злость, а страх.

— Повторю, —настаивал я, глядя ему прямо в глаза. —Чтобы в голове уложилось. До последней секунды. И чтобы ты сам вспомнил все ловушки.

Он закатил глаза, но я знал —это маска. Под ней —тот же ледяной ком в животе, что и у меня.

— Ладно, — выдохнул он наконец. —Сначала площадь. Дроны кружат по квадратам. Интервал —три минуты, но они иногда сбиваются —как в прошлый раз, когда мы… ну, ты помнишь.

— Помню, — кивнул я. —Тогда нас едва не засекли у фонтана.

— Точно. Поэтому идём не напрямик, а вдоль забора —там мёртвая зона. Учитывай: после второго круга дроны замедляются на 15 секунд. Это наш шанс. У нас две минуты на переход, но надо успеть до второго сигнала —после него купол активирует сканеры движения.

— Потом труба, — подхватил я. —Там воняет, будто сто лет гниёт что‑то… Главное —не дышать глубоко, иначе кашель начнётся. А кашель в тишине —как выстрел.

— Верно, — Брайс кивнул. —И не свернуть налево, там завал. Ползём у стены —там проход уже, но если пригнуться, пролезем. Потом котельная…

— Котельная, — продолжил я. —Там камеры, но их можно обойти через вентиляцию. Узко, но протиснемся. Если повезёт —доберёмся до аптеки. Если нет…

— Третье кольцо, — мрачно закончил Брайс. —И никаких «если». Просто… просто будь осторожен. Не геройствуй.

— Договорились, —ответил я, но внутри знал: если его схватят, я не уйду. Ни за что.

Мы переглянулись. Больше слов не было. Только шаги —тихие, осторожные, к выходу. Планшет мигнул в последний раз: красная линия пересекла маршрут, и экран тут же погас —аккумулятор не выдержал нагрузки.

— Пора, —сказал Брайс, сжимая коммуникатор так, что костяшки пальцев побелели.

И мы шагнули в темноту.

В узком коридоре пахло сыростью и старой пылью. Где‑то капало — кап… кап…—как тиканье часов. Мы замерли, прислушиваясь. Пульсация медных нитей глушителя стала чаще, издавая едва слышное пик… пик… пик…—будто чьё‑то неровное сердцебиение.

Экранирующая муфта мигнула красным: «Заряд: 50 %».

— Чёрт, —выдохнул Брайс, постукивая по экрану. —Надеюсь, нам хватит трёх часов. Эти глушители жрут энергию, как голодные псы. А новых не найти.

Я кивнул, хотя он не мог этого видеть. В темноте любое движение казалось угрозой.

Шаги Церберов затихли. Я считал вдохи: раз… два… три… Неужели ушли?

Но в голове крутились другие цифры: 50 %,три часа. И ни секунды больше.

Если они вернутся, нас ничего не спасёт. Мы будем как мухи на белом листе —отчётливо видны и беспомощны.

Тишину разорвал скрип — где‑то далеко. Но неожиданно и не вовремя. Брайс напрягся, его рука нащупала мою и сжала —коротко, резко.

Наконец он выдохнул, медленно, с дрожью:

— Идём. Но если что… не геройствуй, Марк. Просто беги. К туннелям. Не жди. Не рискуй.

— Договорились, —соврал я, глядя в непроглядную тьму перед нами.

Внутри всё кричало: «Если тебя схватят, я не уйду. Ни за что». Но вслух я этого не сказал.

Мы двинулись кдвери. Каждый шаг отдавался в ушах, будто мы топали по жестяному листу.

— Быстрее!

Дверь распахнулась, и мы вывалились в переулок, едва не попав под луч прожектора.

За дверью —узкий переулок, залитый лунным светом. Тени от заборов ложились на асфальт, как чёрные решётки.

— Пошли, — прошептал Брайс. —Держись стены. И считай дроны.

Он шагнул наружу первым, растворяясь в тени. Я последовал за ним, сжимая кулаки так, что ладони горели, будто я сжимал раскалённые угли.

Пятьдесят процентов. Три часа. И целая пропасть между нами и аптекой.

## Глава 4

Всего девять домов. Потом поворот —и мы сможем раствориться в старой шахте. Её нет на картах, она древнее Эндера, о её су