Протоиерей Андрей Ткачев
Каюсь, что я не ангел

© Андрей Ткачев, прот., 2019

© Фонд «Традиция», 2019

Глава 1. Поучение о наших временах по предсказанию монаха-пустынника Антония Великого

Понять Антония Великого, живя в мегаполисе

Современный мир, особенно мир большого города, отнюдь не представляется местом, созданным для духовного возрастания. Но, раз уж нам довелось жить здесь и сейчас, хорошо бы понимать окружающую нас действительность и то, как она на нас влияет.

Сложностей у современных христиан немало. Например, общинности очень мешают дальние расстояния. Слишком далеко мы живем от церквей, много времени тратим на дорогу. В монастыре как? Колокол ударил – через три минуты я в храме (и так же было раньше в селах и городах). Потом опять бьет колокол – значит, служба закончилась, все вышли и тут же отправились в трапезную, где уже приготовлен обед. И тот, кто готовит еду, не бежит в храм на службу. Тот же, кто бежит в храм, идет в трапезную и ест приготовленное другими. Таков монастырский быт.

В миру этого нет. У нас каждое посещение богослужения – это паломничество. Наш путь к храму похож на прохождение мытарств: из трамвая – на метро, из метро – на троллейбус, из троллейбуса пешком по снегу или слякоти – в храм. И тот же круг в обратном порядке: троллейбус, метро, трамвай, дом. Дома – к плите. Это же на самом деле подвиг.

В миру все подвижники. Мирянин выбегает со своей работы и едет, с трудом добираясь, в храм. Потом отстаивает богослужение. И тут бы выйти и лечь, а он должен опять ехать в душном транспорте, иногда в час пик, а по приезде домой что-то еще делать. Если это учитель – проверять тетрадки, если мать семейства – готовить еду… Человек постоянно находится в напряжении, неестественном для себя. Поэтому и общину приходскую трудно создать. Ведь община предполагает, что все живут рядом, а здесь все далеко, всех надо вызванивать, собирать. Общину собрать нелегко.

Конечно, затрудняет современную жизнь в Церкви и общая суета, и отсутствие базовых знаний, и в принципе антихристианский быт – антихристианский характер современной западной европейской культуры, частью которой мы являемся.

Ведь наша культура (западная, по сути) ставит перед людьми в качестве целей не достижение евангельского блаженства и близости с Господом, служение и угождение Ему, а совсем другие вещи: либо комфорт, либо успешную карьеру и обогащение, либо наслаждение, либо определенный набор впечатлений. Это все сказывается на духовной жизни. И верующий человек по привычке может, к примеру, паломничая – собирать впечатления, молясь – искать наслаждения, особого духовного восторга. Для чего многие сейчас живут? Для карьеры. В Церкви можно жить для карьеры? Можно. Можно постричься в монахи, чтобы стать епископом, – это не секрет. Живут для наслаждений? И молиться можно так, чтоб наслаждаться. Можно ходить на службу в тот храм, где поют так, что я искренне наслаждаюсь. И вот я уже, собственно, не очень-то молюсь, а больше прихожу наслаждаться эстетически – иконами, пением. А набор впечатлений? Бывают фотографические альбомы, где помещены фотографии путешествий: там мы увидим Мальдивы, Венецию, Египет с пирамидами или Ниагарский водопад. А бывают и другие альбомы, где собраны фотографии Оптиной пустыни, Троице-Сергиевой лавры и Дивеева, раки с мощами Серафима Саровского… Владелец второго альбома так много всего видел, так много изображений собрал, так долго об этом рассказывает! Закрадывается подозрение, что он лишь получает удовольствие от этих поездок: вот тут он молился, вот тут ходил, а здесь к такой-то иконе прикладывался, вериги такого-то святого на себя примерял… Но ведь само по себе это не должно быть целью…

Преподобный Антоний Великий. Крит. XVI век

Мир нас как бы запечатывает штампом, предписывает свои шаблоны. И потом, когда мы пытаемся жить духовной жизнью, то неизбежно действуем внутри этого шаблона. И потому-то часто не понимаем, как можно было вообще жить по-другому! Как, например, преподобный Симеон жил на столпе? Или как молодая женщина, только что родившая первенца, могли бросить все и пойти на добровольное мученичество?

На нас лежит некая печать мира сего, и нужно прожить годы в Церкви, чтобы понять, что с нас всего лишь сошел некий «верхний слой». Мы только начинаем приближаться к тому, что есть Церковь по существу, а до сих пор двигались по контурам этой печати. Мы собирали удовольствия, искали старцев, стремились сделать карьеру. И вдруг поняли: не то это все. Это было полезно в свое время, но теперь нужно идти вглубь.

И тогда нам более понятен становится и Антоний Великий, и великомученик Георгий, и преподобный Серафим. А до этой черты, какого бы мы святого ни взяли, нам его жизнь не понятна, по существу. Мы их чтим, конечно, но – не понимаем. Если спросить любого из нас: «Ты что понял в его жизни? Ты чувствуешь себя на его месте?» – никто ничего не ответит, потому что мы совершенно другие. На нас лежит печать другого мира, другой цивилизации, в принципе антихристианской. Мы живем, если угодно, в Риме. Первый Рим был антихристианский, и в нем пострадали тысячи мучеников. Мы – жители третьего Рима, который в общем-то недалеко ушел от первого. И это накладывает на нас свой отпечаток. Мы его носим на себе, поначалу не чувствуя этого, будучи вполне родными этому миру. И христианство – всего лишь некая капля в нас. Когда же мы начинаем чувствовать свою инородность этому миру, тогда можно сказать, что мы частично изжили его, освободились от него.

Для того чтобы не остановиться на стадии «духовного потребительства», нужно хранить первую любовь к Богу. Когда Христос впервые открывается человеку, Он дает ему большую «порцию» Своей любви. Но так, чтоб человек не умер от избытка благодати и вместе с тем получил знание подлинной радости, чтобы потом мог возвращаться к этому опыту, к этой первой любви. Будущее Церкви – это ее прошлое, и наше будущее во Христе – это то же, что было вначале, когда мы обратились. Кто обратился, тому это понятно.

Ведь что такое Евангелие? Это история встреч: Христа с Нафанаилом, с самарянкой, с Никодимом, с другими. Это постоянные встречи Христа с кем-то. А твоя Встреча состоялась? Если она состоялась, то наверняка опыт радости, о которой мы говорим, тебе знаком. И потом ты можешь возвращаться к ней, останавливая поток суеты, в котором находишься: «Подожди, стой! Тут у тебя деловые бумаги, стройка, деньги, путешествия, радиопередачи, какой-то сбор средств, книги… Ты вообще для кого это делаешь? Ты помнишь первую твою любовь?» В Апокалипсисе Иоанна Богослова звучат эти слова: «Знаю твои дела, и то, что в тебе хорошо… но имею против тебя то, что ты оставил первую любовь твою».

Когда ты узнал Божию любовь, ты удивлялся тому, что вдруг все люди стали для тебя святыми и все вокруг – хорошим. Вот и следует в дальнейшем возвращаться к этой первой любви.

Чем люди живы?

Авраам оказал Богу гостеприимство и в это же время, словно пользуясь правами хозяина, умолял Судию всей земли о милосердии к жителям Содома. Трогателен и несколько страшен этот разговор, где ведется как будто торговля, и ставка все понижается и понижается. «А если сорок, а если тридцать, а если двадцать…»

Авраам спрашивал, склоняясь все ниже, а Бог отвечал ему, и из этого разговора на все времена людям стоит уяснить несколько великих вещей. Во-первых, Богу небезразлично происходящее на земле, и Он готов вмешаться. Во-вторых, кто-то молится о мире, хотя миру до времени это и не интересно. Потом, когда чаша наполнится, а число праведников достигнет минимального предела, беды посыплются на всех подряд.

А до этого часа праведники не носят отличительных внешних знаков. Их никто не знает в этом качестве, и сами они вряд ли уверены в своем избранничестве. Но когда мера общих беззаконий переполнится, и миловать уже будет поздно, а карать необходимо, праведник будет спасен, «как бы из огня». И праведность его окажется не абсолютной. В безопасной обстановке, как в случае с Лотом, она окажется относительной, даже сомнительной, хотя внутри Содома Лот был выше всех (в нравственном отношении) на голову.

Если в городе нет праведников, то город долго не простоит. Если там один праведник, Бог найдет способ вывести этого одного, а с остальными поступить, как положено. Все это – не что иное, как нравственное обоснование продолжающегося бытия мира. Что-то мы знаем о мире и о законах его развития. Но это «что-то» по сути – ничего.

Бегство Лота из Содома. Рафаэль. XVI век

Мир являет нам накрашенное лицо постаревшей красавицы, уверенной в своей неотразимости. Но по истине, он открыт Богу с той изнанки, с той внутренней и нравственной стороны, с которой только Ему видно, долго ли ещё продолжаться привычному ходу событий, или секира уже положена при корне дерева. Возникает вопрос о последних праведниках. Сколько их? Где они? Чьими молитвами всё еще стоит мир?

Среди «авраамических религий» эта тема – общая. У евреев и мусульман со времен авраамовых первенцев, то есть еврейских и арабских праотцев, хранится эта мысль о наличии в мире небольшого числа людей, чья праведность оправдывает продолжение его бытия. Эта мысль повторяется у Исайи в словах о священном остатке. Очень близка она и христианам, Новому Израилю, который тоже понимает, что есть разница между горстью золота и телегой навоза, и что молитвы одного человека, соответственно, могут выслушиваться Богом внимательнее, чем голоса тысяч других людей. Эта тема весьма разработана, и внимательный исследователь найдет немало интересного и в деталях, и в целом.

Заметим еще и то, что в мирской жизни один богач привычно пользуется благами, избыточными даже для многих сотен людей. Его чернильная ручка или запонки, портсигар или булавка для галстука могут стоить денег, сумма которых для многих покажется фантастической. Словно на вершину пирамиды залазит богатый человек, где в гордом одиночестве он видит одни макушки и плечи обслуживающего персонала. А в случае со святыми все наоборот. Пирамида переворачивается, и святой человек оказывается лежащим под всей тяжестью сооружения. На него давят все, сидящие сверху. Там, ни о чём не подозревая, усаживаются беспечные «обычные люди», чье комфортное сидение оплачено невидимой для них мукой носильщика.

