# Я – счастливый Дед Мороз

Александр Альбертович Казакевич

Александр Казакевич – журналист, киновед, путешественник, сценарист, телеведущий на канале «Культура». Его новая книга «Я – счастливый Дед Мороз» – это современная рождественская сказка для взрослых, в которой соседствуют приключения, детектив, история настоящей любви и древние предания, связанные с Николаем Угодником, образ которого послужил появлению новогоднего Деда с подарками. Однажды герой книги примерил костюм Деда Мороза. Это изменило не только его жизнь, но и судьбы многих других людей. Теперь он должен решить невероятные задачи: найти сокровища, которые связаны с именем Николая Чудотворца. А для этого нужно проехаться по русским городам, по древним монастырям, попасть в Финляндию, Китай, оказаться в самых сокровенных местах Святой Земли и понять очень важные вещи, которые касаются любви и ненависти, жизни и смерти, чудес и житейской прозы, а также многих совпадений, которыми наполнены наши судьбы.

Увлекательная и познавательная книга, которая легко читается.

# Александр Альбертович Казакевич. Я – счастливый Дед Мороз


© Казакевич А. А., 2020

© ООО «Вольный Странник», 2020

## Странное утро

Дед Мороз существует.

Я это знаю точно.

Почему-то именно мне выпало приблизиться к тайне Деда Мороза. И даже побывать в его шубе. И произошло это как раз тогда, когда я решил отказаться отмечать Новый год.

Раньше мне, как и многим, казалось, что жить без этого праздника нельзя. Если остаться без Нового года, произойдет какая-то катастрофа. А потом, несколько лет назад, в ночь с 31 декабря на 1 января, в моей жизни произошла трагедия.

С того дня утром 1 января каждый год я шел в храм, чтобы отстоять обедню, заказать панихиду. Всякий раз я думал: какое странное утро! Почти все после праздничной ночи долго спят. Улицы к рассвету пустеют. Нет ни людей, ни машин. А я как раз только выходил из дому. Шел по безлюдному городу в храм. Иногда оказывался на литургии один. Бывало, приходило еще несколько человек. Один-два – не больше. Год на год не приходится. Тихо. Сокровенно. Душевно. После службы оставался на панихиду. Возможно, самую пронзительную панихиду года.

В прошлом году после такой службы на 1 января мне нужно было куда-то съездить. Я сел в машину, и, когда уже трогался с места, на нее налетел Дед Мороз. Напугал меня.

Я совсем не был готов к таким стремительным событиям.

– Помоги! Я опаздываю! – С криком этот человек в красной шубе, шапке, валенках, с посохом и мешком с подарками проник в салон.

Я, как мог, уворачивался от посоха, а Дед Мороз продолжал свою истерику:

– Беда! Проспал! Думал, лягу на полчасика, все-таки дни были непростые: открываю глаза – а уже пора!

– Может, проще такси вызвать? – спросил я. – Пока одевался, оно бы приехало.

– Да я в шубе, с посохом и мешком в руках и спал, я же профессионал! – болезненно отреагировал на мой совет Дед Мороз. – Понимаешь, спектакль уже идет! Сейчас ребятишки в ладоши захлопают и меня позовут! А я не выйду! И прощай, детство! Тебе что, жалко? Тебя часто Дед Мороз утром первого января о чем-то просит?

– Впервые! Куда ехать?

– Чистые пруды.

Мы помчались. Я пытался разгадать, знаю ли актера, лицо которого скрывает борода. Он что-то мне рассказывал про свои тяжелые Елки. Про заунывных деток с одинаковыми стихами. Выучили из-под палки, рассказывают, зевая. И только родители в этот момент светятся от счастья.

Вспомнил мой попутчик, как он сам маленьким однажды перестал верить в Деда Мороза. Его родителям на работе выделили билет на одну из главных Елок страны. Он пришел туда, нарядный, с фотоаппаратом «Смена-8», который отец в честь такого события подарил мальчугану на несколько дней раньше. Мальчику хотелось все-все заснять на память. Он, конечно же, играл вместе со всеми, водил хороводы, кричал: «Елочка, гори!» И одновременно был маленьким репортером. Снимал и снимал. А потом пленка в фотоаппарате кончилась. А где зарядить новую? Нужен ведь полный мрак. Тогда цифровых технологий не было!

Прямо под могучими еловыми ветками, наряженными шарами и блестящими фигурками, стояла сказочная избушка. Мальчик открыл дверь, заглянул: темно! Прекрасное место, чтобы поменять пленку. И только он начал ковыряться с фотографической техникой, как дверь в избушку отворилась. Внутрь залетели Дед Мороз и Снегурочка. С хохотом, не замечая мальчика, плюхнулись в угол, где у них была спрятана темно-красная бутылочка. Налили по стакану, чокнулись, не очень лестно, даже грубо прокомментировали детишек и бросились обратно проводить веселые конкурсы. Мальчик с фотоаппаратом остался сидеть в избушке, открыв рот. Во-первых, ему только что засветили пленку. Во-вторых, она ему была больше не нужна. Его чуткое детское сердце перестало верить во все, связанное с Дедом Морозом. И это длилось довольно долго. А когда он вырос и стал актером, снова во все поверил.

Потому что этот мир держится только на чудесах!

А я ехал, слушал его вполуха и думал, что на самом деле получить такого попутчика большое счастье. Это дивная встреча.

Конечно, я встречал Дедов Морозов на улицах перед большими магазинами, видел их в фильмах. Но чтоб вот так! Персонально! Глаза в глаза. И понял, что эти годы я тосковал по дедушке, по новогодней сказке в моей жизни, по этому кинематографическому образу с медленно падающим снегом и чудесами, которые мог творить его посох. И по измучившему меня в детстве вопросу: «А что у Деда Мороза в мешке?»

Он его забыл в машине. Мешок с подарками.

Все произошло так резко! Он вдруг крикнул:

– Останови здесь!

Я притормозил. Он выскочил:

– Желаю прекрасных, невероятных, сумасшедших новых событий в твоей жизни! – прокричал напоследок.

И унесся. Я уехал дальше.

Откуда мне было знать, что его пожелание исполнится? А он станет частью всего прекрасного-важного-судьбоносного, которое скоро произойдет в моей судьбе.

Если честно, я не считал себя несчастным человеком, который нуждается в каких-то переменах. Наоборот, комфортно себя чувствовал. Вполне благополучно. Любил жизнь. Радовался друзьям. Заботился о близких. Работал в небольшой телекомпании.

Вот только развелся недавно. Ну с кем не бывает.

А оказалось, в моей жизни одна проблема все-таки была: я жил в реальности. У меня не было никакой сказки. Душа тихо-тихо, ничем не выдавая себя, по ней тосковала.

И сказка наступила. Вернее, мне ее подкинул мой волшебный утренний попутчик.

Тут я заметил забытый на сиденье в машине мешок Деда Мороза. Ах! Ну как же так! Я пощупал его содержимое через ярко-алый материал. Надо было возвращаться назад. Только куда? Он вылетел пулей, и я не следил за его маршрутом! Впрочем, если Чистые пруды, то наверняка это театр «Современник»!

Остановил машину неподалеку от служебного входа. Звонок не работал. Пришлось стучать. Мне долго не открывали. Затем вышел человек в синем комбинезоне. Недовольный, что его в такой день побеспокоили так рано. Называл он меня «уважаемый», но это совсем не читалось по интонации, с которой он со мной разговаривал:

– Ты что, уважаемый? У нас в эти двери сегодня никто не заходил. Никакого Деда Мороза не было. Мы бы заметили. Вот и актерский журнал пуст, – кивнул он на амбарную тетрадь, которая, как я увидел, одновременно сегодня ночью послужила скатертью для закуски, – так что, уважаемый, вы спокойно уезжайте, потому что наш театр сегодня закрыт и никаких праздничных спектаклей в нем не идет. С Новым годом!

Захлопнул дверь. Мне пришлось стучать еще раз, попытаться вручить забытый Дедом Морозом мешок с подарками.

– Не! – отказался человек в комбинезоне. – Мешок я не возьму. Кто знает, что у вас там? Взорвется, может. Театр разнесет, а я буду виноват. У нас с этим строго!

Единственное, что мне удалось сделать, – это всучить ему мой телефон. Если Дед Мороз все-таки здесь и начнет искать пропажу, он сможет мне позвонить.

На всякий случай с красным мешком в руках я некоторое время еще постоял на улице. Походил по бульвару. Замерз. Сел в машину. Подождал. Рассмотрел мешок. Ничего особенного.

Тут я отвлекся, потому что всех как прорвало: звонки на телефон, приглашения. Проснулись, наверное! И не будешь каждому объяснять, что для меня этот день не веселый, а грустный. Даже трагический, что мне не надо участвовать в общих праздниках.

Но настроение было светлым. Год, благодаря храму, начинался душевно. А благодаря Деду Морозу, захватывающе. Я нежно погладил мешок рукой. Про себя поблагодарил его сбежавшего владельца за чувство сердечной радости.

И уехал прочь. Мы с мешком путешествовали до вечера. Хороший, добрый день. По поводу забытой вещи никакой Дед Мороз не отозвался. Когда я наконец-то собрался вернуться домой, посмотрел на мешок, почему-то вспомнил слова охранника из театра о бомбе. Может быть, поэтому внутрь не заглядывал.

И сказал мешку:

– Нет, красавец, к себе я тебя не повезу! Моя дача неподалеку. Дороги сейчас легкие. Вот там полежишь. А потом, когда всякие службы забытых вещей начнут работать, я тебя сдам. Понятно?

Машину тряхнуло, и от этого получилось, что мешок как бы понимающе кивнул.

И хорошо, что я поехал на дачу. Если бы не это решение, мог бы ее потерять.

Когда приближался к своему поселку, обратил внимание, что там полная темень. Только движутся огненные точки. Это были факелы и фонари. Вырубило свет. Кто-то вспомнил, что летом в такой же ситуации именно я смог все починить. Возможно, решили все, у меня есть какой-то ключ к замку на щитке. Вся толпа по-новогоднему пьяных людей, освещавших себе путь подручными средствами, пошла ко мне требовать спасательных действий. Я приехал в самые последние мгновения, когда мог перенаправить энергию изрядно выпившей толпы, потому что, не застав меня, они решили вскрыть дверь моего дома в поиске заветного ключа. Но главная угроза была все-таки факелы, которыми они светили в мои окна, стараясь понять, почему не выходит хозяин. Наверное, так до революции выглядело зарождение крестьянских бунтов.

Одна искра – и все бы мое хозяйство вспыхнуло.

Я подбежал к этим пьяным людям, отогнал их от дома.

Мы пошли к щитку.

Я знал, что замок щитка не на ключе. Бутафорским был замок. Я его снял, отворил дверку щитка и повернул рубильник вверх. Щиток вздохнул, взвизгнул, и поселок осветился.

– С Новым годом, дорогие соседи, – поздравил я.

Все зааплодировали. Позвали зайти-отметить. Я сказал, что сейчас не могу: за рулем. Вернусь на днях. Тогда и отметим. Обязательно.

Соседи затушили в снегу факелы, опустили зачем-то прихваченные топоры, неторопливо разошлись.

Я вернулся к мешку. Открыл дверцу машины. Мне показалось, что он улыбается.

– Вот, друг, – сказал я ему, – заставил ты меня сюда приехать – и сколько добрых дел я сразу же сотворил: дом спас, людям свет дал. Но ты поживи здесь, в моей даче, недолго. Я скоро за тобой вернусь.

Мешок как бы на меня с пониманием посмотрел. Я отнес его внутрь хозяйственной пристройки.

И мы расстались.

Я ехал назад и думал, что прав был сегодняшний Дед Мороз:

– Этот мир держится только на чудесах!

После новогодних праздников дед-морозовский мешок никуда отдан не был. Так и остался лежать у меня на даче. Ну не поедешь же специально из Москвы за город, чтобы его забрать, а затем отвезти его в бюро находок. И что я там скажу? В Новый год у меня в машине забыли этот мешок, я забрал его сначала себе, а теперь решил привезти вам. Глупость какая-то. Обещанные Дедом Морозом прекрасные новые события тоже пока не торопились стучаться в мою жизнь.

А время шло. Месяц за месяцем. Приближался следующий Новый год.

Появилась незнакомая раньше тревога: наступает любимый в стране праздник. Конечно же, мое сердце по-прежнему в этот день будет разрываться, вспоминая утрату. Но насколько правильно скрывать себя от людей? Бежать в искусственное одиночество? Тем более в Москве сбежать трудно: всю ночь под окнами фейерверки, вспышки петард, радостные крики людей. А я который год закрываюсь в своей квартире и ложусь спать в «детское время», заранее зная, что заснуть не получится. Проверено. Что же делать? Душа просила какого-то решения. А его не было.

До середины декабря.

Выручили социальные сети.

15 декабря в одной из них появилось объявление, что 31 декабря нужны добровольцы для участия в ежегодной акции «Оливье для бездомных». Обращаться к шеф-повару Данилова монастыря Олегу Ольхову. И телефон его тоже был. Я позвонил. Оказалось, что вечером 31 декабря больше десяти лет он собирает всех, кто хочет накормить бездомных на московских вокзалах. Добровольцы приносили вареные яйца, горошек, майонез и все, нужное для салата оливье. Помолившись, готовили салат, а также несколько больших коробов с куриными супами и чаем. Выпекали пироги. Раздавали подарки.

– А у меня есть целый мешок Деда Мороза с подарками! – признался я.

– Приходите, мы дадим вам шубу, будете Дедом Морозом! – обрадовался Олег.

– Гениально!

Это давало мне все, о чем я даже мечтать не мог: полное погружение в Новый год, начиная от «нарезки салатов» и заканчивая общим праздником на привокзальной площади! С людьми!

А утром можно и в храм пойти на службу! Благое дело этому никак не противоречило!

С какой тщательностью я выбирал продукты! Сколько человек придет в монастырь, чтобы помогать, я не знал! А ночью у вокзалов людей много! Должно всем хватить! Здесь скупиться нельзя! Я «забил» большую сумку всем, что посчитал необходимым, а рядом поставил дед-морозовский мешок. И начал делать то, чего в моей жизни не было несколько лет: ждал Нового года.

## 31 Декабря

В Данилов монастырь всех добровольцев пригласили часам к шести вечера. Я хотел успеть до этого заехать к родным. Там задержался. Выехал несколько позже. И перепутал монастыри. Сначала приехал в Донской.

Когда я понял свою ошибку, решил, что перейти от монастыря к монастырю нетрудно. Между ними расстояние примерно минут на сорок пути пешком. А с поклажей получалось побольше. Ничего страшного, подумал я. Зато посмотрю на Москву в самые последние часы года. Перед праздником она затихает, как океан перед цунами. Исчезают машины и пешеходы. Легкий снег. Светятся окна. Почти за каждым накрываются столы и наряжаются елки. Все только готовится, а Новый год на самом деле уже наступил. Он обходит город, проверяет его настроение. Его, наверное, можно даже встретить, обмолвиться парой слов. Может быть, я его даже увидел, пока спешил от Шаболовки к Тульской. Кто им мог оказаться? Худая женщина средних лет, которая шла, все время поскальзываясь, с тяжелыми сумками в руках? Человек, бегущий с пустыми санками? Не оборачиваясь, он все время повторял: «Потерпи, сынок, скоро будем дома!» Веселый негр в леопардовой шубе, похожий на наркобарона, который брел в никуда по заснеженной тропинке? Девчушка-подросток, которая вместе со своей собакой подпрыгивала и пыталась ртом поймать падающие снежинки? Скорее всего, Новым годом оказался маленький мальчик. Папа держал его крепко одной рукой, а в другой нес невероятной красоты шар для елки. Пока они шли мне навстречу, сынок все время канючил:

– Папа, дай мне пронести этот шарик хотя бы несколько шагов!

– Не могу, сынок, ты уронишь и разобьешь! А это подарок.

– Папа, ну пожалуйста!

– Нет! Придем в гости, тогда дам тебе подержать!

– Папа! Я пронести его хочу, как ты несешь!

– Ну ладно, только несколько шагов. Смотри! Аккуратней!

Когда они поравнялись со мной, папа передавал сыну этот огромный, сказочный шар. Но только они прошли мимо, за собой я услышал удар стеклянного предмета о заснеженный асфальт, вскрик папы и плач неловкого мальчика. Но ведь так и должно быть! Новый год – он еще маленький. У него может что-то вывалиться из рук. Но очень быстро он станет ловким и сильным. Оглядываться на папу с сыном я не стал. Мне было некогда. Я переживал за тех людей, которые резали салаты в Даниловом монастыре. Вдруг они не справляются? И десятки бездомных останутся без угощений на праздник!

Чем ближе я был к обители, тем быстрее шел. А по территории монастыря к кухне почти бежал! Какой же я был наивный! На кухне яблоку было негде упасть! Полсотни человек нарезали, распаковывали, вскрывали жестяные банки, чистили яйца. Я такого не ожидал! Совсем! Вот достаешь из сумки, например, колбасу, ее тут же у тебя забирают! Пока достаешь вторую – первая уже порезана. Пришлось участвовать в борьбе сделать хоть что-то! Допустим, раскладывать салаты по пластиковым коробочкам! Но меня оттеснили более опытные люди. Тогда я стал складывать упаковки в большие коробки. И тут появились дамы, которые могли это сделать аккуратней меня!

Но что более всего восхищало: все пришедшие сюда были людьми православными, а значит, постились. И никто не мог попробовать и оценить приготовленные блюда на вкус: сколько там майонеза, хватает ли соли, достаточно ли колбасы. Шеф-повар обители Олег определял это на глаз. Легко перемешивал содержание огромных кастрюль, знал, куда надо добавить соли, а где уже всего достаточно. Получилось 150 литров оливье – полтысячи порций, 150 литров рисового супа с курицей, семьдесят литров чая. А еще были подарки. Много подарков. Конфеты, носки, рукавички, футболки, полотенца!

Опытные, знающие это дело люди, носились вокруг, а я растерянно смотрел на эту активность, в которой для меня не было шансов. И тогда мне выдали шубу Деда Мороза. Дедов Морозов было два. Для Курского и Павелецкого вокзалов. И шубы-бороды-рукавицы-шапки на раскаленной кухне для нас стали испытанием. Чтобы не растаять от высоких температур монастырских печей, мы решили выйти на улицу. Проветриться.

