# Эхо Сапфира

Ди Старцева

Что, если боль, которую ты чувствуешь, – не твоя? Что, если кольцо, обжигающее кожу, хранит память о любви, сильнее смерти?

1453 год.

Последние дни Константинополя. Любовь гончарной дочери Ники и сына куриала Георгия обрывается в один миг – грохотом пушек и дымом над Феодосиевой стеной. Единственным следом их невозможного счастья остаётся кольцо с сапфиром.

Наши дни.

Новый год становится для Вероники не праздником, а крахом. Преданная любимым человеком, она стоит на грани, где физическая боль – единственный способ заглушить внутреннюю. Случайная находка – старинное кольцо – обжигает кожу ледяным холодом. Оно будто хранит память о другой жизни, другой боли и любви, которая была сильнее страха смерти.Этот роман – не о побеге в прошлое. Он – о мужестве принять свою боль как унаследованную историю и найти в себе силы написать её продолжение. Другими чернилами.

## Пролог

1453 год.

Апрель начинался для Ники с тишины. Не с далёкого гула пушек, что уже слышались со стороны Феодосиевых стен, а с той губительной тишины, что поселилась в их доме, которую уже не нарушали мамины песни или ее звонкий смех. Теперь здесь звучали лишь шёпот отцовских молитв у постели больной да и её собственное, хриплое и прерывистое дыхание, за которым Ника ловила себя, замирая от ужаса. Поэтому она так цеплялась за эти утренние часы у уличной печи. Едкий запах гари от обжига смешивался со сладковатым ароматом влажной глины, создавая знакомый, почти успокаивающий коктейль. Шипение пламени, скрип железной крышки, шуршание кисти по поверхности будущей вазы – это была иная, живая и понятная тишина. В ней можно было не думать о завтрашнем дне, который, как знал весь город, мог и не наступить. Ника сидела на низкой скамье, обмакивая кисть в краски – охру, замешанную на яйце, и зелёную, добытую из медной ржавчины. Руки работали автоматически, заполняя узором глиняное блюдо. Каждое движение отца у печи было резким, экономным. Напряжённая спина, скупые взмахи кочергой – всё кричало об одном: Нужно успеть. Успеть обжечь вчерашнюю партию, продать товар гильдии, пока та ещё собиралась, а еще купить хоть каких-нибудь трав, чтобы продлить агонию матери ещё на день – два. Ника отложила кисть, сжала онемевшие от утреннего холода пальцы. Мысли, против воли, упрямо возвращались к одному: сегодня Георгий, наверное, снова попытается заговорить с отцом. Бесполезно, – сухо отсекла она сама себя. Сын дината и дочь гончара… Такое даже в городских легендах не случалось. Социальная пропасть между ними была шире и глубже, чем ров под стенами Феодосия. Но когда он смотрел на неё своими нездешними, слишком яркими для этого серого города глазами, холод внутри неё таял. И на одно опасное, предательское мгновение, она позволяла себе поверить в чудо.

– Ника, сходи к обрыву, набери воды для месива, – окликнул её отец, не отрываясь от печи. Голос его был привычно усталым, потрёпанным, как и всё в их жизни. А потом, уже обращаясь к пустоте, к апрельскому ветру или к самому Господу, добавил обрывком фразы, в котором звучала вся горечь их мира:

– Гильдия, возможно, завтра уже не соберётся. А цены на муку… и вспоминать нечего.

Вот он. Их завтрашний день. Не празднества и не беззаботность, а мука, которой может не хватить, и гильдия ремесленников, которой может не быть. Османы у стен были абстрактной угрозой, а пустой желудок и безысходность в глазах отца – самой осязаемой реальностью. Ника молча встала, отряхнула подол простой шерстяной юбки. Надо идти. К обрыву, к воде, туда, где шум города стихал, заглушаемый плеском волн и криками чаек. И где, если очень повезёт, её уже мог ждать тот, из-за чьих глаз хотелось забыть и про голод, и про гибель, и про всю эту безнадёжную круговерть, имя которой было – жизнь.

Ветер с Босфора потянул холоднее, предвещая не просто прохладу, а нечто большее. Она накинула на плечи один из тёплых платков, последнюю заботу отца о её здоровье, которое стало роскошью. Если она сляжет, работать будет некому. А это было нужно. Потому что остановиться – значило признать поражение. А её, Нику, дочь гончара из последнего, отчаянно цепляющегося за жизнь Константинополя, пока ещё не сломили. Шум города действительно остался позади, отсеченный крутым спуском. Под ногами хрустела не земля, а серая, каменистая почва, перемешанная с глиной и ракушечником. Сюда не доносились ни крики разносчиков, ни гул тревоги – только ветер, далёкие крики чаек да настойчивый плеск волн о камни внизу. Это место было её маленькой тайной. И его. Позади послышалось шуршание – слишком отчётливое, чтобы быть ветром. Прежде чем она успела обернуться, чьи-то сильные руки мягко, но настойчиво подхватили её на руки и закружили так, что ведра, которые Ника несла, разлетелись в разные стороны в жухлую траву.

– Георгий! – вырвалось у неё скорее с упрёком, чем со страхом. Она рассмеялась, и он тоже, его смех был чистым и беззаботным, каким он мог быть только здесь, вдали от глаз своего мира. А потом парень кротко, с какой-то невыносимой нежностью, поцеловал её в кончик носа. Георгий был её обратной стороной. Сын дината, наследник состояния и имени, с детства докучавший ей, когда сбегал из своего дома в её квартал, чтобы притвориться сыном кузнеца. Её отец долго сердился, узнав правду, но в итоге сдался перед упрямством мальчишки и его слезными просьбами не выдавать его родителям. А когда им стукнуло по четырнадцать и просто «гулять» стало нельзя, у них появилось это место. У обрыва. Их место.

– Ника, постой! – крикнул он вдогонку, когда она, отряхнув юбку, пошла к воде. – Я сегодня поговорю с отцом!

Она остановилась, не оборачиваясь. В груди что-то болезненно сжалось.

– Зачем? Ты же знаешь его ответ. Он не будет согласен, а твоя мать? Она вечно организует смотрины для тебя, чтобы ты выбрал достойную. Я – не та невеста, которую бы хотели они видеть подле своего сына, – все было именно так. И это было не в первый раз.

– Ну и пусть. Формального согласия не будет. Мне все равно. Есть другие пути… У меня есть… ресурсы. Мы можем уехать завтра на рассвете, до того как падут стены. Я присмотрел один корабль в гавани. Уплывем на Сицилию. – Он подошёл ближе, и в его серо-голубых, непохожих ни на чьи другие глазах, она увидела не ребяческий задор, а решимость взрослого мужчины. Решимость, которая пугала. – Ты думаешь, есть другой способ? По всюду идёт молва, что город падёт. У императора появились предатели. И в случае нападения этих османских ублюдков я либо отправлюсь на войну, либо мы вместе сбежим. – Георгий продолжал смотреть на Нику и молча ждал ответа. Он говорил о бегстве, а она слышала приговор. Бежать от семьи, от долга, от всего, что составляло его суть. Ради неё. Страх, холодный и липкий, заполз ей в горло.

– Ресурсы… Корабль… Ты говоришь, как на совете у своего патрикия, – она покачала головой, и в голосе ее звучала не злость, а густая, беспросветная усталость. – Но ты подумал о том, каково будет моему папе, который не может один, а моя мама… Мой мир не решается кошельками и бумагами!– Ника прикрыла рот рукой, понимая, что сейчас вспылила.

– Прости, – его голос впервые за весь разговор дрогнул, сбросив уверенность. Он провел рукой по лицу. – Я… Я просто не знаю, как иначе. Я научен решать задачи. А ты – самая важная задача в моей жизни. И я ее не собираюсь проигрывать. – Сказал он, пытаясь снова придать своему голосу невозмутимость, и в его руке мелькнуло что-то золотое. Он достал кольцо. Простое, без вычурности, с небольшим синим камнем, который казался кусочком того же неба, что было в его глазах. – Это… я сделал его для тебя. Сам. Хочу, чтобы ты носила его. Как моя невеста, а затем как жена.

Ника начала часто моргать от слез, что начали наполнять глаза. Георгий надел кольцо ей на палец. Металл был холодным, но его ладонь – горячей. Она смотрела на камень, и внутри всё переворачивалось от счастья и ужаса.

– Не могу. – Прошептала она, но её голос дрогнул.

– Можешь, если любишь меня также сильно, как я тебя. – В его взгляде была вся вселенная – любовь, риск, страх. Он всё понимал. И всё равно был здесь. Ком подкатил к горлу. Роскошные покои, слуги, будущее, о котором грезил его отец… всё это променять— на меня, простолюдинку.

– А если я не сделаю тебя счастливым? – голос её был тише шелеста травы. – Ты действительно готов бросить всё из-за такой, как я?

Ника слишком переживала за их будущее, хоть и хотела обратного, она понимала, что порознь – у них больше вероятности прожить размеренную жизнь. Георгий мягко взял её за подбородок, заставив поднять глаза.

– Самой лучшей? Да, готов. Готов поставить на кон всё. Даже если ты меня ранишь.

Она смотрела ему в глаза и плакала. Тихими, беззвучными слезами, от которых щёки становились ледяными. Ника боялась потерять его. Сильнее, чем османов, голода, самой смерти. Потерять, когда они так близко подобрались к своему невозможному счастью.

И в этот миг мир взорвался.

Грохот был оглушительным, физическим, он ударил по ушам и вжал в землю. Георгий рывком накрыл её собой. Над городом, туда, где высились стены, поднялся чёрный, зловещий клуб дыма. Пахло не гарью от их печи, а едкой, чуждой гарью пороха. Тишина после взрыва длилась одно сердцебиение. А потом её разорвали. Сначала – один протяжный крик, потом другой, третий, сливающиеся в единый животный рёв ужаса и ярости. Зазвучали набатные колокола, глухие, торопливые. Георгий поднял голову. Его лицо было бледным, глаза прищурились, глядя в сторону ворот.

– Это по северной стене. – Его голос стал собранным, острым, как клинок. В нем не осталось ничего от того мальчика, который только что говорил о Сицилии. – Значит путь к гавани пока свободен. Они начали штурм.

Ника не могла пошевелиться. Она смотрела на кольцо на своём пальце. Всего минуту назад оно было символом будущего. Теперь холод металла въедался в кожу, будто вплавленный, как клеймо. Клеймо их последнего мгновения покоя. Он схватил её за руку, поднимая на ноги.

– Беги домой. Запрись. Не выходи.

– А ты? – её голос был чужим шёпотом.

– Я должен быть там, – он кивнул в сторону дыма и грохота. Его глаза уже смотрели не на неё. Они смотрели туда, где решалась судьба их города. Его города. Он бросился вверх по тропинке, даже не оглянувшись. А она стояла, прижав к груди руку с кольцом, и слушала, как нарастающий рёв атаки хоронил под собой последние отголоски её тихого апрельского утра.

## Глава I

Новый год. Прекрасный и чудесный праздник. Так говорили все вокруг. Вероника тоже хотела так думать. Она заставляла себя верить, что в новогоднюю ночь случаются чудеса и сбываются самые заветные мечты, как верят в прописную истину, которую сам не испытывал. Но стоило зазвучать первым аккордам «Иронии судьбы», как внутри всё сжималось. Память услужливо подсовывала картинку: гирлянда, отражающаяся в слезах на лице матери, и её шёпот, заглушаемый курантами: «Я не заслужила…» Вероника резко тряхнула головой, гоня прочь призрак того вечера. С тех пор для нее Новый год пах слезами. Материнская депрессия сменилась вечными придирками, а тема любви стала минным полем. Она научилась изображать праздник – сначала для класса, потом для парня. Чтобы не быть как она. Чтобы доказать, что её можно любить. Но страх, что ее могут бросить, как это сделал отец, остался таким липким и неприятным, что мысли непроизвольно возвращались к этому эпизоду, который скрыть под пятьюдесятью замками. Поэтому она и сидела сейчас на холодной лавочке у антикварной лавки, пряча по очереди замёрзшие руки в карманы и глядя на свой список. Главный пункт всё ещё был не вычеркнут: «подарок Максу». После трёх часов бесцельного блуждания по магазинам ноги Вероники гудели, а в голове стоял туман. Шопинг был для неё пыткой, а не развлечением.

Лавка встретила её тихим звоном колокольчика, от которого она внутренне съёжилась. Веронике не нравилось повышенное внимание к своей персоне. Внутри было нагромождено всё, что у мира уже отжило свой век: часы с остановившимися стрелками, картины с потухшими красками, вазы, книги, фотографии незнакомых людей, смотревших в никуда. На стене за кассой вместо обоев были старые газеты. Это место дышало не волшебством, а забвением. Продавщица – женщина с ухоженными руками, рыжими кудрями и слишком внимательным взглядом – улыбнулась ей как старой знакомой.

– Добрый день и с наступающим! Может, нужна помощь?

– Ищу подарок для парня. Он любит всякое такое, старинное, – сказала Вероника, чувствуя себя неловко. Ее взгляд упал на витрину. Серебро она не любила – оно казалось холодным. А вот это… Между перстней и кулонов лежало золотое колечко… Простое, золотое, с небольшим сапфиром. Цена была смехотворно низкой. Странно, – мелькнуло у неё.

– Отличный выбор, – голос продавщицы прозвучал прямо над ухом. Вероника вздрогнула. – Думаю, оно ждало именно вас. – Фраза, сказанная тихо и уверенно, пробежала по её спине ледяными мурашками. В этих словах не было поздравления. В них было… узнавание.

– С чего вдруг? – выдавила Вероника, нервно облизывая губы, которые предательски пересохли от волнения.

– Чувствую. Берите. Считайте новогодним подарком. – Продавщица произнесла это максимально невозмутимо, будто такое уже происходит не впервые. Женщина улыбалась искренне, но Вероника почувствовала прилив паники. Бесплатный сыр, ловушка, что-то не то. Её внутренний скептик взбунтовался.

– Спасибо, не могу, – она резко ткнула пальцем в первый попавшийся амулет на соседней полке. – Вот это, пожалуйста. Упакуйте. – Пока продавщица повернулась к кассе, Вероника, чтобы избежать неловкого молчания, снова отвела взгляд к полкам, разглядывая старинные трубки для курения. Терминал, как заметила Вероника, не работал, поэтому быстро достала наличные деньги и расплатилась, а затем получила аккуратный пакетик и, всё ещё смущённая, почти выбежала из лавки, утыкаясь взглядом в пол. На пороге она резко столкнулась с кем-то – твёрдым, высоким, в тёмном пальто.

– Ой, извините, – пробормотала она автоматически, даже не подняв глаз, и прошмыгнула мимо, на улицу. Она не заметила ни его лица, ни того, как он замер, пропуская её, а потом обернулся и проводил долгим, задумчивым взглядом, прежде чем снова шагнуть в лавку. На улице Вероника резко сунула пакет в сумку. Надо просто забыть. Сказать Максу…

Морозный воздух обжёг лёгкие. Она набрала его номер, дрожащими пальцами прижимая телефон к уху. Он ответил на пятый гудок. Голос был ровным, без интонаций.

– Алло.

– Привет, я помешала?

– Честно? Да. Не ждал твоего звонка сегодня.

Сегодня?У неё внутри что-то напряглось и медленно начало проваливаться в ледяную пустоту.

– Ну, так «сегодня» новый год, если ты не забыл, – съязвила она. Ей было неприятно, что он так отвечает.

– Не забыл, что ты хотела?

– Уже ничего. Где встречаемся?

– Вероника, – Максим произнес её имя и замолчал. Это было очень непривычно: его манера общения совершенно была другой. Он был вторым после отца, кто называл ее Никой, но почему-то не сейчас. Её сердце настолько сильно застучало, что стало больно.

– Макс, все хорошо?

– Послушай, – он вздохнул и продолжил. – Не пойми меня неправильно, ты классная, хорошая, замечательная, но…

– Но? – Вероника уставилась на растаявшую крышку канализационного люка, на которой была изображена ель.

– Я тебя разлюбил. Прости. – Максим скинул звонок. В этот миг внутри неё что-то лопнуло с сухим, болезненным хрустом. Три года. Первый поцелуй, клятвы – всё рассыпалось в прах одним щелчком. Телефон выскальзывал из мокрых пальцев. Играли настолько разные эмоции, но одна из всех была ярче и ее было тяжелее сдержать – крик. Слезы душили её изнутри, но она не могла позволить себе разрыдаться посреди улицы. Так уж она была воспитана. Вероника вновь набрала знакомый номер и считала злосчастные гудки. Наконец, на восьмой гудок, Максим ответил.

– Мы можем встретиться? Я хочу, чтобы ты это сказал, глядя мне в глаза. Это последнее, о чем я тебя попрошу, если это все же конец, – сама того не ожидая, произнесла она. Ей не хотелось услышать это еще раз! Слезы начали скатываться одна за одной по щекам, но холодный воздух быстро заставлял их подмерзнуть. Я не хотела этого. Не хотела расставания. Я хотела любить одного. Почему все так?

– Хорошо, встретимся на нашем месте. В последний раз. – Послышались гудки, и она из последних сил удержала себя на ногах. Ее мечты быть счастливой разрушились только что. И вот оно случилось. Тот самый поворот сюжета, которого она боялась с тринадцати лет. Не в кино, а здесь, недалеко от парка аттракционов, пахнущем горячим шоколадом и морозом. Пророчество, нагаданное ей собственным прошлым, сбылось.

Их местом был небольшой сквер, недалеко от парка аттракционов. Там случился первый поцелуй Вероники. Максим в школьное время был местным «плохим парнем», вседевчонки сходили от него с ума. И она была в их числе. С восьмого класса была тайно влюблена в него, всячески это скрывала, ведь не считала себя достойной его. Думала, что не подходит ему внешне. Он узнал о её чувствах, когда на очередной дискотеке не хотела идти в спортзал на медля, и ее школьная подруга закричала: «Да что ты увязалась за этим Скворцовым? Ничего с тобой не будет, если он не подойдет к тебе!». И именно в этот момент Максим проходил мимо. Веронике хотелось провалиться сквозь землю и повернуть время вспять, чтобы ничего не произошло, но, как оказалось, Максим не смог выкинуть это из головы и, когда на следующий день после дискотеки, он подошел к ней, чтобы поговорить об этом. Он предложил встречаться, но ничего толком обещать не мог. И вот так, ни с того ни с сего, они пробыли вместе целых три года Сейчас, стоя в сквере, она понимала, что перед глазами проносятся все моменты, связанные с ним.

– Вероника, – она обернулась на голос. Вне сомнений он принадлежал Максиму. В его глазах была пустота, ни намека на те чувства, которые были в нем до этого дня. Еще вчера его взгляд был наполнен любовью, а теперь она видела презрение. Как можно так быстро распрощаться с теми чувствами, что наполняли человека три года? Он подошел довольно быстро. Морозный ветер подул ей в лицо, и она уловила аромат Максима. Те самые духи, которыми он пользовался с 9 класса. Тот самый запах, который крепко-накрепко ассоциировался с ним. Родное и любимое. Внутри груди заворачивался узел боли. Она понимала, что это все взаправду.

– Привет, – это все, что смогла сказать, глядя на него.

– Я тебя разлюбил, – он смотрел ей в глаза и абсолютно спокойно, будто совершенно постороннему человеку, произнес эти слова. Хотя, теперь уже да, она ему никто.

– Как давно?

– Помнишь день рождения Михи? – Миша являлся лучшим другом Максима, они были друзьями почти с пеленок. Вероника доверяла другу своего парня.

– Да, оно было неделю назад, – в её горле встал ком.

– Там я и понял, что больше не люблю тебя. – Макс стоял и рассматривал гирлянду, что пустили по молодым елям, стоящих в сквере.

– Кто она?

– Что? – он усмехнулся, будто она сказала бред, но его глаза внезапно загорелись от счастья. – Это не из-за девушки.

– Не ври! – голос Вероники окончательно сорвался. – Не ври хотя бы себе! Невозможно разлюбить человека за неделю. Особенно тому, кому ты клялся во всем. Причина в девушке.

– Ты ненормальная? Нет, не в девушке. Просто я тебя не люблю, понимаешь? – Она просто стояла и смотрела на него, понимая, что тушь сейчас потекла, а нос покраснел. Это было больно. Как ножом по сердцу, будто его просто порубили на кусочки. А его взгляд говорил о безразличии.

– Ты и не любил, – голос её был плоским, как лед на луже. Он пожал плечами, его взгляд скользнул по гирляндам, будто её слова были не важнее погоды.

– Любовь – это для кино, Ника. Нам было… удобно. Ты была предсказуема. Мне это нравилось. А теперь нет. – Он наконец посмотрел на неё, но в его глазах не было ненависти. Там была пустота. Та самая, из-за которой у Вероники внутри всё оборвалось. Его не нужно было ненавидеть, чтобы причинить боль. Достаточно было перестать замечать.

– Нет.

– Что «нет»? Не люблю недосказанность, которую ты обожаешь, – Максим гулко фыркнул и отвел глаза в сторону.

– Вероника. Не Ника. Ты утратил сегодня возможность так меня называть. – Она произнесла это монотонно, почти в пустоту. В ту самую, с которой ее, уже бывший, парень смотрел.

– О’кей, Ве-ро-ни-ка, – он сделал акцент на имени девушки, будто издеваясь. – Все равно не желаю вести с тобой дальше диалог. У меня дела. – Максим собирался развернуться на пятках, но Вероника быстрее подала голос:

– Передавай новой девушке, что я желаю вам счастья. Прощай и спасибо за все. – И только после этого первой покинула сквер. Это конец. Вероника была уверена, что он встретил другую. Пусть будет счастлив. А ей больше ничего не хотелось. Она была всегда одна, никому не нужна. Для родителей она плохая, что ни разу не слышала от родной матери слов любви. Отец, после того, как ушел, ни разу не связался с ней. Теперь и человеку, которому она отдавала любовь, которую недополучила, она больше не нужна. Именно поэтому в её голове всегда были такие паршивые мысли о суициде, а также попытки. Хотя она бы не назвала это попытками, так, обычный селфхарм. Хоть у Вероники и была подруга, Настя, которой было не все равно, но близко не хотелось ее подпускать, чтобы не было больно. На этот раз, никто не узнает и не увидит, что у неё на душе. Список предателей был готов: отец, мать, а теперь еще и он. В полном тумане мыслей она шла до дома, брела и витала в своих мыслях, рассуждениях. Было плевать, что прохожие могли посмотреть как-то не так. Какая им вообще разница, что у меня произошло? Пусть катятся к чертям собачьим и отмечают свой поганый новый год!Перед глазами Вероники открывались картины, где дети катаются на снежных горках, а все молодые и взрослые идут по домам с огромными пакетами покупок к праздничному столу. Город ликовал вокруг; от какого-то подъезда пахло жареной курицей и мандаринами – запах чужого, нормального праздника, от которого еще более тошно. Вероника шла, чувствуя, как внутри, за ребрами, растет и звенит пустота. Холодная, абсолютная, как космос. Казалось, если кто-то крикнет рядом, эхо отзовется именно оттуда, из этой внутренней пропасти. Квартира встретила её гулким эхо. Настя уехала еще неделю назад к своим родителям в соседний город на все каникулы. Она это сделала для того, чтобы не мешать своей подруге проводить время со своим парнем. Но кто же знал, что по итогу Вероника останется одна… Поэтому, возможно, ей так лучше. Она прошла в гостиную, включила телевизор для фона, а сама отправилась в ванную, чтобы смыть косметику и это состояние, которое давило изнутри. Взглянув на себя в зеркало Вероника поняла, что выглядит еще хуже, чем обычно: разводы от туши уже обрамляли подбородок, а нос был невероятно красный – не понятно это от мороза или от слез, а глаза были опухшие, что на утро она вряд ли сможет вообще их открыть. Отвратительна. Вероника посмотрела еще раз в свое отражение, а затем достала из ящика под раковиной маленькое лезвие: она уже привыкла прятать так, чтобы никто не мог найти. Всего раз. Быстро. А потом станет легче. Она никогда не смотрела на то, как режет свои руки, лучше смотреть на свое лицо в этот момент, иначе можно замешкаться и передумать это делать. Боль была острой и чистой, как щелчок. И – о чудо – непрерывный, мучительный рой мыслей «недостаточно», «не справилась», «бросили» на мгновение стих. Осталось только ясное, чистое жжение на коже. И благословенная, оглушительная тишина в голове. Та самая, которую она искала в каждом обезболивающем и алкоголе, а нашла тут, в лезвии. Вероника включила ледяную воду в кране и подставила под нее запястье левой руки. Хорошо. Она подержала руку еще минуты две под водой, а затем выключила. Холодная вода помогала остановить кровь, чтобы не испачкать ничего. После этого Вероника решила позвонить маме, чтобы узнать как у той дела. Но разговор с матерью стал финальным пинком. Голос в трубке, полный раздражения: «И что ты теперь будешь делать? Опять будешь ныть, как и всегда, когда что-то идет не по-твоему?» Вероника бросила трубку, прижав ладони к ушам. Нет, мама, это ты любишь ныть.Её трясло. Она ненавидела всех. И больше всего – себя. Свою неспособность быть любимой, свою вечную неправильность. Возникло еще раз желание пойти в ванную, но она налила себе шампанского, купленного для двоих, и села перед телевизором. За пять минут до боя курантов на телефон пришло его сообщение: «Прости, я желаю найти тебе счастье. С новым годом.» Вероника ответила «Спасибо» и «Будь счастлив», чувствуя, как эти слова проваливаются в ту же внутреннюю пустоту. Бой курантов прозвучал громко и пафосно. Президент говорил о надежде. Вероника подняла бокал к экрану.

– Ну что, Ника, – прошептала она в такт тиканью часов, – с новым годом, с новыми проблемами, с новой жизнью? Определенно, да. – Она выпила. Шампанское было кислым и пустым. Закрыв глаза, она сделала то, что делала каждый год:

– Хочу, чтобы эта боль наконец прекратилась. Или чтобы я наконец умерла. А лучше и то, и другое.

Тишина после поздравлений была оглушительной. Вероника встала с дивана, на котором очень удобно уже расположилась после одной выпитой бутылки шампанского. Перед глазами уже немного все плыло. Она не планировала так напиваться, ведь обычно она этого не делает. Вероника посмотрела в сторону прихожей.

– Точно… пакеты, – пробубнила она себе под нос. – Там подарок для Насти, занесу ей в комнату. – Мысли плыли медленно и вязко, а тело совсем не слушалось. Мир уплывал из-под ног при малейшем движении. Вероника достала из одного пакета коробку с подарком для подруги. Это была серебряная подвеска с буквой «А». Настя давно хотела подобное, плюс предпочитает серебро, потому что на золото у нее аллергия. Этот забавный факт так поражал Веронику: у Насти аллергия на золото, а у нее – на серебро. Инь Ян, не иначе. Она прошла в комнату к своей подруге и положила коробочку ей на кровать, а затем поймала себя на мысли, что снова хочется плакать. Вероника понимала, что ей предстоит провести одной дома целую неделю, наедине с самой собой. Насте она не стала рассказывать о том, что с Максимом все кончено, ведь подруга могла бы сорваться и поехать к ней, оставив родителей. Это неправильно. А она… У нее теперь была целая неделя впереди. Неделя, чтобы вдоволь, без посторонних глаз и упреков, «настрадаться» в одиночестве. Она еще раз глубоко вдохнула воздух в комнате Насти и вышла. Затем отправилась в ванную. Проверив, что ни где ничего не запачкала своей кровью, Вероника почистила зубы, расчесала свои кудрявые волосы для того, чтобы заплести на ночь косу. Тут же пришло на телефон сообщение от подруги:

«Подружка, с новым годом! ❤️Надеюсь, что вы там отлично проводите время 😉Мне у предков уже скучно…»

Из уст вырвался смешок, но Веронике ничего не оставалось, как ответить положительно и поздравить Настю. После написания сообщения она отправилась в свою комнату. Виски начали раскалываться от выпитого шампанского, веки наливались свинцом. Не придумывая больше ничего, Вероника повалилась в кровать. Как только она закрывала глаза перед ними появлялся образ Максима, не тот, который она видела сегодня, а тот, что был с ней до этого – любящий. Стало вновь больно и слезы образовывали где-то внутри ком, который мешал дышать.

Я не хочу больше плакать. Я устала. Только бы уснуть. Только бы этот день кончился.

## Глава II

Семь дней. Целая неделя выпала из жизни, растворилась в серой вате апатии. Время мерялось не часами, а приступами гнева, волнами пустоты и далёким, назойливым гулом праздника из соседних квартир. Вероника почти не вставала с постели, двигаясь лишь по одному маршруту: кровать – ванная. Чтобы смыть. И чтобы снова почувствовать острую, чистую боль, которая на секунду прогоняла прочь весь мысленный хаос. А когда запястья покрылись частоколом пересохших красных строк, она, с тем же пустым спокойствием, взяла лезвие и провела первую линию на бедре. Глубоко. Без колебаний. Так, чтобы никто не увидел. Чтобы это было только её.

Мир за стенами квартиры перестал для неё существовать. Единственной реальностью были сообщения от Насти, на которые она отписывалась механически, выстраивая хрупкую стену вранья: «Всё ок», «Отлично погуляли», «Соскучилась». Каждое отправленное слово оставляло во рту привкус пепла и предательства – не столько по отношению к подруге, сколько к самой себе. И вот, сегодня, в рождественскую ночь, эта стена дала трещину. «Нужно обязательно погадать!» – светилось на экране. Вероника отвела взгляд от экрана. За окном… Но телефон снова завибрировал. «Не выкидывай выплавку из воска, я хочу сама посмотреть. Вечером приеду.» Эти строчки ударили по солнечному сплетению, вышибив остатки дремотного отупения. Холодная волна паники поднялась от кончиков пальцев. «Вечером». Сейчас утро. У неё есть считанные часы. Часы, чтобы стереть с себя все следы этой недели, притвориться человеком. Или… сдаться. Правда была в том, что Настя уже ехала. Билеты из Великого Новгорода были куплены заранее. Через два с половиной часа пути её личная тишина должна будет расколоться. Вероника судорожно поднялась с кровати. Тело отозвалось тупой болью в бёдрах. Черт. Я ей обещала.

Она метнулась в ванную, и по пути её накрыло: вспышка памяти – Настин исступлённый голос, крик, её собственные руки, скрытые под широкими манжетами. Тот скандал два месяца назад. Настя тогда впервые увидела… это. Устроила истерику, требовала врача. Говорила, что это ненормально.А что такое нормально? – пронеслось в голове сейчас, пока она лихорадочно забралась в душ. Страх перед лечением был сильнее: обращение за помощью казалось капитуляцией, признанием, что её «островок» боли – не убежище, а тюрьма. Не всё так критично, – автоматически повторила она мантру, глядя на следы в зеркале. Но критика была уже здесь, в виде смс, и ехала на поезде. Веронике пришлось все делать быстро: принять душ, привести себя в более-менее человеческий вид, надеть какой-нибудь джемпер, чтобы не вызывать подозрений, убрать в гостиной, там где до сих пор лежали бутылки из-под шампанского, а еще фантики от конфет, которые она покупала еще тридцать первого декабря. Когда был убран последний фантик – в дверь позвонили.

– Настя? – прошептала вслух Вероника и взглянула на часы. 12:55. Если это она, то рано. А вдруг… Максим?Сердце пропустило глухой стук, что желудок резко скрутило. Звонок в дверь повторился еще трижды, отчаянно и настойчиво, а Вероника решила захорониться в квартире, будто дома никого. Но вскоре она услышала звук поворачивающегося дверного замка и быстро забежала в ванную. Гениально, Ника, ничего не скажешь. Думай, как будешь выкручиваться… Не придумав ничего лучше, она включила воду и сунула под струю ранее уже вымытые волосы. Дверь хлопнула. Вероника, стараясь дышать ровно, профессионально натянула полотенце на голову, образуя тюрбан и вышла встречать подругу. В прихожей пахло морозом и женскими духами. Яркая, активная и максимально позитивная подруга была словно тот проблеск света в кромешной тьме.

– Я звоню-звоню, а ты мне не открываешь, не ждала, подружка? – Настя, жуя жвачку, стягивала с ног свои замшевые ботфорты и хитро улыбалась, заглядывая в комнату. Было не трудно понять, что она высматривала Максима, как причину почему Ника не могла открыть.

– Я… Была в ванной… – Вероника немного запнулась, но поняла, что если сейчас ошибется, то все, пиши-пропало.

– Да расслабься ты, – сняв верхнюю одежду, Настя еще раз заглянула в комнату, а затем в гостиную и после набросилась с объятиями. – С новым годом! Я так соскучилась!

– И я… Очень. – Последнее прозвучало почти бесшумно, но искренне. Вероника не смогла себя пересилить и обнять подругу в ответ. Возможно, это показалось странным, но всегда можно сделать скидку на то, что она просто «не успела». Настя отстранилась, держа ее за плечи, а взгляд, который еще секунду назад был сияющим, стал пристальным, сканирующим.

– Слушай, а ты чего такая… серая? – спросила она напрямую, не отпуская. – Снова Максим? Не уж-то подарил не то, что ты хотела? – Настя вновь попробовала пошутить, но ничего не вышло. Лицо Вероники стало бледнее, чем было. Это был тот самый вопрос, который она не хотела слышать. Точнее имя того, кто в этом замешан. Воздух в прихожей загустел.

– Не… Нет. Он тут не при чем, – выдавила Вероника, глядя куда-то мимо плеча подруги, на вешалку, где висел ярко-красный палантин – пятно чужой, нормальной жизни.

– Тогда что? – Настя нахмурилась. Ее интуиция, та самая, что всегда считывала малейшие вибрации голоса или «не такие» взгляды, уже била тревогу. – Ника, посмотри на меня. Что случилось?

И Вероника не выдержала. Она не смогла выстоять перед «считывающей машиной-эмпатом-Настей». Вся ее стена посыпалась перед глазами.

– Мы… расстались. В канун нового года. – Губы дрожали, а в носу нестерпимо щипало от накатывающих слез. Фраза прозвучала тихо, будто она признавалась в преступлении. По сути, так оно и было. Преступление – несдержанное обещание.

Настя не закричала. Не заругалась. Она отпустила её плечи, сделала шаг назад и медленно, очень медленно опустилась на табуретку в прихожей. Её лицо было абсолютно пустым. Это пустое, нечитаемое выражение было в тысячу раз страшнее любой истерики. Она смотрела на Веронику, но будто не виделa её, а виделa ту стену вранья, которую та выстраивала целую неделю. «Всё ок», «Отлично погуляли».

– В канун, – наконец повторила Настя голосом, лишённым всех интонаций. – Значит, весь этот новый год… ты одна. Наедине с этим состоянием. – Это не был вопрос. Это был приговор. Констатация факта, от которой у Вероники внутри всё сжалось в один тугой, болезненный ком.

– Насть… – начала она, но не нашла слов. Все слова остались в той стене, и теперь лежали у её ног грудой щебня.

– Ладно, – резко встала Настя, отряхнувшись от оцепенения, как от снега. Её глаза блеснули уже знакомой Веронике решимостью. – Ладно. Раз так… Значит, он последний подонок, а ты – свободна. И теперь у меня для тебя есть два подарка и одно железное предложение. – Она наклонилась к своей объёмной дорожной сумке. – Первое, – Настя вытащила фирменную коробку дорогих конфет, – это для поднятия настроения. А второе… – Её взгляд упал на старый бумажный пакет из антикварки, который Вероника в день расставания сунула в свою небольшую сумку и с тех пор даже не открывала.

– Что это у тебя тут, уже антиквариат собираешь? – Настя потянула за пакет двумя пальцами, немного небрежно, а потом заглянула во внутрь. – О, амулет! Мило. А это что такое? – Она вытащила со дна пакета маленький бумажный сверток. Вероника замерла, потому что не помнила. Наверное, чек, который я смяла.– Ника… Это же… – Настя развернула бумагу и подняла на подругу не восторженный, а осторожный, изучающий взгляд. – Откуда у тебя такое?

В руках подруги было то самое кольцо из антикварной лавки, которое заприметила Вероника. «Оно ждало именно Вас» – эхом зазвенело в ушах, а после от макушки до пят прошел будто разряд тока, ладони вспотели, а сердце бешено заколотилось. Сама не поняв как, но Вероника мигом подлетела к Насте и выхватила кольцо, которое в секунду обожгло руку.

– Ай! – Кольцо отлетело к порогу и подруга подошла, чтобы поднять.

– Твоя реакция заставляет меня думать, будто ты воришка, – начала она. – Но… то, как ты его откинула – отрицает мою догадку. Откуда оно?

– Из антикварно лавки, где я покупала Максиму амулет, – не отрывая взгляда от кольца, Вероника кивнула в сторону пакета с амулетом, что лежал на тумбочке.

– Что делать думаешь? А в какой лавке ты была? – Настя все также держала кольцо и рассматривала его. – Подружка, могу сказать, что это, – она чуть ближе поднесла к глазам Вероники кольцо. – Целое сокровище.

– Я была на Петроградке, зашла в первую попавшуюся лавку. Ты же знаешь… Максим, ему нравилось это, – она стушевалась при упоминании своего бывшего парня. – Я просто хотела сделать приятное…

– Ты ему – приятное, а он тебе дерьма под новый год, – Настя даже не посмотрела на Нику, все также рассматривала кольцо. – Ой, прости, ляпнула, – поняв, что сказала не то, извинилась.

Вероника обхватила себя, будто обнимая, и пожала плечами. Она права, дерьма было достаточно.

– Ника, кольцо характерно для пятнадцатого века. Смахивает на византийское золото. Посмотри, – Настя подошла поближе, помня, что у подруги «странная» реакция на кольцо, не отдавая в руки, показала на внутренней стороне кольца что-то похожее на гравировку.

– Ничего не понятно… Может стоит показать кому-нибудь? Или вообще, давай я отнесу это кольцо обратно?

– Оно твое – тебе решать, – Настя пожала плечами и начала заворачивать украшение обратно в сверток.

– Оно не мое, – Вероника сложила руки на груди. – Это вообще ошибка. – Она проследила за тем, чтобы кольцо было убрано обратно в тот пакет, в котором сюда попало.

– Может это не случайно, не думала об этом?

– Опять ты со своими «шаманскими» штучками? – Фыркнула Ника, показывая кавычки в воздухе.

– Не «шаманскими», – Настя повторила движение кавычек в воздухе. – А таро и астрологией.

– Ты же знаешь, что я в это не верю.

– Я тоже, но это жуть, как интересно!

Вероника закатила глаза и на пятках развернулась в сторону кухни. Но подруга продолжала упрямо стоять у тумбочки в прихожей и явно думать о кольце. Все было понятно как дважды-два: у Насти, как у историка, появился новый интерес на вещь. Жаль, что я не могу проявить такой энтузиазм. Не сейчас.

– Я хотела спросить, – послышался голос из прихожей. – А ты нашу учебную почту не проверяла? Не скидывали табель по архивной практике? – Настя зашла на кухню с коробкой конфет и маленьким презентом с бантиком.

– Нет, я… Я вообще забыла об этом, – Вероника потупила взгляд. – Ближайшее время отправят, скоро новогодние праздники завершатся.

– Я, если честно, тоже.

– Как думаешь, Насть, много у кого будет «зачет»?

– Я думаю, что да. Практика была легкой.

– Точно, – Вероника улыбнулась, впервые за неделю, и подошла к вскипевшему чайнику. – Хотя я вот не до конца поняла смысл, как все делать.

– Давай дождемся рассылки на почту и не будем гадать, – Настя открыла коробку конфет, а затем отпила растворимый кофе, который Вероника успела сделать. Действительность была такова: архивная практика – первый этап к преддипломной практике. А после новогодних праздников нужно предоставить наработки по диплому, с которым у нее были небольшие проблемы.

– Как думаешь, меня сильно будут ругать в деканате за отсутствие наработок? – Вероника посмотрела на Настю и откусила конфету. Взгляд подруги был веселым и стало ясно: она сейчас попробует пошутить.

– У тебя в прихожей лежит артефакт, который так или иначе может подходить к этим твоим периодам, – она многозначительно прикрыла глаза, отпивая кофе. – И ты еще спрашиваешь?

– Насть, я не хочу трогать это кольцо… Оно еще и жжется, вдруг это даже не золото, а серебро позолоченное, на которое, к стати говоря, у меня аллергия! Ровно такая же, как и у тебя на золото, но ты, почему-то, спокойно его держала.

Настя закатила глаза с такой силой, что, казалось, увидела собственный затылок.

– Ой, да ладно тебе с этой аллергией! Ну не носи ты его, в конце концов! – Она махнула рукой, делая вид, что сдаётся. Но в её глазах по-прежнему играл азартный огонёк. – Ладно-ладно, не буду приставать. Но знаешь, о чём я тут подумала, пока ты воду кипятила.

Вероника смотрела на неё с подозрением, жуя конфету.

– Я подумала, – Настя поставила чашку со звонким стуком, – что тебе вообще не обязательно его трогать. Ты же историк, в конце концов, а не ювелир. Есть же куча способов изучить вещь, не хватая её голыми руками. Фото в макрорежиме, например. Или… – она сделала многозначительную паузу, – показать её специалисту, у которого есть и руки в перчатках, и лупа, и, скорее всего, полный иммунитет ко всякой позолоте или этому твоему серебру. – Она наблюдала, как эта мысль медленно доходит до Вероники. – Но мой тебе совет: не отдавай кольцо или сделай это чуть позже. Когда тебе еще раз выдастся возможность изучить что-то настолько ценное лично?

Вероника поджала губы и гулко выдохнула. Настя была права.

– Ладно, но это будет только на момент исследования при подготовке к диплому. Потом я его верну.

– Умница, – подруга хлопнула в ладоши. – А теперь то самое «второе», от которого я отвлеклась на твое это кольцо. – Она открыла маленькую коробочку, в которой была маленькая статуя древнегреческой богини Ники. – Твое имя – победа и я хочу, чтобы ты смогла выиграть эту борьбу с самой собой. Надеюсь, для тебя эта маленькая статуя будет большим напоминанием об этом.

Вероника ничего не смогла ответить и просто обняла подругу и расплакалась. Все то, что накопилось за неделю, прорвалось градом. Отчаяние. Боль. Страх. Оно все было смешано в тугую петлю, которая с каждой попыткой быть «нормальной», затягивалась на шее и душила. Настя обняла в ответ и очень тихо говорила: «Ты не одна».

– Ника, я рядом. Если тебе нужна помощь – зови. Ты мне не мешаешь, не надоедаешь, не навязываешься и уж тем более ты не лишняя! Пожалуйста, хватит так думать. Даже если тебе кажется, что сейчас не все хорошо, то каждый новый день мы будем искать хорошее, чтобы ты поправилась. Бог с ними, этими парнями. На них свет клином не сошелся! Цени себя и жизнь. Она одна – других, к сожалению, не будет.

Они просидели так, в тишине, которую нарушали лишь всхлипывания Вероники, пока слёзы не иссякли сами собой, оставив после себя пустоту, но уже не тупую и ядовитую, а усталую, почти мирную. Настя встала, чтобы налить свежего чаю, а Вероника уставилась на маленькую бронзовую Нику, поймавшую слабый луч света из окна. Победа. Прямо сейчас это слово казалось невероятным. Но где-то на дне, под грудой щебня, шевельнулось что-то твёрдое. Не надежда даже – а просто решение. Решение не сдаваться. Хотя бы сегодня. Хотя бы ради этой фигурки и этих рук, которые её держали.

– Спасибо тебе, Насть. За все.

– Расслабься, подруга, я просто люблю тебя и забочусь. – Она мягко улыбнулась и продолжила: – Пойдем погадаем. Я теперь знаю, что ты не гадала в ночь на Рождество. Нужно мозги разгрузить.

Вероника рассмеялась. Этот смех Настя слышала последний раз накануне своего отъезда к родителям, когда они вдвоем дурачились и пародировали одного из их преподавателей. Тревога за подругу немного отступила, но не до конца. Там где есть смех – всегда следом идут слезы.

– Хорошо, я вся твоя и этих шаманских штук.

Настя потянула Веронику за руку в свою комнату и там ее ждал подарок. Тот самый, в изящной коробочке, который Ника купила ещё тридцать первого декабря и в пьяном полузабытом состоянии положила подруге на кровать. Она совсем забыла уже о нем, была уверенна, что куда-то закинула подарок для подруги в самый дальний угол.

– Ника… – Настя подошла к своей кровати. – Совершенно не нужно было… – Она открыла коробочку и достала оттуда подвеску на шею с буквой «А».

– Я знаю, что ты давно хотела, но все откладывала. Для меня это стало отличным поводом сделать тебе подарок, – Вероника скрестила руки на груди, будто создавая барьер. Она знала, что Настя не «нападет», но все равно машинально защищалась от всех. Подруга ее тут же вскочила и обняла, поблагодарив еще раз, а после подошла к своему туалетному столику и начала примерку.

– Ника! Это так красиво! Серебро, иногда выигрышней золота! – С небольшой издевкой усмехнулась Настя, глядя на Веронику боковым зрением. Эта фраза заставила ее посмотреть в сторону своей комнаты, куда она закинула тот самый пакет из лавки. Подруга уже вовсю достала карты Таро и приготовила им место на полу, зажгла свечи и начала «таинственно» зазывать Веронику:

– Ай, красавица, иди ко мне, погадаю я тебе, – Настя сдерживала смех, но держала роль достойно.

– Давай уже, гадай, ведьмочка.

И Настя принялась за дело: перетасовала колоду, дала ее в руки Вероники и попросила ее двинуть часть колоды «на себя», а затем то, что сдвинуто, убрать вниз колоды, и задать мысленно вопрос. Что меня ждет? А после Ника передала колоду подруге и та начала вытягивать три карты.

– Паж Мечей, – произнесла Настя. – Это то, что было. Говорит о недавнем болезненном разрыве, резких словах, которые ранили. О каком-то важном известии, которое все изменило… – Она подняла взгляд на Веронику. – Все верно. Это про Макса.

От имени бывшего парня у Вероники закрутило живот. Будто ее сейчас стошнит. А Настя знала, что эти «мечи» не только про душевную боль.

– Давай не будем его упоминать? – Подруга лишь утвердительно кивнула.

– Девятка Мечей. Ты в ловушке собственных мыслей, Ника. Это твое настоящее. Это карта беспокойства, которая не дает спать по ночам. Ты сама себя терзаешь.

После этих слов Вероника захотела бросить эту затею с гаданием. Это просто карты. Это неправда! Настя просто хороший считыватель людей.

– Колесо Фортуны, – голос подруги вырвал Веронику из ее мыслей. – Это мощно! Карта хорошая. Она говорит о том, что твоя жизнь стоит на пороге огромного, кармического поворота. Что-то из прошлого… Вернётся, чтобы завершить круг. Судьба вмешается. Это не про бытовые дела.

На словах «прошлое» и «судьба» сердце пропустило два гулких удара, будто оно запускалось заново. Руки заледенели в момент, что Вероника тут же решила их размять и разогреть. Настя же была вся в картах и думала о своем.

– Ну, в общем… Всё сходится с тем, что происходит.

– Судьба у меня проста – получить диплом и забить на представителей мужского пола, – Фыркнула Вероника. И в этот момент, когда Настя собирала карты, выпала еще одна, «рубашкой» вверх.

– Вот это вот судьба, а не то, что ты там только что сказала, – Подруга с полными глазами энтузиазма перевернула карту. – Перевернутая Императрица.

– Ну и что это значит?

– Будто какая-то женская энергия, творческое начало в тебе… Заблокировано очень старой болью. Как будто ты носишь в себе память о какой-то утрате, которая не твоя, но стала твоей, – Настя это все сказала тихо, будто это вообще не было про подругу.

Вероника чувствует, что внутри что-то «кипит». Живот крутило, как при мандраже. Непонятное и странное чувство.

– Всё, хватит. От этих свечей… нехорошо. Пойдём чаю попьём. Я спать хочу.

Настя понимающе посмотрела. Вероника не была любительницей этого всего, хотя всегда поддерживала ее. Но и сейчас подруге было не до этого. И это было правдой. Вероника страдала и переживала боль. По-своему, неправильно. А Насте оставалось лишь быть рядом в нужное время и момент, чтобы не допустить того, что иногда описывает «Девятка Мечей»…

## Глава III

Возвращение в университет после каникул напоминало погружение в чужой, слишком громкий сон. Вероника шла по коридору, и каждый окрик, каждый взрыв смеха отдавался в висках тупой болью, будто её слух за время затворничества отучился фильтровать шум. До тошноты. Настя, бодро шагавшая рядом, что-то говорила о новой палетке теней, что недавно видела в магазине косметики, но слова тонули в общем гуле. Спасительным якорем был макияж. Утром, перед зеркалом ванной, она наносила его с почти ритуальной тщательностью: плотный чёрный карандаш по внутреннему веку, дымчатые тени, слой туши такой толщины, что ресницы казались тяжелыми. Это была не красота. Это была граница. Чёрная рамка, отделяющая её внутренний мир – серый, липкий, безвоздушный – от внешнего.

В аудитории «312» на доске висело расписание дипломных семинаров. Настя, щурясь, прочитала вслух:

– «…консультант – Ласкарис Г.А., к.и.н., РНБ. Первая организационная встреча – сегодня, 14:00, конференц-зал библиотеки». – Имя «Ласкарис» прозвучало как удар низкого колокола. Вероника ничего не знала об этом человеке, но сама фамилия – громогласная, с щебетом «ск» посередине – вызывала смутное, беспокойное чувство, похожее на забытый сон.

– Ласкарис… – Вероника повторила эту фамилию, как бы пробуя на вкус. – Он что, грек?

– Я как-то с ним пересекалась в библиотеке, были вопросы по ведению архивного дела во время нашей недавней практики, внешне он как греческая статуя – красивый, холодный и неподступный.

– Всех-то ты знаешь! – Вероника закатила глаза и улыбнулась подруге.

– Ника, хочешь жить – умей вертеться… И заводить знакомства! – С укором произнесла Настя, жуя жвачку. Они вместе отправились на следующую пару по философии. К двум часам Веронику накрыла свинцовая усталость. Бессонные ночи, проведённые в порочном круге мыслей о Максиме и лезвии, а еще эти скучные убаюкивающие пары давали о себе знать. Веки наливались тяжестью, тело просило забытья. Конференц-зал библиотеки был полутемным, прохладным, и в его гробовой тишине сон казался единственно разумным занятием. Она прокралась внутрь одной из последних и забилась в самый дальний угол, в кресло у окна, затенённое высоким шкафом с фолиантами. Здесь её не было видно. Здесь можно было притвориться пустым местом, раствориться в прохладной тьме. Она сняла очки, которые носила для снятия напряжения, прикрыла глаза, чувствуя, как тяжёлый, сладкий мрак начинает затягивать её. Дверь открылась ровно в четырнадцать ноль-ноль. Он вошёл без стука. Высокий, в тёмно-сером свитере, с лицом, которое казалось высеченным из слишком спокойного мрамора. Как Настя и сказала. Греческая статуя.Он не посмотрел на аудиторию, не искал зрительного контакта. Его движения были экономными, лишёнными всякой театральности, будто он пришёл не читать лекцию, а провести инвентаризацию.

– Добрый день, – его голос был ровным, без интонаций, и заполнил тишину, как холодная вода заполняет стакан. – Меня зовут Георгий Алиевич Ласкарис. Я из Отдела рукописей Российской Национальной библиотеки. В течение семестра буду курировать те ваши работы, что касаются Византии, темы которых вы получили в сентябре. Он включил проектор. На экране возникла первый слайд— сухой список тем. Он начал говорить: о методологии, об архивах, о типичных ошибках. Говорил чётко, безупресно грамотно и смертельно скучно. Его взгляд скользил где-то над головами студентов, по стене в конце зала, по пыльному лучу света из окна – куда угодно, но не в лица. Он был здесь как функция, как воплощённый алгоритм. Вероника, пряча зевок в ладонь, наблюдала за ним сквозь дремоту. В его бесстрастности, в этой ледяной, полной отрешенности было что-то… знакомое. Не лицо – состояние. Состояние человека, который находится здесь телом, а умом – где-то в другом времени, в другом измерении. Ей стало почти жалко его. И одновременно – необъяснимо страшно. Он закончил ровно через сорок пять минут, ответил на два вопроса такими же лаконичными, безжизненными фразами и собрал бумаги.

– Со списком дипломников ознакомлюсь позже, – сказал он уже на выходе. – Ваша задача: к концу января предоставить мне наработки по дипломной работе. По вопросам обращайтесь на почту.

И вышел. Не оглянувшись. Не заметив ни Настю, которая восторженно шептала «Какой он интересный!», ни Веронику, которая так и просидела весь семинар в своём тёмном углу, невидимая, как и хотела. Единственное, что она вынесла из этой встречи – ощущение ледяного сквозняка, будто в зал ненадолго вошла не человек, а призрак из тех самых архивов, о которых он так равнодушно рассказывал.

– Он великолепен! – Настя все не могла успокоиться, собирая вещи. – Жаль, моя дипломная работа не по Византии, как у тебя… Хотела бы я с ним поработать в одном кабинете.

– В смысле!? – Вероника наконец оторвалась от кресла, сонное оцепенение сменилось легкой паникой.

– Подруга, ты чем занималась сорок пять минут? Спала что ли? – Настя посмотрела на нее с притворным ужасом. Вероника промолчала и виновато опустила взгляд. – Ты серьезно? Ласкарис сказал, что будет работать с каждым индивидуально, из его списка. Я записала его электронную почту. Так уж и быть, поделюсь, если она тебе нужна.

Сердце Вероники оборвалось, совершив один глухой, тяжелый удар где-то в районе горла. Как я могла на этом моменте задремать? Позорище… Он, наверняка, видел. Было страшно от того, что этот ледяной сквозняк будет до самой защиты диплома преследовать ее.

– Насть, а он видел?… Ну… – выходя в коридор, начала она.

– Как ты храпела? – Подруга взглянула на Веронику и сымитировала храп, а затем рассмеялась. – Нет, он даже не смотрел ни на кого. Просто сообщил информацию, будто этот текст заучен на несколько лет вперед.

– Я уже подумала, что он заметил. – Вероника гулко выдохнула и немного приободрилась. – Ну что, на сегодня у нас пары закончены. Может по кофе?

– Я тоже хотела тебе предложить, а еще… – Настя достала телефон и открыла страницу на сайте знакомств. – Посмотри, какой интересный молодой человек меня приглашает на свидание! – Вероника скептически окинула взглядом фотографию мужчины.

– И ты пойдешь? Он какой-то… Бандит, что ли.

– Нет, конечно, хоть он и симпатичный, но мне нужен богатый.

– Зачем? Ты же умная. Планируешь в магистратуру идти.

– Ника, магистратура меня не прокормит, а вот богатый муж – да, – Настя рассмеялась, видя лицо подруги. – Да шучу я!

Они вышли из университета и отправились в кофейню. Морозный воздух был как нельзя кстати для моментального пробуждения. Идя по улице каждая была занята своим: Настя снимала видеосообщения для своего блога, а Вероника – просто шла рядом и не думала ни о чем. В голове было тихо. Кофейня оказалась крошечной, уютной и пахнущей настоящим – свежемолотым кофе, тёплым тестом и чем-то древесным. Этот запах, простой и земной, понемногу расслаблял Веронику. Она сняла очки и протёрла переносицу, чувствуя, как напряжение дня медленно отступает, оседая где-то в районе плеч.

– Ника, выдыхай, – Настя, отломив кусочек круассана, изучающе смотрела на неё. – По тебе и так видно, что ты на нервах. Этот Ласкарис тебя так зацепил?

– Ха, – Вероника подавила смешок. – По-моему, он зацепил не меня, а тебя. Но это все равно не он… Просто всё. Возвращаться сложно. – Настя звонко рассмеялась.

– Факт: он меня зацепил! Ты его вообще видела? А если серьезно… Я знаю, что тебе тяжело. Но ты держишься. И это главное.

В её голосе не было ни жалости, ни приторного утешения. Была констатация факта. Именно за эту прямолинейность без осуждения Вероника и ценила Настю больше всего. С ней можно было молчать, и это молчание не становилось неловким. Сейчас они так и сидели – Настя смотрела в телефон, что-то бурно комментируя под видео, а Вероника наблюдала за людьми за окном. За этой нормальностью, которая казалась ей теперь другой планетой.

– Знаешь, что я думаю? – внезапно сказала Настя, откладывая телефон. – Тебе нужен не столько диплом, сколько побег. Не в плохом смысле. А в смысле… смены декораций. Погрузиться в историю! Никакого Максима, никаких этих наших дурацких проблем. Только ты, Ласкарис и древние манускрипты. Романтика! – Вероника фыркнула, но внутри что-то ёкнуло.

Побег. Да, пожалуй, так оно и было. Её тема была убежищем, куда можно было спрятаться от боли, которая была слишком свежей и современной.

– Я так понимаю, ты словила на Георгии Алиевиче гиперфикс? – заметила Вероника, облизывая ложку от крем-чиза. – Он же просто как те самые преподы: ни пошутить, ни подлизаться. Ужас. А его отчество… Алиевич. Странные у него родители.

– Не правда! – глаза Насти загорелись азартом исследователя. – Человек он интересный, много знает. Умный. Да, красивый. Не женат! – Она понизила голос до драматического шёпота. – А еще, действительно может тебе помочь написать отличный диплом.

Вероника задумалась, но мысли хаотично крутились и метались то к Максиму, то к диплому, то к Георгию Алиевичу. Почему Алиевич? Господи.

Их разговор плавно перетёк на другие темы – на абсурдных преподавателей, на сплетни об однокурсниках, на планы на лето, которые у Вероники были туманными, а у Насти – расписанными по дням. Слушая подругу, Вероника ловила себя на мысли, что впервые за долгое время она просто существует в моменте. Не анализирует каждую свою эмоцию на предмет «нормальности», не ждёт очередного приступа тоски. Она просто пьёт кофе и смеётся над глупой шуткой Насти про декана. Это было… легко.

Когда они вышли на улицу, уже смеркалось. Фонари зажигали жёлтые островки света в синеве зимнего вечера.

– Так, – Настя решительно хлопнула себя по лбу. – Я чуть не забыла! Завтра же надо ехать в библиотеку. Мне для архива справку одну нужно, а тебе… – она многозначительно подняла бровь. – Тебе пора к Ласкарису, он ответил. Ждет завтра. Поедем вместе?

У Вероники снова похолодело внутри.

– Ты привязала мою почту себе в телефон? Совсем уже?

– Для тебя стараюсь, подруга! Сама бы ты ему вообще ничего не написала. Я тебя знаю.

– Настя! – Ее голос почти было сорвался визг, а затем втянула шею в воротник пуховика, чтобы рот и нос были закрыты. – Я не поеду.

– Чего?! Нет, Ника, ты поедешь! Диплом сам писать себя не начнет.

– А может я его куплю?

– Ага, у Ласкариса, например, я слышала, он пишет на заказ.

Вероника резко выпрямилась и с упреком посмотрела на подругу. Чертов куратор!

– Насть, я его боюсь. Я люблю веселых преподов, а не вот этих вот… Странных.

– Ну он же не кусается… Наверное, – Настя сделала театральную паузу, а потом не выдержала и рассмеялась, видя, как Вероника сжимается в комок. – Ладно-ладно, не пугайся. Но подумай логически: тебе нужен диплом. Он – ходячая энциклопедия по твоей теме. Это чистой воды симбиоз, а не пытка. Представь, он сидит в своём кабинете, весь такой мрачный и загадочный, а ты приходишь и говоришь: «Георгий Алиевич, я тут про глиняные черепки почитала…» И он… Оживает! Потому что это его всё. И в этот момент ты видишь не призрака, а просто умного зануду, который может тебе помочь.

Вероника слушала, кусая губу. Логика Насти была неотразима, как всегда. Она умела разложить любой страх по полочкам и превратить его в управляемую задачу.

– М-да, романтизировать ты умеешь просто все… – Подруга ослепительно улыбнулась и поправила свой шарф.

Они дошли до метро. На эскалаторе, в гуле шагов и ветра, Вероника наконец сдалась.

– Ладно… Поедем. Но только если ты будешь со мной до самого кабинета.

– Договорились! – Настя звонко щёлкнула пальцами. – Я твой телохранитель и моральная поддержка. Завтра у нас как раз пары все вечерние, а утро свободно.

Весь вечер Вероника провела в странном состоянии – между лёгкой паникой и тупыми сомнениями. Она перебирала свои старые курсовые работы, обновляя память, чтобы в случае чего не ударить в грязь лицом. Мысли о Максиме, к её удивлению, почти не приходили. Изредка она смотрела в сторону телефона.

– Ты мне уже не напишешь… А я жду.

Это была фраза, сказанная в пустоту. Никем не услышанная. Даже Настя ее не услышала, ведь та убежала на вечерние занятия йоги. Возможно, Веронике бы тоже не помешали они. Но не сейчас. Перед сном, когда она убедилась, что подруга вернулась целой и невредимой, решила немного почитать о Византии, но руки сами открыли социальные сети.

– Георгий Ласкарис… – пробормотала она, набирая имя в поисковике. – О, нашла! – Вероника открыла профиль и ничего кроме фотографий с работы не нашла. – Чем я занимаюсь? – Задала она сама себе вопрос, но продолжила сидеть на странице Георгия. Ага, у него отца зовут Али. Родился в Турции. Турок? А фамилия-то больше греческая. Ой, как интересно… Еще целый час Вероника «шарилась» по страницам Георгия и его родственников, чтобы выяснить откуда у них такая фамилия. А после, поняв, что уже давно надо ложиться спать, она обратила внимание на тот самый пакет. Кольцо лежало на дне, холодное и немое. Она не притронулась, просто смотрела, пока пальцы сами собой не потянулись к внутренней стороне запястья, к свежим, тонким полоскам. Но в этот раз она остановилась. Завтра нужно выглядеть нормально. Никаких поводов для вопросов.

Утром Настя примчалась к ней с таким видом, будто они отправлялись не в архив, а на шпионскую миссию.

– Всё готово? Паспорт? Блокнот? Храбрость?

– Храбрости нет, есть только чувство долга и твоё разгильдяйство, – буркнула Вероника, но углы её губ дрогнули.

Дорога в библиотеку пролетела в разговорах о всякой ерунде. Настя намеренно болтала о чём угодно, только не о предстоящей встрече, и Вероника была ей за это благодарна. Но когда они вышли на Садовую и перед ними выросло величественное, строгое здание библиотеки, сердце у Вероники ушло в пятки. Тишина в вестибюле была физической. Здесь даже воздух казался гуще, пропитанным вековой пылью и знанием. Они прошли регистрацию, получили пропуска. Настя уверенно повела её по длинным, слабо освещённым коридорам, мимо бесконечных шкафов с каталожными ящиками.

– Вот, – она остановилась у неприметной двери с табличкой «307. Ласкарис Г.А.».

Настя обняла Веронику за плечи, быстро и крепко.

– Удачи. Я буду ждать тебя в читальном зале. Помни, он всего лишь человек в свитере. И… дыши.

Вероника кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Человек в свитере… Хотя, призраки, наверное, носят свитера? Она сделала глубокий вдох, ощущая, как холодный, библиотечный воздух обжигает лёгкие, и постучала.

Из-за двери послышался ровный, без эмоций голос:

– Войдите.

## Глава IV

Дверь была тяжёлой, массивной. Под ладонью Вероники дерево отдавало холодом. Она толкнула её и вошла. Кабинет был крошечным, но не тесным. Он был организованным хаосом. Столы, заваленные папками и раскрытыми фолиантами, стеллажи, уходящие под потолок, в воздухе – запах старой бумаги, древесной пыли и чего-то горьковатого, вроде архивного клея. Свет падал из узкого окна, разрезая полумрак пыльным лучом. За центральным столом сидел он. Не в свитере, как вчера, а в простой тёмной рубашке с закатанными до локтей рукавами. Он что-то писал, низко склонившись над листом, и не поднял головы сразу, дав ей секунду осмотреться. Вероника замерла на пороге, чувствуя себя незваным гостем в святая святых.

– Садитесь, – сказал он наконец, всё ещё не глядя на неё. Голос был таким же ровным, как и вчера в зале, но здесь, в этой тишине, он звучал глубже, почти резонируя с тишиной самого помещения. Она молча опустилась на стул напротив, положила рюкзак на колени, сжимая его так, что костяшки пальцев побелели.

– Я по поводу темы диплома… – Вероника поняла, что в горле пересохло и попыталась обильно смочить его слюной, чтобы не закашляться. – Вчера писала Вам на почту.

Только тогда он отложил ручку и поднял глаза. И в этот момент всё изменилось. И мир перевернулся. Для Георгия в этот миг не стало ни кабинета, ни стола, ни запаха пыли. Был только этот взгляд – янтарный, как застывший на солнце мёд, и эти черты… черты, которые он видел тысячу раз на потускневших миниатюрах и в своих собственных, самых мучительных снах. Каждая линия, каждый изгиб брови, даже то, как она сжала губы в тонкую, нервную полоску – всё было до жути, до невозможного знакомым. Словно кто-то взял образ из его самой личной, запертой на ключ памяти и материализовал его здесь, в его кабинете, в образе студентки с дрожащими руками. В груди что-то схлопнулось, вышибло воздух. Кровь отхлынула от лица, ударив в виски гулом набата. Не может быть. Это ловушка. Галлюцинация от переутомления. Игра света и тени. Его пальцы сами собой впились в край стола, чтобы не дрогнуть. Мозг, заточённый в дисциплине фактов и доказательств, отчаянно пытался найти логику. Совпадение. Редчайший фенотип. Просто девушка, случайно попавшая в фокус его навязчивой идеи. Он же десятилетиями жил с этим призраком, выискивая её черты в каждой старинной греческой рукописи, в каждом женском портрете той эпохи. Это проекция. Профессиональная деформация архивиста, который слишком долго смотрел в прошлое. Но он знал. Не умом. Нутром. Той самой глухой, животной памятью, что осталась от прикосновения к холодной коже… отчего-то ему вспомнился именно холод. Лёд. И запах сырой земли. Он отогнал наваждение. Бред. Истощение. Слишком много работы с метриками. Он ждал… нет, не ждал. Он искал этот взгляд в архивах, в пыльных фолиантах, в строчках на давно мёртвых языках. Искал доказательства, что та история была не сном. А получил живую, трепещущую от страха девушку в джинсах, с чёрной подводкой вокруг глаз, которая пахла не ладаном и пылью веков, а морозным воздухом и чем-то… цитрусовым. Абсолютно чужая. И это было хуже всего. В её глазах не было ни тени узнавания, ни намёка на ту боль, что прожита за них обоих. Только испуг и робкая учтивость студентки, попавшей к строгому куратору. Адреналин, острый и горький, ударил в кровь. Весь его тщательно выстроенный за годы внутренний покой, баланс между знанием и безумием, рухнул в одно мгновение. Язык, обычно такой послушный инструмент для латыни и греческого, стал ватным и чужим.

– Мавранская Вероника Леонидовна, – его собственный голос прозвучал для него как из глубокого колодца, ровно, но с предательской хрипотцой на дне. Он видел, как она вздрогнула от этого звука. – Тема вашего диплома… – Он сделал микро-паузу, чтобы проглотить ком, вставший в горле. – …«Быт и торговля византийских ремесленников c начала XV до самого падения Константинополя (1453 г.)». Это… весьма… интересный выбор.

– Эта тема была назначена деканатом на основе моих курсовых работ.

– А Ваш научный руководитель? А Ваши наработки? – Голос дрожал и все попытки сделать его невозмутимым – проваливались.

– У меня его нет, как и наработок. – Вероника опустила на секунду взгляд, а потом снова вцепилась в глаза Георгия. Это была контратака для него. Слова прозвучали просто, как констатация бюрократического факта. Но для него они обрели вес гири, упавшей в тишину его изолированного мира. Нет научного руководителя.Технически, пусть он и курирует её, но ему придётся стать ещё и научруком. Пусть и неофициально. Его собственная попытка взять себя в руки окончательно рухнула. Дрожь в голосе стала явной, и он больше не боролся с ней. Это была дрожь не нерва, а глубинного, тектонического сдвига.

– Значит, – он сказал тихо, почти про себя, глядя не на неё, а куда-то в пространство над её плечом, – Вы хотите, чтобы научным руководителем стал я и помог с наработками?

– Нет! – Вскрикнула Вероника и замахала руками. Для него это оказалось ошеломительно. И неожиданно.

– Нет?

– Я в том смысле, что не хочу Вас утруждать. Четыре года я не нуждалась в научруках, справлялась сама. Думаю, что и сейчас тоже смогу. Мне все лишь нужна помощь в курировании. – В ее голосе читалась обида. Георгий чувствовал, что эта немного постыдна для нее. Неужели ты из числа студентов, у которых хромает успеваемость?

– Смело и самонадеянно. – Он ухмыльнулся куда-то в пустоту, а затем вновь натянул маску непробиваемости. —Но я не вправе Вас переубеждать. Попробуйте самостоятельно.

Вероника не отвечала. Она продолжала смотреть на него, и её взгляд, сначала робкий, теперь стал упорным, почти выжидающим. Она чувствовала его слабину. Георгий закрыл глаза на секунду. За веками вспыхнули образы: пылающий Константинополь, холодное тело в его руках, бесконечные ряды архивных полок. Он искал намёк, след, эхо – а получил живого человека с академическими проблемами. Когда он открыл глаза, в них уже не было паники. Была решимость, тяжёлая, как свинец, и горькая, как полынь.

– Хорошо, – сказала она.

– Значит, так. Первое: Вы принесёте мне все ваши предыдущие работы по теме. Второе: До конца недели составите список архивных фондов Российской национальной библиотеки и Государственного исторического музея, которые планируете изучить. Я его проверю. Третье… – Голос его наконец обрёл твёрдость, но это была твёрдость приговора. Он сделал паузу, и его взгляд стал пронзительно острым, будто он пытался увидеть сквозь неё, внутрь. – Третье. Забудьте слово «драматично» при написании диплома. Ваша тема – не трагедия. Это археология повседневного апокалипсиса. Вы будете изучать не «как всё умерло», а «как оно жило – до самого конца». Поняли?

Вероника кивнула, ошеломлённая этой внезапной, жёсткой конкретикой. Он перешёл в режим командира, и это было странным облегчением. Так понятнее.

– Поняла.

– Отлично, – он отодвинул от себя папку с её делом, как бы отгораживаясь от соблазна снова в неё заглянуть. – Ваш первый отчёт – через неделю. Вопросы есть?

Вопросов было миллион. Главный – «Почему именно Вы?» – вертелся на языке. Но она его не задала, а лишь спросила:

– В какое время можно приходить с вопросами? Если что-то срочное…

– Моя почта в подписи. Пишите. По поводу личных консультаций… – Он снова запнулся, борясь с собой. – …договаривайтесь заранее. Я не всегда здесь.

Вероника поднялась, чувствуя, как ноги ватные.

– Спасибо. Я… я всё сделаю.

– Мавранская, – он окликнул её, когда она уже взялась за ручку двери.

Она обернулась. Он сидел всё в той же позе, но лицо его теперь было предельно отстранённым, как маска.

– Удачи в работе. И… будьте осторожны с источниками. Иногда прошлое бывает навязчивым.

Фраза повисла в воздухе, многозначная и тревожная. Она кивнула, не в силах ничего сказать, и вышла, закрыв за собой тяжёлую дверь. Тишина. Глухая, абсолютная тишина, в которой ещё звенело эхо её голоса и скрип стула. Георгий не двинулся с места. Он сидел, уставившись в точку на стене напротив, где отслаивался угол обоев. Его тело было сковано, будто высечено из того же мрамора, что и лицо. Потом, медленно, с трудом, он разжал пальцы, впившиеся в край стола. Суставы болели. Он выдохнул. Не просто выпустил воздух. Из его груди вырвался короткий, прерывистый, почти стонущий звук, будто кто-то с огромным усилием выдернул из него пробку, затыкавшую вопль. Весь воздух из лёгких вышел одним спазмом. Голова закружилась, в ушах зазвенело. Он наклонился вперед, упёршись локтями в стол, и схватился за голову пальцами, вцепившись в собственные волосы. Дыхание вернулось – частое, поверхностное. Сердце колотилось где-то в горле, дико и беспорядочно. Перед глазами плыли тёмные пятна.Не может быть.Мысли были осколками, впивающимися в сознание. Её глаза. Тот самый оттенок. Брови. Изгиб губ, когда она сказала «нет». Голос… нет, голос другой. Совсем другой. Но всё остальное… Всё остальное…Он поднял голову, уставившись на дверь, за которой её не было. Его собственное отражение в тёмном стекле книжного шкафа было искажённым, бледным, с безумными глазами. Это она. Мысль ударила, неоспоримая и пугающая. Или нет?.

Противоположная мысль набросилась тут же, с такой же силой. Он провёл ладонью по лицу, и рука дрожала. Дрожала отчаянно, мелкой, неконтролируемой дрожью, которую он сдерживал все эти несколько минут. Что теперь делать? Работать? Как? Как можно было теперь просто работать, когда в его кабинет только что вошло живое доказательство всего, во что он тайно, в самой глубине души, всегда верил и в чём всегда сомневался? Когда его личная, тихая одержимость материализовалась и села напротив, требуя банальный список архивных фондов? Он сделал ещё один глубокий, сбивчивый вдох, пытаясь собрать себя по кускам. Маска была сброшена. Теперь он был просто Георгий – растерянный, потрясённый до глубины души человек, который только что увидел призрак своей самой большой боли и самой несбыточной надежды в одном лице. Он тихо, безнадёжно рассмеялся. Звук получился хриплым, скомканным, почти истеричным. Потом смех оборвался. Он вытер ладонью мокрый от пота лоб и снова уставился в пустоту. Шок не проходил. Он лишь медленно, очень медленно начинал менять свою форму, превращаясь из острой паники в глухое, всепроникающее оцепенение. Ему предстояло жить с этим. С этим знанием. С этим ужасом. С этой безумной, невозможной надеждой, от которой сейчас болело всё внутри. А через неделю она придёт снова.

Вероника быстрым шагом направлялась в сторону читального зала, где ее ждала Настя. Небольшие каблуки отстукивали по каменному полу уверенный, почти победный марш. В груди, где еще пару минут назад сжимался холодный ком, теперь разливалось легкое тепло, похожее на эйфорию. Страх того, что Ларскарис ее отчитает – остался позади. Я не оплошала. Это уже хорошо. Он не накричал. Не выгнал. Не посмотрел с презрением, как иногда смотрел Максим, когда она говорила что-то «не то». Не расплакалась. Выдержала. Внутренние демоны, те самые, которые шептали без умолку «ты не на что не годишься», «все от тебя устали», – притихли. Наконец-то не нашлось повода корить себя. Список заданий в блокноте – не упрек, а доказательство. Она справилась. Значит, может справляться и дальше. Настя ждала её, развалившись на стуле и листая ленту в телефоне. Увидев Веронику, она мгновенно вскинула голову, сканируя лицо подруги.

– Ну что? Жива? – спросила она с преувеличенной тревогой.

– Жива-здорова, – Вероника с лёгкостью, которой в себе не ожидала, опустилась на соседний стул. – И даже с заданием. Никаких расстрелов.

– Ура! – Настя сделала вид, что вытирает пот со лба. – А что он сказал? Какой он вблизи-то?

– Странный, – призналась Вероника, но теперь это слово звучало не как приговор, а как любопытное наблюдение. – Голос дрожал, когда спрашивал про научрука. Я думала, он сейчас кондрашку хватит. А потом выдал целую лекцию про «археологию повседневного апокалипсиса». Видимо, у них у всех такие фишки есть. – Она засмеялась, и смех получился лёгким, почти беззаботным. Как давно она так смеялась? Не сдерживаясь, не оглядываясь на свою боль?

– Ой, да ладно тебе, – махнула рукой Настя, но в глазах у неё мелькнуло удовлетворение. Она видела: подруга оттаяла. Хоть на градус. – Все архивисты немножко… Того. Засиделись в прошлом. Пойдём, я тебе кофе куплю. Отпразднуем твоё возвращение в мир живых. И главное – тебя не чвертовали за отсутствие наработок!

Идя по коридору, Вероника ловила себя на мысли, что смотрит по сторонам без привычной тяжести. Да, он был странный. Да, его последняя фраза про «навязчивое прошлое» слегка резанула ухо. Но это были его проблемы. Её задача теперь была проста и понятна: принести работы, составить список. Дело. Конкретное, измеримое дело, в котором можно не думать, а просто делать.

– Идём. Ты сегодня моя спасительница. Без тебя я бы туда ни ногой. – И она почти поверила в это. Почти забыла про ледяной взгляд своего куратора. Возможно, никакого «ледяного взгляда» и не было. Поэтому она списывала это на свою паранойю, на усталость, на последствия долгой депрессии. Самообман был таким сладким и таким необходимым мостом обратно к нормальной жизни.

Казалось, этот день невозможно ничем испортить. По возвращению домой Вероника и Настя по-девичьи щебетали в гостиной, выполняя рефераты по одному предмету. На кофейном столике царил беспорядок: ноутбуки, распечатки, чашки с остывшим чаем и полпачки шоколадного печенья. Времени до начала пар было много, поэтому они могли себе позволить не торопиться. Утренние дела были сделаны, а днем было огромное свободное окно. В коридоре послышалась мелодия рингтона.

– У меня зазвонил телефон… – Начала Вероника, вставая с пола.

– Кто говорит? – Подхватила Настя, ожидая ответа подруги.

– Слон. – Вероника вернулась в гостиную, разворачивая экран телефона, на котором большими буквами высвечивалось «МАМА». Улыбка Насти тут же пропала. Она знала, что Елена Михайловна могла испортить Веронике настроение одним только тоном, вывернув наизнанку любое, даже самое маленькое достижение. Вероника замерла с телефоном в руке. Всего минуту назад в её груди было это лёгкое, почти пьянящее тепло – тепло от того, что она справилась, что не расплакалась, что выполнила норму «нормального человека». А теперь в ладони лежал холодный металлический прямоугольник, который вёз прямо к ней целый вагонеткой старых обид, невысказанных претензий и того самого, леденящего взгляда, который мать бросала на неё четыре года, после ухода отца, пока она не поступила в другой город и не уехала. «Ты так на него похожа. Такая же безответственная». Фраза отдавалась эхом все эти годы.

– Бери, – тихо сказала Настя, уже без тени шутки в голосе. – Чем быстрее возьмёшь, тем быстрее закончится. Я тут.

Вероника сделала глубокий вдох, будто собиралась нырнуть в ледяную воду, и нажала на зелёную кнопку.

– Алло, мам.

Голос в трубке был ровным, деловым, без «привет» и «как дела». Елена Михайловна никогда не тратила время на прелюдии.

– Вероника, ты где? Я звоню уже полчаса.

– Я дома. С Настей. У нас учёба, – автоматически, почти роботом, отчеканила Вероника, чувствуя, как внутри всё сжимается в знакомый, тугой комок. Позвоночник сам собой выпрямился в неестественно-правильную линию, плечи отжались назад – старый, вымуштрованный телесный рефлекс «перед инспекцией».

– Учёба, – в голосе матери прозвучала лёгкая, ядовитая усмешка. – Надеюсь, не на кухне за болтовнёй? Сессия сама себя не сдаст, я платить за тебя не буду. Ты же не забыла, что это твой последний шанс? Без высшего ты – никто. Как я. – «Как я». Эти два слова всегда были финальным аккордом, приговором, который не подлежал обжалованию. В них была вся горечь жизни Елены Михайловны, которую она, не сумев переварить, скармливала дочери. Веронике стало физически плохо. В горле засвербело, это ощущение давило на слёзные железы, но слёз не было – только сухая, тошная спазма. Она отвернулась от Насти, уткнулась взглядом в узор на ковре.

– Не забыла, мам. Я как раз сегодня у куратора была, – выпалила она, желая поскорее закончить разговор, но тут же пожалела. Теперь придётся отчитываться.

– Ну и? Наверняка, ты выбрала одну из самых легких тем? Бездарность! Что твой исторический факультет тебе даст? – Тон мгновенно стал заинтересованно-колючим, как скальпель.

Вероника обречённо закрыла глаза. Ей вдруг до тошноты захотелось соврать. Сказать, что всё прекрасно, что куратор в восторге. Но ложь мать чувствовала кожей, как барометр – давление.

– Всё нормально. Темы распределял сам деканат. Куратор дал список литературы, – голос её был плоским, безжизненным.

– «Всё нормально», – передразнила её мать, и в трубке послышался короткий, сухой выдох – звук предельного разочарования. – У тебя, милая, никогда не бывает «всё нормально». Это значит, либо ты что-то скрываешь, либо опять налажала. Ладно, разбирайся сама. Только чтоб потом ко мне с проблемами не приползала. Позвонила узнать, жива ли. Раз жива – всё. – Щелчок. Резкий, как удар бича. Потом – гудки. Короткие, равнодушные, будто отсчитывали секунды до следующего звонка-допроса. Вероника медленно опустила руку с телефоном. В комнате было тихо. Настя не шевелилась, давая подруге прийти в себя. То самое тепло, лёгкость, чувство маленькой победы над своим страхом – испарилось, не оставив и следа. Будто его выжгли калёным железом. На смену вернулась привычная, уставшая тяжесть. Не депрессия даже – ощущение полной, тотальной неверности самого своего существования. Как будто она родилась с изъяном, с браком, который все видят и за который ей всю жизнь выставляют счёт.

– Всё хорошо? – осторожно, почти шёпотом спросила Настя. Вероника кивнула, не в силах выговорить ни слова. Она посмотрела на экран телефона, где уже погасла надпись «МАМА». А потом её взгляд упал на блокнот, лежащий рядом на столе. На первую страницу, где она с таким глупым, детским рвением записала: «1. Принести старые работы. 2. Список фондов до пятницы. 3. Археология повседневного апокалипсиса». Последняя фраза вдруг выступила из текста, жирная и чужеродная. Археология повседневного апокалипсиса…И тут же, как эхо, всплыла другая, произнесённая тем же ледяным, ровным голосом у самой двери: «Будьте осторожны с источниками. Иногда прошлое бывает навязчивым.» Вероника резко, с силой провела ладонью по лицу, смазывая остатки косметики. Какое ещё навязчивое прошлое? – подумала она с внезапной, едкой злостью, которая была лучше привычной апатии. – Моё прошлое не навязчиво. Оно начальник. Оно диктует, что я должна чувствовать. И оно только что позвонило.Но даже сквозь эту злость, сквозь привычный пепел после разговора с матерью, что-то новое и твёрдое оставалось на дне. Не чувство победы – нет. Чувство… вызова. Смутное, неоформленное. Как будто этот странный, дрожащий от непонятного напряжения Ласкарис, с его «апокалипсисом» и «навязчивым прошлым», случайно ткнул пальцем в самую суть её жизни. И она, к своему ужасу, узнала эту боль.

– Чай ещё не остыл, – сказала Настя, пододвигая к ней чашку. – Пей. А потом скажешь, что делать с этим списком. Я помогу.

Вероника взяла чашку. Рука не дрожала. Это было главное.

– Спасибо, – выдохнула она. И впервые за весь разговор это прозвучало не как автоматическая вежливость, а как что-то настоящее. – Давай разбираться с фондами. С архивом. С апокалипсисом, в виде претензий моей мамы…

Как оказалось позже – пары по археологии были отменены, в связи с тем, что преподаватель заболел. Поэтому Вероника решила сосредоточиться на черновике к диплому. Это было сложно, ведь мысли о маме не отпускали. Каждый ее звонок был новой волной самобичевания. Иной раз Вероника думала, что ее мать – энергетический вампир, которому нужны грустные эмоции своей дочери. Мысль об этом была такой ядовитой, что кожа на запястьях начала саднить – призрачной, наведённой болью от старых ран. Всеми фибрами Вероника пыталась отгородить себя, но руки предательски тянулись к запястьям уже не мысленно, а по-настоящему – чтобы вновь их почесать, содрать эти засохшие корочки крови и почувствовать настоящую, чистую, простую боль вместо этой душевной гнили. Пальцы уже сомкнулись на корочках. И – оборвались. Не сейчас, нет. Вероника обхватила свою голову двумя руками, чувствуя как запястья горят, и потянула силой за волосы у корней. А затем – разревелась. Она старалась плакать так, чтобы Настя из соседней комнаты не услышала этих всхлипов. Слезы текли по подбородку, а затем Вероника легла на спину и накрыла себя подушкой. Она чувствовала, что дышать становилось тяжело: то ли от плача, то ли от нехватки воздуха. Но ее оба этих фактора мало волновали. Она ударила по своей голове через подушку – абсолютно бесполезный жест, но очень отрезвляющий. Тряпка. Мама права. Я просто тряпка. Вероника села и вытерла лицо от слез. Ей захотелось зайти на свою страницу в соцсети. Полистав ленту, она убедилась, что ни у кого из ее знакомых не было ничего нового. Скучно. Но во вкладке «Возможные друзья» Вероника заметила того, к кому вчера заглядывала на страницу – Ласкарис, и тут же вспомнила о дипломе. Она поднялась, подошла к своему столу и начала искать среди аккуратно сложенных папок – свои курсовые.

– Да Боже мой, вытаскивайся уже, – произнесла она, шмыгая носом от слез, пытаясь вытащить последнюю, четвертую, папку. Но ее взгляд упал на сверток к кольцом. Оно просто лежало на той бумажке, в которую когда-то было завернуто. А рядом, будто на страже, стояла статуэтка Ники, будто говоря: «Победи страх перед ним!» Вероника потянулась к кольцу. Пальцы уже были в сантиметре от металла, когда она почувствовала исходящий от него странный, сухой жар – будто от раскалённого на солнце камня. Что ты такое?Отдернув руку, она на мгновение замерла. Разум тут же предложил логичное объяснение: нервы, температура в комнате, самовнушение. Но чтобы успокоиться, она открыла ящик стола и достала пару виниловых перчаток для уборки. Лишь теперь, защищённая барьером, она взяла кольцо. Оно было из тонкого золота… Но когда она поднесла его совсем близко к глазам, чтобы рассмотреть гравировку, глаза тут же заслезились, будто от лука.

– Определённо, там не чистое золото. Все признаки аллергии налицо. Оставлю эту затею и отнесу его обратно в лавку.

Вероника положила кольцо обратно, сняла перчатки и села за перечитывание своих курсовых работ. Где-то на середине своего занятия ее начало клонить в сон.

– Поработаю завтра,– сказала она, отодвигаясь от стола. – А еще нужно хоть как-то доползти до кровати, иначе папки рискуют быть залитыми слюной… – Вероника встала, не переодеваясь в пижаму, легла в постель. Я устала. Слишком насыщенные дни, не успеваю их проживать.

## Глава V

1444 год.

– Ника, стой! – Женщина грозно прокричала дочери, когда та уже собиралась выбежать на улицу. – Где твой саги? Быстро надень!

Как только Ника ступила за порог – холод от ночного тумана тут же пробрался под хитон. Он был липкий, сырой, будто прикасался голыми костлявыми руками. Девочка поёжилась и остановилась, не решаясь сделать ещё шаг. Мама стояла позади и протягивала тёплую одежду. Сагайон был тяжёлым, грубым, пах осенней овцой, дымом очага и старыми сундуками. Ника надела его через голову, грубая ткань на мгновение залепила лицо, потом зацепилась за ухо, царапнула шею. Она поморщилась, но ничего не сказала.

Рано утром уже пахло печами и едой. Запах был плотный, насыщенный – хлеб, зола, варево. А еще влажная глина и известняк – запах самого дома, его стен и пола. Он висел в воздухе, смешиваясь с сыростью, и от этого казалось, что утро можно потянуть на язык, как горьковатую шалфейную лепёшку. Многие в квартале просыпались до восхода солнца, чтобы успеть переделать большую часть домашних дел, а потом приступить к работе. Ника сделала шаг. Потом еще один. Во дворе уже слышались голоса. Кто-то ругался, кто-то смеялся. Где-то плакал младенец – тонко, надрывно. Куры носились под ногами, взмахивая крыльями, а соседская собака лениво подняла голову и снова уронила её на лапы. А еще соседские дети: во всю играли и бегали. Под ногами была холодная земля, рыхлая и предательская после вчерашнего дождя. Она липла к подошвам сандалий, тянулась, не отпускала. Ника шла медленно, прислушиваясь к каждому шагу, будто боялась нарушить утро. Земля была тёмной, влажной, пахла так же, как глина в мастерской отца – сыростью и чем-то терпким. Мама шла следом.

– Не беги, – сказала женщина.

Ника кивнула, хотя и не собиралась бежать. Она знала, что после дождя на этом крутом спуске можно упасть. Когда они подошли к обрыву, Ника взялась за подол маминого паллиума и маленькими шажочками следовала за ней. Так было безопаснее. Хоть и во время дождя папа с мамой выставляли на улицу глиняные гидрии и ойнохои для сбора воды, но ее всегда не хватало, чтобы замешивать большие комья глины. Поэтому каждое утро приходилось идти к старому оврагу за кварталом, что спускался к самой стене у Золотого Рога. Там, под сенью разросшегося платана, из расщелины в камне сочился тонкий ручей. Вода в нем была не для питья – отец говорил, что отдает медью, – но для гончарного дела сходила. Место это было глухое, тихое, знали о нем лишь немногие. Папе для глины не нужна была вода из колодца, здесь она была под рукой, да еще и даром.

– Мама, а когда мы наберем воды, я могу пойти поиграть на улице? – Спросила Ника, заглядываясь на свое отражение в воде.

– Да, пока мы с папой будем обжигать товар.

– Хорошо! – Обрадовалась Ника и захлопала в ладоши. – Мама, а мы когда-нибудь все вместе погуляем вон там, у моря? – Она показала в сторону Босфора.

Мать проследила за рукой дочери, а затем отвернулась.

– Когда-нибудь, птичка моя… Когда станет чуточку спокойнее. – Тихо произнесла Феодора. Она знала, что сейчас не время. От торговцев шла молва об османах, о султане Мураде. Многие пускали слух, что на Западе формируется мощная коалиция. А еще вести о том, что венгерский правитель разбил османов в Болгарии не могли не радовать. Внутри Феодоры зарождалась надежда на тихое и счастливое будущее для их маленького мира.

– А разве сейчас не спокойно? Море не волнуется! – Феодора улыбнулась. Ей хотелось как можно дольше видеть Нику беззаботной, чтобы она не знала тягот жизни.

– Конечно, море сейчас спокойно, но вот частые дожди и прохлада – не совсем подходящие «друзья» для прогулок.

Ника больше не задавала вопросов. Она видела, что мама не особо хочет продолжать разговор, будто ей страшно.

Чтобы отвлечься, Ника присела на корточки у самого края ручья, запустила пальцы в холодную струю и стала перебирать гладкие камни. Мать, тем временем, принялась наполнять амфору, её движения были привычными и размеренными. Внезапный треск сухой ветки позади заставил их обоих вздрогнуть. Феодора резко выпрямилась, заслонив дочь собой. Из-за ствола старого платана вышел мальчик. Он был одет слишком чисто и хорошо для их квартала: короткий, подпоясанный туникой хитон из тонкой шерсти, аккуратные сандалии. Его лицо было бледным, а глаза – не по-детски внимательными и быстрыми. Он смотрел на них без страха, скорее с любопытством.

– Ты кто? Чего тебе? – строго спросила Феодора, не опуская черпака. Мальчик не смутился. Он сделал шаг вперёд, и его взгляд упал на Нику, всё ещё сидевшую у воды.

– Я ищу это место. Мне сказали, здесь есть родник, – его голос был чётким, без местного простонародного акцента. Он говорил, как читают.

– Зачем он тебе? Вода медная, не питьевая.

– Я знаю. Мне нужно для… для одного опыта, – мальчик слегка запнулся, и в его уверенности появилась первая трещина – детское увлечение. – Я слышал, здесь особая вода. С окислами.

Феодора нахмурилась. Слова «опыт», «окислы» выдавали в нём не просто чужака, а чужака из другого мира. Мира грамоты, денег и времени на глупости.

– Иди своей дорогой, мальчик. Здесь не место для твоих опытов.

Но Ника, забыв про осторожность, поднялась. Её заинтересовало это странное слово. «Опыт». Отец говорил что-то подобное про обжиг глазури.

– Какой опыт? – спросила она, выглядывая из-за спины матери.

Мальчик перевёл взгляд на неё, и его лицо осветилось.

– Я хочу сделать краску. Зелёную. Говорят, если взять воду с медной ржавчиной и смешать с…

– С яичным желтком и уксусом, – неожиданно для себя закончила за него Ника. Она сотню раз видела, как это делает отец.

Глаза мальчика широко распахнулись от изумления и восторга.

– Точно! Ты знаешь!

– Мой отец – гончар, – с гордостью сказала Ника.

– А мой… – мальчик запнулся снова, и на смену восторгу пришла тень. Он покосился на Феодору, которая слушала, скрестив руки, и выбрал нейтральное: – Мой отец служит императору.

Тишина повисла в воздухе гуще тумана. «Служит императору» могло означать что угодно – от мелкого писца до сенатора. Но манера, одежда – всё кричало о пропасти.

– Как тебя зовут? – нарушила молчание Ника.

– Георгий. А тебя?

– Ника.

Он улыбнулся. И в этой улыбке вдруг не осталось ничего от чопорного сына куриала – только радость мальчишки, нашедшего единомышленника.

– Ты можешь показать, как твой отец делает эту краску?

– Георгий! – Раздался новый, властный голос с вершины тропы. Там стоял высокий мужчина в простом, но добротном плаще, с озабоченным лицом. Это был не слуга – скорее, педагог или опекун. – Мы опаздываем.

Лицо Георгия помрачнело. Он кивнул Нике – быстрым, тайным жестом.

– Мне надо идти.

– Иди, – сухо сказала Феодора. – И не болтай, где был. Не к лицу сыну благородного отца шататься у стен.

Георгий кивнул, уже не мальчишке, а юноше, принявшему выговор. Он бросил последний взгляд на Нику, полный немого обещания «я вернусь», и быстро зашагал к своему провожатому. Когда они скрылись из виду, Феодора тяжело вздохнула.

– Слышала, что я сказала? Не водись с ним. Его мир – не наш. Там другая погода. И грозы бьют не по горам, а по людям.

Но Ника уже не слушала. Она смотрела на воду, где только что отражалось его лицо. Она думала не о громах и пропастях. Она думала о том, как ловко он запнулся, говоря об отце. И о том, как горит зелёная краска из медной ржавчины на солнце. Теперь у этого цвета было имя. Георгий.

Она сунула руку в карман своего саги и нащупала там гладкий камушек, который подобрала у воды, пока они разговаривали. Он был тёплым от её ладони. Сувенир на память о дне, когда её маленький мир впервые дал трещину, и в неё заглянул чужой, слишком яркий свет.

Дома, вылив воду в большую кадку, Ника получила долгожданное разрешение: «Иди, но далеко не уходи!». Запрет водиться с тем мальчиком мать не успела озвучить – её перехватил отец с вопросами по заказу. Вырвавшись во двор, Ника на мгновение замерла, а потом, сбросив сковывавший движения сагий, включилась в шумную ватагу соседских детей. Шла игра в салки, азартная, с визгами и пыльным вихрем. Мир снова стал простым и ясным: надо бежать, уворачиваться, смеяться. Мысли о бледном мальчике и медной воде отступили, растворились в адреналине. Именно поэтому она его не заметила.

Выполняя какой-то замысловатый манёвр, чтобы увернуться от «водящего», Ника пятясь задом, не глядя, вылетела из-за угла сарая прямо на узкую, но главную в квартале улицу – и с размаху врезалась во что-то твёрдое и тёмное. Раздался недовольный, гневный вскрик. Ника отлетела, кувыркнулась и села в пыль, оглушённая. Перед ней зашатался и едва удержался на ногах высокий мужчина в дорогом, но мрачного цвета хитоне и плаще. Наставник. Тот самый, что уводил Георгия. На его безупречно чистом рукаве теперь красовалось грязное, пыльное пятно – Ника ушиблённой рукой задела его, а пальцы её были в песке и глине.

– Что за невоспитанное отродье! – прошипел мужчина, с отвращением отряхивая рукав, будто на него попала не пыль, а нечистоты. Его лицо, и без того суровое, исказилось брезгливой яростью. – Слепые щенята под ногами шляются! Где твои родители, чтобы всыпать тебе за испорченную одежду?!

Ника, онемев от страха и стыда, не могла вымолвить ни слова. Она подняла глаза и увидела за спиной наставника двух других. Пожилого, важного господина – отца. И Георгия. Мужчина даже не смотрел на неё. Его взгляд скользнул по сидящей в пыли девочке, по её простой, запачканной одежде, и отвернулся с таким выражением, будто перед ним неловкая помеха, недостойная даже мимолётного внимания. Легкая гримаса брезгливости, едва заметное движение назад – чище, чем любое слово. А потом Ника посмотрела на Георгия. Она искала в его глазах хоть искру – узнавания, сочувствия, тайного понимания. Хоть что-то от того мальчика у ручья. Но его лицо было пустым. Совершенно, ледяно пустым. Он смотрел на неё, но не видел. Вернее, видел именно то, что видели его отец и наставник: грязное, невоспитанное дитя ремесленников, совершившее недостойную оплошность. В его взгляде не было ни злобы, ни стыда. Было ничего. Он выполнил самое страшное – стёр её из своего поля зрения, как стирают ненужную надпись с пергамента. Затем, без единого слова, все трое тронулись с места и прошли мимо. Наставник, ворча себе под нос об упадке нравов, отец – неся свою неприступность, как щит, Георгий – отмеряя шаги ровно между ними, не оглядываясь. Они обогнули её, как обходят лужу, и скрылись за поворотом, оставив после себя лишь облачко дорожной пыли.

Дети стихли, притихли, наблюдая со стороны. Ника медленно поднялась с земли. Колени тряслись, в одном звене сандалии лопнула кожаная тесёмка. Она стояла, чувствуя, как жгучий стыд и унижение поднимаются от живота к горлу комом. Сзади раздался резкий оклик отца:

– Ника! В дом! Сию же минуту!

Голос был не просто сердитым – он был сдавленным от ярости и страха. Он видел. Видел, в кого врезалась его дочь. И этот страх – не за неё, а перед теми – был горше любых насмешек. Ника, не поднимая глаз, поплелась домой. Проходя мимо ящика с бракованными черепками, она судорожно сгребла с пояса тот самый камушек-сувенир и швырнула его в самую гущу осколков. Он отскочил со звонким, насмешливым щелчком. В этот момент в ней сломалось что-то детское и простое. Урок был выучен не через слова, а через взгляд. Через этот пустой, ничего не видящий взгляд того мальчика. Он был не из другого мира. Он был из мира, который отрицал сам факт её существования, если она становилась помехой. А играть, бегать, падать и быть – это и было её существование.

Больше она не смотрела на большую дорогу.

## Глава VI

Пробуждение Веронике далось не очень-то и легко. Впервые она проснулась с ужасной, саднящей головной болью. Раньше ей доводилось испытывать мигрени от перенапряжения, но все они сопровождались невозможностью открыть глаза и тошнотой. З