Богатые традиционно не задумываются о бедных. Но и грешники, независимо от зажиточности, традиционно не думают о святых и праведных, хотя их молитвами продолжают жить в мире. Пара деревень может год работать на барина, который съест с гостями эти труды всего за один бал или продует за один присест к карточному столу. Это не секрет.

Но несколько деревень могут жить молитвами одного праведника, которого все держат за дурачка. Целый «любимый город может спать спокойно», пока в нем раздаются чьи-то молитвы (скорее всего – самого незаметного человека). Вот эта-то обратная зависимость многих от немногих скрыта от повседневного мышления.

Так кем же мир стоит, и чем люди живы? Без какого праведника «несть граду стояния?» Этот вопрос твердила долгими годами нравственно-обеспокоенная русская литература: Гоголь, Лесков, Толстой и, вестимо, Достоевский.

Привычнее всего в поисках ответа обратить свой взор на священников и монахов. И это правильно. Для того они и живут на свете. Но горе, если они сами скажут: «Это мы и есть, иных не ищите». Такая обращенность взора на себя есть симптом уже совершившейся внутренней катастрофы. Нет, это мирянину свойственно искать света в иноках и священниках. Сам священник должен знать, что в иной многоэтажке на двенадцатом этаже, уложив детей спать, некая мать молится горячее, проще и чище, чем иной из иноков в своей келье или иной батюшка у Престола. Есть страдальцы, хранящие веру и не ропщущие. Их молитвы, должно быть, сильны. «Воззовут, и услышит их Господь». Есть люди, честные в исполнении долга – воинского, врачебного, сыновнего. Может они и молятся не часто, но если попросят, то не получат отказа. Искать этих людей специально не надо. Подлинный праведник не имеет понятия о своей праведности, и смирение себя смирением не назовет. Но нужно мыслить в эту сторону. Ведь у нас действительно есть множество людей, которых слышит Господь, одних – за простоту, других – за жертвенную самоотдачу, третьих – за переносимые или перенесенные страдания.

Лесков искал праведников и между чудаками, и между священниками. Достоевский нашел их в Оптиной. Толстой тоже нашел, но сделал вид, что не нашёл и продолжил искать. Гоголь сгорел в поисках образа идеала. Хотя в Оптиной был. Но все они искали и находили эту неброскую праведность еще и в толще народа. Об этой обретенной красоте есть страницы и главы у Бунина, у Тургенева в «Записках охотника». «Матренин двор» Солженицына – тоже об этом. Русский народ – правдолюб. Он правды хочет. Причем не для себя одного, а для всех. Это желание за столетия поселилось и вызрело в нем не от декларации прав человека и гражданина, а от Духа Святого через Таинство Крещения и великопостные молитвы. И это явный признак принадлежности нас к семени Авраамову, в котором мы по обетованию – наследники.

Велико чудо того, что смирение себя смиренным не сознает. И мы праведников не замечаем, не ищем. А как начнем искать, то, чего доброго, Зосиму с Ферапонтом перепутаем (см. «Братья Карамазовы»). Зато лукавый враг праведников знает. Он не то чтобы видит, но чует их, как Баба Яга – русский дух. И не вступает с ними в явную борьбу, но оплетает их разными сетями – мелкими, а потом крупными, – чтобы повалить и задушить. Эта тайная борьба не прекращается за кулисами мировой театральной сцены, на которой пляшут политика, экономика и массовое искусство.

И Авраам, предстоя Богу, понижает счет: «Сорок? Тридцать? Двадцать? Пятнадцать?»

Время проходит

Время проходит. Ничего не поделаешь. Стоит даже радоваться. Пусть оно движется и не останавливается до самой встречи с вечностью. Пусть не возвращается вспять и не закупоривается, как вода в водостоке, чтобы потом хлынуть внезапным потоком. Пусть просто проходит.

Оно проходит мимо, как если бы ты сидел у окна, а оно шло, как красивая женщина, до которой тебе (спасибо старости) нет никакого дела. Или так: ты сидишь в приморском кафе за столиком среди безлюдья жаркого полдня, а оно проходит мимо, как кораблик на горизонте. Кораблик движется, и ветер обдувает твое лицо, и волны мерно ухают о берег, а время про-хо-дит.

Это если не «мимо», а если рядом и на встречном курсе? То есть, как если бы ты стоял близко к железнодорожному полотну, а время появлялось точкой поезда на горизонте, там, где параллельные рельсы сходятся, как в геометрии Лобачевского. Оно быстро неслось бы в твою сторону, угрожающе вырастая в размерах и стуча колесами, а потом ж-ж-жих! – и прогрохотало бы мимо, раскачав под ногами землю, взъерошив на голове волосы, оглушив.

Кроме «мимо тебя» и «рядом с тобой» есть еще «через тебя». Это как пуля – сквозь мягкую плоть; как уличный свет – сквозь прикрытые жалюзи; как игла – сквозь ткань или как ветер – сквозь пальцы.

Время, дующее в лицо, делает человека парусом. (Интересно, куда плывет это судно, и кто его капитан?) Если ты крепок фактурой, то время ударит тебя в грудь, а ты окажешь сопротивление. И оно прогнет и надует тебя, наполнит тебя собой. Руками и ногами ты вцепишься в верх и низ мачты, и, благодаря твоей неподатливости, корабль двинется с места. Время будет трепать тебя и играться. Оно не раз ослабит нажим, и ты расслабишь на время затекшие пальцы. А потом оно опять упрется в тебя, и со временем ткань, какой бы крепкой она ни была, начнет растрепываться, рваться и расходиться на полосы, пропускать ветер сквозь себя. Ты не удержишь времени в себе, и оно потечет дальше.

То мимо, то рядом, но при этом постоянно и сквозь человека проходит время. Как поезд, как корабль, как пуля, как ветер.

Я живу во времени и, если могу говорить о нем, то только потому, что я не весь во времени. Что-то должно быть во мне и от вечности, чтобы время ощущалось мною. Иначе эти слова – попытка посмотреть в затылок своему отражению в зеркале. И по этой же причине наличия вечности в человеке, тяжелые доспехи цивилизации зарастают плющом поэтических ассоциаций, как давным-давно брошенные в джунглях города.

Эти металлические, эти тяжелые вещи – поезд, корабль, пуля – эта концентрация ума и гордости человеческой, вещи, придуманные и созданные как всякое отрицание поэзии и как триумф практицизма, в конце концов тоже сдались поэзии и поддались мысленному облагораживанию. Они тоже стали символами хрупкости, текучести, беззащитности.

Железо сильнее плоти, а время сильней железа. Но вечность сильнее времени, а человек будет-таки жить вечно.

Человек сделал мир железным, когда совсем потерялся и заблудился вдали от дома Отца. Он ощутил себя маленьким и никому не нужным. В это же самое время он сжал в руке пистолет, потому что почувствовал: весь мир с ним воюет. Но все это временно и хрупко. И даже стук тяжелых колес, и дым из трубы, и свист на полустанке в конце концов умещаются в слово «поэзия» и дают человеку ощущение странничества.

Кронос пожирает детей. Только такой метафорой время, несущее распад, изображалось античностью. Это было тогда, когда воздух из опустевшего Христова гроба еще не смешался с воздухом остального мира. Сейчас по-иному. Всегда есть место элегии, но уже не должно быть места отчаянию.

Время проходит, пролетает, проносится, и его не нужно ловить. Пусть движется и старит человеческую кожу, крошит металл и измельчает скалы. И пусть не только движется, как нечто холодное и пустое, но идет к цели, как идет в бухту корабль на море и к станции – поезд по рельсам. Раз во времени все еще живет человек, пусть оно движется, наполняясь положительным смыслом. Оно будет течь и течь, сколько Бог прикажет, а затем кончится, и наступит пора поставить точку в конце пути. Ту самую точку, которая вполне конкретна, но которой геометрия не дает определения.

Что впереди?

Есть эпохи, устремленные вдаль, словно стрела, выпущенная из лука. Мы не боимся преград. Если мы умрем, то другие пойдут дальше. Мы смело идем вперед, ибо там, впереди, – счастье. Не столько даже счастье, сколько цель. Цель важнее. Цель и есть счастье. По Гегелю. Достигни цели и обомлеешь. Так жили внутри общеевропейской мифологемы многие поколения. Французы, американцы, немцы, мы (естественно). Все смотрели вдаль и ничего кроме счастья от дали не ожидали.

Гляньте теперь на скульптуру Мухиной у ВДНХ. Чистое воплощение смелого и бескомпромиссного движения вперед. Вперед, ибо там, впереди – цель. Отсюда этот мускулистый и тяжелый широкий шаг, как в атлетике; и это орудие труда, словно оружие, выброшенное по диагонали вверх. Смейтесь не смейтесь, а это знак целой эпохи, сделанный гениально. Это не примитив и не глупость, но характерный шедевр. Кто хочет плевать в советское прошлое, пусть так же смело плюет во всю Европу с 18-го столетия, как минимум, и доныне. Это именно Европа сблудила с идеей о земном счастье, зачала миф об абсолютно справедливом обществе и родила затем все новейшие войны и революции. Вплоть до сексуальных, гендерных и прочих. Так что любитель плевать в СССР пусть плюет во всю европейскую и американскую историю. Болезни ведь общие. Рывок к счастью, вперед – это художественно выраженное мировоззрение масс. Это Гоголь с его «птицей-тройкой», это Блок с его летящей «степной кобылицей». Эпоха мчалась. Оптимистически мчалась, уверенная, что впереди только счастье, одно лишь счастье и ничего кроме счастья. А задолго до этого весь европейский воздух был пропитан криками «На штурм!», «Марш, марш вперед!» и так далее. Здесь есть место и Марсельезе, и немецкому национальному возрождению, и американской мечте. Все рвались, как танки Гудериана – в Москву, вперед, опьяненные слепой верой в будущее непеременное (!) счастье.

Когда на земле с прочным счастьем не шибко заладилось, а вектор стремления к будущему счастью сберегся, то энергический бред перенесся в космос. Космические одиссеи Лукаса, наши «Москва – Кассиопея» и прочие подобные фильмы – это грезы одной и той же цивилизации, которая не нашла счастья на земле и перенесла свои болячки в надзвездное пространство. Но быстро стало ясно, что человек уносит все того же себя хоть на Альфа-Центавра, хоть в иную галактику. А раз себя, то и грех свой, и порочность свою. Космические киноистории ничем, кроме земных дрязг, разве что на орбите, не являлись. На кораблях, бороздящих космический холод, нечего было изображать, кроме тех же похотей, споров, страстей, что и на земле – в любом офисе или квартире. Бунт матросни на деревянном галеоне при Колумбе никак не отличался от бунта на космическом корабле будущего. Человек оказался замкнут (даже в фантазиях) внутри своего собственного мира, а будущее скисло со всеми яркими обещаниями. Скисло мифологическое будущее, понимаете?!