Мы до этого друг друга никогда не видели. И не были знакомы. Сразу встретились Дедами Морозами. Стояли внутри старинного монастыря, на его безлюдном дворе под высоким ночным небом, усыпанном звездами. Интересно, откуда в московском небе звезды? Ведь в городе их, как правило, почти не видно. И небо в городе низкое, мутное. Мы словно бы оказались вне времени. Два Деда Мороза. Ночью 31 декабря. У нас в речи появились какие-то сказочные интонации, словно из морозного воздуха. Особые шутки без спросу вплетались в наши бороды. И наш разговор был таким, каким он не может случиться у незнакомых людей, встретившихся только-только. Мой волшебный коллега рассказывал, что крестился совсем недавно…

Настало время выезжать. Нам дали по Снегурочке, мы разместились в небольшом грузовичке и укатили, каждый на свой вокзал.

В этом была своя сложность: как выйти из машины в облачении Деда Мороза и направиться к бездомным, которые на морозе выстроились в очередь за салатами оливье и горячей едой? Но эта сложность жила во мне только до того момента, как мы со Снегурочкой шагнули к этим людям, и они нас окружили. Они обрадовались нам как дети. Да, мы и пришли к ним из детства. Из того времени, когда все было хорошо. Рядом были любящие люди. Дома наряжалась елка. Все ждали подарков. Когда существовал другой светлый, уютный мир. И в этом мире была сказка с Дедом Морозом, Снегурочкой. С якобы нежданной, но на самом деле долгожданной радостью.


Еда для привокзальных людей была на первом месте. Сначала бездомные сосредоточенно выстроились в очередь за оливье и супом: Дед Мороз – Дедом Морозом, но чудеса лучше принимать на сытый желудок. Я желал им приятного аппетита! Спрашивал, вкусно ли? Не остыл ли суп?

А вот наевшись, они снова подошли к нам.

За желаниями.

И оказалось, что у них не осталось желаний. Они не могут их сформулировать.

– Чтобы найти триллионы денег.

– Чтобы президент не болел.

– Чтобы мы показали американцам.

Я не выдержал и начал кричать:

– Для себя! Загадайте что-нибудь для себя! Я же Дед Мороз! Я все исполню!

И только после этого зазвучало:

– Ноги у меня болят и спина. Поправиться бы!

– Документы потерял! Теперь не знаю, как домой вернуться!

– С мамой бы еще раз поговорить! Чтоб она знала, что у меня все в порядке!

Я достал из кармана шубы свой телефон:

– Позвони маме! Номер помнишь?

Растерянный человек дрожащими руками нажимал кнопки. Набирал и сбрасывал. Набирал и сбрасывал. Наконец-то решился. Его мама взяла трубку. И он закричал туда:

– Матушка-голубушка! С Новым годом, моя золотая! Я всегда о тебе думаю! Желаю, чтобы было много счастья! И здоровье было! И мы с тобой увиделись! Конечно же здоров! Все хорошо! Просто работы много – не получилось приехать. Но потерпи чуть-чуть! Я выберусь! Я обязательно к вам выберусь! Только отпуска надо дождаться! Отпуск мне никак не дадут!

Потом несколько слов он сказал отцу. Он говорил с родителями радостно, душевно и даже весело. И одновременно плакал. Все лицо было в слезах. И я плакал. И Снегурочка. Народ вокруг замолчал. Из этого молчания выходили к нам люди:

– У меня дочка сейчас в Петербурге празднует. Можно я ей позвоню?

– Конечно!

– Дочка! Мне Дед Мороз дал телефон тебе позвонить! Почему сразу пьяный? У нас здесь Дед Мороз! Салат оливье! Подарки! И я тебя поздравляю! С Новым годом!

Таких звонков было не очень много. Но каждый оказался настоящим. Самым важным. После которого можно жить.

А потом были подарки. Их заготовили много. Конфеты, мандарины, яблоки! А я вспомнил про свой мешок. Тот дед-морозовский мешок, который пролежал целый год на моей даче, ожидая вот этого часа.

Я же не знал, что там! Объявил: эти подарки от Деда Мороза получат только те, кто прочитает стихи или споет песню!

Вначале мне пытались «подсунуть» блатной репертуар. С матом, с уголовщиной, с похабностями. За такие стихи и песни подарков не полагалось.

Привокзальные люди ненадолго рассредоточились, разошлись от меня, как бы набираясь сил. Тем более, что в это время раздавали горячий чай с конфетами. Вдруг от толпы отсоединилась изящная дамочка, встала напротив нас со Снегурочкой, взмахнула ручками и тоненьким голоском ошеломила:

– Я помню чудное мгновенье!

Я открыл свой мешок: выбирай, дорогая, что хочешь. Она засунула туда руку и вытащила муфточку! Все ахнули, какой она в это мгновение стала грациозной! Дама взмахнула своим подарком и улетучилась.

Следом на меня наступил здоровый бородатый мужик, который почему-то, несмотря на мороз, был в шортах. Вырывая каждое слово, словно он читал Маяковского, басом отчеканил: «Сижу за решеткой в темнице сырой».

Когда я полез в мешок за подарком для него, уже знал, что больше всего хотел ему там выловить. И не ошибся. Это были теплые штаны.

«Мне нравится, что вы больны не мной!» – читала, запрокинув голову, рыжеволосая барышня, у которой под глазом были видны остатки синяка. Ей достался флакон духов.

– Мне бы носочков! – умоляюще посмотрел на меня тоненький парнишка. – Я стихов-то не знаю!

– Вспоминай! – потребовал я.

В ответ трепетным, срывающимся голосом он захлебнулся светлыми и теплыми строчками: «Солнце, май, Арбат, любовь – выше нет карьеры! Капли датского короля пейте, кавалеры!»


И большая упаковка разноцветных шерстяных носков из моего мешка перекочевала в его руки.

Чего я только не слышал! «Поэт! Не дорожи любовию народной!», «Никого не будет в доме», «Нам не дано предугадать, как наше слово отзовется!»

А мешок без устали выдавал шарфики, свитера, носки, футболки, даже бритвы и термокружки.

А как только он опустел – раздался бой часов. Мы его услышали с вокзальных часов. Меня и Снегурочку окружала не толпа личностей, для которых вокзал превратился в дом родной, а дети, которые немного подросли. Может, они не хотели, чтобы в их душах просыпался тот огонек из прошлого. Побаивались этого забытого чувства радости, уюта и тепла.

Но в новогоднюю ночь это все-таки случилось.

И с ними, и с нами.

## 1 Января

Снегурочка посмотрела на часы, которые показывали первый час:

– А я еще на ночную службу хотела поспеть! – сказала она безо всякого сожаления в голосе. – Но ничего! Пойду утром!

– И я тоже пойду утром! – Мне было радостно, что я не один такой.

Мимо проезжали пустые трамваи. По улицам торопились люди, перебегающие с адреса на адрес. А около Павелецкого вокзала в окружении бездомных стояли Дед Мороз и Снегурочка и слушали, как в чьих-то замерзших душах пели радостные весенние птицы. Метро работало всю ночь. Сложив в сумки свои шубы-шапки, мы со Снегурочкой решили немного пройтись. Я вызвался ее проводить до дома: все-таки ночь, хоть и новогодняя. А ночами милым девушкам не стоит возвращаться домой в одиночестве.

Теперь мы были просто прохожие. По дороге к метро в здании вокзала наша публика встречалась то здесь, то там. Они, конечно, нас не узнавали. Просили подкинуть пару рубликов, выручить, проявить участие в честь праздника.

Главное было с ними не заговорить. Потому что по голосу они моментально узнали бы Деда Мороза и Снегурочку в обычных, совсем не волшебных людях. А это могло повредить сказке!

Стоило пройти нам несколько шагов от площади с бездомными, как мы оказались в кольце подвыпившей шпаны. Ребята, руки которых тряслись от желания устроить драку, затеять потасовку. Такие приезжают в Москву специально, чтобы разбивать миры. И именно мы сейчас должны были стать их жертвами. Говорить с ними было бесполезно. Для них главный аргумент – сила. Их было много. Страха не было сегодня в наших душах. Но у нас были большие сумки с шубами. И они, надеясь поживиться, хотели их заполучить. Мы молча смотрели, как они начали перед нами выделываться, пытаясь задеть и оскорбить. До чего-то плохого оставались секунды. И вдруг произошло невероятное. Наши бездомные, которые десять минут назад еще читали Пушкина и загадывали желания, вдруг цепочкой просочились сквозь шпану и встали рядом с нами.

– Ребята! Вы чего? – мирно спросил парень, который звонил по нашему телефону своей «матушке-голубушке». – Сегодня же новогодняя ночь! Сегодня никого нельзя обижать. Праздник для всех. И для вас. И для нас. И для них.

Ответом было молчание. Но молчание не злое, а какое-то растерянное. А парень и изящная дамочка с муфточкой из моего мешка подарков нас тихонько взяли за руки и повели к вокзалу. И еще человек восемь-десять из «наших» нас сопровождали. Без слов. Так просто и легко выдернули из надвигающейся беды, завели в вестибюль и подтолкнули вперед, оставаясь в дверях. Тем самым сделали для нас подарок от сердец, растревоженных и согретых Новым годом. Я тоже растерялся. Повернулся им сказать: «Спасибо! С Новым годом!» Когда бездомные услышали дед-морозовский голос, их чуть качнуло, они сразу все поняли, выдохнули и замахали нам вслед. Теперь они сами были Дедами Морозами, которые помогают другим.

С Дедом Морозом, который в Новый год дежурил на Курском вокзале, мы созвонились, как проснулись. Днем 1 января. Договорились встретиться. У Деда Мороза никогда не получается отметить Новый год – слишком много дел. И мы решили это исправить. Помнили, что пост, но я знал, где можно заказать все без мяса, яиц, масла. В кафе около моего дома подавали картофельные хинкали, яблочные и тыквенные пироги и фруктовый лимонад.

Встретились в два часа дня. И когда настало назначенное время, я понял, что мы не знаем друг друга в лицо: ведь мы виделись лишь однажды и в сказочных костюмах! На нас накануне ночью были шубы, шапки, в руках посохи. Искусственные бороды закрывали лица! Даже голоса наши были немного другими! С волшебными интонациями! А людей вокруг было много. «Хорошо, что есть мобильные телефоны!» – подумал я и осекся: как позвонить, если мы списывались в Интернете, через чат «Оливье для бездомных»? Вокруг стояло несколько человек, которые, судя по всему, тоже назначили кому-то встречи. Конечно, можно было просто подойти и спросить. Загвоздка была в том, что я не знал, как его зовут. Я не догадался спросить его имя, а он мое. Не будешь же обходить людей со странной репликой:

– Простите! А вы, случайно, не Дед Мороз?

Наступило некоторое отчаяние. Я не понимал, как быть. И вдруг увидел, что мужчина неподалеку достал дед-морозовскую шапочку и надел на голову. Как же я сам не догадался так поступить? У меня же тоже была такая – лежала в сумке! Я ее быстро вытащил, водрузил на голову и радостно пошел к своему коллеге.

Деда Мороза с Курского вокзала звали Васей. Простой, немного стеснительный парень. Ели хинкали с картошкой и грибами. Очень вкусные. И говорили почти пять часов. Поздравили друг друга с Новым годом, чокнулись грузинским лимонадом, сказали тосты! Душевно было!

У меня к Васе было очень важное дело: в моей телекомпании возникла идея сделать репортаж из какого-нибудь глухого местечка. Рассказать, как хорошие люди готовятся к Рождеству. Они живут тихо-мирно. И вдруг к ним стук в дверь. Появляется Дед Мороз и делает их праздник незабываемым: накрывает стол, дарит подарки, устанавливает наряженную ель с гирляндами! В какой-то степени преображает мир этих людей! Хотя бы на один вечер они оказываются в сказке. Для того, чтобы сказка получилась, нам под завязку загрузили «Газель». Я даже не знал точно всего, что в ней находилось. Видел елку в игрушках и какие-то коробки в красочных обертках.

Собирались ехать под Владимир. Это не так далеко. Зато там есть небольшие деревушки, жизнь в которых проста и незатейлива. Я посчитал, что хороших людей надо искать среди прихожан храма или монастыря, которых во Владимирской области предостаточно. От Васи требовалось поехать со мной, и пока я организую все для рождественского репортажа, побыть для этих людей Дедом Морозом. Он тут же радостно согласился.

Отправиться решили на следующее утро.

## 2 Января

Мы встретились так рано, что город еще крепко спал. И просыпаться даже не думал. Когда едешь в другую область, ранние подъемы себя оправдывают, потому что дорога занимает много времени. А надо и путь проделать, и репортаж снять. В пути все непредсказуемо. Любая случайность может сорвать работу.

Я познакомил Васю с находящимися в полудреме оператором Максимом и его помощником Дмитрием.

– А как мы найдем хороших людей? – спросил Вася.

– Знаешь, я однажды был в тех краях. Как раз под Рождество. Делал репортаж про Николо-Ясеневский монастырь. Вот, думаю, сначала заедем в эту обитель и расспросим у них, к кому они посоветуют обратиться из прихожан. В обители точно знают, кто нас без труда сможет принять.

– Никогда не слышал про этот монастырь, – признался Вася.

Почти все монашеские обители – возрожденные. Их новейшей истории всего десять или пятнадцать, ну максимум двадцать лет. И почти у каждого монастыря за этот срок уже появилась особенность, которая будет отличать его от других. В Николо-Ясеневский монастырь, в селе Введенье Владимирской области, я попал по благословению. Не мог придумать обитель, куда поехать для нового рождественского репортажа, решил посоветоваться со знакомым батюшкой, игуменом Фомой со Ставрополья. Он сказал, что лучше поехать в Введенье. Там отец Фома раньше подвизался. Его в этих местах знают и любят, а значит, меня тоже хорошо примут. Монастырь был основан в XII веке на месте явления иконы святителя Николая. Мне тогда показалось, что село Введенье, где находится монастырь, словно поделено на две части. В одной народ не понимает, как можно получить десять дней новогодних каникул и что теперь с ними делать. Даже пить устали. А в другой – идет молитва, кипит работа, все в делах, времени мало: Рождество – хлопотный праздник. Надо и душу подготовить, и о радости остальных людей позаботиться.

Сейчас в Николо-Ясеневском монастыре служит больше ста монахов. В 1920-х годах его закрыли, в 1990-е обитель возродилась. Сегодня здесь говорят: в наших древних традициях не делать особую подготовку к Рождеству, а только лучше работать и усердней молиться. Братия держит гусей, лошадей. Совсем недавно сюда прибыли элитные щенки среднеазиатской овчарки – будут разводить. Коров у них больше тридцати. Именно от буренок после поста на разговение ждут главных лакомств. Для того чтобы организм избежал стресса после поста, монахи рекомендуют какой-нибудь соленый продукт, например, брынзу. На праздники здесь ее готовят больше трехсот пятидесяти килограммов. Правда, на первый рождественский стол подадут только маленькие кусочки, чтобы никто ненароком не переел. Из медицинских соображений здесь скромное разговение: кусочек сыра, яичко, творожок. А потом постепенно начинают питаться более обильно. Хоть и говорят монахи, что особой подготовки к Рождеству у них нет, а елочку все-таки наряжают. И еще строят у главного храма из снега вертеп – пещерку, где родился Христос, – порадовать тех, кто придет на праздник. А это почти все село. Сельские дети потом часами стоят у этого вертепа с сокровенной надеждой на рождественское чудо.

В селе Введенье, как и во многих обителях, к телевидению двойственное отношение: с одной стороны, все спрашивают, когда выйдет сюжет, а с другой стороны, никто не хочет сниматься. Все нас от себя разворачивали: поезжайте лучше в монастырский детский приют, там всё снимите, а то нас вы смущаете. После небольшого сопротивления мы были вынуждены уступить. В приюте мы сразу попали на обед. Во время обеда разговорились с одной работницей. Я не очень хороший физиономист, но здесь знакомых черт нельзя было не признать. Так я познакомился с Ольгой Шукшиной. При монастыре она трудилась уже несколько лет. Ее сын Вася, внук Василия Макаровича, воспитывался в традициях благочестия, а матери было удобно, что она всегда поблизости. При нашем знакомстве Оля мне рассказала, что на детях и на монахах монастыря сейчас проводится научный эксперимент: их перевели на бездрожжевой рацион:

– Если бы вы приехали сюда год назад, то этих детей просто бы не узнали: они часто болели, хуже учились, – удивлялась она сама результатам, – у них даже осанка была другая. А про монахов обители и говорить нечего!

Получилось так, что недавно в монастыре каким-то чудом оказались две православные сестры Ирина и Варвара. До этого они жили в Казахстане. Когда сестры решили принять православие, от них отвернулись не только родные, но и весь город. Они переехали в Россию. Как-то их занесло в этот приют при мужском монастыре. В то время сестры Ирина и Варвара писали диссертацию о влиянии дрожжей на организм человека. Опыты, которые сестры проводили в научных лабораториях, показали, что дрожжи – один из самых главных наших врагов. Грибок дрожжей использует для своего питания защитные резервы организма. Человек тучнеет, у него растет аппетит, потому что все, что накопилось в организме, потребляют дрожжи, а на самого человека, на его физическую деятельность ничего не остается. Меняется даже внешность человека: лишний вес, выпадение волос, перхоть, хрупкость костей – все это свидетельствует о том, что дрожжевой грибок забирает из организма ресурсы. Как показали исследования Ирины и Варвары, срок жизни грибка может составлять несколько десятилетий, он выживает даже при сверхвысоких температурах, превышающих температурные режимы современных печек.

Как только Ирина и Варвара осмотрелись, сразу сказали руководству: дети у вас слабенькие из-за того, что в их рационе много дрожжей. Уберите дрожжи – и все изменится.

Ну а как отказаться от избытка дрожжей, если они и в хлебе, и в сыре, и в кефире, и даже в жевательной резинке? Шаг за шагом сестры создали бездрожжевую закваску из целебных и недорогих продуктов: овса, хмеля, пшеницы. Их приезд во Владимирскую область во многом был связан с тем, что здесь они рассчитывали найти старые бездрожжевые рецепты хлебопечения. На этой основе они разрабатывали свой рецепт, более современный, в котором бы не было той кислотности, какой традиционно обладал ржаной хлеб, потому что для современного человека кислотность стала уже не другом, а врагом. Установка у сестер была такая, чтобы замена дрожжам оказалась не дороже дрожжей:

– Главное, что это очень дешево. В науке принцип такой: если новое придумываешь, чтоб оно было недорогим.

