Игорь Захаров
Слеза Горгульи

Глава 1

Слеза Горгульи

Глава 1.

“Я не хотела.

Я клянусь всеми проклятиями мира – я не хотела.”

Рассказ часть первая

Он застыл ровно в тот момент, когда тянулся за палочкой.

Я смотрела на него сквозь тонкое стекло флакона, который всё ещё сжимала в мокрой от пота ладони. Пусто. Флакон был пуст, а Дориан стоял в двух шагах от меня, и его рука так и замерла в воздухе – пальцы растопырены, костяшки побелели, словно он до сих пор пытался дотянуться до невозможного.

– Дориан?

Тишина. Только дождь барабанил по разбитому окну заброшенной башни, и капли стекали по его лицу, но он даже не моргнул. Глаза смотрели прямо сквозь меня – широко открытые, полные ужаса, который теперь застыл в них навечно.

Я убила его.

Нет. Я превратила его в статую.

Жидкий гипс, – подумала я, глядя, как дождевая вода стекает по его щеке и застревает в уголке рта, не в силах провалиться дальше. – Он застыл, как гипс.

Ноги подкосились. Я сползла по стене, даже не почувствовав, как острые камни раздирают одежду, и уставилась на свою руку. На пальцы, которые всего минуту назад разжались, выпуская стекло.

Я не хотела.

Я клянусь всеми проклятиями мира – я не хотела.

—

Мы пришли сюда за артефактом. Глупая, детская затея – старая башня на краю Запретного леса, слухи о кладе тёмного мага, который повесили здесь триста лет назад. Дориан смеялся и говорил, что это чушь, но шёл за мной. Он всегда шёл за мной.

– Только посмотри, – сказал он тогда, поднимая с пола что-то маленькое и блестящее. – Лили, это хрусталь. Настоящий старый хрусталь.

Я подошла ближе. Флакон был прекрасен – гранёный, тяжёлый, внутри плескалась густая молочно-белая жидкость, которая мерцала в темноте холодным голубоватым светом. Она двигалась медленно, как расплавленный сахар, как что-то живое и очень древнее.

– Не трогай, – сказала я, но Дориан уже вытаскивал пробку.

—

Он не хотел выплескивать это на меня. Он просто хотел посмотреть, как оно пахнет. Наверное.

Но когда пробка выскочила, флакон выскользнул из его пальцев.

Время остановилось.

Я помню, как падала стеклянная капля – медленно, вращаясь в воздухе, отражая наши перекошенные лица в своих гладких боках. Я помню, как Дориан дёрнулся ко мне, пытаясь заслонить, оттолкнуть, спасти. Как его рука ударила по моей, выбивая палочку, и как флакон всё-таки разбился – но уже не об пол, а о его мантию.

Белые брызги взметнулись в воздух.

Секунду он стоял, глядя на свою грудь с каким-то детским удивлением. А потом жидкость начала двигаться.

Она не растекалась. Она ползла – вверх по шее, вниз по рукам, впитываясь в ткань, просачиваясь сквозь кожу. Дориан открыл рот, чтобы закричать, но крик не вырвался – горло перехватило ледяной коркой.

– Дориан! – заорала я.

Он потянулся за палочкой. Я видела, как его пальцы сжимаются, хватают воздух, тянутся к деревянной рукоятке, которая лежала в трёх шагах.

И застыли.

Всего мгновение – и он превратился в камень. Стекло. Гипс. Я не знала, как это назвать. Я знала только одно: он смотрит на меня, и в его глазах застыл крик.

—

Первый час я пыталась расколдовать его.

Finite Incantatem – бесполезно.

Petrificus Totalusв обратную сторону – бесполезно.

Ennervate— конечно, бесполезно.

Он стоял, как памятник самому себе, а дождь всё лил, и стеклянная корка на его лице блестела и переливалась, словно Дориан вдруг стал статуей из горного хрусталя.

На закате я перестала колдовать. Я просто сидела напротив и смотрела на него.

– Ты дурак, – сказала я тихо. – Зачем ты толкнул меня? Оно же в меня летело. Ты бы успел уйти.