Теперь о космосе никто не мечтает. Космос коммерциализован. Плюс – милитаризирован. Романтиков просят на выход. А на земле подавно есть смутные сомнения о возможности построить унифицированный рай для всех наций и рас. Нации не хотят смешиваться, и расы размываться не хотят. Будущее больше не вдохновляет. На этой мысли и остановимся.

Будущее не вдохновляет. Оно не зовет и не манит. Оно пугает. Весь наивный лепет прошедших столетий о том, что впереди всякое торжество и триумфы, отлетел внезапно. Впереди лишь новое переселение народов, локальные (не дай Бог!) ядерные конфликты, войны за чистую воду, а не за нефть, дробление монолитных ныне государств, повсеместный терроризм, распад семьи с вытекающими последствиями, волны самоубийств и прочее, прочее. Будущее стало страшным почти в одночасье. И это потому, что человек внутри себя расщепился и раскололся. А болтуны о неминуемом счастье стали вдруг гадкими в глазах даже тех, кто верил им еще вчера. Прошу заметить этот серьезный маркер ближайшей истории: будущее уже не манит. Оно пугает. Такого не было в Европе и Америке никогда, со времен последнего массового ожидания конца света.

Что такое обычный человек гуманистической эпохи? В чем его идеи? Очень просто: «Впереди у всех счастье. Прошлое для меня темно во всех смыслах. Оно глупо, и жестоко, и непонятно. Да я его и не знаю толком. Ныне же я борюсь за будущее». Вот так. Позади темно, сегодня – борьба, а завтра – счастье. А что такое сознание современного человека, сидящего на обломках гуманистической эпохи? Вот что: «Впереди у меня неопределенный кошмар, ныне я в растерянности, а то, что было вчера, я уже успел забыть». Жуткое состояние. Состояние человека, которому в безлунную ночь нужно войти в подворотню в незнакомом городе, при том, что там, в подворотне (по звукам) кто-есть, а ни фонаря, ни спичек, ни пистолета у человека нет. Таково будущее человечества в момент агонии европейского гуманизма.

И подобно ему состояние души отдельно взятого грешника. Ведь что такое его, грешника, жизнь? «Прошлое – это стыд, будущее – это страх, а сегодняшнее – это мелкое повседневное мучение». Такова формула. За спиной – стыд, перед носом – тьма и пугающая неизвестность, а ныне – тошнота. Почти по Сартру. А ведь как нужно? Как хорошо бы? Как должно было бы быть? «Прошлое я забыл и с ним распрощался (это о греховном личном прошлом); ныне я тружусь для Бога, а на будущее надеюсь. Будущее у меня светлое. Там – Христос во славе». Найдите себя в двух очерченных вариантах или обозначьте свой третий. Но систему координат все равно нужно выстраивать. Прошлая вера, унаследованная от утопистов и энциклопедистов, да еще гегельянцев, – вера в неизбежное счастье – буквально на наших глазах умерла и засмерделась. Будущее перестало манить и стало пугать. Всех сразу перестало манить и всех стало пугать. В будущем теперь предстоит рассмотреть не очертания «Города-Солнце» и не всеобщего (на американский манер) торжества демократии, а Христа, Грядущего на Суд, посреди полной вакханалии греха и безумия. К этому Суду Христа предстоит приготовиться. В этом и состоят великие уроки сегодняшних теле- и радио новостей, сочащихся кровью терактов и удивляющих тупостью и цинизмом повсюду в «благополучном мире» проигрывающих элит. Многовековые фантазии Европы кончаются в муках. И пусть будущее пугает неверующих. Верующим сказано возрадоваться, когда они услышат о бранех военных и о восстании народов и царств друг на друга. Тогда, сказано, приближается избавление ваше. Распрямитесь и не бойтесь.

Во Христе и только во Христе, в Его Личности и Его словах нужно искать выхода из нынешних очевидных лабиринтов. Мир уже никогда не будет таким, каким он был раньше. Свобода превращается в тоталитаризм. Равенство давно стало избирательным. Братство стало таким, как у Каина и Авеля. Изолгавшиеся запутались. Рывшие ямы для других, сами в них попадали. То ли еще будет? А каким он будет, мир, и будет ли вообще. Есть ли у него будущее, это зависит от нашего с вами ко Христу отношения.

Глава 2. Новые искушения современного времени

Шекели, тугрики, фунты стерлингов

Корень всех зол есть сребролюбие.

Апостол Павел

Милостыня есть царица добродетелей.

Святитель Иоанн Златоуст

– Как же я люблю деньги, – говорил святой Косма Этолийский, проповедуя грекам в селах и городах покоренной турками бывшей Византии. – Ах, как я люблю высыпать монеты из кошелька и их пересчитывать. И как мило для сердца они звенят, когда засыпаешь их обратно! Как греют душу, когда положишь их за пазуху!

Люди слушали, поднимая брови и вытаращивая глаза. Те, что поглупее, думали: «Надо же! И у святого то же, что у меня!» Те, что поумнее, думали: «Как же он глубоко мне в душу глянул! А рассказал все про меня так, словно бы про себя. Хитрец, однако. Святой хитрец».

Признаваться в сребролюбии неприятно. Да никто особо и не признается. Есть мысленная ловушка: любишь деньги, значит жадный. А не жадный, так, значит, добрый. Но я же добрый! Это все знают. Значит, сребролюбие – не про меня!

Какое топорное лукавство. Доброта и сребролюбие – это «синее» и «кислое». Это – с разных полей ягоды.

Сребролюбие обитает в сердце. Оно там живет внутри и наружу выбрасывает усики всякие, щупальца. По щупальцам его присутствие и узнается. Вот я вижу чужую яхту (автомобиль, etc.[1]). Вид чужой дорогой вещи вызывает во мне грустное чувство и философские вопросы. «Это же сколько надо работать или красть, чтобы такое купить?» Или: «Зачем ему (ей/им) такие дорогие вещи? Это же заботы, лишняя трата, суета. Можно было бы столько добра на эти деньги сделать».

Прошу внимания! Философская грусть при виде чужого богатства – это явный признак живущего конкретно во мне сребролюбия. Того самого, из-за которого Иуда Господа продал! Иуда тоже философствовал по поводу пролитого мирра: «Зачем такие траты? Можно продать было и раздать нищим». А ведь не о нищих тревожился. Вор был.

Как видим, сребролюбие владеет мастерством макияжа, переодевания и прочей маскировки. Кроме ложной тревоги на тему «что бы можно было купить для бедных за чужие деньги» оно, сребролюбие, может изображать из себя борца за справедливость. Корыстный человек с претензиями будет активно расследовать чужие грешки, настырно совать нос всюду, шуметь на весь мир о попранной справедливости и потрясать в воздухе собранными материалами. Но «ларчик просто открывался». Как правило, ему уже заплатили за активность некие бенефициары поднятого шума. Или он ждет, что заплатят те, под кого он копает. Или там еще что-то, но не без денег. Правдолюбцы информационной эпохи очень любят денежные переводы из неафишируемых источников.

Так. Две маски повертели в руках. Тревога о бедных и праведный гнев на власть имущих. Что там еще? Там еще «бережливость». Почему бы скряжничеству не притвориться экономностью? Плюшкин плесневелый пряник ножиком скоблил и гостю предлагал. Если гость отказывался, он затверделое угощение не выбрасывал, а для других гостей оставлял. Эту патологию охотно можно загримировать в «экономность». Захламить дом ненужными вещами. Отказывать себе в необходимом и в чулок по ночам что-то совать. Это грешно. Если копейка вправду рубль бережет, то это не повод, чтоб за копейку удавиться.

Человек попроще скажет: «Всех денег не заработаешь». А несытая душа будет надрываться до наступления катастрофы. Один таксист, например, чувствует, что глаза слипаются, закрывает маршрут и едет отдыхать. Потому что здоровье дороже, а всех денег не заработаешь. А другой спит сутками в машине, из-за баранки только в туалет выходит. Даже ест за рулем. И счет на карточке вроде растет. Но лишь до тех пор, пока он не разобьет свою машину и (или) еще чью-то. Тогда карточка опустеет, а он еще должен останется.

Еще можно вспомнить тех людей, у которых на личных счетах сгорели тысячи накопленных рублей при крахе советской системы и перемене валюты. Их не только система жестоко обманула. Их еще более жестоко обманула мысль «скопить деньжат на черный день». «Черный день» оказался днем, когда сами «деньжата» сгорели.

Я лично знал одного чудака, жившего с семьей в жуткой лачуге. Дядя Том бы его хижине не позавидовал. А на книжке у него втайне от жены лежали деньги на две с лишним кооперативные квартиры. Был патологически работящим и столь же патологически жадным. Потерю денег не пережил. Помер. Когда жена, уже после его смерти, нашла бесполезную книжку и увидела нули после цифр, туда – за гроб к мужу – из ветхой лачуги полетели проклятия.

Но тот бедолага не один такой. Кто не знает это чувство – банковские билеты в кармане, и на душе спокойно, как у Бога за пазухой. В кармане пусто, и на душе тревога. Мысли всякие. «Что будем есть и пить? Во что оденемся?» Паника.

Очевидно, Господь от нас не отлучается, но надеемся мы не на Него, а на наличие купюр. Очень стыдно в этом признаться. И ведь в Бога-то мы верим. Но как-то хочется перевести эту фразу на английский – In God we trust[2]. Потом записать ее на доллары, а уже потом, имея доллары в кармане, носить с собой повсюду свою надежду.

Не по сущности, но по человеческому к ним отношению, деньги, действительно, соперничают с Богом. Им (деньгам) приписывают всемогущество. На них полагают надежду. Верят, что они не подведут. Они, а не Он. Их продавцы целуют на базаре после первой удачной продажи. Их шелест волнует кровь круче, чем любовный шепот. Это уже какое-то поклонение и служение. Иначе не назовешь. И это поклонение, несомненно, мешает поклоняться Богу в Духе и истине.