По их рецепту теперь тесто поднимают не дрожжи, а полученные молочно-кислые бактерии. Причем Ирина и Варвара считают, что этот рецепт придумали благодаря молитвам, что это открытие им дано как дар Божий. Все свои бездрожжевые опыты они оформили в диссертацию, а дети и монахи стали живым материалом для этого исследования. Сестры разработали методики приготовления не только бездрожжевого хлеба, но и бездрожжевого кваса. И как результат – последнюю эпидемию гриппа в обители и детском приюте просто не заметили. Впервые. Ведь зимой в монастыре много работы, и бо́льшая часть послушаний проходит на улице. И это так удобно: чтобы в зимнее время братия не болела, здесь пользуются не лекарствами и антибиотиками, а хлебом и квасом.

А вначале братия роптала:

– Здесь мужской монастырь! Почему мы должны этих заезжих дамочек слушать? Как замешивали хлеб на дрожжах, так и будем это делать!

Но только внешне две эти женщины могли показаться слабыми. То, что им пришлось пережить в родной Алма-Ате после принятия православия, научило их не отступать ни на шаг. И за хлеб бороться, как за веру. Предашь хлеб – предашь себя – предашь Бога. Да и не могли они отступить. На возрождение хлебных рецептов и на эту поездку сестер благословил старец, их духовник. Сейчас им самим не верится, что у них хватило сил пройти этот путь. Ведь не так далеко в прошлое ушли времена, когда им жить было негде, на эксперименты оставались только ночи, единственной поддержкой была молитва, из еды денег хватало только на хлеб. Тот самый хлеб, которому они решили посвятить жизнь. Питаясь хлебом и водой, сестры поставили около тысячи научных экспериментов, но главное, добились, чтобы на их технологию питания перешел монастырь и все, кто имеет к нему отношение. На любую болезнь у них был теперь свой хлебный рецепт: на квасной гуще получался хлеб, который очищает кровеносные сосуды, для лечения гипертонии они выпекают хлеб на свекольном квасе.

Вначале казалось, что они меняли питание, как потом оказывалось, менялся весь уклад жизни, а в результате менялись судьбы.

Ведь раньше в русских домах, когда хлеб готовился, никто не ругался и голос не повышал – иначе тесто не поднимется. Хлеб скреплял и дом, и семью, и духовные связи между людьми. Если мы выбрали себе другой рацион, то чему теперь удивляться, что и люди стали жить по-другому.

Объемы бездрожжевого хлебного дела увеличивались. Ирине и Варваре понадобилась помощь. Монастырь дал послушание Ольге Шукшиной, чтобы она помогала сестрам.

Раз в неделю все три трудницы – Ирина, Варвара и Ольга Шукшина – приезжали из приюта в обитель, чтобы наготовить хлеба для всех монахов. Разводили сухую овсяную или хмелевую закваску, которую сами заготавливали до этого летом, затем ждали несколько часов, когда она забродит, замешивали тесто сразу на неделю, раскладывали его по формам, давали отстояться – и в печь. А мы все это снимали. И угощались квасом из этой же закваски. Получился репортаж о том, что надо менять целиком образ жизни. Никогда столько не звонили в редакцию. Чаще всего женщины. Рассказывали о своих болячках, плакали. Ольга Шукшина после этого со мной подружилась. Заезжала ко мне. Она могла позвонить часов в семь утра прямо в Рождество:

– Алло! Саша! С праздником! Ты дома? Я сейчас с Васей к тебе приеду! Будем хлеб печь!

Через час они уже раздевались у меня дома, Вася тут же тихо уходил смотреть кино, а Ольга распаковывала сумки:

– Это закваска, это отруби, это самогон на пророщенной пшенице…

Стол заставлялся натуральными продуктами. Мы добавляли закваску в муку, потом ждали несколько часов за праздничными разговорами и чаями. Обычно она ко мне со своими кушаньями приезжала, в баночках, кулечках… Развернет, маслица добавит, отрубей подсыпет. Закваска начинала подходить и булькать. Мы вскакивали, снова добавляли в закваску муку и начинали готовить тесто. И к вечеру в духовке испекался настоящий бездрожжевой шукшинский хлеб.

Раньше Оля другой была. Более шумной, менее сдержанной. Давно ее не видел, она так изменилась, похудела, похорошела. Стала более статной, сдержанной. Не узнать. Шаг за шагом мы восстановили весь ее рецепт молодости:

– Я когда встаю, сразу выпиваю стакан воды с просфоркой. Вода в организме утром запускает какие-то процессы, которые потом не дадут телу толстеть. Конечно, надо еще какие-то упражнения включить в свой день. Но самое главное, я во всю еду добавляю отруби. Они насыщают организм кремнием, расщепляют жиры и выводят шлаки. Во Владимире на рынке купила сразу мешок. Отруби надо, как специи, сыпать и в салаты, и в первое, и во второе. Только чай и кофе можно без них. Они там, в кишечнике, разбухают и, выходя, как метелочкой прочищают, освобождая от всей грязи и всяких остатков пищи наш организм. Ну и, конечно, из жизни должны уйти все консервы, покупные майонезы, соусы всяких фирм, все продукты, на упаковке которых в составе есть что-то искусственное, любые красители, стабилизаторы.

– Так вот почему ты приезжала ко мне в гости в последнее время со своей вареной свеклой, квашеной капустой и со своими сухарями!

– Теперь ты все знаешь! И полный запрет на любые дрожжи. А с молитвой еда превращается в трапезу. Чувствовать себя начала по-другому. Не только лишний вес ушел, но дела, которые раньше казались неподъемными, стали даваться легко.

Говорят, что русский человек съедал в день около восьмисот граммов ржаного хлеба. Питательный и целебный хлеб на закваске помогал выдержать пост, поддерживал силу духа. Он действительно был «всему голова».

Приготовить бездрожжевой хлеб – тонкое искусство, которое не каждому по силам, ведь хлеб – тончайший инструмент, который «слышит», когда на сердце тяжело или в семье проблемы. Нельзя, чтобы в душе были суета и растерянность. Хлеб этого не поймет. И не простит. И не поднимется. У него живая душа. Не примет ни халтуру, ни равнодушие. Поспешишь, рискнешь работать без должного почтения – всю закладку придется пустить на сухари. А это может быть целая сотня буханок. Возможно, несколько лет назад, когда делали всё на дрожжах, можно было не волноваться о том, каким будет результат. А теперь с хмелевой закваской процесс стал тоньше и деликатнее. Изменился и вкус, и характер хлеба. Сначала братии вкус не нравился, а теперь попробуй дай им хлеб из городских пекарен! Они и есть его не будут!

Однажды Оля подарила самый простой рецепт шукшинских лепешек без всякой закваски: перемешать отруби пополам с ржаной мукой, добавить немного сахара, соли, воды и немного подсолнечного масла, перемешать и поставить на сутки в теплое место. За сутки смесь еще несколько раз перемешать, полученное тесто обвалять в муке и выпекать.

Оля мне рассказала, что обязательно выпекает шукшинский хлеб и несет свой каравай в храм, когда идет помолиться об упокоении своего отца.

Теперь по воскресеньям, когда после литургии служат панихиду, Ольга печет хлеб в память своего отца, а я – своего. Мы идем с этими дарами по храмам, и верим, что благодаря этому нашим отцам там, на том свете, будет немного легче.

– А как такое получилось, что ты начал уезжать на Новый год и Рождество из Москвы? – спросил Дмитрий, помощник оператора.

– Не поверишь! Как-то само собой! Еще до воцерковления. С легкой руки Эльдара Рязанова.

– Как-то странно звучит, – заметил водитель нашей «газели».

– Сейчас я понимаю, что всегда у души в предрождественские дни существует потребность оказаться в какой-нибудь сокровенной гавани. У вас, разве, не так? – спросил я у остальных.

– Не знаю, – ответил оператор Максим, – я Новый год отмечаю поярче, чем Рождество! И перед Новым годом мне хочется не гавани тихой, а большого продолжающегося праздника. Чтоб как можно больше народу вовлечено было!

– А я не люблю много шума на Рождество, – согласился со мной Дмитрий, – на Новый год согласен, все гуляют, и мне тоже хочется. А к Рождеству гулять уже не хочется. Этот праздник из какой-то другой сферы.

– Из сферы души! – заметил Вася. – Накануне Рождества душа просит этого волшебного состояния, даже если ты еще не ходишь в храм, почему-то считаешь, что к Богу можно не торопиться и у тебя много времени.

– Оставаться в разгульной и хмельной Москве мне всегда было неуютно! – продолжил я. – Потому хватался за любую возможность, чтобы уехать. Туда, где тихо, где можно разглядеть звездное небо, где в прозрачном воздухе нет гари и выхлопных газов. Наверное, именно так и выглядел мой первый пост. Это был не отказ от мясной пищи, не причастие и не продолжительные службы в храме. Мой первый пост начался с того, что я вырвался из праздничной круговерти, из этого разухабистого мира, который приготовился почти десять дней пить, есть, спать и коптить небо взрывами пиротехники.

Так захотело мое сердце.

Уехал в Алма-Ату.

И вот почему.

Во время одного интервью Эльдар Рязанов рассказал, что все свои фильмы, и в частности «Иронию судьбы», он ценит вовсе не за долгую всенародную любовь. Нет! Самым главным оказалось, что его картины спасали людям жизни:

– Когда «Иронию судьбы» показали в первый раз, уже через несколько минут мне стали приносить телеграммы о том, как этот фильм изменил жизнь многих людей. Кто-то обрел надежду, кто-то снова поверил, что возможны чудеса. И было письмо от женщины, которая хотела уйти из жизни, даже все уже приготовила: снотворное, прощальную записку. На экране телевизора шла «Ирония судьбы». Может быть, она хотела выключить телевизор, но задержалась на несколько секунд, а в результате досмотрела фильм до конца. В письме она благодарила, писала, что передумала, не сделала страшный шаг. И остановила ее именно «Ирония судьбы». Писала женщина как бы про свою подругу, которая осталась жива. Купила видеокассету с этим фильмом и смотрит ее «по мере надобности».

Однажды в почте кинорежиссера оказалось письмо из Алма-Аты.

В нем тоже были слова благодарности.

Незнакомая женщина, Татьяна Григорьевна, писала: «Уважаемый Эльдар Рязанов, ваш фильм сумел сохранить жизнь моему сыну…» И рассказала такую историю:

– Двадцать лет назад она не знала, как поступить: ее пятилетнему сыну нужна была операция на сердце. Нужно было обратиться в институт, который находился в Новосибирске. А она с сыном жила в Алма-Ате. Интернета тогда не было, электронной почты – тоже. Надо было узнать фамилию врача, который оперирует именно с этими симптомами, записаться к нему на прием. У нее началась паника: ребенок умирал, сделать ничего невозможно. Идею подсказала тоже «Ирония судьбы». Это было как озарение: почему же не послать письма с просьбой о помощи по тем адресам, которые есть в каждом городе?

Татьяна Григорьевна написала три письма: на улицу Ленина, на улицу Мира и на улицу Правды.

С улицы Ленина ей ответили. Хорошие простые люди, бывшие фронтовики Евтюхины. Теперь у Татьяны Григорьевны и ее сына Павлика было у кого остановиться, было с кем поделиться своей болью, были родные люди в чужом городе, к которым можно было приезжать, когда Павлик нуждался в новой операции. А таких операций в Новосибирске за последние двадцать лет ему сделали три. Эльдар Рязанов попросил свою жену принести это письмо. Я думал, что она его будет долго искать, но Эмма Валерьяновна вернулась буквально через минуту. Оказывается, Эльдар Александрович все годы хранил этот конверт. Хотя письма ему доставляли мешками, а на всю жизнь осталось именно это:

– То, что мой фильм помог этой семье, невероятно. И когда читаешь такие письма, то понимаешь, что стоило родиться и работать в том искусстве, в котором я работаю.

На конверте сохранился адрес. Я решил, что поеду к этим людям, сделаю о них репортаж. И это будет репортаж про чудо.

Через справочную по адресу и фамилии разыскал их телефон. Накануне Рождества улетел в Алма-Ату.

Павел и его мама Татьяна Григорьевна накрыли для нас стол, даже шампанское поставили. Все-таки Новый год! А я набрал на телефоне номер Эльдара Рязанова, чтобы они могли лично поговорить с человеком, который подсказал идею, спасшую мальчику жизнь.

Я помню, как Татьяна Григорьевна плакала и кричала в трубку:

– Благодаря вам и вашему фильму мой сын двадцать лет жив. И когда перед Новым годом начинается «Ирония судьбы», мое сердце переполняет благодарность, что в наших городах существуют улицы с типовыми названиями!

А растерянный Эльдар Александрович ей отвечал:

– Да я-то особенно здесь ни при чем, просто вы оказались умными и сообразительными зрителями.

А потом я размышлял: вот такое письмо… Для всех нас, кто его читал, оно было уникальным… На самом-то деле, чтобы это чудо осуществилось, людям, которых попросили о помощи, надо было сделать очень мало: позволить переночевать в своем доме маме с больным мальчиком и еще узнать, как принимает врач, записаться к нему в очередь. Ничего из ряда вон выходящего.

А это спасло жизнь. «Что же должно было случиться с этим миром, чтобы добрый шаг навстречу оказывался такой редкостью?» – думал я поначалу, когда мой репортаж о Павле из Алма-Аты только вышел. Откуда мне тогда было знать, что существуют другие миры. Что эти миры живут по своим, особым, забытым у нас законам.

– Так это же и есть настоящая рождественская история! Жанр такой! – выкрикнул Вася.

За несколько лет этот жанр стал моей специализацией. Весь год я ищу такие удивительные истории. А перед Рождеством стараюсь их снять, сделать о них репортажи. Только раньше я их искал повсюду, а постепенно понял, что эти истории живут там, где люди молятся, просят Бога о самом главном. Где Господь посылает им чудеса. И мне это скоро будет открыто. В первой же обители, порог которой я переступил.

За рассказами мы благополучно подъехали к Николо-Ясеневскому монастырю. Успели как раз до начала всенощной. В храме Вася стал быстро-быстро переходить от одной иконы к другой.

– Что ты ищешь, Вася? – спросил я.

– Ищу ту икону святителя Николая, с которой в XII веке начался этот монастырь!

А я глазами поискал знакомого батюшку и увидел благочинного обители, отца Нектария. Помахал ему. Он меня узнал и подошел.

Мы поздоровались. Вася тут же спросил священника:

– Где же самая древняя икона Николая Чудотворца?

– Она, к сожалению, не сохранилась!

– Понимаю, – вступил я в их разговор, – столько всего за эти столетия произошло!

– Нет! – покачал головой отец Нектарий. – Все века она была в монастыре, а в революцию пропала. Остался только список. Идите сюда, я вам покажу.

Он подвел к небольшому образу Николая Мирликийского. Совсем небольшому. В окладе с широкими полями. Вася как завороженный смотрел на него, о чем-то своем прошептал, перекрестился.

Я в это время рассказал батюшке, почему мы сюда приехали. Он призадумался. Выделить кандидатов для съемок сложно.

– Мне кажется, что Замареновы вам подойдут. У них изба прямо в центре села. Самая большая. Синего цвета. А крыша из какого-то желтого металла. Кажется золотой, когда солнце светит. Там такая решительная женщина, Ольга Ивановна. Вся семья ее слушается. Как она скажет, так и сделают. Вы с ней договаривайтесь. Бог даст, все получится. А после съемок возвращайтесь к нам: потрапезничаете, переночуете и с утра отправитесь домой.

– Спасибо, отец Нектарий!

Казалось, что все решено. Люди найдены, благословение дано. Репортаж в кармане.

Как бы не так!

Вот синяя изба. Большая ограда. Огромная, собака ростом с нашу «газель» рвет цепь, чтобы незнакомцев тоже порвать в клочья. Кнопка звонка. Выбегает шустрый мальчонка, выслушивает меня, но не впускает. Скрывается в доме. Я уже начинаю мерзнуть: на улице и мороз нешуточный, и метель, которая все сильнее и сильнее ударяет ледяными всплесками по моему лицу. Дед Мороз в полном облачении пока не показывается. Сидит в «газели». Он часть сюрприза. У дверей только я.

Откроют или не откроют? Такое ощущение, что мальчонка убежал и про меня забыл. Но такого же не может быть! Это же старинное село.

К путнику не могут не выйти.

И вот дверь, наконец, открывается. На пороге появляется одетая в пальто, шапку, валенки, рукавицы, укутанная шарфом хозяйка. Наверное, та самая Ольга Ивановна, которую слушается вся семья. Надо же! Не поспешила выйти, не пригласила в дом, а хорошенько, по-зимнему оделась. Постояла на пороге, присматриваясь. Подошла.

– Вы с телевидения?

– Да, с телевидения! И хотим сделать репортаж, как люди готовятся к Рождеству.

– А какой мне интерес вам показывать, как я к Рождеству готовлюсь?

– Ну как же! Представляете, городские жители: они всё в магазине купили, накануне праздника мясо сунули в духовку, овощи залили майонезом – и готово. А у вас наверняка сохраняются какие-то традиции. Это всем интересно. И батюшка Нектарий нас благословил, чтобы мы к вам пришли!

– Мои традиции – это мои традиции, – железным голосом отрезала хозяйка, – а никакого интереса, чтобы вы пачкали мои полы, у меня нет! И с батюшкой я еще поговорю, чтобы он не сватал меня кому попало.

– Так мы разуемся! И мы не с пустыми руками. Мы даже ель с собой привезли!

– Еще мне елки в доме не хватало. Вы с грязью, елка с ее иголками. Если вы мне за это заплатите, я еще подумаю, стоит ли вас пускать. А так – пойдите поищите других. Нам вы не нужны.

– А сколько вы хотите, чтобы вам заплатили?

– За сто тысяч я, так и быть, вас пущу. И может, приготовлю что-то. А меньше и разговаривать не буду.

– Ну, таких денег у нас нет.

– А на нет и суда нет.

– Куда же нам идти?

– Идите к Коноплевым! Последняя изба на выезде из села. Они тихие. Вас не погонят.

– Как же мы найдем эту избу с Коноплевыми?

– Замучили вы меня! Сейчас я своего сына Никиту к вам в «газель» подсажу. Он вам их покажет.

– Хорошо! Спасибо!

Хозяйка степенно повернулась к двери, величественно прошагала к дому, с грохотом закрыла за собой массивную дверь.

Я остался на улице ждать. Ноги уже совсем окоченели. Чтобы отогнать мороз, я стал попрыгивать то на одной ноге, то на другой, как герои из рязановской «Иронии судьбы». Надо было валенки надеть!

Снова ждать пришлось долго.