Он молчал. Конечно, молчал.

Я взяла его руку – холодную, твёрдую, гладкую, как морская галька. Пальцы не сгибались. Кожа под моими ладонями была неестественно холодной и тяжёлой.

– Знаешь, – прошептала я, – мама всегда говорила, что у меня ледяное сердце. Что я не умею любить, не умею плакать, не умею чувствовать. А ты смеялся и говорил, что она просто не знает меня. Что ты знаешь.

Я убрала руку.

– А теперь ты застыл. А я – нет. Я сижу здесь и чувствую всё. Всё сразу. И мне так больно, Дориан, что я сама хочу превратиться в камень.

Слёзы наконец потекли. Горячие, солёные, они капали на его стеклянную ладонь и скатывались вниз, на пол.

И тогда я заметила.

Там, куда упала слеза, стекло стало мутнеть. Тонкая корка пошла рябью, как вода от брошенного камня, и под ней – под ней что-то шевельнулось.

Я замерла.

– Дориан?

Его палец – мизинец на левой руке – дрогнул.

—

Три дня я сидела рядом и плакала.

Я рассказывала ему всё. О том, как боялась признаться, что люблю его. О том, как каждую ночь просыпалась от мысли, что он уйдёт к другой, потому что я слишком холодная, слишком колючая, слишком каменная внутри. О том, как мама была права – я действительно не умела чувствовать, пока не встретила его.

Слёзы капали на стекло, и стекло таяло.

Медленно, капля за каплей, миллиметр за миллиметром – гипс отступал. Он не исчезал, нет. Он просто менял форму, стекал вниз, собирался у ног лужицей, которая застывала снова – но уже отдельно, уже не на нём.

К утру четвёртого дня Дориан открыл глаза.

Он не мог говорить – горло ещё было в стеклянной корке. Но он смотрел на меня, и в его глазах больше не было ужаса. Только удивление.

– Ты растаял, – прошептала я. – Ты растаял, потому что я плакала.

Он моргнул. Один раз. Медленно.

Я взяла его лицо в ладони – тёплое, живое, человеческое. Стекло осталось только на висках – тонкие голубоватые прожилки, как шрамы, как напоминание.

– Прости меня, – сказала я. – Это я превратила тебя в камень.

Он шевельнул губами. Бесполезно.

– Но знаешь, – я улыбнулась сквозь слёзы, – я рада, что это случилось. Потому что я думала, что не умею плакать. Думала, что у меня внутри пустота, как в том флаконе. А оказалось – там жидкий гипс. Который может застыть. И может растаять. Если очень сильно любить.

Дориан снова моргнул.

И мне показалось – или на его стеклянных висках блеснуло что-то, похожее на слезу?

—

Мы выбрались из башни через неделю.

Дориан так и не заговорил. Врачи в Мунго разводили руками – голосовые связки не пострадали, магически он был чист. Просто молчал.

Иногда я ловила его взгляд – он смотрел на меня, и в глазах было столько боли, столько слов, которые он не мог произнести, что у меня сердце разрывалось.

– Это я виновата, – сказала я ему однажды ночью. – Если бы я не потащила тебя в ту башню…

Он приложил палец к моим губам. Холодный палец. Стеклянный. Только на кончике – тёплая живая кожа.

Потом взял мою руку и положил себе на грудь. Сердце билось. Ровно, сильно, спокойно.

– Ты жив, – прошептала я. – Ты жив, и это главное.

Он кивнул. Потом наклонился и поцеловал меня в лоб.

Губы были тёплыми.

—

Прошёл год.

Дориан заговорил через три месяца. Первое слово было «Лили». Второе – «люблю».

Стекло на его висках так и осталось – тонкие голубые прожилки, которые блестели на солнце. Когда он злился, они темнели. Когда смеялся – светлели почти до прозрачности.

– Ты теперь как горгулья, – дразнила я его. – Каменный, но живой.

– А ты как жидкий гипс, – отвечал он. – Текучая. Изменчивая. Моя.

Мы так и не узнали, что это было за зелье. Старые книги называли его по-разному: Слеза Горгульи, Animus Stagnum, Живой Камень. Но в одной, самой древней, я нашла строки, написанные выцветшими чернилами:

«Зелье это застывает в теле, лишая его движения, но сохраняя душу в плену. Растопить его может лишь слеза, пролитая от истинной любви – но не та, что течёт от счастья, и не та, что от горя. А та, что от страха потерять навсегда. Ибо только такая слеза несёт в себе достаточно тепла, чтобы оживить камень».

Я закрыла книгу и посмотрела на Дориана. Он сидел у окна, и закатное солнце золотило стеклянные прожилки на его висках.

– Ты не жалеешь? – спросила я.

– О чём?

– О том, что стал наполовину камнем.

Он повернулся. Улыбнулся. И я увидела в его глазах тот самый свет, который когда-то растопил моё ледяное сердце.

– Я стал наполовину камнем, – сказал он, – зато ты стала целиком живой.

И я поняла: иногда, чтобы растопить чужой лёд, нужно сначала превратиться в гипс. А иногда – чтобы стать живым, нужно позволить себе застыть, а потом оттаять в новой форме.

Мы сидели в обнимку до темноты, и стекло на его висках мягко мерцало в сумерках – как напоминание о том, что самые красивые узоры появляются только после того, как что-то разбилось, но не рассыпалось, а застыло и стало частью тебя навсегда.

Конец первой части…

Глава 2

Слеза Горгульи

Глава 2. Хрустальный дождь

-–

Дориан заговорил через три месяца, а стекло так и осталось.

По ночам я просыпалась от холода. Не от того, что он лежал рядом – нет, он был тёплым, даже горячим, особенно там, где кожа осталась живой. Но стеклянные прожилки на висках пульсировали слабым голубым светом, и когда я касалась их губами, они отдавали холодом горных вершин.

– Ты не спишь? – спросила я однажды в три часа ночи.

Он молчал. Не потому, что не мог говорить – он уже мог. Просто иногда он застывал. Не телом, а мыслями. Уходил куда-то глубоко внутрь себя, где, наверное, всё ещё было стеклянно и тихо.

– Дориан?

– Я думаю, – ответил он медленно, – что теперь я слышу камни.

Я приподнялась на локте.

– Что?

Он повернул голову. В темноте стекло на висках светилось ярче – две тонкие голубые молнии, застывшие в момент удара.

– Под нашим домом огромный валун. Он лежит там тысячу лет, ещё до того, как построили Хогвартс. И он… он помнит динозавров. Помнит, как здесь было море. Он скучает по морю.

Я смотрела на него и не знала, плакать или смеяться.

– Ты слышишь мысли камней?

– Не мысли. – Он нахмурился, подбирая слова. – Память. Они всё помнят. Им больно, когда их ломают. Они любят солнце. И дождь. Особенно дождь, потому что вода – это единственное, что может их тронуть.

Я вспомнила, как мои слёзы растапливали стекло на его руке. Вода.

– А ты? – спросила я тихо. – Ты помнишь, как было, когда ты… когда ты застыл?

Дориан долго молчал. Я уже решила, что он снова ушёл в свою каменную задумчивость, но потом он заговорил – глухо, отстранённо, словно читал чужую историю в книге:

– Это не больно. Это страшно. Ты чувствуешь, как всё останавливается. Сердце бьётся всё медленнее, и ты думаешь – сейчас оно просто перестанет. Но оно не перестаёт. Оно просто замирает на полпути. И ты видишь всё. Слышишь всё. Но не можешь даже моргнуть. А потом ты заплакала. – Его голос дрогнул. – Я чувствовал каждую каплю. Они прожигали во мне дыры. Горячие, живые, они падали на меня, и там, куда они падали, я снова мог дышать. Это было больно. Это было прекрасно. Я никогда не забуду этого.

Я прижалась к его плечу. Стеклянная часть руки была холодной и гладкой, но под ней, глубоко внутри, я чувствовала, как бьётся его пульс – медленный, ровный, древний, как тот валун под нашим домом.

—

Мы поженились через год.

На свадьбе было шумно и тесно, все хотели потрогать Дориана за стеклянные виски – на счастье. Он позволял, только кривился и смотрел на меня с мольбой о спасении.

– Ты как экспонат в музее, – шепнула я, пробираясь к нему сквозь толпу гостей.

– Я как каменное изваяние, которое хотят потереть на удачу, – прошипел он в ответ. – Спаси меня.

Я спасла. Утащила его в сад, под старый дуб, где никто не видел, как он выдохнул с облегчением и прислонился спиной к стволу.

– Ненавижу толпу, – сказал он. – Слишком много шума. Камни молчат. Я отвык.

– Ты теперь вообще разлюбишь людей, – усмехнулась я. – Превратишься в настоящую горгулью. Будешь сидеть на крыше и пугать прохожих.

Он улыбнулся. В темноте стекло на его висках мерцало особенно ярко – может быть, от луны, может быть, от чего-то другого.

– Знаешь, кого я хочу позвать на свадьбу? – спросил он вдруг. – Тот валун. Под домом. Он бы оценил.

Я рассмеялась. А потом подумала: а ведь он не шутит.

—

Первая трещина появилась через полгода после свадьбы.

Я заметила её утром, когда Дориан ещё спал. Тонкая, едва заметная линия на стеклянном виске, от виска к уху. Я замерла. Потрогала пальцем – гладко, никакого повреждения. Но трещина была. Она шла изнутри.

– Дориан, – позвала я тихо. – Проснись.

Он открыл глаза. Посмотрел на меня мутным спросонья взглядом.

– Что?

– У тебя… – я не знала, как сказать. – Мне кажется, стекло треснуло.

Он сел. Подошёл к зеркалу. Долго рассматривал себя, поворачивая голову то так, то этак.

– Это не трещина, – сказал он наконец. – Это новая память.

– Какая память?

Он обернулся. В глазах – странное выражение, смесь восторга и ужаса.

– Той ночью, когда я застыл, я видел тебя. Видел, как ты плачешь. Как сходишь с ума от горя. Как зовёшь меня. Это была самая сильная память в моей жизни. А теперь… теперь их становится больше. Каждый раз, когда ты говоришь что-то важное. Каждый раз, когда мы ссоримся и миримся. Каждый раз, когда ты смеёшься. Это отпечатывается во мне. Как в камне. И стекло… оно хранит это. Внутри.

Я подошла ближе. Всмотрелась в трещину. И вдруг мне показалось, что внутри неё что-то движется – крошечные искорки, блики, тени.

– Это мы? – спросила я шёпотом.

– Это наша жизнь, – ответил он. – Которая теперь будет длиться очень долго.

Я подняла глаза.

– Что значит – очень долго?

Дориан взял мои руки в свои. Одна ладонь была тёплой, живой. Другая – прохладной, стеклянной, чуть тяжелее.

– Я не знаю точно. Но камни не умирают, Лили. Они просто… меняются. Превращаются в песок, в землю, в горы. Я чувствую это. Я буду жить, пока ты помнишь меня. Пока есть хотя бы один кусочек стекла, который хранит твой смех.

Я смотрела на него и не знала, плакать или смеяться. Мы говорили о смерти через полгода после свадьбы. Мы говорили о вечности, когда нам было по двадцать три года.

– Значит, – сказала я медленно, – мне придётся смеяться очень часто. Чтобы у тебя было много памяти.

Он улыбнулся. И в глубине стекла, в той самой трещине, мелькнуло что-то светлое и тёплое – отражение моей улыбки, пойманное навсегда.

—

Осенью мы переехали в старый дом на берегу Чёрного озера.

Дориан сказал, что камням рядом с водой легче. Что вода помнит всё так же, как они, и им есть о чём поговорить по ночам. Я не спорила – мне самой нравилось смотреть на волны и слушать, как ветер шуршит камышом.

По ночам Дориан иногда уходил. Я просыпалась от холода в постели и находила его сидящим на причале, босиком, в одной рубашке. Он смотрел на воду, и стеклянные прожилки на его висках пульсировали в такт волнам.

– О чём ты думаешь? – спросила я однажды, садясь рядом.

– Я не думаю, – ответил он. – Я слушаю. Озеро говорит со мной. Оно говорит, что под нами, на дне, лежит затонувший город. Древний. Ещё до людей. Там живут рыбы, которые помнят, как здесь ходили драконы.

– Драконы? – переспросила я.

– Всё было, – пожал плечами Дориан. – Камни помнят всё.

Я обняла его за плечи. Он был холодным – стеклянные части тела теперь не только мерцали, но и отдавали холодом, особенно по ночам. Но сердце под грудной клеткой билось ровно и сильно.

– Ты не боишься стать совсем камнем? – спросила я тихо.

Он повернул голову. Посмотрел на меня долгим, тёплым взглядом.

– Я боюсь только одного – что ты перестанешь плакать. И смеяться. Что твои слёзы и твой смех закончатся. Потому что тогда я действительно застыну навсегда.

– Глупый, – сказала я. – Мои слёзы и мой смех – это ты. Они не закончатся, пока ты рядом.

Мы сидели на причале до рассвета, и озеро тихо плескалось у наших ног, рассказывая Дориану истории, которых никто, кроме камней, уже не помнил.

—

Зимой трещин стало больше.

Они покрывали теперь всё стекло на висках, спускались тонкой паутинкой на шею, прятались под воротником рубашки. Дориан больше не прятал их – носил открытые свитера, позволял солнцу играть в гранях.

– Ты как потрескавшаяся ваза, – говорила я, проводя пальцем по голубоватым линиям. – Но очень красивая.

– Я как карта, – отвечал он. – Карта нашей жизни. Каждая трещина – это день. Каждая – это ты.

В ту зиму выпало много снега. Мы почти не выходили из дома – сидели у камина, пили горячий шоколад, и Дориан пересказывал мне истории, которые слышал от камней.

Он рассказывал о горах, которые помнили, как рождались звёзды. О реках, которые текли туда, где теперь пустыня. О маленьком булыжнике на дороге в Хогсмид, который видел, как тысячу влюблённых пар признавались друг другу в любви, и ни разу не ошибся – все они были искренни, потому что камень не обмануть.

– А про нас он знает? – спросила я.

– Знает, – улыбнулся Дориан. – Говорит, что мы особенные. Потому что я – первый камень, который научился любить в ответ.

—

Весной я поняла, что беременна.

Я боялась говорить ему. Боялась, что стекло не выдержит, что трещины станут глубже, что радость, которая разрывала мне грудь, окажется слишком сильной для его каменного сердца.

Я сказала вечером, у того же камина, глядя в огонь.

Дориан молчал очень долго. Так долго, что я начала паниковать. А потом он встал, подошёл к зеркалу и снял рубашку.

Я ахнула.

Стекло на его груди – там, где когда-то было чистое, прозрачное, ледяное – теперь светилось. Оно горело мягким золотистым светом, и трещины… трещины складывались в узор. В узор, который я узнала бы где угодно.

– Это же… – прошептала я. – Это наше дерево. Тот дуб, под которым мы целовались впервые.

– Оно прорастает во мне, – сказал Дориан тихо. – Каждое твоё чувство прорастает во мне. А теперь… теперь их будет двое. Ты и он. Или она.

– Ты не боишься?

Он обернулся. В глазах стояли слёзы – живые, человеческие, тёплые. Они стекали по щекам и падали на стеклянную грудь. И там, куда они падали, трещины затягивались, становясь частью узора, частью дерева, частью нашей истории.

– Я не боюсь, – сказал он. – Потому что теперь я знаю: чтобы стать живым, не обязательно быть человеком. Достаточно, чтобы кто-то любил тебя так сильно, что его слёзы могут растопить камень.

Я подошла и прижалась к нему. К его живым плечам, к его стеклянной груди, к его каменному сердцу, которое билось в унисон с моим.

– Мы назовём его Ду́бом, – прошептала я. – Если будет мальчик.

– А если девочка? – спросил он, улыбаясь сквозь слёзы.

– Горгульей, – ответила я. – В честь тебя.

Он рассмеялся. И впервые за долгое время я услышала в его смехе не стеклянный звон, а чистый, живой, человеческий звук.

—

Ребёнок родился в августе, в самую грозу.

Дориан принимал роды сам – мы не поехали в Мунго, потому что он сказал: “Я должен быть рядом. Я должен видеть, как новая жизнь приходит в этот мир. Камни должны это запомнить”.

Когда девочка закричала в первый раз, молния ударила в озеро за окном. На секунду всё вокруг залило белым светом, и я увидела Дориана – он стоял у кровати, держа на руках крошечный комочек, и стекло на его лице… стекло плакало.

Не трещинами, не узорами – слезами. Настоящими, жидкими, хрустальными слезами, которые стекали по щекам и капали на пол, разбиваясь на тысячи сверкающих осколков.

– Ты плачешь, – прошептала я.

– Это от счастья, – ответил он. – Камни тоже умеют плакать. Просто для этого должно случиться что-то по-настоящему важное.

Он опустился на колени рядом с кроватью и положил дочь мне на грудь. Мы смотрели на неё втроём – я, Дориан и стеклянные капли, которые всё ещё блестели на его лице, отражая свет молний.

– Какая она? – спросила я.

– Она как ты, – сказал он. – Тёплая. Живая. И у неё твои глаза. Те самые, которые растопили меня в башне.

– А ты? – я коснулась его щеки, мокрой от хрустальных слёз. – Ты теперь совсем живой?

Он подумал. Потом взял мою руку и прижал к своей груди. Сердце билось. Ровно, сильно, спокойно. А под ним, глубже, в самом центре стеклянной плоти, пульсировал мягкий голубой свет.

– Я тот, кто я есть, – сказал он. – Наполовину камень, наполовину человек. Наполовину память мира, наполовину твоя любовь. И я не хочу быть другим.

– Даже ради неё? – кивнула я на дочь.

Он улыбнулся. Посмотрел на девочку, которая уже заснула, наевшись, и чмокала во сне крошечными губками.

– Особенно ради неё. Пусть она знает, что её отец – горгулья. Что он слышит камни и помнит динозавров. Что он умеет плакать хрусталём и смеяться так, что трещины на его груди складываются в цветы. Это её наследство. Это важнее любого золота.

За окном гремел гром, и озеро вздымалось волнами, и камни на дне рассказывали друг другу историю о том, как в эту ночь родилась девочка, которая унаследует память мира.

А мы сидели втроём и смотрели, как дождь смывает с неба пыль тысячи лет, чтобы утром взошло солнце и высушило хрустальные слёзы на лице горгульи, который наконец-то научился плакать.

-–

Эпилог (или пролог к третьей части)

Десять лет спустя

– Папа, а почему у тебя стеклянные волосы?

– Потому что я когда-то превратился в статую, малышка.

– А как ты обратно превратился?

– Меня расколдовала твоя мама. Она плакала, и её слёзы растопили камень.

– А почему она плакала?

– Потому что любила меня. Очень сильно.

– А если я заплачу, ты снова станешь человеком?

– Нет, солнечный мой. Если ты заплачешь, я стану ещё счастливее. И стекло на моих висках покажет новую историю. Хочешь посмотреть?

– Хочу!

– Тогда смотри. Видишь эту трещинку? Это тот день, когда ты родилась. А это – когда ты сказала первое слово. А это – когда мы впервые пошли на озеро и ты испугалась рыбы.

– Я не испугалась!

– Испугалась. Но это ничего. Трещинки от испуга тоже красивые. Смотри, как они переливаются на солнце.

– Папа, а ты будешь жить вечно?

– Нет, милая. Я буду жить, пока вы с мамой меня помните. А это почти вечность, правда?

– Правда. Я буду помнить тебя всегда-всегда.

– Тогда я буду жить всегда-всегда.

– И мы пойдём на озеро завтра?

– Обязательно.

– И ты расскажешь мне, что говорят камни?

– Расскажу.

– И мы будем есть пирожные?

– Будем.

– И ты никогда-никогда не станешь снова статуей?

– Никогда. Потому что теперь я умею плакать. А камень, который умеет плакать, – это уже не камень. Это сердце. Самое настоящее.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.