Так что же делать? В самый раз озаботить совесть и Небо таким вопросом. С этим же вопросом обращались ко Христу многие. Некоторым, зная их душу, Господь говорил: раздай все и следуй за Мной. Это некоторым. Всем такое нельзя говорить. Повеление превышает силы среднего человека. А вот фарисеям, которые были сребролюбивы, Христос велел давать милостыню из того, что у них есть. Тогда, говорил, «все будет у вас чисто». То есть не только внешняя жизнь очистится, но и внутренняя просветлеет.

Надо делиться, жертвовать и помогать. Даже малые копейки, вложенные в руки бедных при входе в храм, делают молитву доходнее к Богу и дерзновеннее.

В современной жизни по деньгам и отношению к ним можно многое узнать. Последнюю рубашку, например, отдать легче, чем отдать последние деньги.

И мы ничего толком не знаем о себе. Питая некие иллюзии о своей относительной нравственной чистоте, человек может быть вполне порабощен господствующим духом падшего мира. Имя этому духу – сребролюбие. Вся деятельность человека, не только откровенно греховная – как воровство – но и внешне позитивная, как беспримерное трудолюбие или борьба за справедливость, могут быть этим духом тайно питаемы и продвигаемы.

А между тем спасать душу надо. Ничто оскверненное в Небесный Иерусалим воротами не войдет. Вот я и говорю: «Господи, помилуй!»

Боль внутри

Молодой человек сыт и здоров, но ему мучительно грустно.

Молодой человек хорошо одет и неплохо образован, но в глазах его столько боли, что смотреть страшно.

Что это такое? Что за новые беды? Это значит «беситься от жира» или это нечто иное?

Это, именно, нечто иное, доказывающее, что сытость, помноженная на здоровую и мирную жизнь, вовсе не дает в результате счастье.

Счастье не равно сытости, а иногда даже ей противоположно.

И это не апология голода. Это просто еще один из парадоксальных фактов.

Тотальный мировоззренческий материализм отказывается в это верить, но жизнь смело залазит в окно, если ее вытолкали в двери.

Сытые и здоровые повсеместно грустны и несчастны. Потому что ни разу не крикнули в отчаянии: «Где, Ты, Господи?»

Потому что ничьи слезы не вытирают. Потому что никакому делу себя не посвятили, и никак не могут найти или выбрать это самое дело. Потому что жизнь, в конечном итоге, кажется им бессмысленной и вряд ли стоящей того, чтобы ее прожить.

«Настоящие проблемы у человека начнутся тогда, когда у него будет гарантированный хлеб на каждый день», – примерно так говорил незабвенный Федор Михайлович и был, как обычно, пронзительно прав.

Нельзя пренебрегать душой. Нельзя все тревоги о человеке сводить только к человеческой плоти.

Душа может обидеться. Замолчит, забьется в угол, сделает на время вид, что ее нету. А потом возьмет и отомстит. И отомстит жестоко.

Она болеть начнет.

Кто знает боль души, тот согласится: человек согласен отрезать себе палец или выколоть глаз, лишь бы душевная боль утихла. Да она еще и не утихнет, как на зло. Просто будешь без глаза или без пальца, но с той же болью в душе.

Страх высоты, страх морской или речной глубины, страх перед колесами поезда отступает назад, когда болит душа. И вот, замученные душевной болью люди, летят с крыш, уходят на морское дно и ложатся на рельсы, практически доказывая, что невидимое способно болеть сильнее видимого.

Но нам все равно невдомек. Словно по пояс деревянные, мы пытаемся лечить душу исключительно таблетками, или массажем, или электрошоком.

А необъяснимая грусть сытого и здорового молодого человека, тем временем, неопровержимо доказывает то, что в нем живет отодвинутая на задворки, подвергнутая пренебрежению, поставленная под тысячу сомнений – бессмертная душа.

Я говорю именно о молодом человеке. Потому что созревший, перезревший и постаревший человек слишком загружен проблемами и грехами, чтобы страдать от чистой метафизики.

А молодой человек свеж, идеалистичен, бескомпромиссен. Ему нужен чистый смысл в союзе с правдой и истиной. А снотворное и слабительное ему пока не нужны.

Так и Римская империя на вершине всемирной славы смертельно затосковала в лице лучших своих сынов и дочерей.

Большевики привычно солгали, когда сказали, что христианство принимали в основном рабы и прочие обездоленные. Христианство радостно принимали абсолютно во всех слоях общества. Его пили, как свежую воду в жаркий день. Пили и богатые, и бедные. Просто патрициев всегда в сотни раз меньше, чем прачек и пекарей.

Возможно и наше время есть время той особой сердечной усталости, когда кроме Евангелия ничто человеку не поможет. И нужно человеку заново понять то, что обманчиво кажется известным.

Кому-то заново, а большинству – впервые.

Так что, если увидите молодого человека с невыносимой печалью в глазах, знайте, что это хороший человек. Он по Богу тоскует и по вечной жизни, хотя сам о себе пока что этого не знает. Вся товарная линейка на рынке развлечений и удовольствий счастья ему не приносит. И он уже почти ненавидит этот фальшивый и крикливый мир, как ненавидят продажную женщину, сулившую блаженство, а подарившую дурную болезнь.

Говорить с таким человеком может не каждый. Если вы не можете, просто помолитесь о нем. Непременно помолитесь. Кратко, но искренне.

Он хороший, но он на распутье. И он не витязь. Он просто молодой человек.

Если в Боге сердце его не обрадуется и не успокоится, он в секту пойдет, где религиозная ложь дарит иллюзию истины.

Он просто заглушит себя какой-то химией, внутривенно или внутримышечно. Просто ему мало вариантов остается.

Слишком сильно болит бессмертная душа у юного жителя материалистической цивилизации.

Город. Тюрьма в гирляндах

В 21-м веке население городов впервые преодолело отметку в 50% населения Земли, сохраняя стойкую тенденцию к увеличению роста. Земля будущего, таким образом, – это планета горожан, при том, что сам город перерастает первичное свое значение, отказываясь от стен, застав и прочих пространственных ограничителей. Это уже не огороженная территория, а некое инфраструктурное и ментальное явление, подчиняющее человека изнутри смыслами, а не снаружи стенами.

В Африке, Америке, Индокитае города разные, но все равно есть некий набор общих психологических черт горожанина, позволяющий оценивать их по общим же критериям. Так и муравьи обитают всюду, кроме Арктики и Антарктики, и, хотя отличаются по размерам и деталям образа жизни, классифицируются все же, как муравьи – общественные насекомые отряда перепончатокрылых.

У Пушкина в «Цыганах» отрицательный образ городской жизни автор вкладывает в уста Алеко. Алеко – гордый человек, покинувший атмосферу городской суеты и презрительно смотрящий в ту сторону, которую покинул. Земфира (его возлюбленная в таборе) спрашивает Алеко, не тужит ли он по привычной жизни, которую оставил? И слышит в ответ:

О чем жалеть? Когда б ты знала,
Когда бы ты воображала
Неволю душных городов!
Там люди, в кучах за оградой,
Не дышат утренней прохладой,

Ни вешним запахом лугов;
Любви стыдятся, мысли гонят,
Торгуют волею своей,
Главы пред идолами клонят
И просят денег да цепей.

Отдадим должное гению Александра. Его слово, сохраняя поэтическое изящество, часто способно соперничать с наукой по степени точности определений. Болезни города он классифицирует двояко. Во-первых, это чисто природная неестественность – «неволя душных городов». А во-вторых, это психологический портрет раба – усредненного жителя города.

Любви стыдятся, мысли гонят,
Торгуют волею своей,
Главы пред идолами клонят
И просят денег да цепей.

Первый раздел проблем решается в истории успешнее, чем второй. И хотя к духоте и скученности вскоре добавились проблемы под названием «транспорт», «мусор», «загазованность воздуха», все же есть города комфортные для жизни, зеленые, сочетающие выгоды живой природы с выгодами цивилизационного комфорта. Таких городов немного, но они есть, и теоретикам урбанизации есть на кого указать в качестве примера. А вот второй раздел болезней врачуется сложнее, если вообще врачуется.

Современный человек любви не стыдится. Он называет ее иностранным словом «секс», которое в свою очередь, будучи существительным, нуждается в глаголе «заниматься». Нравы год от году свободнее, и в городах более, чем где бы то ни было. Это не столько свобода, сколько распущенность, причем распущенность ума – в первую очередь, и отсутствие нравственных ориентиров. А вот «мысли гонят» как и прежде. Мысли вообще гонимы по преимуществу. Если гонят где-то людей, то гонят именно за мысли, которые нашли себе прибежище в людских душах.

Бесстыдство полового поведения, помноженное на органическое отвращение к ясности ума, дают в итоге такое явление, как многолюдный праздник, назовите его хоть карнавалом, хоть народным гуляньем. Кстати, демонстрации и протестные марши – это тоже разновидность народного гулянья, лишь окрашенная в иные эмоции. Там тоже много половой энергии, которую не успели никуда деть, и глубокое коллективное бессмыслие.

Волей торгуют все или почти все. В этом горько признаваться, но если не признаться, то будет еще горше. Если бы птицы были похожи на людей и умели клеить на столбах объявления, мы могли бы прочесть такие тексты: «Меняю бескрайнее синее небо на золотую клетку и регулярное питание». Собственно, три последние строчки из приведенных Пушкинских говорят об этом же:

Торгуют волею своей
Главы пред идолами клонят
И просят денег да цепей.

Вот вам моя воля. Дайте денег. Согласен на цепи.

Чтобы совсем уж с ума не сойти и создать иллюзию относительной свободы, человек может иногда побыть дайвером или альпинистом. Но потом – назад, в тюрьму, потому что там хорошо, там сейчас – макароны.

Слово «свобода», лишенное мысли о Боге, о искуплении тела нашего, до наступления которого мы «стенаем сами в себе» (Рим. 8:23), есть какая-то насмешка и издевательство. Свобода без Бога есть некая смрадная ложь. А всякая смрадная ложь, жонглирующая священными понятиями, есть идол. Именно это – идол, а не что-либо другое.

В городах действительно «главы пред идолами клонят», и самых любимых болванчиков штампуют политика и коммерция.

Человек спокойно смотрит ролики о паразитах в матрасе или о хлорке в водопроводной воде. О паразитах в общественном сознании и о хлорке в собственной голове человек уже слушает с гораздо меньшей степенью толерантности.

Алеко у Пушкина – гордец. Убежав из города, он на природе проливает кровь, странно сближаясь с другим литературным персонажем – Шукшинским беглецом из лагеря в рассказе «Охота жить». Там, наоборот злодей с волчьими повадками бежит из мест лишения свободы именно в город, где слабые и разнеженные люди боятся смерти и тех, кто не боится убивать.