Наконец из дверей выпорхнул мальчонка, с которым я уже беседовал поначалу, как только мы подъехали к дому. Вслед ему раздался голос хозяйки:

– Никита! Куда летишь, сломя голову? Почему салат не доел? Чай не выпил? Я тебя вечером кормить не буду!

Так Никита еще и поужинал, пока я его ждал! Вот отчего так долго! Да! Угодил батюшка Нектарий!

Паренек, что-то дожевывая, залез в машину на переднее место рядом с водителем и показал, как доехать до Коноплевых. Их дома было не сравнить. У Коноплевых был даже не дом, а домик. Небольшой, чуть покосившийся. Ограды не было. Паренек по дороге нам рассказал, что у них два сына, один сейчас в армии служит, а другой уехал на Север подзаработать. Несколько лет не появляется. Старички живут бедно, но относятся к ним в селе спокойно, потому что они тихие и безобидные. По воскресеньям и праздникам ходят в храм, стоят рядышком в сторонке. Крестятся много, часто вздыхают, почти одновременно. Мальчонка показал нам вздыхающих Коноплевых и захлебнулся безудержным смехом.

Мы постучали. Дверь открылась. На пороге стоял мужчина лет шестидесяти. В валенках и телогрейке. Не очень-то тепло было в доме. Жестом показал зайти. Я вошел. И мальчонка от Замареновых тоже увязался за мной. Видно, ему было интересно, что дальше будет.

– Здравствуйте!

– Добрый вечер.

– Мы из Москвы, с телевидения. Снимаем репортаж, как в ваших краях готовятся к Рождеству.

– Вы проходите. Мы с моей женой ужинать собрались. Вот за трапезой и поговорим.

Я согласился. Мужчина посмотрел на мальчонку:

– Ты будешь?

Тот замотал головой:

– Сыт!

Паренек сел не к столу, а на дальнюю лавку у входа. Я чуть удивился такому беззастенчивому любопытству: он остался, чтобы слышать все, о чем мы будем говорить. Мужчина представился:

– Я Олег Иосифович. Моя жена – Нина Трофимовна.

– Очень приятно. Меня зовут Александр.

– Не знаю, Александр, что вы у нас можете снять. У нас на ужин постные щи с хлебом. А к Рождеству мы еще ничего не делали. Нина, наверное, пирог испечет с капустой. Да в монастыре творожок купим. Яички сварим. А скорее всего, больше ничего и не будет.

Олег Иосифович налил мне тарелку горячих щей, которые с мороза показались сказочно вкусными! Просто мечта. Отрезал большой ломоть хлеба. Нина Трофимовна принесла чашку с квашеной капустой. Я немного съел и начал рассказывать:

– Понимаете, все для праздника мы привезли с собой. Нам нужен только большой стол, чтоб вы приняли наши подарки, а потом сказали несколько слов про Рождество, про ваши мечты! Может, что-то пожелали бы зрителям! Больше ничего. Можно?

– Ну что ж? Давайте! Порадуемся вместе!

– Тогда я пойду в машину! Я ведь не один приехал.

– Что ж вы не сказали! – заволновалась Нина Трофимовна. – Остальных-то тоже нужно покормить!

– Сейчас мы все занесем и с удовольствием попьем чайку в вашем замечательном доме, – заверил я хозяев.

Побежал к «газели» рассказать, что можно приступать к съемкам. Сначала вылезли оператор Максим с помощником Дмитрием. Занесли в дом аппаратуру. Две камеры установили на штативы, осветительные приборы расставили в разных углах комнаты. Хозяева смиренно ждали. «Шпион» от Замареновых сидел на своей лавке, открыв рот. Но вот наконец все оборудование стояло на своих местах. И я запустил Васю Дед Мороза.

– Ой! – воскликнула Нина Трофимовна. – Подождите! Я хотя бы косынку сменю! У меня праздничная есть.

– А я рубашку новую надену, – засуетился Олег Иосифович.

Переоделись они быстро. И, как солдатики, через пару минут снова оказались на своих местах. Я бы не сказал, что их вид стал более праздничным, но самим хозяевам было спокойнее, потому что теперь на них были выходные вещи.

Вася Дед Мороз между тем решал другую задачу: оставаться ли в валенках или разуться. И наследить в доме не хотелось, и разуваться было как-то неправильно. Ведь настоящего Деда Мороза без валенок не бывает!

– Не надо снимать! – замахала на него руками Нина Трофимовна. – Мне все равно после вас протирать здесь. Так уж ходите, как есть!

– Тогда начинаем! – скомандовал я.

И мы начали.

– Здравствуйте, дорогие Нина Трофимовна и Олег Иосифович! – приветствовал старичков Дед Мороз, с трудом справляясь с диковинными отчествами. – Поздравляю вас с наступающим Рождеством. Желаю, чтобы этот год оказался для вас удивительным, чтобы ваши мечты исполнились, чтобы было здоровье, а дни проходили в радости! А я в этом постараюсь вам помочь!

– Да мы только «за», – откликнулся Олег Иосифович, – ты, Дед Мороз, проследи за нашими мечтами-то, а то все ждем наших сыночков-то домой, чтоб их увидеть, а их все нет и нет.

Нина Трофимовна тоже подключилась:

– Ударь своим посохом, чтоб в Новом году мы всех наших сыновей увидали. А других желаний у нас нету. Без другого мы прожить сможем!

– Пусть это ваше главное желание в наступившем году обязательно исполнится, и вы встретите своих сыновей живыми и здоровыми! – проговорил Вася Дед Мороз, звучно ударяя посохом по полу. – А теперь принимайте подарки.

Прежде всего, мы занесли ель, которая так мучила нас все время поездки. Ель была немаленькая, настоящая, пушистая и невероятно колючая. Оператор и его помощник сидели в «газели» на задних сиденьях и были похожи на лесных людей, которые просунули свои головы сквозь еловые лапы. К ели прилагалась стойка, чтобы она не падала, и удлинитель для гирлянд, чтобы дотянуться до любой розетки. Немного волнуясь, я включил фонарики. И они вспыхнули сотней разноцветных огоньков.


Елка – это было только началом. Мы покрыли стол красивой скатертью и стали заносить праздничные кушанья: оливье, селедку под шубой, холодец, заливную стерлядь, открытый пирог с брусникой, пирожки с луком, яйцом, картошкой, капустой, изюмом, семгой, треской. Хозяева растерянно смотрели то на стол, то друг на друга, то на нас. Их реакция была настолько естественной, почти детской! А мне для репортажа это и было нужно.

Мальчонка Замареновых тоже на это взирал со своей лавки и как-то происходящее не вмещалось в его головку. Последним жирным штрихом рождественского стола стали две запеченные индейки на больших металлических круглых блюдах. Нина Трофимовна перекрестилась. Олег Иосифович держался с трудом. Пареньку-шпиону на лавке было плохо. Но и на этом дело не закончилось. Кряхтя под тяжестью коробки, водитель и помощник оператора занесли в дом огромный телевизор. А рядом положили коробочку от новейшего смартфона.

– Не фига се! – воскликнул мальчонка Замареновых и выскользнул из избы.

– А зачем нам это? – непонимающе воскликнул дед, показывая на телефон.

– Я покажу вам, как им пользоваться, – успокоил хозяев Дед Мороз, – у вас же один сын в армии служит?

– Да!

– Так вы теперь ему сможете не только звонить, но и видеть его!

– А сейчас я могу его увидеть? – заволновалась Нина Трофимовна.

– Если у него свободное время, конечно! – гордо сказал Вася. И для пущей убедительности легонечко опустил на телефон свой посох. – Давайте его телефонный номер.

Олег Иосифович по памяти продиктовал заветные цифры. Но тот трубку не взял. Опечалившись, хозяева заняли свои места за преображенным столом.

– А до этого всегда отвечал! – вздохнула Нина Трофимовна, с недоверием поглядывая на подаренный телефон.

В это время дверь их дома с шумом распахнулась, и на пороге мы увидели саму Замаренову. Ольгу Ивановну. Она не была так укутана, как при общении со мной у своего великолепного дома при первой встрече. Шубка была наброшена на плечи, платок лежал поверх кое-как.

– Как же так! – закричала женщина сразу на всех нас. – Как же так! Что за подлости вы себе позволяете? Пришли к нам! Отец Нектарий вас благословил! А вы подарки неизвестно кому решили отдать!

– Так вы же сами от нас отказались!

– Я от подарков не отказывалась!

– Ну я же сказал, что у нас все с собой!

– Ты мне мозги не пудри! Тебя благословили все в мой дом доставить? Так будь добр! Я же молчать не буду! Я до вашего начальства дойду!

– Пожалуйста, но вы нам не очень подходите.

– Чем это я вам не подхожу?

– Нам нужны люди попроще! Вы живете в достатке! Дом у вас полная чаша. Зачем вам наши салаты?

– Салаты пусть остаются Коноплевым. А телевизор и телефон ты должен нам вручить! Мы первые были! И дом у нас не полная чаша! Вы же в доме не были! И ничего не знаете! И не надо ничего говорить.

– Но вы же нас сами в дом не пустили. Теперь мы репортаж делаем про семью Коноплевых.

– Ничего вы не делаете! Сначала зайдите в мой дом, а потом снимайте.

Я пожал плечами. Коноплевы тихо-тихо сидели, боясь пошевелиться. А Замаренова отдавала команды:

– Сейчас мы садимся в вашу «газель», и я тебе покажу мой дом. Понятно?

Чтобы избежать скандала, я кивнул. Мы надели куртки и покорно отправились за Замареновой и ее сыном. Водитель завел машину. В молчании мы снова подъехали к богатому синему дому с золотой крышей, который охраняла неугомонная псина с мордой, испачканной слюной от постоянного лая и желания кого-то порвать.

– Сидите здесь, я вас позову! – приказала Замаренова.

Мне не хотелось терять время, тем более, что я прекрасно понимал – снимать в этом доме я точно ничего не буду. Но надо было как-то уладить конфликт, чтобы эта ссора никак не отразилась на старичках Коноплевых. Минут через пятнадцать-двадцать прибежал ее сынок Никита и сказал, что можно заходить. Я зашел. И что же увидел: абсолютно пустую комнату. Не было ничего, что есть почти в каждом доме. Никакой мебели, ни ковров, ни дорожек, ни стола, ни светильников, ни телевизора. Голые стены и семья, сиротливо стоящая у занавески, за которую, по-видимому, всего за несколько минут они занесли из комнаты вещи.

– Вот! Так и живем! – запела хозяйка. – Приходите и снимайте.

– Но нам не надо снимать такую жизнь. Нам не нужны голые стены. Нам нужен простой деревенский быт, обычные люди. Вы нам не подходите. И дом ваш нам не годится, – сказал я и направился к выходу.

– Что? Так мы сейчас все занесем! – завопила вслед Замаренова.

– Нет, не надо! Тем более мы там уже начали снимать. Вы можете по-соседски к Коноплевым в гости зайти. Еды там предостаточно. Угоститесь.

– Да ноги моей там больше никогда не будет! – отрезала хозяйка.

Я пожал плечами и вышел. На «газели» мы вернулись к нашим старичкам. Еще не войдя, я понял, что в доме происходит что-то необычное. Открыв дверь, увидел в избе солдата, которого обнимала Нина Трофимовна, и растроганного Олега Иосифовича. Оказалось, их сына отпустили на несколько праздничных дней повидать родителей. По лицу Олега Иосифовича текли слезы. Он шутливо погрозил пальцем Васе Деду Морозу:

– Как тут не поверить в чудеса! Только желание загадали, как Сережка дома оказался! Ну Дед Мороз! Ну ты даешь! Как ты это делаешь?

– Что же вы думали, Дед Мороз просто так существует? – радостно отвечал Вася. – Все, что нужно, я исполняю качественно и быстро.

– А чего трубку не брал, когда мы звонили? – спросила сына Нина Трофимовна.

– Я же хотел сюрприз вам сделать! Неожиданно прийти! А если бы я вас предупредил, никакого сюрприза не получилось бы! – ответил солдат.

– А если бы померла от разрыва сердца? – запричитала Нина Трофимовна.

– Чего это ты вдруг померла бы? От радости не помирают! – засмеялся Сережа.

– Теперь бы нам еще второго сына увидеть, – обратился к Васе Олег Иосифович, – ты возьми это себе на заметку, Дед Мороз!

– Он не должен пропасть! – запричитала старушка. – Такой рукодельник! С готовой профессией, которая на каждом шагу нужна! Кровельщик! Любую крышу починит!

– Не приезжает? – грустно солдатик спросил родителей.

Они печально покачали головами.

– Позвонил на Новый год! – вспомнила мать. – Поздравил. Сказал, что все в порядке. Ты же знаешь его: «Матушка-голубушка! Поздравляю! У меня все нормально!» А где он, как он – так толком и не рассказал.

Они продолжали беседовать, а я вдруг понял, о ком идет речь. «Матушка-голубушка» – я же слышал это от того бездомного на Павелецком вокзале, которому дал позвонить в новогоднюю ночь со своего телефона! Тот парень, который меня и Снегурочку отбил от шпаны. Ну конечно же! Надо было увидеть его, чтобы через три дня оказаться в доме у его родителей, в глухом селе Владимирской области.

Нина Трофимовна продолжала рассказывать о своем заблудшем сыночке:

– Он когда родился, мой Олег на заработки уезжал, а вернуться к рождению сына не успел. А сыночек заболел. Температура огромная. А больнички в селе нет. И помощи не у кого просить. Сидим мы одни. Я реву, места не нахожу. Никого не жду. Вдруг с дверь стучат. Открываю, а там старик стоит. Попросил поесть. Я его кормлю, а сама всё не могу понять, почему лицо такое знакомое у путника. А он за едой утешал меня, говорил, что все обойдется, ребеночек поправится. Когда он ушел, я посмотрела на икону в красном углу… А на ней этот старик изображен. Я как-то и не поняла сразу! Бросилась за ним, а следов на снегу от валенков старика не было… И никто в деревне никакого старца не видел. На следующий день у мальчика температура стала меньше. Я его в честь странничка назвала Николаем. Зима была снежная и старец бы оставил следы, но их не было. И вообще пройти по деревне, чтобы тебя не заметили, невозможно. Он был весь седой. Голова у него была совсем седая. Мы его в нашей семье по цвету волос прозвали «беленький». Он с тех пор Коле помогает.

– А номер, по которому Николай звонил, сохранился? – спохватился солдат. – Может, мы наберем его и поговорим с ним опять?

Мать принесла ему свой старенький мобильный. Понимая, что сейчас произойдет, я вышел из избы. Через несколько секунд мой телефон завибрировал. Я ответил. На другом конце солдат Сережа из избы, в которой мы снимали репортаж, попросил позвать Николая. Я сказал, что он ошибся и никакого Николая я не знаю. Сережа извинился и отключил звонок. Как же больно было моей душе! Но не рассказывать же старичкам, что их сын сейчас бомжует в Москве на Павелецком вокзале! Но, кажется, я знал, как мне следует поступить.

Репортаж у нас получился. Как и задумывалось, хорошие люди оказались в рождественской сказке. А мы, оставив счастливых родителей с сыном, поехали в Николо-Ясеневский монастырь, чтобы воспользоваться приглашением и переночевать.

После трапезы, когда мне и моим спутникам выделили кельи для ночлега, я постучался к благочинному отцу Нектарию. Мы говорили с ним около часа.

## 3 Января

Предрождественские дни – время, когда все отдыхают. А Дед Мороз работает. Сначала рано утром меня разбудил Сергей, солдат, прибывший в отпуск к старичкам Коноплевым. Снова позвонил по телефону. Наверное, еще раз решил попытать счастья и найти своего брата. Спросил Николая. Я, как и накануне, ответил, что он ошибся номером. А потом позвонили из редакции и попросили, возвращаясь, сделать небольшой крюк, завернуть в Козельск, сделать репортаж об Оптиной пустыни.

Вася Дед Мороз был не против, что поездка, в которую он подписался, закончится не сегодня, а попозже. Даже обрадовался, что побывает в таком удивительном месте.

У оператора срывались какие-то планы. Ему пришлось смириться. Его помощник Дмитрий сказал:

– Да ладно тебе! Вернешься на пару дней позже – все наверстаешь!

Водитель «газели» даже бровью не повел. Ему чем дольше командировка – тем лучше. Да и на дорогах благодать – почти никакого движения не было.

Отец Нектарий постучался в наши двери, чтобы позвать на завтрак. В трапезную мы шли через ослепительно-белый монастырский двор. В Москве такого яркого и чистого снега мы давно не встречали. Он там обязательно с какими-то примесями. Иногда даже кажется, что это не грязь или выхлопы от автомобилей, а накопившаяся нечистая энергия города, которая зарождается в наших душах, а потом выходит наружу, отравляя все вокруг: и снег, и воздух, и воду. По дороге к трапезной благочинный с гордостью показал законченный этой осенью новый храм на территории обители. Купола еще не было.

– И неизвестно, когда появится, – вздохнул отец Нектарий, – нужен хороший мастер, который бы старые традиции знал. А таких сейчас в России единицы. Чтобы бригаду заказать, большие деньги нужны. Вот обитель сейчас как раз на новые купола копит. Для этого мы и продаем молочко, сметану, яйца, сыры, бездрожжевой хлеб да целебную закваску, которую готовят Оля Шукшина с сестрами Варварой и Ириной.

Монастырские завтраки в путешествии – это настоящая песня. Даже в постные дни. Эта песня берет за душу: пшенная каша в чугунках с белыми грибами и только что выпеченным хлебом! Разве это не отдохновение для путника? И еще отец Нектарий велел положить нам с собой вареной картошки с баночкой монастырских огурчиков да по бутылочке кваса на каждого.

– Вы водителю только квас не предлагайте, – заботливо предупредил благочинный, – мы ему морса сделали. А то квас настоялся! Там, не ровен час, мог даже градус появиться. Голова закружится, а мы будем виноваты! А сейчас перед праздником время искушений, которые нам совсем не нужны.

– Нам тоже! – согласился я.

– Ангела в дорогу!

– Незримо предстоит! – ответил я, как меня научили в этом монастыре во время моего первого приезда.

Отец Нектарий перекрестил нас, уже сидящих в машине, и наше путешествие продолжилось.

В «газели» теперь, когда мы вынесли все подарки, стало просторно. После обильного монастырского завтрака мы расположились удобно. Больше не надо было тесниться между еловых лап, коробок и блюд с угощениями. Пока ехали, заговорили про истоки Деда Мороза, которые он, конечно же, берет от чудес Николая Угодника.

Я вспомнил, как был в пещерке Николая Чудотворца неподалеку от Вифлеема. В поселении Бейт-Джала святитель жил около года. Для местных жителей по сей день он – быстрый помощник и любимейший из святых. Они батюшку Николая почитают несказанно. Считается, что в Бейт-Джале нет ни одной семьи, чтобы святителю Николаю молились, а он не помог. И Николаев там больше, чем где-либо еще. Как рождается мальчик – сразу первый вариант имени для новорожденного – Николай. Однажды, во время одного из авианалетов на Палестину в 1948 году, там произошло вот какое чудо: батюшка Николай вдруг во всем облачении появился на крыше местной церкви. Весь город видел, как он ловил бомбы, которые падали с неба. И ни одного взрыва в ту ночь не произошло. Когда Папа Римский узнал об этом чуде, прислал в Бейт-Джалу большую частичку мощей Николая Мирликийского. Папа Римский! В арабскую православную церковь! Это пальчик Николая Угодника. Он там хранится в золотом ларце! Местные жители ему сшили красную шапочку и красный кафтанчик, начертили личико. Получился маленький Дед Мороз. У него загадывают желания. Они, конечно же, исполняются.

А оператор Максим недавно побывал в итальянском городке Бари. На месте выяснилось, что сами мощи находятся за решеткой и доступ к ним закрыт. Кто-то из русских ему сказал, что надо приходить в четверг. Мол, именно в этот день открывают решетку. Как раз в четверг рано утром нашим журналистам надо было уже улетать! Не получалось приложиться к мощам. И вот тут случилось чудо! Когда наши ребята из России уже думали уходить, в церкви появились итальянские телевизионщики. Снимали сюжет о Николае Чудотворце. Для них открыли доступ. А с ними и наши прошли! Батюшка Николай – он всех принимает! Ему же не жалко! И там итальянские журналисты рассказали, что американские солдаты тайно в 1943 году завезли в местный порт Бари химическое оружие, но разгрузить его не успели. А нацисты во время авианалета разбомбили корабль. Город от гибели спасло чудо: ветер внезапно изменил направление и два дня дул в море. Жертвы все-таки были, но не так много. Потом их изучали. И на основе исследований погибших в эти страшные дни был предложен новый метод лечения онкобольных – химиотерапия. Жители Бари уверены, что это чудо совершил именно святитель Николай. А кто же еще?

Когда из Бари мощи Николая Чудотворца привозили в Москву, наш Вася Дед Мороз целый день простоял в очереди, чтобы приложиться. Приехал рано утром, надеялся, что людей не будет! А там десятки автобусов с паломниками! И очередь двигалась медленно-медленно. Но это была дивная очередь. Все шли спокойно, тихо. Каждый молился о своем. Велись негромкие разговоры. О хозяйстве, об огородах, о болезнях, о семейных проблемах – обо всем, что людей волновало и с чем они прибыли из разных русских городков к святителю Николаю. Главным испытанием стала многочасовая задержка, когда до мощей оставалось совсем немного, чуть-чуть. Людям в очереди даже показалось, что про них забыли. Попал Вася к мощам только через восемь часов. Но ведь есть такой закон, успокаивал он себя, чтобы что-то получить – обязательно надо потрудиться.

– Получил? – спросил оператор Васю.

– Я не понимаю! – честно ответил Вася. – Когда к мощам уже подходили, конкретные желания рассеялись. Осталось что-то другое: радость, чувство благодарности за все, что происходит в моей жизни, ощущение долгожданной встречи. Наверное, это и называется благодать! И потом с этим чувством я какое-то время жил. Оно, конечно, незаметно уходило, как куда-то девалось ощущение легкости после крещения. Благодать, она же как водичка – расплескивается понемножку.

В этот же день, к вечеру, мы уже были в Козельске, ближайшем городе к обители. Приехали к монастырю прямо с вещами. В тот приезд нам предложили недостроенную гостиницу для паломников, которой мы, к сожалению, никак не могли воспользоваться из-за дорогой аппаратуры: оператор несет ответственность за всю технику, и если что-то пропадет, расплачивается, как правило, из своего кармана.

Решили вернуться в городок и подыскать там более надежный ночлег, а к съемкам приступить на следующее утро. Однако в Козельске поселиться было негде. То ли гостиница там была закрыта, то ли в ней были заняты все номера. Поскитавшись, мы выяснили, что ночлег нам может предоставить исключительно офицерское общежитие: обычные комнаты с удобствами в коридоре, общей кухней и душем на этаже. Но, намотавшись по Козельску, мы и этому были рады. Там мы, кроме всего прочего, обнаружили сохранившиеся с 1970-х годов аппараты для продажи газировки и газет. Мы даже фотографировались с этими экспонатами, а потом вышли прогуляться по новогоднему Козельску.

Все представлялось каким-то чудом: огромные белые сугробы, настоящий мороз, ели с цветными лампочками, раскрашенными вручную. Как будто мы живем не в четырех часах езды на машине от Москвы, а приехали из другой страны. Мы свернули к Дому культуры, на котором красовалось объявление о том, что сегодня будет дискотека, вход – пять рублей. Оператор с помощником несколько оживились, но оказалось, что танцы сегодня отменили «по пожарным причинам». На самом-то деле в предыдущие дни они прошли слишком бурно, и администрация решила больше не рисковать. Может быть, нас это спасло от более тесного знакомства с местными обычаями.

Далеко от общежития мы решили не уходить. Вернулись разрумяненные, счастливые. Разложили предусмотрительно приготовленную для нас отцом Нектарием еду и вечер коротали на гостиничных кроватях в рассказах о том, как кто встретил Новый год дома. Только мы с Васей особо не рассказывали про наши вокзалы. Боялись, что нас не поймут. Мы слушали остальных.

## 4 Января

А утром нас и оттуда выгнали, потому что пришла проверка и строго указала администрации гостиницы, что гражданских в военное общежитие заселять нельзя!

Поэтому к стенам Оптиной пустыни мы снова приехали со всеми своими вещами. Долго ждали благочинного, подпирая недавно восстановленную стену. Нашу машину тут же обступили попрошайки. Оператор сначала пытался им подавать, а потом произнес фразу, которая приводила попрошаек к особой задумчивости: «Пока ничего не ясно!» Мы ею в этом путешествии часто пользовались.

Наконец-то ворота обители для нас открылись, и Оптина пустынь потихоньку начала проявлять себя. Это было заснеженное государство со своим течением времени, своим хозяйством. Его древние традиции пока что только вспоминались монастырем. Он открылся заново одним из первых, незадолго до тысячелетия Крещения Руси, 17 ноября 1987 года. Обитель дважды подвергалась смертельным гонениям – при Петре I и при Ленине. Оба раза ее доводили до полнейшего разорения, и оба раза черное время в Оптиной наступало на почти равные периоды в шестьдесят – семьдесят лет. В советское время монахов изгнали декретом от 23 января 1918 года. Многие из братии были арестованы, сосланы в лагеря и приняли мученический венец.

Пустынь возникла в конце XIV столетия на берегу реки Жиздры из отшельнического скита покаявшегося разбойника Опты. Оптина известна в первую очередь своим небывалым духовным расцветом в середине XIX века, когда здесь подвизалось больше трехсот монахов.

Здесь, как и в предыдущем монастыре, нами занимался благочинный отец Порфирий. Он сразу обратил наше внимание на надгробную плиту своего тезки рядом с центральным собором: «На сем месте погребено тело монаха Порфирия – Петра Александровича Григорова. Постригся в 1850 году сорока семи лет от роду и в 1851 году марта 15 мирно почил о Господе сном смертным в надежде Воскресения в жизнь вечную».

Нам было сказано, что этот человек сыграл большую роль в судьбе Николая Гоголя.

В таких местах, как Оптина пустынь, даже небольшие события воспринимаются как знаковые. Когда Гоголь подъезжал к обители, за две версты он и его спутник вышли из экипажа и пошли до монастыря пешком. На дороге они встретили девочку с миской земляники и хотели купить у нее ягод, однако, девочка, заметив, что перед ней путники, отказалась от денег и отдала им ягоды даром. «Как можно брать со странных людей?» – сказала она. А Гоголь прокомментировал, что в святых местах благодать распространяется далеко вокруг.

Николай Васильевич Гоголь находился в начале такого интересного явления, когда в Оптину пустынь приезжали выдающиеся люди, духовные лидеры времени, кумиры миллионов. Здесь они обретали наставников, которые помогали им разобраться в самых важных вопросах. В обществе говорили об оптинских старцах – православных монахах, достигших невероятной высоты духа, к которым, забыв про гордость и известность, не стесняясь, едут знаменитые русские писатели, известные журналисты, глубокие философы.

В первый приезд в Оптину пустынь в июне 1850 года Николай Гоголь многое успел: сначала отстоял всенощную, во время которой молился весьма усердно и с сердечным умилением, посетил нескольких старцев, специально для него организовали экскурсию по обители: показали храмы и здания для прочих нужд. Экскурсию проводил послушник Петр Григоров. С первых минут, как они начали разговор, Гоголь не мог поверить, как у него невероятно много общего с этим человеком. Для обоих ключевой фигурой современности был Пушкин, а его смерть на дуэли стала большой личной трагедией. В своей домонастырской жизни, когда Петр Григоров был гвардейским офицером и служил в конной артиллерии, он однажды признал Пушкина в молодом человеке в штатском и отдал распоряжение о салюте из пушек в честь любимого поэта, за что был посажен на гаупвахту. Происходило это под Задонском. И название городка тоже ошеломило Гоголя: ведь в Задонском монастыре окончил свои дни святитель Тихон, труды которого писатель особо почитал. Когда за границей Гоголь сочинял первый том «Мертвых душ», он писал друзьям, чтобы ему присылали труды Тихона Задонского. Свою иноческую жизнь Петр Григоров начал тоже в Задонске, в том самом Задонском Рождество-Богородицком монастыре, где и ныне почивают мощи святителя Тихона. В этом Гоголь увидел знак судьбы: перед ним посланник от Тихона Задонского, от святителя, который научил Гоголя осознавать свое истинное предназначение, помог представить самые главные понятия христианства.

Несколько часов, проведенных вместе, делают знаменитого писателя и оптинского послушника близкими людьми, духовными братьями. Образованный, легкий в общении, остроумный Петр Григоров изменил представление Гоголя о монахах и монашестве вообще. Оказалось, чернецы не обязательно должны быть угрюмыми затворниками. Они могут излучать радость, быть веселыми людьми, любить жизнь, иметь свой взгляд на общественные проблемы.


Своему новому знакомому Николай Гоголь рассказал историю, которая произошла в те дни, когда он пребывал в паломничестве на греческом острове Корфу, где находятся мощи святителя Спиридона Тримифунтского. Один английский путешественник не хотел оказать им должного почтения, говорил, что спина угодника будто бы прорезана и через эту прорезь тело набальзамировано. И когда англичанин решился подойти к мощам, Спиридон Тримифунтский резко повернулся и обратились к англичанину спиной. Эту историю потом обсуждала вся Оптинская обитель, позже ее пересказывал сам Амвросий Оптинский.

Чувство любви, которое Гоголь ощутил по отношению к Петру, передалось и на все восприятие монастыря писателем. Он уезжал отсюда через день в блаженном расположении духа, его захлестывали чувства.

В Оптину пустынь летели его письма с просьбами о молитвах: «Просите вашего достойного настоятеля, просите всю братию, просите всех, кто у вас усерднее молится и любит молиться, просите молитв обо мне. Путь мой труден; дело мое такого рода, что без ежеминутной, без ежечасной и без явной помощи Божией не может двинуться мое перо…»

Началась переписка с послушником Петром Григоровым, который после пострига стал монахом Порфирием. Инок посылал Гоголю духовную литературу, всячески побуждал к окончанию поэмы «Мертвые души»: «Пишите, пишите и пишите для пользы соотечественников, для славы России…» Гоголь с детства знал, что является самым главным в его жизни, что определяет его путь. Даже при поступлении в гимназию маленький Гоголь обнаружил знания только по Закону Божию. По другим предметам был подготовлен слабо. Гоголь еще в школьные годы не мог пройти мимо нищего, а если нечего было подать, говорил «Извините». Если денег не было, он мог сказать: «Потом сочтемся» и в следующий раз подать вдвойне.

В Оптину пустынь Николай Гоголь приехал духовно зрелым человеком. Ему 41 год. Он уже написал все произведения, которые составили его славу крупнейшего писателя эпохи. Не завершена только грандиозная поэма о русской жизни «Мертвые души». В паломничествах он уже заезжал так далеко, как мало кто решался в его окружении, – до Иерусалима, где отстоял ночную литургию у Гроба Господня. После паломничества в Иерусалим, откуда Гоголь привез камушек от Гроба Господня и кусочек дерева от старых дверей Храма Воскресения, писатель изменился. Даже на лице его были заметны большие перемены. Прежде закрытый для людей, теперь он стал мягок, добр, доступен, снисходителен. Про него говорили, что он дышит христианством.

Близкие люди с опаской поглядывали на Гоголя и его поведение, которое все более и более им казалось странным: он перестал создавать сочинения с необычными сюжетами и удивительными героями.

Когда его обвиняли в том, что творчество стало излишне религиозным, Гоголь замечал, что просто душа теперь стала предметом его искусства.

Его «Выбранные места из переписки с друзьями» – произведение малопонятное, как и его поведение: Гоголь изнурял себя голодом и постами, непрерывно молился, куда бы ни приехал – почти не пропускал церковных служб. Его речи, тексты, письма в основном о том, как важно молиться, спасаться свою душу, искупать грехи и готовиться к смерти.

Теперь он мечтал поехать на Афон и даже предполагал, что на Святой Горе допишет свою поэму. Чичикова ждали Сибирь и нравственное возрождение. Многие герои первого тома, которых Гоголь описал сатирически, должны были измениться. А чтобы это произошло, был убежден писатель, надо было измениться самому. Он заботился о своем духовном росте, искал душеспасительных разговоров, читал святоотеческую литературу.

У него были единомышленники.

По всей вероятности, в Оптину Гоголя направил Иван Киреевский. Духовный сын настоятеля обители – это он рассказал Гоголю о старцах, о том, как они понимают любого человека от крестьянина до первого лица в государстве, как они прозорливы, но главное – их сердца наполнены той любовью, которой никому не хватает в Москве и Петербурге.

И все, что обещал Гоголю Иван Киреевский, подтвердилось. Воспоминания об Оптиной стали настоящим утешением Гоголя в жизни. Ухудшающееся здоровье, нервозность, слабость – все это для писателя не важно, когда он получал весточки из любимого монастыря. Он не уставал писать об обители своим друзьям возвышенные строки: «Я заѣзжалъ по дорогѣ въ Оптинскую пустынь и навсегда унесъ о ней воспоминанье. Я думаю, на самой Аѳонской горѣ не лучше. Благодать видимо тамъ царствуетъ. Это слышится въ самомъ наружномъ служенiи… Нигдѣ я не видалъ такихъ монаховъ, съ каждым изъ нихъ, мнѣ казалось, бесѣдуетъ все небесное. Я не распрашивалъ, кто изъ нихъ какъ живетъ: ихъ лица сказывали сами все».

В марте 1851 года из Одессы Гоголь отправил иноку Порфирию свое новое письмо, в котором благодарил за книги и молитвы: «Как мне не ценить братских молитв обо мне, когда без них я бы давно, может быть, погиб. Путь мой очень скользок, и только тогда я могу им пройти, когда будут со всех сторон поддерживать меня молитвами».

Этой весточки отец Порфирий получить не успел: письмо Гоголь отправил 6 марта, а через 9 дней, 15 марта 1851 года монах ушел из жизни. Наверное, это действительно был удивительный человек, потому что перед смертью Гоголя он трижды являлся писателю во сне, предупреждая, чтобы он готовился к финалу жизни. А накануне его кончины девяностолетний старец отец Иларион, живший за триста верст от Оптиной и не знавший ничего о болезни отца Порфирия, прислал Гоголю рубашку послушника, в которой писатель преставился.

Через два месяца после смерти своего оптинского духовного друга инока Порфирия Гоголь приехал в Оптину второй раз. Поскольку Гоголь – знаменитость, братия монастыря за ним незаметно, но пристально наблюдала. Между собой монахи отмечали, что с особенным чувством благоговения писатель отслушал вечерню, совершил панихиду на могиле своего духовного друга, монаха Порфирия Григорова, потом отстоял всенощное бдение в соборе. В воскресенье молился на литургии.

Гоголь оставил в памяти обители примерный образец благочестия.

Именно во второй свой приезд в Оптину Гоголь познакомился с преподобным старцем Макарием. Говорят, что старец предчувствовал приезд удивительного гостя, говорил бывшему с ним иноку: «Волнуется у меня что-то сердце. Точно что необыкновенное должно совершиться, точно ждет оно кого-то».

В это время доложили, что пришел Николай Васильевич Гоголь.

Почти несомненно, что в беседе со старцем речь зашла и о раскритикованной и непонятной современниками книге «Выбранные места из переписки с друзьями». Писатель решал для себя вопрос, как общаться с современниками религиозному человеку, как разговаривать с ними, как делиться своими идеями. Насколько и он сам, и его читатели готовы к этому диалогу?

По возвращении в Москву он писал письма игумену Моисею и старцу Макарию. Благодарил за гостеприимство, просил молитв, послал на обитель двадцать пять рублей серебром.

Старцы, в свою очередь, благодарили Гоголя, а преподобный Макарий, кроме того, благословлял его на написание книги для юношества по географии России.

И снова, как после первого приезда, у Гоголя появилось второе дыхание, силы для жизни. Он поверил в себя, начал строить планы, думать о будущем. Этой духовной подпитки хватило ему ненадолго. Уже через два месяца он снова чувствовал себя издерганным, уставшим. Мысли о смерти преследовали его. Ему нужны серьезные перемены в жизни, на которые Николай Васильевич все не отваживается решиться.

И он оказался в Оптиной в третий раз.

Третий, и последний, раз Гоголь посетил святую обитель в сентябре 1851 года. Сестра Елизавета звала его на родину, где готовилась ее свадьба. С одной стороны, Гоголь рад покинуть Москву, где томилась его душа, тем более что есть перспективы после торжества переехать на всю зиму в Крым. Он отправился в поездку, но тревожные мысли раздирали его. И Гоголь свернул к Оптинскому монастырю. 24 сентября Гоголь был у старца Макария. Старец видел непростое состояние Гоголя и внутреннее желание вернуться. Отец Макарий благословил Гоголя повернуть коней обратно в Москву. Но писатель продолжал сомневаться. Тогда отец Макарий предложил все-таки поехать к сестре на свадьбу. Гоголь почему-то не едет, и старец оставляет решение за ним самим.