«Ты не знаешь», – говорит беглец охотнику, которого в конце рассказа предательски застрелит, – «как горят огни в большом городе. Они манят. Там милые, хорошие люди, у них тепло, мягко, играет музыка. Они вежливые и очень боятся смерти. А я иду по городу, и он весь мой. Почему же они там, а я здесь? Понимаешь?»

Это еще она проблема городов, которые, чем больше по размеру, тем страшнее на окраинах. Маня теплом и сытой праздностью, они способны ужаснуть подлинными джунглями, куда лучше не заходить с наступлением сумерек.

В отечественном кинематографе этот контраст выражен в фильме Балабанова «Брат». Для доброго немца Гофмана город – это безликая сила, способная любого изломать. А для Данилы это место жительства массы слабых людей. И Данила без страха ходит по шумным улицам с плеером в ушах, потому что сам может убить, кого хочешь.

* * *

Двусмысленность – одна из характеристик нашей жизни. Срубая лихо голову одной проблеме, мы вскоре обнаруживаем уже две головы на месте недавней смертельной раны. Со временем и руки устают, и лезвие тупеет, а сложности все умножаются на глазах у сражающегося со сложностями человека.

Дело не в городах и не в бегстве от них. Дело в самом человеке, который, куда бы ни пришел, всюду приносит себя самого, причем себя испорченного. Так и заканчиваются «Цыганы». Укорив вначале городское рабство и воспев природную простоту, Пушкин заключает все же, что:

Счастья нет и между вами,
Природы бедные сыны
И под издранными шатрами
Живут мучительные сны.

* * *

Александру Сергеевичу спать до Страшного Суда, в надежде на милость Бога и людские молитвы. А нам жить еще, сколько Бог даст, всматриваясь в черты окружающей жизни и пытаясь понять ее. Для чего, собственно, и книги пишутся, и разговоры разговариваются.

Лестница вниз

Есть такая вещь, как постепенность. Можно еще сказать «очередность» или «поступательность». Как принцип лестницы: шаг за шагом высоко зайдешь, а через пролеты скакать не удастся. Так же идут и дни за днями, и зрелость вслед за юностью. И суть в том, что для всего в жизни есть свое время и свои очередные сроки. Всюду нужно подождать, потерпеть и шагом идти, а не прыжками.

Залили бетон – пусть выстоится. Иначе рухнет все построенное или перекосится. Раз зачали дитя, значит, надо его терпеливо вынашивать, а девять только что зачавших женщин через месяц одного ребенка не родят. Ну, и так далее – повсюду.

Есть место для постепенности в вопросах духовных. Не зря говорится: увидишь юного, который на Небо настырно лезет, дергай его вниз за ноги. Рано, мол, еще. Это в нем кровь, а не Дух действует. Всему свое время. И Павел о епископах говорит, что дело это хорошее, но не для новообращенных. Иначе возгордятся и осуждены будут вместе с диаволом (см. 1 Тим. 3, 6).

Есть своя очередность в приближении к Богу, в спасении и обожении. Умножение молитв, погружение в традицию, преодоление страстей и слабостей требуют времени и постепенности. И противоположный процесс – процесс демонизации жизни, развращения и разложения человека – тоже имеет свои этапы. Это можно назвать лестницей вниз, спуск по которой тоже совершается постепенно, ступень за ступенью.

Лукавый, об избавлении от которого мы просим в молитве «Отче наш», хотел бы одним махом всю человеческую комедию смахнуть в пропасть, как крошки со стола. Но не может. В его деле тоже никуда от постепенности и очередности не уйдешь. Развращать, оболванивать людей, брать их обманом на службу и делать их на себя похожими ему приходится поэтапно и долгими столетиями.

Когда-то, еще совсем недавно, вид девушки или женщины, курящей на улице и не таящейся, вызывал у наблюдателей шок. Теперь эта бытовая «невинность» столь привычна, что никто не сможет удивиться, даже если очень захочет. И в джинсах, у которых дырок больше, чем ткани, человека бы совсем недавно засмеяли. Но вот ходят по улицам ободранные люди, как ходил в сказке Андерсена голый король, и нет того мальчика, который дерзнет крикнуть правду о нелепости данной ситуации. Над такой чепухой лукавый долго работал. Быстрее не мог.

Эти примеры – вполне невинные вещи, если сравнивать их с другими примерами общей расшатанности сознания. Главное же – нам суждено жить во времена, когда планомерная разрушительная работа в роде человеческом достигла очень больших успехов. Вавилонская башня выстроена почти под заостряющуюся крышу, уходящую за облака. Лукавому уже не хочется таиться, шептать, скрываться. Он хочет открыто действовать, шуметь, вертеть всем человечеством, а не отдельными грешниками, как раньше. Отдельных грешников ему мало. Это, несомненно, яркая особенность эпохи.

Вот вам краткий очерк истории минувшего тысячелетия, вывернутый наизнанку.

Тысячу лет назад богоборческая телега скрипела и ехала медленно. Против Бога сразу восстать было нельзя. Сначала нужно было восставать против Церкви. Если человеческий ум дальше носа не видит, то ангельский ум падшего духа знает: ослабишь Церковь – вера сама собой ослабнет и испарится. Только подождать придется.

Потом, когда Церковь повсеместно ослабла, наполнилась странными и сомнительными служителями, стала объектом насмешек и презрения; когда ее стали разрывать на части частные мнения и еретические фантазии, секты и расколы, можно было уже и бытие Божие под сомнения поставить. На это тоже столетия ушли.

Храмы пустели. В университетах учили, что Бога нет. Уже победа? Нет! Развращать человека все еще было проблематично. Старая добрая мораль, даже отказавшись от божественного источника, исчезать никуда сразу не хочет. Человек, уже переставший молиться и каяться в грехах, все еще верит, что милосердие, верность, трудолюбие, честность значат много сами по себе. Не хочет человек сатанеть в одночасье. И вот режиссеру безбожного всемирного спектакля опять приходится ждать. Ждать и продолжать действовать.

Ему нужны войны, все масштабнее и кровопролитнее. Нужны революции повсюду, все неистовее и беспощаднее. Нужно расшатывать брак, делать женщин бесстыдными и мужчин ленивыми. Нужно отравить искусство, узаконить развод и аборт, продолжить работу с атеизмом в университетах. Работы все больше. И лукавый работает во имя себя и против Бога. Но все же, несмотря на масштаб успехов, он вынужден таиться. Ему приходится драпироваться в тряпки, на которых написано «Свобода. Справедливость. Права человека и так далее». Открыто выступать все еще рано.

Задача в том, чтобы человечество совсем отказалось от Творца и Хозяина жизни. Совсем, как один, переподчинилось духу, утратившему свое место в небесной иерархии. И только тогда ему можно будет снять маску, выйти из тени и победно крикнуть: «Вот он я! Тот, кто, оставаясь незримым, тащил добрую тысячу лет за шиворот упирающегося европейца. Тащил сюда – в точку невозврата. А вслед за европейцем – и жителей всей остальных континентов. Я! Покровитель политиков, вдохновитель писателей и режиссеров, военный стратег и гений научной фантастики. Вот он я! А вот вы, у моего подножия. Прошу снять шапки и преклонить головы. Нет. Лучше – на колени!»

Этот финал уже просматривается в общих очертаниях. Хотя войти в реальность ему еще не дано. Собственно, что мешает? Мешает, как прежде, имя Божие и Церковь. Имя Божие, избежавшее забвения, и, сильно потрепанная, но никуда не исчезнувшая Церковь Христова.

Такая живучесть не может не раздражать. И, значит, нужно продолжить войну и изобрести новые формы ее ведения. Например, подкорректировать цель. Бороться не только против Церкви и Бога, но и против человека. Сейчас попробую пояснить, что я имею в виду.

Христос пришел людей спасти, людям указать путь и открыть дверь в иную реальность, превосходящую земную муку и двусмысленность. Кровь Христова за людей пролита и больше ни за кого. Как утверждает история, от совести человеку отказаться трудно, совсем предать забвению Бога почти невозможно, и в Церковь он нет-нет, да и заглянет. Сначала просто свечку поставить, а потом возьмет, да и поисповедуется. Трудно с ним.

А вот что будет, если человека низвести с высоты его достоинства до какой-нибудь низшей ступени, так чтоб он и человеком быть перестал? Не сделает ли это бесполезным все дело Христово? Ведь не пришел же Христос спасать свиней или демонов. Люди – динамичные существа. Они кем хочешь стать могут. И змеями, и волками, и крысами, и Ангелами. Но если станут они демонами, то выпадут за скобки того священного процесса, который называют спасением. То же самое случится, если человек до животного ниспадет. Например, до свиньи. Свиней Христос спасать не приходил. И не надо потом будет ни с Церковью бороться, ни новые идейные платформы для атеизма искать. Бесам и свиньям и так не нужны ни Господь, ни Его Церковь. Равно чужды им (по разным причинам) и покаяние, и молитва, и все вообще святое. И те, и другие – вне спасительного ковчега. Стало быть, темная война будет выиграна, и дело сделано.

Вот она, идея нового этапа старой войны! Оставить кентавров в мифологии, человека-паука – на экране, Карлсона – на крыше. В жизни же – даешь человека-демона и (или) человека-свинью. Использовать для достижения цели новейшие медицинские технологии, древнюю магию, атеистическую философию и извращенное искусство! Все использовать. Пусть звучит гонг, и начинается следующий раунд!

Это вам не тайные протоколы всяких-разных мудрецов. Это дух эпохи, в которой мы живем. Мы и не распознаем этот дух сразу потому, что принюхались. Лукавый не перековал меч в плуг, но перенаправил острие меча в иную сторону. Ему гораздо выгоднее довести человека до состояния невосприимчивости Евангелия. До некоего отупения или развращения, при котором внутренний мир людей будет вполне чужд любому действию Святого Духа. Церковь тогда будет умирать и умаляться сама собой. Она подавляющему большинству людей просто не нужна будет. А Бог, будучи объективной сверхреальностью, хоть и не исчезнет никуда (невозможно Ему исчезнуть), не найдет больше путь в человеческое сердце и сознание.

Это и есть цель падшего ангела. Для того, чтобы эта цель была сформулирована, человечество преодолело мало-помалу долгие столетия своей духовной истории.