Но, конечно, вопрос о поездке – не та причина, ради которой писатель отклонился от своего маршрута. Между Гоголем и старцем был другой разговор, имевший для Николая Васильевича судьбоносное значение.

Подробности разговора нам неизвестны. По всей видимости, он в этот приезд просил разрешения остаться в скиту, но старец не благословил прекращать занятия литературой. У Гоголя же, судя по всему, были серьезные намерения оставить прежнюю жизнь и принять монашеский постриг.

Это выяснилось гораздо позже. Незадолго до смерти Николай Васильевич сокрушался: «Ах, как я много потерял, как ужасно много потерял… что не поступил в монахи. Ах, отчего батюшка Макарий не взял меня к себе в скит?» И сестра Гоголя уже после его смерти подтверждала, что была у Николая Васильевича мечта поселиться в одном из оптинских скитов.

Желание уйти в монастырь и зажить иноческой жизнью сопровождало Гоголя всю жизнь. Он часто говорил друзьям, что больше годится для монастыря, чем для жизни светской. В минуты духовного кризиса у него неоднократно возникало желание посвятить себя исключительно служению Богу. Однажды поклонница попросила его об автографе, а он ей ответил: совсем забыл свою фамилию – кажется, был когда-то Гоголем. В светской жизни ему удалось соблюдать монашеские заветы целомудрия и нестяжания: Гоголь отказался от своего имения, у него не было собственного дома, он останавливался жить у друзей, деньги, которые давал ему литературный труд, уходили на нужды неимущих студентов, нищих и церковную бедноту.

Духовник писателя, один из самых строгих аскетов в России, неутомимый молитвенник, духовно мощный человек протоиерей Матфей Константиновский, часто слышал от своего чада, что его жизненный путь заканчивается, что скоро он предстанет перед Господом.

После поездки в Оптину Гоголь написал духовное завещание, где рассчитывал, что в его родном селе будет организован монастырь, сестры станут монахинями, а его самого похоронят в церкви или в церковной ограде.

Никто не знает недуга, подкосившего Гоголя, и болезни, от которой он умер в сорок два года.

Последние дни Гоголя наполнены молитвами, душевными метаниями, суетой, которую создавали вокруг его болезни близкие и друзья. Он слышал голоса, говорившие ему, что он умрет. Сжег личные бумаги, среди которых много важных, в том числе несколько черновых глав из второго тома «Мертвых душ». Распорядился деньгами, отдал наставление относительно людей, которые ему служили, и скудного имущества.

Врачи пытались применить для излечения Гоголя новейшие методики, например, магнетизм. Но Гоголь все время читал Иисусову молитву, и эксперименты над ним не удавались. Его сажали в теплую ванну, обливали холодной водой, ставили к носу пиявки, общались, как с невменяемым человеком. Даже были попытки неожиданно сбросить его с кровати, чтобы Гоголь от этого пришел в себя. И среди происходящего единственным утешением оказывались весточки из Оптиной пустыни.

Старцы просили писателя принимать лечение от врачей. Николай Васильевич относился к этому как к послушанию, благословение на которое получил из святого места.

После оптинского письма он не оказывал никакого сопротивления странным процедурам, которым его подвергали.

Умирал с четками в руках, последние дни все время твердил Иисусову молитву и стих из деяний апостолов: «Всегда радуйтесь и непрестанно молитесь!»

Последними словами Гоголя стали: «Как сладко умирать!» и «Лестницу! Поскорее давай лестницу!» Удивительным образом это совпало с тем, что видел во сне незадолго до своей кончины почитаемый Гоголем святитель Тихон Задонский.

После смерти писателя друзья переслали в Оптину пустынь извещение и пятнадцать рублей серебром на помин души новопреставленного. Монахи Оптиной получили возможность одними из первых познакомиться с «Размышлениями о Божественной литургии» Гоголя. Они нашли это сочинение «запечатленным цельностью духа и особенным лирическим взглядом на предмет».

Мать Гоголя Мария Ивановна прислала в Оптину письмо и деньги, а потом приехала сама.

От игумена Моисея она получила заверение, что с февраля 1852 года «исполняется по душе его поминовение в обители нашей на службах Божиих и навсегда продолжаемо будет». В 1988 году, после возрождения в обители церковных служб, непрестанное поминовение Николая Гоголя в Оптиной пустыни было возобновлено.


На родине писателя местные крестьяне не хотели верить, что Гоголь умер, и среди них родилось сказание, что в гробе похоронен кто-то другой, а барин будто уехал в Иерусалим и молится о них. И в этом была духовная правда: Гоголь переселился в Иерусалим Небесный, Горний и там, как призывал при жизни, молится за православную Россию.

В конце ХХ века, через несколько лет после своего возрождения, обитель пережила страшную трагедию: в пасхальную ночь трое ее монахов были убиты ритуальным способом: кинжалом в сердце. И вот эта боль сразу же потребовала от новой братии призвать все свои душевные силы, чтобы осмыслить и пережить страшную беду. Поэтому в обители сразу же появился особый стержень, духовная основа, которая влияет на все, что происходит внутри монастыря.


* * *

Надевать шубы Дедов Морозов на территории монастыря мы с Васей не дерзнули. Остались в обычных одеждах, которые мудро взяли с собой. Поначалу все шло хорошо: благочинный буквально за руку переводил нас из храма в просфорню, из просфорни – на кухню, из кухни – на скотный двор. Это было большое хозяйство, которое еще находилось в становлении, но размах его уже был виден. Ведь монастырь в сутки должен накормить около тысячи человек братии, паломников, гостей и трудников. А в такие праздники, как Рождество, – и того больше. Я пытался объяснить, что наша цель – сделать материал, как обитель готовится к большому празднику, но благочинный это не очень-то понимал:

– Как мы готовимся? Да никак! Службы в церкви – это и есть наша подготовка.

– Нет, – сказал я, – посмотрите: вон весь двор в елях, значит, украшать храмы будете к Рождеству, наверное, что-то испекут для вас на кухне.

– Но кому это интересно? Это не надо показывать. Покажите, что у нас службы идут! И достаточно.

Но все-таки хозяйство нам снять разрешили. Благочинный сказал несколько слов, давая интервью близ скотного двора. Это особое место для обители. Не просто кони, коровы, быки… Каждого, кто приезжает потрудиться в Оптину, сразу отправляют на скотный двор и смотрят: если к животным хорошо относится, значит, и людей любить сможет.

Потом нас завели в рабочую трапезную. Оператор Максим немного поснимал на камеру обед для трудников, а мы с Дмитрием, Васей и водителем Егором сразу сели за общий стол. Ведь неизвестно, сможем ли где-нибудь еще поесть. Один монах стал читать наставления святых отцов, а трудники молча подставляли тарелки ответственным по столам за раздачу пищи. Порции трудовому народу накладывали, не скупясь. Я смотрю: мои спутники побледнели, шепчут:

– А долго будет трапеза идти?

– Пока последний человек все не съест.

А чтец все читал. Мои спутники с ужасом посмотрели на огромную гору вареной картошки на своей тарелке. Попытались осилить хотя бы несколько ложек – ничего не вышло. Большинство уже доедало свои порции, а моим казалось, что все на них смотрят и ждут, когда они завершат трапезу.

Оказалось, аппетит моим сотоварищам перебил характерный запах со скотного двора. Ничего не смогли с собой поделать московские мальчики; хоть и очень проголодались, но еда им в этот раз была не в радость. Погибающих телевизионщиков спас благочинный, который куда-то отлучался по делам:

– Зачем вы тут ели? Здесь надо было только снимать. Мы для вас специальный стол накрыли.

Этим специальным столом я, только что отобедавший в трудницкой вермишелевым супом, квашеной капустой и картошкой, мог лишь любоваться сытым взглядом. А ребята, наоборот, жадно наверстывали упущенное: жареная картошечка, рыбка, салатики из личных запасов повара, грибочки разных видов… После трапезы я снова начал донимать благочинного насчет телесъемок:

– Отец Владимир, не можем вернуться с одним только вашим интервью! Надо, чтоб в репортаже еще кто-то из братии говорил, а лучше, если несколько человек!

– Да вы этим только смутите братию. Не нужно вам брать интервью.

– Даже настоятель нам несколько слов не скажет?

– А вот он идет, сейчас у него спросим.

Настоятель посмотрел на нас по-доброму, поздоровался, стал рассказывать про монастырь. Оператор решил тихонечко его в это время подснять. Отец Венедикт махнул на него ручкой и говорит:

– Не снимай ты ничего сегодня, лучше посмотри, какая у нас здесь красота кругом.

И сразу после этого что-то случилось с камерой. Я-то думал, что у нас репортаж про предрождественскую жизнь обители был уже в кармане и оставшееся время мы проведем именно в любовании красотами, но оператор Максим вынес свой приговор: кассета бракованная, надо переснимать буквально все!

Вот что значит запрет настоятеля! Даже ласковый!

Световой день закончился, и мы на машине вернулись в Козельск. Искать ночлег. Это было бесполезно. Попытались снова постучаться в офицерское общежитие. Получили от ворот поворот.

Не ночевать же в машине! Стали спрашивать людей на улице, не сдаст ли кто угол для съемочной группы на одну ночь. На это неожиданно решился прапорщик, который дежурил на здешнем КПП: все равно он ночью на службе, а по триста рублей с человека ему не помешают.

## 5 Января

А утром снова со всеми вещами стояли под монастырскими воротами и с поста дежурного вызванивали благочинного монастыря. Все чувствовали: Оптина, как неожиданно открылась для нас, так же взяла и закрылась. Благочинный объявил, что плохо себя чувствует и не придет, что у нас уже достаточно материала снято, а если чего-то не хватает, то мы сможем сами выйти из положения.

Что делать? Без сопровождающего с нами здесь вообще никто разговаривать не будет, а нам надо все переснимать из-за бракованной кассеты. Но я уже знал золотое правило, которое подходит для каждой обители: начинаются трудности – иди сначала в храм, а потом на кухню!

Мы так и поступили.

Кухня нас действительно выручила. Как раз здесь шла самая бурная подготовка, и повар с радостью демонстрировал все, чем порадует братию в день предстоящего Рождества. Праздничное меню уже было составлено. После ночной службы на разговении монахов ждало замечательное пиршество: селедка под шубой и оливье, уха из монастырского карпа и эксперименты года – зразы с шампиньонами, грибы, фаршированные сыром, торты и пироги. Чтобы праздничных блюд хватило всем, кухня прерывала свою работу только во время церковных служб. Даже ночью часть людей оставалась для того, чтобы все успеть. Ведь первое угощение, когда оптинская братия переступит порог трапезной, понадобится в четыре утра. Тогда братию будет ждать молочный супчик, обязательное яичко, пирожок и специальное блюдо, которое на праздники в Оптиной готовится каждый год: какао – которое оптинские чернецы очень любят. Это их маленькая слабость.

Такая же бурная работа кипела в просфорне. Просфорок к празднику нужно много, их количество в эти дни измерялось на штуками, а ящиками. Посчитали, что семи ящиков будет достаточно.

Главной нашей спасительницей стала матушка Пантелеимона, которая больше пятнадцати лет каждый год приезжает на Рождество в Оптину, чтобы на всех приготовить самое знаменитое монастырское угощение: оптинские пряники. Я так обрадовался этим пряникам!

И мне тогда конечно же было неведомо, какое значение пряники, которые выпекались здесь к Рождеству, будут иметь для моей жизни, да и для жизни других людей всего через несколько дней!

Матушке Пантелеимоне для стратегически важного угощения монастырь выделял на этот день с десяток помощниц. Они замешивали тесто, готовили глазурь, выкладывали тесто в формы – около двух тысяч пряников у них должно получиться. И даже этого считалось мало, но в Оптиной в те годы были большие проблемы с продовольствием. Две тысячи пряников – это самое оптимальное лакомство, что можно было приготовить к празднику из того количества муки и сахара, которым располагали в обители. Да и пряники на Рождество здесь завелись от необходимости: в самые первые годы после возобновления молитвенной жизни в обители средств не было. Несмотря на скудость бюджета, паломников в честь Рождества все равно надо было чем-то одаривать. Свои молоко, муку и мед здесь получили только через пару лет. Вот и начали печь такое лакомство. Годы прошли. Жизнь в Оптиной стала посытнее. Но пряники на Рождество все равно обязательно пекут. Теперь это уже знаменитая оптинская традиция.

Матушка Пантелеимона своих помощниц держала в строгости, не разрешала им особенно разговаривать, властно пресекала всякую суету. У нее все четко: молитву прочитала, святой водой всех окропила, ингредиенты проверила, нагоняев дала… Особенно доставалось жизнерадостной, активной женщине из Москвы, которую матушка смиряла, как непоседливую школьницу. А нам повезло! С нами она была обходительна и в конечном счете просто спасла нашу работу.

А напоследок матушка Пантелеимона даже проверила, чтобы рецепт рождественских оптинских пряников я правильно записал и ничего не перепутал. Я этот рецепт тогда сразу запомнил на всю жизнь. И он меня много раз выручал:

Полтора стакана муки, полстакана меда, одна чайная ложка гашеной питьевой соды, две столовых ложки сахарного песка, тридцать граммов сливочного масла, четверть стакана воды, четверть лимона; сварить сироп: налить в кастрюлю воды, положить сахар, мед и кипятить, пока не растворится сахар (можно взять покупной сироп); снять кастрюлю с сиропом с огня, всыпать в нее три четверти от общего количества просеянной муки и быстро перемешать так, чтобы получилось густое тесто (в обители из-за больших объемов это делают машины); когда тесто остынет до комнатной температуры, положить в него размягченное сливочное масло, соду, предварительно смешанную со столовой ложкой муки, оставшуюся просеянную муку, цедру лимона; все месить, пока тесто не станет однородным, раскатать скалкой на столе, посыпанном мукой, сформировать прямоугольный пласт толщиной около одного сантиметра, снова посыпать мукой и вырезать из него фигурной выемкой пряники; уложить их на смазанный маслом лист, смазать сверху яичным желтком и выпекать в духовом шкафу.

После трапезной мы побывали и на колокольне, и в скиту старца Амвросия. Вечером пошли на службу и спокойно помолились, поблагодарили Господа за все, что с нами здесь произошло.

Сейчас в монастырях старцы встречаются редко. Оптину пустынь в пору нашего приезда окормлял старец Илия, проведший на Афоне тринадцать лет. Он вошел в храм, когда служба уже шла, я успел попросить у него благословения, но он увидел видеокамеру, махнул на нее рукой и тихонечко посоветовал:

– Хватит тебе снимать!

Наученные опытом, мы тут же все выключили: новой кассеты с браком мы бы не пережили.

Благочинного мы больше так и не видели. Нам сказали, что он с большой температурой закрылся в своей келье. Интервью с ним нам переписать не удалось. У нас вообще в репортаже говорили только женщины: мать Пантелеимона, поварихи, паломницы. Можно было подумать, что мы делали сюжет из женского монастыря.

Мы успели главное: увидеть обитель, когда она только крепчала. Это важно, потому что, пройдя период возрождения, монастырь может поменяться… Успокоиться, что ли. А мы успели увидеть Оптину, когда она бурлила. Там еще не умели давать интервью и не знали, где разместить на ночлег. Там еще запирались от телевизионщиков в кельи и не выходили во двор до их отъезда. Но там снег тогда был такой белый, как в годы расцвета старчества, а от мороза звенели стекла в храме. Тогда казалось, что оптинский пряник – самая драгоценная вещь в мире. А свет от рождественского звездного неба позволял сэкономить электрическое освещение. И до сих пор жаль, что не решились попросить хотя бы попробовать знаменитый оптинский чай из местной травы таволги, часто упоминавшийся в старину именитыми гостями пустыни.

Впрочем, в каждом монастыре свои деликатесы. И свой ритм перед Рождеством. Но разве ритм любой обители может сравниться с ритмом, в котором живет Дед Мороз! А если Дедов Морозов собирается сразу два!

Разъехаться по домам нам не дали – поздно вечером, когда мы только выехали из Козельска, мне тут же позвонили, чтобы мы мчались в московский аэропорт и, не заезжая домой, отправились еще в одну обитель. На этот раз женскую.

В Новосибирск.

По дороге я спохватился, что не вижу своего дед-морозовского красного мешка! Так мы набегались с нашим багажом, проводя в Козельске каждую новую ночь на новом месте, что я где-то его, судя по всему, выронил! Жалко было – нет сил! Ведь он был такой замечательный! Сколько неожиданных подарков я из него достал, когда поздравлял бездомных на Павелецком вокзале! Как я мог его потерять? Не знаю! С этой щемящей ноткой в душе я продолжил свое большое путешествие.

В тот же вечер мы снова были в аэропорту. Этот темп потихоньку превратился в образ жизни. Могли ли мы подумать, что за несколько предрождественских дней сможем объехать так много? И в этом была определенная радость: ни одного обычного места! Ни одного неинтересного человека! Мы приходили в аэропорты в дед-морозовских шубах и шапках. И сразу вокруг нас собирались люди. Дети читали стихи и получали за это оптинские пряники, которых у нас был целый мешок. А в самолете к нам большей частью подходили уже взрослые люди. С некоторой грустью рассказывали о чем-то домашнем, семейном, теплом. А в конце просили посодействовать, чтобы там, дома, как-то наладилось. Многим! Очень многим для полноты счастья чего-то не хватало. Искали чуда. Хотя, если вдуматься, не хватало восприятия своей жизни как чуда. И всего-то!

Один паренек рассказал, как трудно его семья жила в девяностые годы. Он был совсем маленьким, но запомнил, что денег не было, еды не было. Приближался Новый год. И ему так хотелось настоящих подарков, как у других детей, которые хвастались во дворе и игрушечными машинами, и компьютерными приставками, и футбольными мячами. Засыпая в новогоднюю ночь, мальчик мечтал проснуться и найти под искусственной елкой, которую родители хранили где-то на антресолях, красочную коробку. Он видел в кино, как с коробки небрежно срывается разноцветная оберточная бумага, открывается крышка, а там – все, о чем только можно было мечтать. Живые щенки, мягкие игрушки, сверкающие в темноте кроссовки. Но не тут-то было. Под елкой его ждала старая потертая рукавица-ухватка для горячих кастрюль на кухне! А в ней мандаринка. И все. Мальчик чуть не заплакал. И прослезился бы, если бы не подошел дедушка и не стал рассказывать, что это волшебная рукавица. И гостиницы в ней никогда не кончатся. Сколько бы времени ни прошло! Каждое утро владелец волшебной рукавицы будет находить в ней или мандаринку, или апельсинку, или конфетку. Все зависит от того, какое в этот раз будет настроение у Деда Мороза.