Сами посудите. Кто страшнее Сталина? Кто наглей Хрущева? Что въедливее поп-культуры и мелодии шлягера?

И Сталин обещал, что слово «Бог» исчезнет из лексикона к концу безбожной пятилетки.

А Хрущев обещал последнего попа по телевизору показать.

Битлы, и те обещали христианству скорый и неизбежный крах, а себя видели в скорой перспективе более известными, чем Иисус Христос.

Но вот, все ушли со сцены за кулисы, и крики их там, за кулисами, нам, к счастью, не слышны. Церковь же не исчезла, и вера остается.

Значит, теперь борьба будет идти как-то по-другому. Собственно, почему «будет»? Дело давно делается.

Открытая агрессия против христиан и их веры никуда не денется. Будут продолжаться словесные выпады, информационные атаки, идеологические подкопы. Где возможно, будет и травля, и запугивание, и прямое насилие. Но главный плод будет ожидаться врагом в иной борьбе – в борьбе по превращению человека в животное или демона.

На выбор. Кто к чему более склонен. Потом эти обе крайности встретятся. Как в истории с гадаринским бесноватым: злые духи вошли в животных, и те полетели с горы в воду себе на погибель.

Свинство и демонизм. Это геральдические символы на знаменах нового человечества. Свинство и демонизм встречаются рано или поздно, переплетаются. Тот, кто в небо не смотрит, но только землю носом всю жизнь роет; и тот, кто одержим желанием весь мир в карман положить, а потом с Богом один на один повоевать, оба они – стороны одной и той же медали. Нравственно грязная жизнь и демонская гордыня тайно связаны друг с другом. Стоит внимательно перечитать и заново осмыслить рассказ Евангелия о гадаринском бесноватом. Те же действующие лица на исторической сцене сегодня. Хрюшки, бесплотные враги, беснующийся человек и Христос.

Человека теперь бесы не обязательно будут толочь головой о стены каменного гроба. Они могут сказать ему: «Глянь на животных. Счастливые, безмятежные. Жуют и хрюкают. Никаких тебе духовных мук. Живи как они, и будет тебе счастье. А не хочешь – нам поклонись. В награду получишь некую часть от славы царств земных с их богатством. Не все царства мира, конечно. Все царства сразу только наш старший вашему Главному на горе предлагал. Но и то, что получишь, превысит все твои мечты. Слышишь? Поклонись, и дело с концом. Выбирай один из двух вариантов».

Это изменение тактики по отношению к человеку опаснее, чем грубое насилие, ведущее к одержимости.

Оцените степень вражьих успехов.

Нам уже и не страшно, и не смешно читать и слышать о перемене пола, суррогатном материнстве, глубокой заморозке с целью будущего воскрешения, разборке человека на органы для трансплантации, гомосексуальных союзах и проч. Суррогатная мать «просто зарабатывает деньги», у двух мужиков «глубокие чувства», кремация с последующим рассыпанием пепла с крыши небоскреба – «альтернативный вид погребения». Нас накрыл девятый вал диких новшеств, и мы просто устали негодовать или удивляться.

А ведь это мы еще не были в химических лабораториях пищевых компаний. Мы просто не в курсе, чем нас кормят. И у генетиков в лабораториях мы не были. И не были в секретных военных лабораториях. Какого Голема или какого Ихтиандра выращивают умные люди в очках с толстыми линзами, мы не знаем. Мы только видим и слышим, например, как женщины с оголенной грудью пилят кресты бензопилой, а потом в петлю лезут. И даже этому с трудом дивимся. Ежедневно новая информация спешит вытеснить из сознания старую, и эта новая будет еще более дикой и несусветной.

Так, деформируясь, исчезает человек. Так наполняются конкретикой отдельные образы Откровения Иоанна. И пусть кто-то называет это прогрессом или неизбежными болезнями развития цивилизации. Мы, переводя взгляд со страниц Евангелия на мир и с мира на страницы Евангелия, понимаем: это война, пробравшаяся внутрь человека, как червяк в яблоко. Это планомерные и управляемые процессы разрушения человека и его деградации.

Лестница, ведущая вниз, дошла до этой ступени.

Запреты

Майские события 1968 года во Франции.

Когда в 1968 году революционное человеческое море в очередной раз выплеснулось на улицы Парижа и других французских городов, одним из лозунгов недовольных была короткая фраза: «Запрещается запрещать». Там было много лозунгов: оригинально-ироничных, грязно-циничных, просто бестолковых и ни о чем. Бить полицейских, отдыхать всю жизнь, разобрать мостовую на баррикады… К чему только не звали, включая то, на что совсем ума не надо. Конечно, было помянуто о сексе и ЛСД. Но «Запрещается запрещать» стоит несколько особняком. Здесь нет обнаженной агрессии, уличного натурализма. Зато есть афористичная краткость и концептуальная емкость, претендующая на то, чтобы стать «новой заповедью». И, как ни крути, прочие речевки пересыпаны нафталином и хранятся в музейном шкафу, а эта не утратила актуальности. Ее, правда, уже необязательно на улице кричать. Она спокойно может перекочевать в университетские учебники, в лекции профессоров. В таком качестве она может сформировать сознание целых слоев населения, например, медийной и политической элиты. А эти уже затем оседлают общественное сознание с целью разрешить все, что веками было под запретом, а запретить – взамен – критику подобного переворота.

«Борьба с запретами» – это «пунктик» современного человечества. Но поскольку отменить все запреты в принципе невозможно, пафос освобождения направлен на традиционную мораль весьма ослабевшего христианства. Сама Церковь воспринимается многими как институт, продуцирующий только запреты и ограничения. И уже мало осталось из того, что нельзя. Разве что людоедство и инцест еще вызывают ужас отторжения. Но точно так же когда-то клеймился аборт, а совсем недавно – однополые связи. И вот уже они толерантно съедены и усвоены как «норма». Так что процесс продолжится. И будущее сулит, во-первых, продолжение эффективной борьбы против запретов; во-вторых, (как следствие) дальнейшее размывание моральных координат и утрату людьми чувства самосохранения и, в-третьих, распространение «новой морали», приводящей к исчезновению человечества как такового. Несколько пафосно получилось, но я сдерживался как мог.

Не с нашим копьем и не на нашем Росинанте бросаться в бой на медийных великанов, тайные правительства и всякую тысячеголовую нечисть, стоящую у руля апостасийных процессов. Но белое стоит-таки назвать белым, а черное – черным. Это стоит сделать хотя бы для очистки совести. А еще лучше – во славу Истины, Которая все-таки существует.

Одна из граней Истины заключается в том, что запреты сущностно необходимы. Не уметь отличить земное от небесного, будничное от праздничного и запрещенное от разрешенного означает ни много ни мало просто не быть человеком. Перестать им быть или не быть им вообще.

Мысль сама соскальзывает к понятию «расчеловечивание», когда заходит речь о снятии запретов. Очевидно, здесь не обходится без активного участия того, кто назван Спасителем «человекоубийцей от начала» (Ин. 8: 44). Это среди людей первым убийцей был Каин. Первым же убийцей вообще был не человек, а дух. Тот, кто научил жену пренебречь заповедью и взять то, что позволено не было.

«Переступи грань». «Зайди за черту». «Попробуй, глупая, это не страшно» – вот пример убийства через вкрадчивый шепот. И надо затем протечь череде столетий и тысячелетий, чтобы этот же голос обрел и наглость, и смелость; чтобы он, воспользовавшись тысячами глоток, ревел на улице: «Запрещается запрещать! Заповеди отменяются!»

Я намеренно не буду развивать сейчас религиозную сторону проблематики с ее неизбежным перечнем того, что строжайше запрещено, и того, что очень желательно. Есть люди, которые на этих словах тут же скривятся и перестанут читать или слушать. Поэтому переведем речь в русло мыслей о культуре. Что значит это сложное понятие, мало кто осознает. И неудивительно. Понятие действительно сложное. Вместе с тем, подсознательное уважение к этому понятию присутствует у большинства. Так вот, культура совершенно невозможна без запретов. Там, где культура есть, ее запреты сознательно одобряются и добровольно соблюдаются.

Не будем лезть в область оперного пения или обсуждать необходимость чистого платка. Этикет и искусство культуру не исчерпывают. Начнем пониже. Есть такое понятие «культура вождения», «культура поведения на дороге». На этом примере можно будет понять все остальное. Культурное вождение (которого нам так не хватает) – это сплошное ограничение участников дорожного движения запретами плюс добровольное соблюдение ими этих запретов. «Поворот запрещен», «ограничение скорости», «стоянка запрещена», «обгон запрещен»… «Двойная сплошная», «Осторожно! Дети!». Все это и есть знаки, руководствуясь которыми, мы бережем людям жизнь.

Это сплошные запреты ради общего блага.

И нам всем хотелось бы поменьше хамства на дорогах. Нас шокирует статистика смертности от аварий. Мы негодуем на злостных нарушителей. Почему? Да потому, что все перечисленное – это и есть бескультурье, которое не просто оскорбляет вкус, но реально убивает. Нарушение некоторых запретов (даже не священных и религиозных) таково, что оно убивает! И уже не одну Еву в Раю, но, в случае вождения, и ребенка на «зебре», и старушку на остановке.

Поди-ка скажи, что запрет не нужен. А лихач как раз глумливо скажет: «Запрещается запрещать». И вдавит газ до пола.

Если речь пойдет о культуре питания, то это тоже никак не будет разговор о всеядности. Гаргантюа менее всего культурен. Как и Робин-Бобин из английской считалочки. Именно сложная система сочетания продуктов, запрет на употребление в пищу некоторых из них, время приема еды и способы приготовления – вся эта наука и будет примером «культуры питания». Это будет сложно и оправдано какой-то целью. Например, утилитарной – похудеть или выздороветь. Но еще чаще пищевая этика будет иметь под собой религиозный фундамент. Индусу, иудею, мусульманину будет что рассказать об этой стороне жизни. Почему еврей не ест молочное с мясным? Почему телятины нет на столе индуса? Почему еда с кровью запрещена? В этих запретах мало кулинарии. Вернее, ее там нет. Там есть иное.

И опять придет на ум рассказ о нарушении райского запрета на пищу, который мы называем катастрофой. И есть подозрение, что человек, ни в чем и никогда себя не ограничивающий, вряд ли поймет самые важные моменты истории человечества.

Вот так же робко и осторожно можно подобраться к сложнейшей теме отношений между мужчиной и женщиной, между стариком и внуком, между человеком и животным или человеком и растением. Там, где мы увидим сложность, осмысленность и некую традицию, там и есть то, что называется культурой, которая вовсе не обязана быть у всех одна и та же на всем земном шаре. Но свои запреты будут везде.

Не сиди перед стариком. Не заходи на женскую половину дома. Не губи речного малька. Не садись на могильный камень. Не плюй в колодец, наконец (хоть этот-то запрет понятен?).

И все это можно будет изучать, здесь уже можно будет учиться. Здесь можно также спорить и сопротивляться, почуяв угрозу для своей идентичности. Но язык не повернется сказать, что все это не надо и все это глупости.

Запреты спасают людей и не дают потерять облик человеческий.

Где загажена экология, там для наживы попраны многие запреты и утрачено чувство священного.

Где старик никому не нужен, там отвергнуты десятки священных принципов. Отвергнуты самими стариками, когда они были молоды, и от них рожденными (или не рожденными) детьми.

Где покой мертвых не уважают, там и живых жалеть не будут.

Где зачатое не бережется, там и рожденное будет стоить дешево.

Где в мужчине станут искать женщину, а в женщине – мужчину, там пса будут любить больше человека, да и пес будет человека лучше.

Где, веселясь, прокричали: «Запрещается запрещать!» – там отдали глотку демону на службу.

Вслед за обещанием небывалой свободы цепи имеют свойство тяжелеть.

Чтобы уничтожить человека, его надо развратить. Чтобы развратить – обмануть. А чтобы обмануть, нужно нарисовать перед ним фантастическую картину, в которую он якобы вступит тотчас, как только откажется от всяких запретов.

Технология эта отработана. Изобретатель у нее есть. А теперь, когда людей на Земле много, ему лично к каждой Еве на разговор напрашиваться не надо.

Теперь у него много помощников.

Не ваше дело

Выйти на улицу с «ирокезом», или в драных джинсах, или с булавкой в ноздре, или…, или… совсем недавно было невозможно. Большинство людей заел бы стыд. И общество чувствовало себя вправе фыркать и шикать, плеваться и морщиться на чудаков, нагло пренебрегающих усредненным стандартам. Эти времена ушли. Их уходу вначале радовались, как легкому бризу свободы. Теперь радости меньше, поскольку бриз свободы бывает часто предвестником бури своеволия. Я так хочу! Мне так нравится! Не ваше дело! Реплики эти звучат часто и всюду. Я хочу их оспорить. Не уничтожить их хочу, но указать им на место. И прежде всего, место это найти.

Согласимся, есть некая музыка в словах «не ваше дело» и «я так хочу». Пусть не музыка, но какой-то аккорд. Здесь есть подлинная свобода или некая часть её (абсолютной свободы не дано человеку). Нельзя ведь видеть идеал в сплошной муштре и однообразии. Потому я и не против этой музыки, но я против, когда ее включают на полную громкость после 23:00. Моей и твоей свободе нужны ограничители. Ты хочешь курить? На здоровье, как бы смешно это не звучало. Но, куря, ты не должен закапывать бычки в пляжный песок, и стрелять ими из окна машины. Курить в закрытом помещении рядом с некурящими ты тоже не должен. Чуть продолжишь этот ряд ограничений, и получишь узду на морду красивого коня под именем «Свобода». Так должно поступать всюду.

Иногда мне вообще кажется, что нет таких частных дел, которые бы не имели общественного резонанса. Вот я, к примеру, толстый. Диетологи ругаются, друзья смеются, сам я собой не доволен, но на людях держу марку. Я всем говорю, что, мол, какое вам дело? И что «мне так комфортно», и «за собой смотрите», и прочее. Действительно, телесная полнота есть моя и только моя проблема. Ну, разве что еще проблема моей жены и моего портного. Ведь, правда? Да, правда. Но только до тех пор, пока мы не поехали с вами в одной маршрутке. Как только мы с вами стали соседями по автобусу или троллейбусу, моя полнота стала не только моим капризом, но и вашей проблемой. Попробуйте поспорить. Мне случилось лететь не так давно в самолете по соседству с дамой, которой и трех сидений было бы мало, не то, что одного. А летели мы с ней в Хабаровск, через восемь или больше часовых поясов. Серьезное испытание на любовь к ближнему. Ничего против этой дамы не имел и не имею. Но думаю, что, если бы она в ответ на упрек в полноте сказала «какое ваше дело?», лично мне было бы что сказать.

Или еще пример. У человека плохой почерк. Ну, кому какое дело? Он же не каллиграф и не герцог, ставящий исторические подписи на гербовых бумагах. Да, не герцог. Но вот он пишет записку в храме с просьбой помолиться о живых и усопших. Он-то пишет, но я ни слова не разберу. Совершенно не понятно кого поминать. Любой священник вам расскажет, как часто приходится работать дешифровщиком над именами, записанными с той же тщательностью, с которой курица «пишет» лапой по песку. Разве это личное дело? Ведь сродники молитвы лишиться могут. И разве твоя (моя) неаккуратность не выходит за рамки личного на уровень общего раз за разом, день за днем и год за годом?

Непотушенные костры, загаженные после пикников поляны, громкая музыка за полночь, бытовая грязь и хамство всюду прикрыты жлобской фразой «я так хочу» или «какое ваше дело?». Демократические свободы в их худшем виде. Найдутся ведь и концептуальные мыслители-адвокаты, рассуждающие о кошмаре совка и радостях либеральной свободы. Но нам всем есть дело, едете вы в трамвае с портфелем бумаг или с ведром краски. И мы вправе не наслаждаться вашим видом, если он выходит далеко за скобки здравого смысла. А не замечать вас мы, простите, не можем. Куда нам глаза деть от голых тел на летних улицах, от галерей наколок и пирсингов, и прочей адской эстетики?

Ничего конкретного в условиях зашкаленной свободы я не предлагаю. Только одно – подумать. Мысль не безделица. Мысль миры переворачивает. Предлагаю подумать о том, где стоит проложить границу нашему своеволию. Где мое «я хочу» должно полинять на фоне общего «нельзя», «некрасиво», «стыдно». Жизнь бывает часто скотской и несносной именно оттого, что не всякий из нас бывает озабочен вопросом удушения своего мелкого своеволия ради ближнего, находящегося рядом. Оно само не появится. Это нужно воспитывать, учить. Мы ставим дорожные знаки, предупреждающие об опасной кривизне дороги, о возможном скольжении, о ремонтных работах. Это не кажется нам странным. Более того, это признается естественным и необходимым. Но такие же необходимые вещи прописаны в Законе Господнем. Прописаны принципы заботы о ближнем. Заповедано, заметив на дороге яму, прикрыть ее камнем или чем иным, чтобы скот ближнего или сам ближний не повредили себе, попав в яму. Заповедано, собирая урожай, не возвращаться вспять. Ягоды винограда или колосья на ниве, не собранные хозяином, должны остаться для нищих. Пусть бедняк питается тем, что ускользнуло от хозяйского серпа. Таких заповедей много и главное в них – идея заботы о ближнем. Думай о других, а не только о себе. Ты не один на земле живешь. Вот красная нить подобных заповедей.

Отчасти мы соскользнули с одной темы на другую. Но обе эти темы фокусируются в кратком слове: ты не один на земле живешь. Думай о других. Посолив свой ум этой солью, можно дожить до интересных и неожиданных плодов. А мысль не безделица. Мысль мирами движет.

Церкви и тюрьмы

В двадцатых годах прошлого века, в разгар боев Советской республики с Врангелем, на свет родилась и воздух огласила бравурными звуками не забытая и доныне песенка «Красная армия, марш-марш вперед». Автор мелодии Самуил Покрас. Кроме него в семье было еще два брата, тоже музыканты. И, к слову сказать, эта семейка подарила эпохе голос. «Три танкиста, три веселых друга», «Мы красные кавалеристы», «Едут-едут по Берлину наши казаки» и многие другие классические саундтреки той поры – их творение. Одна из самых узнаваемых песен о Москве – «Солнце красит нежным цветом стены древнего Кремля» – тоже дело их музыкальных ушей и пальцев. Все трое родились в еврейской семье под Киевом, все трое учились музыке, все трое окунулись в революцию с точки зрения ее музыкального выражения. Только старший умер в США довольно молодым, а двое младших дожили до старости в СССР, признанные и любимые. Меня сейчас, собственно, интересует первая из упомянутых песен – про Красную Армию, которая всех сильней. Там есть такая строчка в последнем куплете: «Мы разжигаем пожар мировой/Церкви и тюрьмы сравняем с землей». Сегодня хочется поговорить об этом.

Тюрьма – термин многозначный. Россию революционеры называли «тюрьмой народов», тело человеческое некоторые философы называли «тюрьмой души» или темницей. Так красивее. В упомянутой строчке тюрьмы взяты в их обычном значении. Особенность лишь в том, что тюрьмы поставлены в один смысловой ряд с церквями, и беспощадно уничтожить предполагается и то и другое. Это любопытное мысленное клише, доставшееся нам от французов-просветителей. Те считали, что тюрьмы томят тела (символическое освобождение от этого – взятие Бастилии), а Церковь сковывает разум и порабощает душу. Отсюда Вольтеровский визг: «Раздавите гадину!» У французов все это было: Бастилию сокрушили (там, кажется, один маркиз де Сад только и сидел) и до сих пор празднуют, а священников в годы террора потащили на гильотину. Отчего бы и у нас то же не сделать? Ведь наша революция была родной и законнорожденной дочерью революции французской. Особенно в части безбожия. Отсюда и песенный призыв равнять с землей церкви и тюрьмы. Церкви – первыми! Хотя, заметьте, если бы написать в тексте песни «тюрьмы и церкви», то рифма и ритм бы не пострадали. Слово сказано – дело сделано. Так всегда и бывает – дело делается лишь вслед за словом сказанным.

Церкви стали ломать яростно. То, что поколения предков строили лет пятьсот, превращалось в пыльный строительный мусор за несколько лет. Но вот парадокс – до тюрем руки не дошли. Их не только ломать не стали. Их стали достраивать. Не хватило попросту количества старых тюрем для новой жизни! Изначально это не предполагалось. Но у революций есть своя внутренняя логика, отличная от фантазий революционеров. Песня воплотилась на худшую половину. Церкви сносим, а тюрьмы достраиваем. Дальше – больше. Процесс сноса церквей вынужденно остановился именно из-за нехватки тюрем! Сохранившиеся от сноса монастырские и храмовые комплексы стали переоборудоваться под комплексы тюремные и лагерные. Самый известный, быть может, это СЛОН – Соловецкий лагерь особого назначения, разместившийся в пределах и помещениях Соловецкой обители. И в Даниловом московском монастыре, этом родовом гнезде столицы, поместилась колония для малолетних. Туалет, кстати, был оборудован в алтаре. Примеры можно множить до наступления головокружения от их количества. Итак, мы уперлись в твердую стену морального вывода. Он гласит: если для достижения неких целей, кажущихся благими, вы решили рушить церкви и тюрьмы, то по мере разрушения первых, количество вторых вам придется увеличить пропорционально!

Заключенные ГУЛага

Тема кажется исторически перевернутой, как прочитанная страница. Однако не совсем. Если раньше церкви предполагалось сносить, то теперь их могут не разрешать строить. Что, собственно, одно и то же, поскольку мотив один – «чтоб не было». Теперь, правда, не тюрьмы с церквями рифмуют, но церквям противопоставляют скверы для выгула собак и такое прочее. Нам будет гулять негде! А где моя собака будет лапу задирать? Нас колокола по утрам будить начнут! Аргументы противников строительства храмов по-своему «великолепны». Очевидно, тот же дух разрушения и небытия приноровился к новым условиям, и это знаменательно. Диавол – известный гуманист.

Раньше говорили: кто не хочет строить школы, будет строить тюрьмы. Сейчас эту сентенцию можно смело подправить. Кто не хочет строить храмы, тому в школы будет некого водить! Храм, в котором живет молитва, это корень жизни, и чтобы не строить тюрьмы, нужно строить сначала именно его. А уже потом, естественным чередом построятся школы, разобьются скверы, насадятся лесопарки. Смягчатся сердца, просветлеют умы, создадутся новые семьи. И завизжит-захохочет на площадках новая детвора, и застучат косточками домино пенсионеры на лавочках, и побежит между свежепосаженных деревьев счастливый Тузик, и закипит жизнь, и мы увидим небо в алмазах. Никаких тебе шприцев по дорожкам, никаких угрюмых алкашей на детских площадках. Именно их колокола и прогонят.

Есть еще третий путь, европейский. Не ломать и не строить. Ничего не ломать и ничего не строить, ни церквей, ни тюрем. Но переоборудовать опустевшие и ставшие ненужными храмы в нечто «полезно-невинное» вроде винного бара или секции настольного тенниса. Это довольно массовое явление уже существует какое-то количество лет и на севере Европы, и в Германии, и в Италии. Остывший от молитвы храм, как тело, потерявшее душу, не рушат и не перестраивают в тюрьму. Из него просто делают гостиницу или автомойку. И в этой холодной расчетливости есть что-то не менее страшное, чем тюрьма в бывшем монастыре.

Но это не наша печаль. У нас другие печали. И поскольку наша страна занята преодолением проблем столетней давности, ход наших действий должен быть зеркально обратным. Тогда разрушали храмы, умножая в силу совершенно фатальной необходимости места заключений. Сегодня нужно умножать и благоустраивать места молитвенных собраний, тем самым уменьшая число людей, ошалевших от грехов и бессмыслицы. Ведь прежде чем сесть в тюрьму за уличный грабеж или стать наркоманом, нужно именно ошалеть от грехов и бытовой бессмыслицы. Сто лет назад нашим людям это было почему-то непонятно.

Покоя нет

Покоя нет.

Вот, совсем нет. И не потому что жизнь такая. Ложь. Какой я, такая и жизнь. А я дерганый, суетный, хлопотливый. Даже добавлю – бесполезно хлопотливый. Бесполезный, как кипятильник, опущенный в море. Море, клянусь, не закипит. Следовательно, и жизнь моя такая же – дерганая, суетная, бесполезно хлопотливая.

Кто там пропел куплет: «Сердце! Тебе не хочется покоя»? Утесов, что ли? Это клевета. Я не согласен. И Пушкин не согласен. Мы с Пушкиным оба не согласны.

Он сказал:

Пора, мой друг, пора. Покоя сердце просит.
Летят за днями дни, и каждый день уносит
Частицу бытия. И мы с тобой вдвоем
Предполагаем жить. Но, глядь, как раз умрем.

Умрем – не умрем, не важно. Сейчас не об этом. Важно, что «покоя сердце просит». По-ко-я.

Так и говорит Иисус Христос: «Придите ко Мне вси труждающиеся и обремененные и Аз упокою вы» (Мф. 43 зачало). Он обещает приходящим к Нему дать покой.

Я думал когда-то, что «труждающиеся» это те, кто тяжко трудится. Например, шахтеры или полярники; сталевары или дальнобойщики. Но это было бы слишком просто. Это был бы какой-то христианский социализм с прославлением людей тяжелого физического труда. Они, мол, блаженные, ибо им тяжко. А всякие интеллигенты-очкарики без мозолей и с лишними квадратными метрами жилплощади, те заслужили, чтобы кайлом на Северах помахать. Так грешно думать. Если вы так тоже думаете, покайтесь. Должен быть другой смысл.

И «обремененные» это не просто те, кто грузами отягчен, как грузчики на вокзале, или докеры в порту, или бедный осел с поклажей.

Наш Господь Иисус обращал Свою речь к религиозным людям. Иногда, очень религиозным. Эти люди были буквально обвешаны заповедями, запретами, церемониями, ритуалами, обязанностями, духовными практиками, поучениями старцев, советами мудрецов, исторической памятью, страхом согрешить… Продолжать? Думаю, хватит.

И эти люди, обвешанные всем перечисленным, много чего имели. Имели достоинство, гордость, знания, деньги, тревогу за народ, боязливое уважение этого же народа, слепоту от долгого чтения, седину от долгих размышлений… Но покоя у них не было. Совсем не было. И сострадательный Христос говорил именно им: Вы работаете, и вы перегружены. Но плода нет у вас. Нет у души вашей покоя. Поэтому придите ко Мне, все труждающиеся (в исполнении тысячи предписаний) и обремененные (миллионом обрядов и мелочей), и Я упокою вас. Возьмите на себя Мое иго. Научитесь у Меня. Я кроткий и смиренный сердцем (тогда как вы горды и строптивы). Только тогда найдете для душ ваших покой.

В данном понимании слова Христа Спасителя равно касаются и лесоруба, и переводчика. В особенности, если лесоруб и переводчик – религиозные люди.

А что мы? А мы тоже обвешаны предписаниями, составленными для нашего блага.

Не ешь, не смотри, не трогай, не говори, не думай, не прикасайся. Это прекрасно! Это, действительно, прекрасно. Но, не само по себе. Ведь покоя у нас нет. Плода нет. Сердце наше мятежно. И это уже совсем не прекрасно.

Возможно, мы совсем по-фарисейски загрузились тысячами «льзя» и «нельзя», но иго Христово так и не взяли на шею. Бремя Его так не положили себе на спину. Ведь гораздо легче мяса в среду не есть, нежели невестке со свекровью примириться.

Религиозная жизнь добавляет беспокойства. Вся жизнь проходит в ссорах, в подозрениях, опасениях, обидах, сплетнях, ложных страхах, странных слухах. Какой тут покой? Но та же беспокойная жизнь проходит, кажется, в духовных трудах, усилиях, в слезах, в попытках все наладить и спасти. Если не весь мир спасти, то, по крайней мере, свою губернию.

Нестыковка какая-то.

Каждый раз, когда совершается память преподобного отца (Серафима ли, Сергия, или еще кого) читается то самое зачало из Матфея: Придите ко Мне… Я упокою вас… Возьмите иго Мое… Научитесь… Я кроток… Обрящете покой.

Мы что, глухие? Или слышим звуки, не проникая в смысл? Или вообще не слушаем, а только суем на молебне темечко под тяжелый евангельский оклад? Ведь должен же быть покой для душ.

Скажут: будет. Но только после смерти, когда пропоют «Со святыми упокой»? Может и так. Может и так. Я не спорю.

Спорить, чаще всего, глупо. Особенно, если речь идет о сердечном покое, которого у нас напрочь нет.

Но я о том, что именно его (покоя) стоит искать. Искать больше, чем что-либо иное. Постом подсушиться, в паломничество съездить – дела хорошие, но покой души лучше. Как Серафим сказал: «Стяжи дух мирен…» Не прозорливость стяжай, не чудеса и знамения, не дар языков, а мирный дух. Мирный дух все с собой приведет. Он обо всем здраво рассудит; все, не торопясь, поймет. Уловки врага, живущего в шуме и любящего шум, распознает. За яркую фразу себя купить не позволит.

«Побольше нервничайте и суйте нос в то, что вас не касается. Тогда вечно со мной будете». Это лукавый говорит. Еще говорит: «Ссорьтесь чаще. И о святых предметах спорьте тоже. Именно через них, через веру и ссорьтесь. Пусть ваша вера будет причиной ваших ссор. Спорьте, дергайтесь, ругайтесь. Доказывайте свою правоту. Умножайте шансы ко мне прийти».

Есть и другой голос. Звучит громче, но понят меньше.

«Научитесь у Меня» – говорит Христос. «Нет Меня – и покоя нет. Кто не со Мной, тот вечно в смятении. Вашим душам мир нужен. И кроме, как у Меня, его нигде нет» (см. Мф. 11, 28).

Вроде все проще простого.

Вроде.

Индустрия спасения от тоски

«Мы научим вас жить и продиктуем рецепты!» Красота и здоровье, богатство и деловой успех, веселье, комфорт, путешествия. Разве не это вам нужно?! Разве не в этом цель?!»

Спасибо вам, энергичные зазывалы на праздник жизни, зазывалы, прячущие печаль в морщинах и уголках рта. Уставшему вьючному животному вы щедро подкладываете в кормушку свое безвкусное месиво. Других товаров у вас нет.

Я хочу найти имена для того, что вижу. Быть человеком означает уметь давать имена.

Индустрия спасения от тоски – вот что такое наша с вами современная цивилизация. Как можно успешно бороться с наркоманией, если вся цивилизация сама по себе есть наркотик? Она взвинчивает нервы, зовет развлекаться, запрещает сидеть на месте. Стоит замереть, и тоска без стука входит в любую дверь, заставляет из угла в угол ходить по комнате, задавать самому себе тяжелые вопросы.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

et cetera (лат.) и так далее.

Вернуться

2

«Мы верим в Бога» – фраза печатается на оборотной стороне долларовых банкнот.

Вернуться