И так, действительно, продолжалось несколько лет. Каждое утро мальчик, как проснется, первым делом бежал к волшебной рукавице. И никогда не был разочарован. Обязательно в рукавице он находил какую-то радость. Бывало, кусочек шоколадки, а на следующее утро глядишь – а там целая пачка ванильных вафель. Значит, сегодня у Деда Мороза настроение хорошее. И все завидовали обладателю чудо-рукавички. И во дворе, и в школе ребята мечтали тоже о таком невероятном подарке.

А сейчас мальчик вырос, у него уже свои дети. Жизнь наладилась. По привычке он продолжал по утрам заглядывать в рукавичку. Там, когда собирался сделать предложение своей девушке, он однажды нашел бабушкины кольца. А потом любимая подложила в рукавичку ключи от машины. Однажды, когда вся семья собралась за новогодним столом, он сыну передарил эту рукавичку с мандаринкой внутри. Дедушка, когда это увидел, стал рукавом рубашки промокать свои глаза, чтобы никто не видел слез. И эта рукавичка снова стала самым фантастическим подарком. Правда, сохранять волшебство – особый труд. Паренек признался, что иногда среди ночи приходится бежать в магазин, чтобы вложить в рукавичку какой-нибудь привет от Деда Мороза. А сын даже в отпуск, уезжая на каникулы, первым делом берет ее с собой.

– Я считаю, волшебная рукавица – это самое главное, что есть в нашем доме, – подытожил парень, – в каждой семье должна быть такая вещь. В этом залог счастья! Однажды, когда в нашем городе произошло землетрясение и надо было срочно убежать на улицу, мы ничего не успели с собой взять. Но мой сынишка захватил рукавичку с собой. И это был самый верный поступок, потому что, когда в доме есть такая вещь, можно пережить любые потрясения. Эта рукавичка, как отправная точка, с которой всегда можно начинать идти всем вместе дальше.

## 6 Января

– Вот наша настоятельница, – показали нам, когда мы приехали рано утром в новосибирский Свято-Богородицкий монастырь, в котором, как я вычитал в интернете, матушки совмещали несовместимое: новейшие научные технологии и традиционный иноческий уклад жизни.

Маленькая худенькая матушка Доминика кормила синичек с ладошки. Прямо картинка с открытки. Умилительно и трогательно. Потом оказалось, что это были самые тихие минуты в обители, когда литургия закончилась, трапеза прошла, а послушания еще не начались.

Инокиня Софрония шепнула нам, что у матушки Доминики это первый день в обители после назначения настоятельницей. Из-за болезни предыдущая игуменья удалилась от дел. И кормление синичек было своего рода прощанием с прежней тихой жизнью. Теперь матушке Доминике надлежало встать во главе мощного предприятия и управлять жизнью ста пятидесяти сестер. Казалось, что она не создана для такой нагрузки. У нее был голос девочки и растерянность во взгляде. Мы попросили, чтобы прежде съемок жизни монастыря она дала нам небольшое интервью. Как же она страдала! Она считала, что теперь каждое слово имеет судьбоопределяющее значение для всего христианского мира. Она шагнула к видеокамере, как на Голгофу. Мы не задавали ей вопросов, матушка Доминика выступала в жанре «обращения к нации». Раз десять она сбивалась, выходила за дверь, там несколько минут готовилась, репетировала, возвращалась, делала новую попытку. Совершенно расстроенная, раздавленная безрезультатностью своих действий, она все-таки высказала какую-то очень сложную мысль с цитатами из святых отцов и благословила нас идти снимать, как живет обитель.

В предрождественские дни этот монастырь превращался в гигантское производство. Люди со стороны даже представить не могут весь размах, который нам открылся. Несколько лет назад сестры занимали деньги на первый вышивальный станок. Теперь они вздыхают: одни машины, а самим места нет. Заказы на праздничные облачения, скатерти и вышитые иконы поступают со всей России. К Рождеству разработали новый рисунок. Они внесли его в компьютер, вставили в сверхмощные вышивальные машины свои золотые и серебряные нити и нажали кнопку «пуск». Впервые мы в обители услышали абсолютно производственную фразу:

– На этом рынке у нас по России просто нет конкуренции.

Церковные облачения – это лишь один из видов деятельности монастыря. Просто он – самый масштабный и самый доходный. Еще есть свое издательство с новым видом бизнеса: виртуальными поздравительными открытками. Когда мы вошли, сестры замолчали, некоторое время присматривались, быстро свыклись и продолжили обсуждать проблему виртуального пиратства:

– Мы разработали первые современные виртуальные открытки, а их без ссылок на монастырь размещают на чужих сайтах по всему миру. Это же нарушение авторских прав!

Они оказались бессильны перед цинизмом интернет-сообщества. Узнали, что в этом пространстве трудно заработать, но еще труднее отстоять свои права. Выгода была виртуальной, а моральные страдания – всамделишными, реальными. Сестра Софрония, которую благословили нас сопровождать, как раз и стояла во главе компьютерных дел обители:

– Православных открыток, когда мы начинали, не было, были только образцы из девятнадцатого века с пухлыми ангелочками. Мы решили, что это немного пошло и несовременно. Решили ориентироваться на тех, у кого уже есть религиозный вкус.

И в каждом уголке обители что-то производилось, крутилось: работали двигатели, мерцали мониторы компьютеров, с документами и образцами продукции сновали энергичные сестры. К главному подъезду монастыря то и дело подъезжали автомобили, тут же из здания выскакивала очередная матушка с кожаной сумкой, усаживалась в автомобиль, и машина вылетала за ограду на всех парах. Мы даже несколько ошалели от такой круговерти. Никто не ходил спокойно по территории монастыря, никто не «кормил синичек». Все летали, носились, решали оргвопросы. Брали благословение доставить мешки, вывезти партию готовых изделий. И очень жаловались, что в миру совсем работать не умеют, что всего приходится ждать, все выполняется с задержкой.

А нам показывали новые и новые производства.

Одно из них находилось в городе – монастырский ресторан. Все рецепты – из старинных книг обители, хотя сомневаюсь, что монахи когда-либо питались так, как рассказал нам повар:

– Мы хотим готовить блюда, как в девятнадцатом веке, поэтому подаем перепелок, молочного поросенка, кролика и много всяких десертов.

Естественно, нас решили там «немножко угостить». Это было что-то невероятное: постное мороженое, разрушившее все представления о реальности, и ягодный десерт, который готовится чуть ли не сутки.

А у матушки Доминики каждая минутка тоже была расписана. Мы за ней поспевали с трудом. Обсудив с поваром праздничное меню, она летела в монастырский приют, потому что дети приготовили поздравления новой настоятельнице. Сами приготовили постный торт, аккуратно выложили на нем слово «Матушке». Было видно, что раньше на этом месте было написано имя прежней игуменьи. А слово «Матушке» появилось только сегодня утром, когда стало известно о назначении. В главном зале приюта все выстроились, исполнили общую молитву и «многая лета». А потом каждая девочка подходила по очереди к матушке Доминике, получала от нее наставление и маленький сладкий подарок. Затем были запланированы общие гулянья во дворе. Там через несколько минут девочки забылись и стали звать ее мамой. Настоятельница здесь тоже наконец-то отвлеклась от своего нового статуса. Вначале она села в повозку к ослице Добрянке как важный пассажир, но пассивная роль – не для сестер этой обители. Поэтому очень быстро матушка Доминика не выдержала и взяла управление осликом в свои руки. Сама покатала детей, сама покормила Добрянку, поиграла с ребятами в снежки. Но вот черный автомобиль уже подъехал к воротам, жесткое расписание настоятельницы потребовало вернуться в обитель, чтобы разгребать многочисленные проблемы своего бурного государства.

Мы вернулись вместе с ней совершенно изможденные. Вдруг мимо нас прошла монахиня, которая ударяла в деревянное било, созывая сестер на службу. Казалось, она вышла из XIX столетия: таким несовременным выглядел ее инструмент на фоне технических достижений монастыря.

Когда придет праздник, удары в деревянное било соберут монахинь за рождественский стол. Пока же их созывают на вечернюю молитву, которую, несмотря на множество трудов, не должна пропустить ни одна из ста пятидесяти сестер.

И только молитвенное правило, монашеское одеяние да звук била во дворе остались приметами традиционной иноческой жизни. Матушки даже не помышляют об уединении и размеренной жизни. У них важная задача – не отстать от прогресса. И мне показалось, что в этой гонке они оказались чуть впереди, чем нужно.

Довольные, глубокой ночью мы приехали в новосибирский аэропорт, неспешно прошли регистрацию, и тут, уже на посадке, в авиабилете оператора обнаружилась опечатка в имени. Вместо «Максим» было набрано «Мансим». Мы с этой опечаткой прилетели сюда из Москвы – никто даже внимания не обратил. А тут началось что-то невообразимое:

– Вы никуда не полетите! Сдавайте билеты! Новые вы уже не успеете купить! Никто вас ждать не будет! До завтра здесь просидите! – кричала дама на регистрации.

А на дворе ночь. Некуда даже позвонить, чтоб как-то помогли. Я пытаюсь объяснить:

– Мы работали в вашем городе, снимали репортаж про ваш монастырь, как они к Рождеству готовятся! Если мы сейчас не улетим, то следующий рейс уже после праздника! А мы должны привезти материал до Рождества!

Но ничто не помогло! Оператора не пускали, а нас не подпускали к нему, чтоб мы хотя бы кассеты у него забрали. Мы не ругались и не спорили. Я сидел в промерзшем углу накопителя и читал молитву святителю Николаю. А кто еще защитит путешественника? Вдруг к нам на посадку заглянул кто-то из руководителей аэропорта. Весь заспанный, помятый.

– Что-то сегодня не могу заснуть! – посетовал начальник. – Как у вас дела? Без проблем?

– У нас проблемы! У нас! – кинулись мы к нему. – Не можем вылететь из-за опечатки! У нас репортаж! Мы не успеем его выпустить в эфир, если останемся!

Он посмотрел наши билеты, подошел к своим притихшим теткам:

– Что же вы издеваетесь? Ведь понятно, что это их билеты! Пропустите немедленно!

Радостно, не оглядываясь на наших обидчиц, мы поспешили к самолету, стоящему неподалеку, и вдруг сзади услышали крик той самой озлобленной дамы с регистрации, которая не хотела нас пускать:

– Думаете, нажаловались, так теперь у вас все хорошо будет? Давайте, летите! Все равно ваш самолет никуда не долетит! Никуда! Никуда! Еще пожалеете, когда он падать будет!

Мы оглянулись растерянно: без верхней одежды она выбежала на звенящий мороз только для того, чтобы напугать нас перед взлетом. В такие минуты никогда не найдешь, что ответить.

Вася посмотрел на нее, неодобрительно покачал головой:

– Если б вы знали, кто сейчас через ваши уста на нас кричит! Если б вы знали! Я желаю вам, чтобы год прошел без бед! Пусть произойдет что-то хорошее, отчего ваше сердце разморозится и снова станет живым!

## 7 Января. Рождество

– Вот все хорошо в этих поездках, кроме того, что все дни прошли без удивительной девушки, с которой я встретился в новогоднюю ночь! – посетовал я Васе, когда самолет должен был приземлиться в московском аэропорту. – Я же был уверен, что мы на один-два дня уезжаем! А получилось – гораздо подольше!

– Да! Может не понять! – согласился мой сказочный коллега. – Я свою завалил сообщениями и каждый раз, когда в нашем путешествии планы менялись, просил знакомых купить и передать ей букет цветов! Ну или хотя бы еловых веточек!

– У тебя давние отношения?

– Что ты! Можно сказать, что к этим праздникам только-только мои ухаживания были приняты!

– А долго..? Долго ты добивался ее расположения?

– Больше года! Как увидел! Ты ее тоже видел! – оживился Василий. – Это Аня! Моя Снегурочка.

– У тебя тоже Снегурочка?

– И у тебя тоже?

– Не знал!

– И я не знал!

– Чудеса!

– Вот хорошо, – начал успокаивать меня Вася, – что мы возвращаемся, Рождество и вы, и мы проведем вместе с нашими Снегурочками! Как в сказке!

– Как бы не так! – покачал я головой. – Ты с ней – возможно. А мой путь, наоборот, судя по всему, продолжится! Прямо не знаю, что делать!

– А ты не заканчиваешь свои поездки? – спросил меня Вася с осторожностью.

– Я не могу тебя принуждать, и как мне ни жаль, готов продолжить путешествие в одиночку, – ответил я.

– Э, нет! Деды Морозы в праздники своих не бросают! Где ты на этот раз должен побывать?

– Не поверишь! В Великом Устюге! Там вотчина главного нашего Деда Мороза! Самого настоящего!

– И ты хотел поехать к нашему коллеге без меня?! Это не дело! – возмутился Вася. – Но ведь к Рождеству этот материал уже не успеет! Праздник-то как раз наступил!

– Я тоже так рассчитывал, что доработаю до 7 января, а дальше отдамся личной жизни! Но с утра – снова в путь! Впереди Старый Новый год и Крещение. Отдыхать некогда!

– Ну так и отлично! Раз мы ввязались в это дело, то не нам отступать! Дед Мороз большую часть года отдыхает. А месяц поработать – это же радость! – ликовал Вася.

– Праздничные выходные заканчиваются! Тебя с работы отпустят?

– Мне кажется, я должен буду уволиться со своей работы! Душа измучила меня! Не своим делом занимаюсь!

– А кем ты работаешь?

– Менеджером! Телевизоры продаю! И мониторы! Извелся весь! Вот с тобой покатаюсь и поищу что-нибудь новое!

И откуда только мы черпали силы? После аэропорта разъехались по своим домам. Позвонил Ирине (Снегурочке). Извинился, что и в этот раз не смогу заехать, хотя очень собирался! Такая работа! Она со мной просто и хорошо поговорила. Как мне показалось, с пониманием. Потом я узнаю, как ошибался. Когда уже будет поздно. И как тяжело ей дался и этот звонок, и эта вполне беззаботная интонация. Я успел лишь положить в сумку чистое белье. Сразу с запасом: ведь никто не говорил, когда мы следующий раз окажемся дома! И еще смог немного поспать. Может быть, часа три.

Когда прогремел мой термоядерный будильник, не сразу понял, что я должен делать, куда идти. Позвонил Васе на всякий случай, чтоб он не проспал. И оператору Максиму, и его помощнику Дмитрию, которые по моей милости тоже остались в этом году без праздников. Через полтора часа мы встретились. Но не в аэропорту, а на железнодорожном вокзале.

К Деду Морозу в Великий Устюг отправились на поезде.

## 8 Января

Мы заявились в вотчину Деда Мороза в своих нарядных шубах. Важно пожали великоустюгскому коллеге руку. Несколько слов сказали о себе, о своих маршрутах. Поговорили, пошутили, пригласили к себе вечером. И он согласился встретиться с нами! Всероссийский Дед Мороз пришел в номер нашей гостиницы после работы, то есть после того, как из его вотчины в Великом Устюге уехали все дети. Часов в семь вечера. Мы накрыли стол, как и положено в Рождество. Отклеенная борода лежала на кровати рядом, а здоровенный высокий парень Сергей возбужденно рассказывал, как он работал здесь электриком, как у них, в Великом Устюге, случилась невероятная текучка Дедов Морозов, потому что никто не хотел за такие деньги безвылазно париться в шубе зимой и летом в окружении орущих ребятишек и слушать плохо выученные стихи про елку и подарки. Деды Морозы увольнялись, а его попросили ненадолго выручить, пока не найдут нового кандидата. Он выручил, да так и остался сказочной жертвой на постоянной основе.

Но началось все гораздо раньше. С чуда, которое сотворил Николай Угодник. Сергей рассказывал тихо и просто. А от этой простоты перехватывало дыхание:

«Это было во время девяностых. Я только что женился. И прямо в день свадьбы лишился работы. Бандиты сожгли завод, где я был старшим электриком. А жена на пятом месяце. Денег не было никаких. Мы ложились спать и не могли решить, что будем есть завтра. Родители помогали чуть-чуть. Но им самим было трудно, потому что пенсию не платили. Откуда они брали деньги? Наверное, занимали. Один друг принес мне два мешка. В одном – овес, а в другом – капуста. Мы разделили это с родителями и несколько месяцев питались только этим. Но и овес с капустой кончились. А главное, не было никакой надежды. Бывали разовые подработки. Копеечные. И за них старались не платить. Жуликов было много. Надеяться приходилось только на чудо. И оно произошло. Дороги тогда не убирали. Я шел, голодный, замерзший, по колено в снегу. Но и домой идти не хотелось: как я посмотрю жене в глаза? И вдруг я увидел, что прямо в снегу неподалеку от мусорных ящиков что-то лежало. Что? Я подумал: вдруг кошелек? Не тут-то было. Икона. Икона Николая Чудотворца. Я его сразу узнал по крестам на облачении. Я икону обтер от снега и говорю:

– Батюшка Николай! Больше ни к кому я не могу обратиться! Накорми ты пусть не меня, а мою жену!

В карман икона не помещалась, я ее на груди положил. Под пальто. Пошел дальше. Вышел к какому-то ресторану. Уже вечер был. У ресторана какие-то люди. Я не придал этому значения, а подошел поближе – и вижу, шпана окружила мужчину с маленькой девочкой на руках. Что-то от него требуют. И руку с ножом занесли для удара. А я боксер. Бывший. Подлетел туда и мигом их раскидал. Они трусливые оказались, отползли. Мужчина, прикрывая девочку, попятился к дверям ресторана. А я услышал за спиной какой-то шум. Вижу, как один из шпаны, который был с ножом, на меня замахивается и прямо в грудь мне ударяет. А нож большой! Но не тут-то было! Икона меня защитила! Та самая икона батюшки Николая, которую я десять минут назад под пальто положил. Так начались чудеса от Николая Угодника. Нападавший на меня такой отдачи не ожидал и на землю повалился, корчась. Наверное, руку сломал. А нож так и остался торчать из пальто. Этот парень, увидев меня невредимого, но с ножом в груди, перепугался – сил нет. И помчался наутек.

Мужчина бросился меня спасать. Я его успокоил: там икона была, она меня защитила.

У мужчины с девочкой спрашиваю:

– За что они на вас?

– Ни за что, – отвечает, – знают, что у меня бизнес есть, денег требовали! Подонки! Хотя бы дочку пожалели.

Оказалось, что мужчина – владелец этого ресторана. Он меня никуда не отпустил, собрал две огромные коробки готовых уже блюд, на машине отвез прямо домой. Помог донести до квартиры. Так Николай Угодник выполнил мою просьбу накормить. Мы попрощались. Я принес угощения. Рассказываю жене, как все было. Она советует:

– А ты попроси святого Николая о работе.

Я перекрестился:

– Батюшка Николай! Нет сил больше на крошках сидеть. Дай мне поработать, пожалуйста.

На следующий день, в одиннадцать часов утра, звонок в дверь. Открываю – а там мой ресторатор:

– Я сейчас помощника ищу. Подумал: а чего мне искать! Вот же парень хороший, искренний. Приходи ко мне. Будем вместе делом заниматься.

И второе мое желание исполнилось. Да так быстро!

Мы несколько лет с ним вместе работали. Решали проблемы, дружили. Настало время ему уехать из нашего города. Решил попробовать сил в Москве. Ресторан продал. Я снова остался без работы. Давал объявления в газеты, что квалифицированный электрик ищет полную занятость. Но никому это было не нужно. Тогда я снова попросил Николая Угодника. Я не часто это делал. Понимал, что у чудотворца много других дел. Это третий раз, как я к нему обратился. И мне позвонили из вотчины Деда Мороза, позвали в электрики. А потом как-то так сложилось, что я и Дедом Морозом стал.


А ведь Дед Мороз – это Николай Угодник и есть! Я и правда чувствую с ним родство! Однажды Деда Мороза пригласили в итальянский город Бари. Меня отправили в это путешествие. Я никогда еще за границу не ездил. Там были всякие новогодние мероприятия. А в перерыве нас отвезли к мощам святого Николая. Я ехал и сокрушался: что же я свою икону не взял, чтобы приложить! Но потом успокоился. Ведь очевидно, что через мою икону батюшка Николай и так со мной пребывает.

А вам я хочу пожелать, чтобы вы были здоровы, жили долго! Чтобы и ваши желания исполнялись, и тех людей, которые через вас что-то загадывают! В нашей профессии это очень важно!»

Тихий, скромный молодой парень. Он совсем не главный в этой своей вотчине. Тетки-методистки с громкими командными голосами теперь управляли его свободой: когда слушать стихи, когда делать обход своего городка и когда на тройке с бубенцами проезжать через город в почтовое отделение для получения корреспонденции – теперь они все решали за него. Подкаблучником был наш Дед Мороз. И очень хорошим, добрым человеком. Раскрасневшийся от возбуждения и собственной откровенности, расстегнувши свою шубу, он рассказывал про совсем несказочное бытие. Что мне понравилось, в этой непростой ситуации он умудрился не превратиться в циника! Наоборот! На мир он теперь смотрел глазами Деда Мороза. Он им по-настоящему стал! И очень многое в этом мире ему не нравилось. Например, некоторые письма.

«Почему, – спрашивал он у нас, московских журналистов, – почему так много писем потребительских? Теперь их сортируют в отдельную кучу. Это такие, где все начинается сразу: “Здравствуй, Дед Мороз, пришли мне в подарок компьютер!” Но на них все равно приходится отвечать и ставить свою волшебную печать».

А вот письма от взрослых он любил. Потому что взрослые писали ему, когда больше некуда написать, не к кому обратиться. Кто валенок попросит, а кому просто надо рассказать о жизни. Взрослые просят за детей, а дети – за взрослых. Девочка написала: «Дорогой Дед Мороз, мой папа потерял работу». Сергей позвонил мэру того города. Ходатайствовал. Обещали.

У него есть жена и маленькая дочка. Если Деду Морозу надо было выезжать в Москву или за границу, скажем, для встречи с Санта-Клаусом, то про Сергея сразу забывали, потому что для этого из столицы выписывали известного актера, который надевал лучшую шубу и принимал на себя всю славу. Сергей страдал, его душа болела за свое волшебное дело. Ведь в этом был обман, когда вместо него, настоящего, который отвечал за каждое свое морозное слово, подсовывали просто ряженого человека. Этот же ничего не выполнит! Он же не умеет! А ответ держать Сергею! – расстраивался наш новый друг.

Я уже начал привыкать, что Деды Морозы легко раскрывают душу. А кому он еще сможет высказаться, как не таким же, как он? Может, мы для того и приехали, чтобы поддержать друг друга.

Я попытался его успокоить:

– Не переживай! На самом деле твоя резиденция – одна из лучших в мире. В Великобритании там грязь и лампочки горят не везде. И однажды посетители даже взбунтовались!

– Я слышал, – вздохнул Сергей Дед Мороз. – Там гости написали почти полторы тысячи жалоб. А накануне Санта-Клаус был побит разгневанными родителями, которые были вынуждены простоять с детьми в очереди, ожидая встречи с ним, в грязи, среди сломанного инвентаря и невежливого персонала.

– Там же вход дорогущий!

– Двадцать пять фунтов стерлингов, – к моему удивлению, поддержал беседу Вася, – я там был с крестным сыночком и кумовьями! Действительно, грязь несусветная! Одна из девочек, очень ждавшая встречи со сказочным Сантой, обнаружила его стоящим неподалеку от волшебной пещеры с сигаретой во рту. Какой-то папаша простоял в очереди четыре часа. Когда узнал, что его дети не смогут посидеть на коленях у Санта-Клауса и сфотографироваться с ним, он психанул, дал Санте в нос кулаком! А вокруг Санты мельтешили Эльфы! Они заверещали! И тоже получили от посетителей затрещины. Схлопотал и охранник, который попробовал вмешаться!

– Просто какой-то бунт! – покачал головой я. – У вас такого не было?

– У нас не было, – ответил Сергей, – если у нас кто и взбунтуется, то это буду я! Но и бить Дедов Морозов нельзя. Это все равно, что потакать злым силам. А они только радуются, когда у людей происходит конфликт со сказкой.

– Ну и тебе бунтовать не стоит, – заметил Сергею Вася, – мы знаем, что работа трудная, требует больших моральных затрат, но согласись, что это великая работа! Ты же людям делаешь то, что никто больше не сделает! Ну где исполнятся их желания?

В этот момент у Сергея зазвонил мобильный. Он слушал, что ему говорят, и бледнел на глазах. Резко встал и объявил:

– Почта горит! Моя почта! Вы поедете?

– Конечно, поедем!

Первым делом Сергей пристегнул бороду. Затем быстро, по-солдатски, надел шубу, шапку, валенки, которые снял при входе в наш номер. Мы проделали то же самое. По-деловому, без лишних слов и расспросов. Оператор и его помощник тоже к нам присоединились.

Почта находится далеко от вотчины. В городе. Такси оттуда ждать долго. Но Сергей знал, что делать: быстрым шагом, почти бегом, он отправился на конюшню, которая располагалась буквально за забором от нашей гостиницы. Сказал нам подождать у ворот. И вдруг на нас вылетели настоящие сани, впряженные в тройку лошадей. Сергей кивнул, мы запрыгнули, наши сани рванули в сторону города, туда, где был пожар. Уже стемнело. Освещения по дороге не было, но кони знали, куда бежать. Это было похоже на фильм: почти что в ночи по снежной дороге несутся сани, в которых сидят сразу три Деда Мороза. Как мы ни летели, к почте прибыли одними из последних: пожарные, судя по озеру воды вокруг здания, здесь были уже давно. Работники выносили из помещения компьютеры, столы, расписную стойку, за которой дед-морозовы Снегурочки ставили на открытки памятные штампы. Из здания еще шел дым, но пламени уже не было.

– Ой! Да как же так! – воскликнул Сергей от обиды за случившееся.

Прямо на земле в лужах воды, которую вылили пожарные, борясь с огнем, лежали разорванные пакеты с письмами Деду Морозу. Сергей бросился их собирать. Доставал прямо из грязи и пачками бросал в наши сани.

Мы тоже выскочили, чтобы помочь ему.

– Мы же не должны ни одного письма потерять! – сокрушался Сергей. – Это же в основном дети пишут! Они доверяют Деду Морозу! Нельзя допустить, чтобы какое-нибудь письмо осталось без ответа. А тут все в грязи! Как теперь обратный адрес разобрать? – указал он на один из помятых конвертов.

Адреса на нем, действительно, уже не было видно. Оператор достал письмо из конверта: ведь иногда адрес пишут прямо в тексте, чтобы Дед Мороз точно откликнулся. Его помощник, разбирая размазанные по мокрой бумаге буквы, прочитал: Великий Устюг, улица Свердлова 18–16, Лене Семеновой.

Я показал этот листок Сергею, он взял его, взглянул на адрес и сказал:

– К Лене Семеновой я лично поеду! Прямо сейчас!

– И мы с тобой! – обрадовались настоящему делу Вася и я. – Писала одному, а получит трех Дедов Морозов сразу. И съемочную группу в нагрузку.

Мы запрыгнули в сани, Сергей хлестнул лошадей, и тройка помчалась по улицам Великого Устюга.

– Это наши работнички Рождество отмечали! – рассказывал по дороге Сергей. – Охранники закрылись в почте, выпили, закурили. А там курить ну ни в коем случае нельзя: вокруг бумага, конверты, письма! А им море по колено! Заставлю каждое письмо восстановить, где есть такая возможность! И на каждое обязательно ответить!


Улица Свердлова – это самый центр города. Наша тройка величественно плыла параллельно потокам автомобилей и свернула в нужное место. Мы остановились прямо у подъезда, а колокольчики радостно сообщили о приезде таких важных, сказочных гостей, как Деды Морозы.

Дверь открыла тихая худенькая девочка и ахнула: на пороге стояла орава возбужденных, пропахших дымом людей, трое из которых были при этом в костюмах Дедов Морозов. Огромный доберман вылетел на нас из-за девочки и ошеломил громогласным лаем. Он порывался сделать что-нибудь еще с нами, но Лена его живо успокоила, хотя далеко от себя не отправила, продолжила держать его одной рукой. Вдруг что!

– Здравствуй, Лена! – сказал Сергей, когда лай собаки прекратился. – В связи с наступившим Новым годом и Рождеством я решил лично со своими главными помощниками приехать и поздравить тебя с праздником. Ты одна дома?

– Нет! Она не одна! – раздался немолодой женский голос. – Но я подойти не могу! Кто вы?

– Мы Деды Морозы! Пришли поздравить Лену и вас с наступившими праздниками!

Бабушка, увидев нас, замолчала. Мне даже показалось, что она, испугавшись, отключилась. Только бы «скорую помощь» не пришлось вызывать! Но бабушки – народ стойкий, выбывать из строя им нельзя! Поэтому она быстро пришла в себя и начала допрос:

– Почему вы к нам приехали, хотя лично я вас не вызывала?

– Почему вас трое, а Снегурочки ни одной?

– Сколько я должна буду за это заплатить?

– Будете ли вы дарить подарки?

А узнав причину, бабушка потребовала предъявить ей письмо Леночки, чтобы убедиться: мы не злоумышленники, а Деды Морозы из вотчины!

Письмо, хоть грязное и порванное, мы ей предъявили, в двух словах рассказали про пожар. Бабушка потихоньку потеплела, поняла, что это было наше желание обрадовать девочку.

Леночка стояла у окошка, смотрела на нас и улыбалась. Не произнесла ни слова.

Сергей Дед Мороз решил поговорить с ней и спросил про родителей. Но за Леночку ответила бабушка:

– Не стоит! Родители упорхнули заниматься своей жизнью. Сейчас я – и мама, и папа!

Мы с Васей перешепнулись, что приехали поздравить девочку с пустыми руками. И Сергей понял нашу оплошность. Постарался выкрутиться:

– Ты, Лена, одевайся! Мы сейчас тебя будем катать на тройке с бубенцами. Бабушка разрешит?

– Бабушка даже вам компанию составит, если вы поможете ей вниз спуститься!

И она начала подниматься с постели, чтобы до саней доковылять и проехаться вместе с внучкой.

– А когда мы будем в санях, ты скажешь мне свое желание. Нас трое, поэтому мы сделаем так, чтобы оно обязательно исполнилось! – прошептал ей Сергей.

Глаза Леночки засветились, как маленькие фонарики. Она сначала занялась бабушкой, надела ботинки «прощай молодость», застегнула на них молнию, помогла подняться, облачиться в шубку, подала шапку, рукавички и палку. А потом быстренько начала собираться сама. И через пять минут все уже спускались на улицу к саням. Вокруг скопились зеваки и восторженно смотрели на разнаряженных лошадей. Но когда из дверей вышли сразу три Деда Мороза, Леночка и ее бабушка, во дворе наступила минута молчания. Народ безмолвно расступился, давая лошадям проехать вперед. Под веселую песню колокольчиков мы умчались на главный городской проспект. Машины нам радостно сигналили, пешеходы махали. Мы все чувствовали, как нас переполняет радость, а рождественское настроение наконец-то нагнало нас в дороге и плещется через край саней на всех, кого мы встречали по дороге. Все-таки Сергей хорошо знал, каким должен быть Дед Мороз и как он обязан действовать в экстренных ситуациях. По-волшебному! По-сказочному! От всей души, которая у него так болела за все новогодне-рождественские дела.

Он и правда был настоящий!

Сделав большой круг через весь город, мы вернулись к Леночкиному дому. Помогли бабушке вылезти из саней и зайти в подъезд. Девочка оглянулась, чтобы посмотреть на нас еще раз огромными влюбленными глазами. А Сергей Дед Мороз ее спросил:

– Ты хотела мне шепнуть свое желание, которое я должен выполнить!

Девочка заулыбалась, что мы не забыли свое обещание, и тихонько произнесла Сергею:

– Бабушка! Пусть поправится бабушка!

– Обещаю поработать над этим! – гулко ответил Сергей. – А для себя!? Разрешаю загадать еще одно желание для себя!

– Мне бабушка до того, как упала и стала тяжело ходить, обещала, что мы поедем на море! Вот бы и правда поехать!

– Ну и хорошо! Нас трое! Мы очень могущественные. Займемся и здоровьем бабушки, и морем для вас двоих! Я твой адрес знаю, а теперь ты мне скажи твой телефон, чтобы я мог тебе позвонить.

Леночка продиктовала номер, собралась забежать в подъезд, но быстро вернулась и поцеловала каждого из нас. А потом взглянула на Деда Мороза Сергея и сказала:

– А вы мне свой телефон оставьте. Вдруг мне тоже нужно будет позвонить!


Сергей сначала опешил. Не ожидал он от Леночки такого. Да и мы растерялись. Сергей продиктовал телефон, девочка аккуратно записала его в свой простенький мобильный и скрылась за дверью, легкая, как перышко. А через минуту она уже выглянула из квартирного окна и счастливым голосом крикнула:

– Теперь я знаю, что такое рождественская сказка! Это чудо, которое происходит с тобой на самом деле! Только с тобой и ни с кем другим!

Мы помахали ей руками. Подождали немного: вдруг она снова выглянет? Но вместо нее появилась сначала бабушка. А когда и она скрылась, в окне возникла морда добермана.

В это время из дверей вышел пузатый господин с болонкой на поводке. И замер. Болонка на нас тявкнула и описалась. Подальше от непонятного господин за ремешок затянул собачонку обратно в подъезд. И двор опустел.

– Ты ей правда поможешь? – спросил Сергея Вася.

– Завтра же позвоню в Центральную больницу главврачу. Он чуткий человек и всегда помогает. Попрошу Леночкиной бабушке помочь. Там нет ничего критического, я думаю. Просто надо ускорить восстановление. А он знает, как это сделать. И еще потребую, чтобы из подарочного фонда Лене и бабушке выделили путевки в Крым. Мы этим фондом редко пользуемся. Я прослежу, чтобы им подыскали на лето путевки. И не успокоюсь, пока желания этой девочки не исполнятся.

Мы потихоньку со спокойными сердцами отправились обратно. Ехали довольные, оттого что помогли людям, попавшим в беду. Ну и потому что, благодаря этим обстоятельствам, сняли яркий репортаж. А ведь и не надеялись уже, думали, что поездка в Великий Устюг для нас окажется напрасной!

– Смотри, как получилось, если бы не пожар, это письмо, возможно, прошло бы мимо тебя! А благодаря происшествию, ты познакомился с Леночкой, начал ей помогать! – заметил я.

– Да, так бывает! Значит, было нужно, чтобы ее послание попало в мои руки, хотя бы таким способом. А почту восстановят быстро! Через неделю все будет работать, как прежде.

Напоследок Сергей завел нас в свои хоромы. Они были непривычно тихими в поздний вечерний час.

Показал, где что находится. Вскипятил травяного чая.

– Уж не из таволги чай? – спросил я ради шутки.

– Из таволги! Это наш фирменный! Одна работница собирает и сушит. Вкус неповторимый! Но никто до тебя еще не отгадал, что за трава!

– В Оптиной нам очень хотелось попробовать чай из таволги. Но не получилось. Не отведали! А здесь это желание раз – и исполнилось! – объяснил я.

– Так у нас работа такая – желания исполнять! – подчеркнул Сергей. – Особенно для своих!

Там, у Деда Мороза в вотчине, лежала книга, чтобы записывать желания. Наши желания были уже взрослыми. Нешуточными. Мы их даже записывали втайне друг от друга. И они все исполнились до следующего Нового года. У каждого. Мне бы хотелось, чтобы все там, в Великом Устюге, изменилось. Чтобы у Деда Мороза было легко на душе. Ведь когда тяжесть на сердце, так трудно выполнять желания. А он оказался очень ответственным, этот встреченный мною настоящий Дед Мороз. И строго следил, чтобы никто не ушел обиженным. Мне это понравилось!

И если там волшебным образом действительно исполняются просьбы – это дорогого стоит! Так что, если вы уже выросли и думаете, что это все сказки, – ошибаетесь. Загадывайте желание, немедленно пишите письмо Деду Морозу в Великий Устюг, бегите на почту! Ничего, что ваше письмо не успеет к бою курантов.

Резиденция работает круглый год.

Когда мы пили чай, у Сергея вдруг зазвонил телефон. Номер не определился. Он даже нас спросил:

– Отвечать? Не отвечать?

Мы пожали плечами.

И даже не представляю, что было бы, если бы он не ответил.

У Сергея была непривычная манера говорить по телефону: он нажимал кнопку, чтобы начать разговор, и первым, не зная, кто на том конце связи, важно, с дед-морозовскими нотками, произносил: