Надин Нойзи
Бойся ведьму, дракон!

Глава 1

В окна лился мягкий золотистый свет ранней осени. Было еще тепло, по-летнему, но в самом воздухе уже чувствовалась та особенная прозрачная грусть, которая бывает только в начале сентября. Пылинки танцевали в солнечных лучах, пересекающих мою лабораторию, и я, помешивая варево в котле, поймала себя на мысли, что мне это нравится. Тишина, покой и аромат сушеного зверобоя.

– Ты опять положила всего три лепестка календулы, – раздался скрипучий, словно несмазанная дверь, голос из угла.

Ворон Крах сидел на своей жердочке, нахохлившись и склонив голову набок. Его черный глаз-бусина неодобрительно поблескивал.

– Четыре, – поправила я, не оборачиваясь. – Я положила четыре.

– Три, – настаивал он. – Я считал. Ты вечно кладешь три, когда рецепт велит четыре. Потом зелье пенится не с той стороны, а виноват, конечно, Крах.

– Он прав, хозяйка, – поддакнул наглый голос от моих ног.

Черный кот Себастьян терся о мои щиколотки, норовя проскользнуть между мной и котлом.

– Он прав. Пенится оно всегда не с той стороны. В прошлый раз, когда ты забыла про луну, у меня усы двое суток вились штопором. Я до сих пор заикаюсь, когда вижу полынь.

– Ты всегда заикаешься, когда видишь полынь, потому что знаешь, что я настою её на спирту и буду протирать тебе уши от клещей, – парировала я, ловко перехватывая его попытку запрыгнуть на край очага. – А ну брысь!

Себастьян грациозно, будто так и задумал, приземлился на все четыре лапы и принялся вылизывать пушистую грудь.

– Грубость, – констатировал он, не поднимая головы. – И неблагодарность. Я, между прочим, слежу, чтобы твоя юбка не загорелась. А он следит, – Себастьян мотнул головой в сторону ворона, – чтобы твоя репутация ведьмы не пострадала от кулинарных ошибок.

– Это не кулинария, – процедила я сквозь зубы, добавляя в котел щепотку серебристой пыльцы. Жидкость послушно зашипела и поменяла цвет с болотного на бирюзовый. – Это «Слеза Дриады», настойка для смягчения кожи после долгой зимы. И без вас бы справилась.

– «Слеза Дриады»? – Крах каркнул так, словно я сказала неприличное слово. – Да в «Слезе Дриады» основной ингредиент – роса с осиновых листьев, собранная на утренней заре, а не эта твоя мучная пыльца из лавки толстяка Грега!

– Это не мучная пыльца, это… ох, да что я с тобой спорю! – я смахнула выбившуюся прядь темных волос со лба. – Лети на двор, лови мышей.

– Я ворон, – оскорбился Крах. – Я мышей не ловлю. Я питаюсь падалью. А твой эликсир сейчас свернется, потому что ты мешаешь против часовой стрелки, а рецепт, если бы ты соизволила его перечитать, велит мешать по часовой.

Я замерла, замерев с ложкой в воздухе. Ложка, и правда, описывала круги против солнца. Чертыхнувшись про себя, я сменила направление. Зелье довольно булькнуло.

– Видишь? – Крах довольно взъерошил перья. – А я молчу.

– Ты не молчишь, – вздохнула я. – Ты говоришь без остановки последние сто лет.

– Зато кот молчит, – заметил ворон.

Я опустила глаза. Себастьяна у ног не было. Холодок пробежал у меня по спине. Я резко обернулась.

Мой черный, пушистый, бесполезный кот сидел на подоконнике открытого окна, спиной к улице, и с самым невинным видом смотрел на меня, помахивая хвостом. А за его спиной, на столе, где сохли травы, ровным слоем была рассыпана моя запасенная, сушеная мята. Та, которую я собирала на болоте, рискуя жизнью.

– Себастьян, – голос мой был тихим, но в нем звенела сталь.

– Мята, – мечтательно протянул он. – Пахнет так… летом. Я подумал, ей нужно проветриться. А то лежит кучей, скучно ей.

– Мне нужно было для зелья! – воскликнула я, подлетая к столу. Спасать было уже нечего: мята перепуталась с шерстью, пылью и осенним пухом.

– Ты не говорила, – парировал кот, спрыгивая с подоконника и снова оказываясь у котла. Он демонстративно понюхал воздух над ним. – Хм. А пахнет вроде ничего. Но, кажется, ты переборщила с корнем дягиля. Будет отдавать тиной.

– Всё! – я выпрямилась во весь рост, уперев руки в бока. Ведьминский фартук был в пятнах, волосы растрепались, а на душе кипело благородное негодование. – С меня хватит! Никакого ужина! Ни крошки!

Себастьян, который как раз уселся, чтобы намывать мордочку, замер с лапой на весу.

– То есть как? – его голос потерял всю свою насмешливость.

– А вот так! – я повернулась к Краху. – И тебе, о всевидящее око, ни кусочка сыра! Будешь сидеть на своей жердочке и думать о своем поведении!

Крах обиженно завозился и спрятал клюв под крыло, демонстративно отвернувшись.

– Тирания, – буркнул он в перья. – Чистой воды тирания. Я всего лишь хотел, чтобы зелье удалось.

– А я хотела, чтобы мята осталась в пучке! – отрезала я.

Себастьян поднялся, неторопливо потянулся, выгнув спину колесом, и подошел к самому котлу. Он сел рядом, поднял на меня свои огромные желтые глазищи и… жалобно мяукнул. По-настоящему, по-кошачьи. Без слов.

Я скрестила руки на груди, пытаясь сохранить суровое выражение лица.

– Не поможет.

Он моргнул. Два раза.

– А если я скажу, что ворона надо бы выгнать насовсем, а мне оставить двойную порцию? – мурлыкнул он так тихо, что Крах вряд ли услышал.

Я закатила глаза к потолку, где плясали блики от заходящего солнца. В окно тянуло теплом и запахом увядающих листьев. В котле мирно побулькивало почти готовое зелье.

– Ладно, – сдалась я, убирая прядь волос за ухо. – Но завтра пойдете со мной в лес за новой мятой. Оба. И будете молчать. Только каркать и мяукать. Понятно?

Себастьян согласно чихнул. Крах каркнул что-то нечленораздельное, что, видимо, означало согласие. В комнате снова воцарилась тишина, нарушаемая лишь шипением зелья. Все за окном дышало осенью, а в моем доме, как всегда, царил небольшой, но очень горластый бардак.

Глава 2

Тишина, которую мы с трудом восстановили, продержалась недолго. Себастьян, сделав вид, что дремлет у очага, на самом деле следил за мной одним прищуренным глазом: не передумаю ли я насчет ужина? Крах обиженно молчал, уткнувшись клювом в крыло, но я знала – он тоже наблюдает. Вороны вообще те еще шпионы.

Я уже собралась снимать котел с огня – зелье вышло на славу, бирюзовое, как весеннее небо, – когда за окном послышались голоса. Точнее, сначала послышался тяжелый топот, от которого дрожали половицы в сенях, а уж потом голоса.

– Эльза! Ты дома, что ли? – прогудел низкий, раскатистый голос, похожий на отдаленный гром.

– Дома она, куда денется, – ответил второй, чуть повыше, но такой же основательный.

А затем добавился третий – звонкий, мелодичный, словно ручеек зажурчал:

– Ой, девочки, подождите, я дверь не закрою, ветер поднимется…

Я вздохнула и улыбнулась. Мои любимые клиентки пожаловали. Или не очень любимые – смотря по тому, с чем пришли.

Себастьян мгновенно ожил, уши встали торчком.

– О, Грета пришла, – довольно мурлыкнул он. – У нее всегда найдется кусочек вяленого мяса в кармане. Она хорошая.

– Ты думаешь только о еде, – каркнул Крах, тоже оживляясь. – Эльфийка пришла. Ольнара. У нее голос, как у скрипки, но в прошлый раз она принесла какую-то траву, от которой у меня несварение случилось.

– Так не жри все подряд, – парировал кот.

Дверь распахнулась без стука. В деревне со стуком не принято – все равно все слышат, что кто-то идет, а если не слышат, значит, не хотели, чтобы слышали.

Первой ввалилась Грета. Орчиха была огромна – под два метра ростом, с широкими плечами и руками, которые могли поднять телегу с лошадью заодно. Коротко стриженные темные волосы торчали ежиком, а на левой скуле темнела старая татуировка – родовой знак. Одета она была в простую холщовую рубаху и кожаный жилет, руки по локоть в муке – видно, от теста оторвалась. На поясе висел здоровенный нож, но не для битвы, а чтобы капусту шинковать. Грета была лучшей пирожницей в округе.

– Здорова, ведьма, – прогудела она, заполняя собой половину комнаты. – Дело есть.

Следом втиснулась Эста. Эта была пониже, но не менее внушительная. Рыжие косы, заплетенные в две толстые косы, лежали на груди, а в ушах позвякивали медные серьги с волчьими клыками. Эста работала в кузнице вместе с мужем и пахла железом и углем. На щеке у нее красовалась сажа, а ладони были в мозолях. Она улыбнулась мне широко, по-доброму, и махнула рукой.

– Привет, Эльза. Не выгонишь?

И последней, почти неслышно, скользнула Ольнара. Эльфийка в деревне была существом редким и немного неуместным, но Ольнару здесь любили. Она держала пасеку и торговала медом на ярмарке. Высокая, тонкая, как тростинка, с длинными серебристо-русыми волосами, заплетенными в сложную косу. Огромные миндалевидные глаза цвета весенней листвы смотрели на мир с легким удивлением, будто она до сих пор не верила, что живет среди этих шумных, пахнущих потом и землей созданий. Ольнара носила простое льняное платье, перетянутое плетеным поясом, и на плече у нее висела холщовая сумка, из которой торчали сухие цветы липы.

– Здравствуй, Эльза, – пропела она, складывая руки на животе. – Прости, что без спросу. Но Грета сказала, что к вечеру пойдет дождь, а нам до заката управиться надо.

Себастьян уже терся о ноги Греты, подняв хвост трубой и оглушительно мурлыча.

– Здравствуй, здравствуй, пушистый, – Грета нагнулась (с хрустом в пояснице) и выудила из кармана жилета кусок вяленого мяса. – На, подавись.

Кот деликатности не проявлял – сцапал мясо и утащил под лавку, откуда тут же раздалось довольное чавканье.

– Я смотрю, порядки тут не меняются, – усмехнулась Эста, оглядывая комнату. Взгляд ее упал на Краха. – И этот здесь. Здорово, пернатый.

Крах важно кивнул, но с жердочки не слетел – ждал, может, и ему перепадет.

Я вытерла руки о фартук и обвела взглядом свою разношерстную компанию.

– Ну, рассказывайте, с чем пришли. Только коротко, зелье стынет.

Первой заговорила Грета, почесывая широкий подбородок:

– У меня спина. Совсем замучила. Месить тесто целыми днями – не шутка. К вечеру разогнуться не могу, сплю на животе, потому что на спине лежать – огнем горит. Дай чего-нибудь. Мази там, или настойки. Чтоб полегче.

Я кивнула, мысленно перебирая ингредиенты. Для Греты нужно что-то основательное, с медвежьим жиром и корнем окопника.

– Сделаем, – коротко ответила я. – Заходи завтра утром, мазь будет готова.

Грета довольно кивнула и отошла к окну, рассматривая мои травяные пучки.

Эста шагнула вперед, теребя косу.

– У меня проблема с мужем, – начала она и тут же осеклась, покосившись на Ольнару. Та деликатно отвела взгляд, делая вид, что рассматривает корешки на полке.

– Ну? – подбодрила я. – Что стряслось?

– Да ничего не стряслось, – Эста вздохнула. – Работает он, как проклятый. Целыми днями в кузнице, приходит затемно, валится с ног. А мне… ну, ты понимаешь. Детей хочется. А он все некогда да устал. Ты бы чего-нибудь… для бодрости ему? Или чтоб разжечь немного?

Я подавила улыбку. В деревне такие вопросы решали без стеснения, но Эста все же смущалась.

– Приворотное? – уточнила я на всякий случай.

– Да нет! – вспыхнула орчиха. – Какое приворотное! Он меня любит, я знаю. Просто устает очень. Тоник какой-нибудь мужской. Чтобы сил прибавлялось.

– Поняла, – я кивнула. – Сделаю настойку на женьшене и красном корне. Будешь в чай ему по утрам капать. Неделя – и запрыгает, как молодой.

Эста просияла, и даже скулы зарумянились сквозь смуглую кожу.

Очередь дошла до Ольнары. Эльфийка подошла ближе, и от нее повеяло медом и сухими травами.

– Эльза, – начала она тихо, – у меня просьба деликатная. Ты же знаешь, я тку. Недавно купила у заезжего торговца чудесную пряжу – из паутины горных пауков, представляешь? Очень тонкая работа. Но беда в том, что она сыплется. Нитки рвутся, пальцы сохнут, и полотно получается с проплешинами. Может, есть какой состав, чтобы укрепить нить, но не утяжелить ее? Чтобы ткать было легче?

Я задумалась. Паучья пряжа – штука капризная. Тут нужен был особый подход.

– Надо подумать, – сказала я честно. – Оставь мне образец нити. Попробую сделать отвар из акации с добавлением… ладно, я разберусь. Зайди через три дня.

Ольнара согласно склонила голову и полезла в сумку за мотком тончайшей, почти невидимой нити.

Грета, уже изучившая все пучки у окна, обернулась и громыхнула:

– Эльза, а чего это у тебя кот мяту рассыпал? Я смотрю, половина на полу, половина на столе. Беспорядок.

Себастьян, только что доевший мясо, высунул морду из-под лавки и сделал вид, что он здесь ни при чем.

– А это, – я многозначительно посмотрела на кота, – вопрос воспитания. Но мы над этим работаем.

Крах на жердочке каркнул, и мне показалось, или в его карканье прозвучало злорадство?

– Ладно, девочки, – я хлопнула в ладоши, – заказы приняты. Цены, как обычно. Рассчитаетесь, когда получите товар.

– Справедливо, – кивнула Эста. – Ну, мы пойдем. А то мужики наши там без присмотра, не ровен час, сожгут что-нибудь.

Грета хохотнула, и от ее смеха задребезжали склянки на полках.

– Особенно твой, Эста. Он у тебя и поджечь может, если зазевается.

– А твой лучше? – парировала та. – В прошлый раз всю печь разобрал, потому что «тяга плохая»!

Они двинулись к двери, громоздкие, шумные, пахнущие хлебом и железом. Ольнара скользнула за ними, на прощанье улыбнувшись мне той особой эльфийской улыбкой, от которой на душе становилось светло и спокойно.

Дверь захлопнулась, и комната сразу стала просторнее и тише. Только солнечные зайчики плясали на стенах, да кот выполз из-под лавки, облизываясь.

– Слышал? – спросила я у Краха. – Три заказа. И мне теперь снова травы собирать, настойки варить, мази мешать. А вы будете сидеть и критиковать.

– Мы не критикуем, – важно изрек ворон. – Мы помогаем профессиональным советом.

– Ага, – фыркнул Себастьян, вылизывая лапу. – Особенно твой совет про мятный разнос.

Я закатила глаза, но улыбнулась. За окном, и правда, начало темнеть, и в воздухе пахло приближающимся дождем, как и говорила Ольнара. Осень вступала в свои права, а вместе с ней – хлопотливая пора для деревенской ведьмы.

Глава 3

Ночь прошла на удивление спокойно. То ли Себастьян все еще переваривал Гретино мясо, то ли Крах обдумывал стратегию по захвату моей сырной заначки, но они оба молчали. Я закончила с зельями, разлила «Слезу Дриады» по темным склянкам, разложила травы для просушки и с чистой совестью завалилась спать.

Утром меня разбудил настойчивый запах жареного хлеба. Я приоткрыла один глаз и увидела Себастьяна, который сидел на моем сундуке и демонстративно жевал краюху, стащенную откуда-то.

– Доброе утро, соня, – промурлыкал он с набитым ртом. – Завтрак подан. Вернее, то, что от него осталось.

– Это мой хлеб? – спросила я хрипло.

– Был твоим, – философски заметил кот. – Теперь он – мой топливный материал. Я же не виноват, что ты хранишь съестное в зоне моей досягаемости. Это просто плохая логистика с твоей стороны.

Крах сидел на подоконнике открытого окна и чистил перья. Утреннее солнце золотило его черное оперение.

– Сыром пахнет из твоей сумки, – каркнул он, не оборачиваясь. – Я тоже хочу топливный материал. И вообще, кот, поделись, не будь свиньей. Хотя ты и есть по сути свинья, только в черной шкуре.

– Я кот, – парировал Себастьян, облизывая усы. – Коты не делятся. Это противоречит уставу.

– С каких это пор у котов есть устав?

– С тех самых, – многозначительно ответил кот и спрыгнул с сундука, унося остатки хлеба под лавку.

Я вздохнула, села на кровати и потянулась. За окном сияло утро – яркое, прозрачное, с легкой паутинкой на траве и запахом прелых листьев.

– Ладно, – сказала я, поднимаясь. – Завтракаем по-человечески. То есть, – я покосилась в сторону лавки, откуда доносилось довольное чавканье, – я завтракаю по-человечески, а вы получаете положенную порцию. Без воровства.

Из-под лавки донеслось невнятное «м-р-р-р», что могло означать как согласие, так и глубокое презрение к моей наивности.

Через час, вооружившись корзиной, парой ножей разного размера и мешочком для корешков, я вышла из дома. Себастьян трусил впереди, задрав хвост и периодически оглядываясь – не отстаю ли я. Крах перелетал с ветки на ветку вдоль тропинки, не желая снижаться до пешего хода.

– Знаешь, хозяйка, – изрек ворон, когда мы миновали околицу, – я тут подумал. А почему мы вообще должны тащиться в этот лес? У тебя же есть магия. Наколдовала бы травы прямо дома.

– Затем, что магия не работает без ингредиентов, – ответила я, перешагивая через лужицу. – Это как печь пироги без муки.

– Ну, Грета вон печет, – заметил Себастьян. – И без магии обходится.

– Грета – орчиха. У нее другие методы. Например, сила и напор.

– А у тебя что? – кот покосился на меня с явным скептицизмом.

– У меня – вы двое, – усмехнулась я. – Самое эффективное оружие массового раздражения.

Крах довольно каркнул, приняв это на свой счет.

Лес встретил нас шелестом листвы и терпким запахом увядания. Солнце пробивалось сквозь начинающую желтеть листву, рисовало кружевные тени на тропинке.

– Куда идем? – деловито осведомился Себастьян, обнюхивая очередной пень. Пень ему явно не понравился, потому что он брезгливо отряхнул лапу.

– Сначала на болото, за мятой, – напомнила я ему. – Которую ты вчера угробил.

Кот сделал вид, что внезапно оглох, и принялся вылизывать лапу с таким сосредоточенным видом, будто от этого зависела судьба мироздания.

– Я думаю, – подал голос Крах с моего плеча, – что наш пушистый друг просто пытается уйти от ответственности. Типичное кошачье поведение. Уклонение и симуляция.

– Я не симулирую, – буркнул кот, не поднимая головы. – Я моюсь. Это гигиена.

– Ах, гигиена, – ворон каркнул так, что это прозвучало как «вранье чистой воды». – А то, что ты вчера в лужу наступил и потом об меня вытирался – это тоже гигиена?

– Это было сотрудничество, – парировал Себастьян. – Я делился с тобой влагой. Бесплатно, между прочим.

Я закатила глаза и прибавила шаг. Болото встретило нас влажным теплом и комарами.

– Ненавижу это место, – заявил Себастьян, провалившись лапой в мох. – Сыро, противно, пахнет тиной и эти кровососы… – он сделал неуклюжий взмах лапой, пытаясь поймать особо наглого комара, и чуть не свалился в трясину.

– Аккуратнее, – предупредила я. – Если ты утонешь, я тебя вытаскивать не буду.

– Еще как будешь, – уверенно заявил кот, выбираясь на кочку. – Кто тебе тогда по ночам на ухо мурлыкать будет? Кто мышей ловит?

– Ты не ловишь мышей, – напомнил Крах. – Ты их рассматриваешь. С безопасного расстояния. И, кажется, даже дружишь с некоторыми.

– Это дипломатия, – оскорбился Себастьян. – Стратегические союзы. Тебе не понять, ты просто летающая голова с клювом.

– Я хотя бы не сплю в корзине с бельем, – парировал ворон.

– А зря! Там мягко!

Я опустилась на колени у края трясины, где вовсю зеленели заросли мяты, и принялась срезать стебли. Мои фамильяры продолжали перепалку, и это было даже удобно – я могла работать, не отвлекаясь на их попытки «помочь».

– Слева, за кочкой, хороший куст, – каркнул Крах сверху. – И справа тоже. А сзади тебя – змея. Очень симпатичная, кстати. С узором.

Я замерла, медленно повернула голову. В полуметре от моей пятки, на сухой траве, грелась на солнце гадюка.

– Твою ж… – выдохнула я и очень плавно отодвинулась.

– Ты хотела сказать «травница моя»? – ехидно поинтересовался ворон. – Я всегда поражался, как ведьмы с твоей репутацией умудряются не замечать то, что у них под ногами. Наверное, это профессиональное. Вроде близорукости, только магической.

– Если бы ты предупредил меня раньше, а не когда она уже у моей пятки грелась, я была бы более благодарна, – прошипела я, отползая.

– Я предупредил ровно в тот момент, когда это стало актуально, – парировал Крах. – Раньше ты бы просто не поверила и сказала, что я каркаю на пустом месте.

Змея лениво подняла голову, посмотрела на меня немигающим взглядом и, решив, что я не представляю интереса, уползла в мох.

Себастьян, который за секунду до этого развил скорость, достойную гепарда, и оказался на ближайшем дереве, теперь смотрел на меня сверху круглыми глазами.

– А чего это она? – спросил он дрожащим голосом.

– Она – это змея, – спокойно ответила я, хотя сердце все еще колотилось. – Ты что, никогда змей не видел?

– Видел, – кот попытался принять невозмутимый вид, но хвост его, обвивший ветку, выдавал напряжение. – Просто обычно я на них сверху смотрю. Или они на меня. Но не так близко.

– Слезь уже, – фыркнула я. – Она уползла.

– А вдруг вернется? – Себастьян вцепился когтями в кору. – У них же память. Вдруг она тебя запомнила и теперь будет преследовать?

– Змеи не мстительные, – успокоила я.

– Откуда ты знаешь? Ты что, интервью у них брала?

– Я просто знаю, – я вздохнула. – Спускайся, трус.

– Я не трус, – кот начал осторожно спускаться, цепляясь за кору. – Я стратегически осмотрительный.

Крах каркнул так выразительно, что даже я поняла: это был смех.

Глава 4

Набрав мяты, мы двинулись дальше. За болотом начинался смешанный лес, где в тени дубов и кленов прятались целебные корешки. Окопник нашелся быстро – у старого пня, где земля была особенно жирной и влажной.

– Смотрите, какой жирный, – похвасталась я, выкапывая толстый корень.

– Жирный, – согласился Крах. – Прямо как Себастьян после зимы.

– Я не жирный, я пушистый! – возмутился кот, который как раз уселся на солнышке и наблюдал за моими трудами. – Это разные вещи. Пушистость создает оптический объем.

– Ага, – каркнул ворон. – Оптический. А то, что ты в дверь с трудом протискиваешься – это тоже оптическое?

– Я не протискиваюсь, я грациозно прохожу! – Себастьян встал и прошелся вдоль пня, демонстрируя эту самую грациозность. Выглядело это довольно комично – пузо почти касалось земли, но вид у кота был такой гордый, будто он выступает на королевском балу.

– Ладно, хватит, – оборвала я. – Помогите лучше. Крах, посмотри, нет ли поблизости женьшеня. Ты сверху видишь.

Ворон нехотя взлетел и покружил над оврагом.

– Есть там что-то похожее, – каркнул он. – Но не уверен. Может, это просто сорняк. Я в женьшене не специалист, я специалист по сыру и критике.

– По критике ты точно специалист, – буркнула я, направляясь в указанную сторону.

Женьшень оказался женьшенем – старым, толстым, с характерным запахом. Я набрала сколько нужно, прикидывая, что Эстиному мужу хватит на месяц, а там, глядишь, и дети пойдут.

– Интересно, – задумчиво протянул Себастьян, наблюдая за моими манипуляциями, – а если бы у людей вместо детей сразу рождались коты, мир был бы лучше или хуже?

– Определенно хуже, – каркнул Крах. – Представляешь, везде эти пушистые морды, орут, требуют еду, спят на подушках…

– Это называется «уют», – обиделся кот.

– Это называется «анархия», – парировал ворон.

– А я думаю, – вмешалась я, вытирая пот со лба, – что если бы у людей рождались коты, человечество б вымерло за одно поколение. Потому что коты неспособны себя прокормить, даже когда вырастают.

Себастьян сделал вид, что не расслышал, и принялся изучать бабочку, пролетающую мимо.

На опушку, к старому дубу и акации, мы вышли ближе к вечеру. Солнце уже клонилось к закату, тени стали длиннее, но было все еще тепло.

– Осторожно, колется, – предупредил Крах, когда я полезла в заросли акации.

– Я помню, – буркнула я, царапая руку о ветку. – Вот же…

– Язык, – автоматически напомнил ворон. – Приличные ведьмы не ругаются.

– Я не приличная, я деревенская, – отрезала я. – И вообще, кто установил стандарты приличия для ведьм? Какой-нибудь совет магов в столице, который ни разу в жизни не лазил по кустам за корой?

– Резонно, – согласился Крах. – Хотя могла бы и заклинание какое применить, чтобы ветки расступились.

– Могла бы, – согласилась я, отдирая кусок коры. – Но заклинания тратят силы, а силы мне еще понадобятся, чтобы варить все, что мы насобирали. И чтобы терпеть вас двоих до вечера.

– Мы не такие уж невыносимые, – промурлыкал Себастьян, который нашел мышиную нору и застыл перед ней в стойке. – Мы очаровательные.

– Ты сейчас про нору или про себя? – уточнил Крах.

– Про всех сразу, – кот не отрывал взгляда от норы. – Мы – команда. Эльза – мозг, я – душа, а ты, Крах… ну, ты типа совесть, только без тормозов.

– У воронов нет совести, – важно изрек Крах. – У нас есть принципы.

– Какие, например?

– Например: «Не ешь то, что не можешь утащить». И: «Если видишь блестящее – бери, потом разберешься».

– Философия уровня «камень», – фыркнул кот и прыгнул в нору.

Из норы донеслось сначала удивленное «мяу», потом возня, потом какое-то шипение, и наконец оттуда задом наперед вылетел Себастьян – чумазый, с мокрой от земли шерстью и круглыми от ужаса глазами.

– Там… – выдохнул он. – Там кто-то есть!

– Мыши? – уточнила я.

– Не мыши! – кот отбежал на безопасное расстояние и уставился на нору. – Там что-то большое и злое!

Из норы высунулась морда барсука. Он посмотрел на нас с выражением глубокого разочарования во всем кошачьем роде, фыркнул и скрылся обратно.

Крах каркнул так, что с дуба посыпались листья. Это был даже не смех, это была истерика в чистом виде.

– Ты… влез… в барсучью нору! – выдавил он между карканьями. – Ты, пушистое недоразумение, перепутал мышь с барсуком!

– Они похожи! – защищался Себастьян, отряхиваясь. – Издалека! У них тоже нос и уши!

– У барсука нос размером с твою голову! – каркал Крах.

– Я был в прыжке, я не рассматривал детали! – кот пытался сохранить достоинство, но получалось плохо. Шерсть торчала в разные стороны, на ухе висел лист, а вид у него был такой, будто он только что проиграл битву с пылесосом.

Я вздохнула, подошла к нему и вытащила лист из уха.

– Себастьян, – сказала я устало. – Ты когда-нибудь меня до инфаркта доведешь.

– Зато теперь мы знаем, где живет барсук, – нашелся кот. – Полезная информация. Если вдруг понадобится барсучий жир – мы в курсе.

– Барсук тебя самого на жир пустит, если еще раз сунешься, – каркнул Крах, успокаиваясь. – Ладно, хозяйка, мы закончили? Я уже хочу домой. И есть. И спать. Желательно на твоем шкафу.

– На шкафу буду спать я! – возмутился Себастьян.

– А вот это мы еще посмотрим, – ворон многозначительно щелкнул клювом.

– Прекратите, – сказала я, подхватывая корзину. – Шкаф мой. Спать на нем буду я, если вы не перестанете орать. А вы пойдете на свои законные места: ты, Крах, на жердочку, а ты, Себастьян, – я посмотрела на чумазого кота, – в корыто с водой, отмываться.

– В воду?! – ужаснулся кот. – Это же пытка!

– Это гигиена, – передразнила я его же словами. – Пошли, герой-барсуковед. Домой.

Мы вышли из леса, когда уже начало смеркаться. Вдалеке зажглись огоньки деревни, запахло дымом и вечерней едой.

– Эльза, – подал голос Себастьян, ковыляя сзади. – А отмываться обязательно?

– Обязательно.

– А можно я просто оближусь? Я чистоплотный.

– Ты в барсучьей норе был, – напомнила я. – Там, наверное, такие бактерии, что облизыванием не обойдешься.

– Бактерии – это жизнь, – философски заметил кот.

– Бактерии – это мой гнев, если ты принесешь их в дом, – парировала я.

– А что будет? – заинтересовался Крах. – Ты его проклянешь? Превратишь в жабу?

– Зачем в жабу? – удивилась я. – Жабы полезные, они слизней едят. А Себастьяна я просто выгоню ночевать в сарай. К мышам. Настоящим.

– Там барсук! – напомнил кот.

– Вот и подружитесь, – усмехнулась я.

Себастьян обиженно замолчал и дальше плелся сзади, только изредка вздыхая так глубоко, будто я его не мыться заставляю, а на эшафот веду.

Дома было тепло и уютно. Я разожгла очаг, поставила воду греться, разложила травы по полкам. Себастьян сидел в углу и делал вид, что он не кот, а просто часть интерьера – может, не заметят.

– Раздевайся, – скомандовала я, ставя корыто на пол.

– Я без одежды, – жалобно сказал кот.

– Тем проще. Лезь.

– А можно я лучше травы переберу? – предпринял последнюю попытку Себастьян. – Я умею! Я буду раскладывать по кучкам!

– Ты будешь их жрать, – каркнул Крах со шкафа. – Я знаю твои кучки. Лезь в воду, трус.

– Я не трус, я водобоязненный, – кот сделал шаг к корыту, понюхал воду и отшатнулся. – Она мокрая!

– Вода всегда мокрая, – терпеливо объяснила я. – Это ее свойство.

– Я против этого свойства! Я за сухость и тепло!

– Себастьян, – я взяла его на руки. Он сразу обмяк, поняв, что сопротивление бесполезно. – Это займет пять минут. Потерпишь.

– Я буду терпеть, но в знак протеста не буду мурлыкать неделю, – предупредил он, когда я опустила его в теплую воду.

– Договорились, – усмехнулась я, намыливая его холку.

– И на ужин буду только рыбу, – добавил он, жмурясь от удовольствия вопреки своим словам.

– Рыбу? Ты же не любишь рыбу.

– Я буду ее демонстративно не любить, но есть. Из чувства противоречия.

Крах на шкафу каркнул что-то неразборчивое, но очень похожее на «идиот».

Я мыла кота, слушала его ворчание, карканье ворона и треск огня в очаге. За окном темнело, пахло осенью и покоем. Завтра будет новый день, новые зелья и новые споры. А сегодня – просто тихий вечер в компании моих невыносимых, любимых, разговорчивых зверей.

– Эльза, – подал голос Себастьян, когда я заворачивала его в полотенце. – А ты правда меня любишь?

– Правда, – вздохнула я. – Хотя иногда сама удивляюсь, за что.

– За красоту, – уверенно заявил кот. – И харизму.

– И скромность, – добавил Крах.

– А ты вообще молчи, летающее недоразумение, – огрызнулся Себастьян, но беззлобно.

– Я лучше полечу, – ворон спланировал со шкафа на свою жердочку. – Спокойной ночи, хозяйка. И ты, пушистый, тоже спи. Завтра снова будете на нервы действовать.

– Это не на нервы действовать, – мурлыкнул кот, устраиваясь у меня на коленях. – Это поддерживать тонус.

Я погладила его по мокрой еще морде и улыбнулась.

– Тонус у меня и без вас есть, – сказала я. – Но спасибо.

За окном шуршала листвой осенняя ночь. В доме было тепло. И хорошо.

Глава 5

Вечер опускался на деревню мягко, как старая шаль на плечи. Я сидела у очага, перебирала травы и слушала, как потрескивают дрова. Себастьян, уже сухой и пушистый после вынужденного купания, дрых у меня на коленях, время от времени подёргивая лапой – во сне он гонял мышей, которые в реальной жизни его игнорировали. Крах дремал на жердочке, изредка щелкая клювом – тоже, видать, кого-то ловил в своих вороньих снах.

– Расскажи, – вдруг подал голос кот, не открывая глаз. – Ты никогда не рассказываешь про то, откуда ты взялась. Ну, кроме того, что ты «не местная». А мы любопытные.

– Это ты любопытный, – каркнул Крах, не шевелясь. – Мне, например, всё равно. Хотя… вообще-то тоже интересно. Ты пахнешь не так, как другие ведьмы. Другие пахнут болотом, старой кровью и серой. А ты – железом и почему-то хлебом.

Я усмехнулась, отложила пучок полыни и откинулась на спинку стула. За окном было темно, только луна подсвечивала верхушки деревьев. Тишина располагала к откровенности.

– Ладно, – сказала я. – Слушайте. Только потом не говорите, что я вас грузила.

– Мы любим, когда грузят, – заверил Себастьян, открывая один глаз. – Это повышает нашу значимость.

– Начну с главного, – я погладила кота по голове, и он довольно заурчал. – Меня на самом деле зовут Алина. Алина Петровна Горкова.

Крах приоткрыл глаз.

– Слишком много согласных, – прокомментировал он. – Для нашего мира непривычно.

– Для нашего мира вообще всё непривычно, – согласилась я. – Потому что я родилась не здесь. Я родилась в другом мире. На Земле.

Себастьян тут же сел, сбросив мою руку, и уставился на меня круглыми глазищами.

– То есть ты… иноземка? Настоящая?

– Самая настоящая. Пришлая. Попаданка, как говорят в романах, которые иногда завозят торговцы из столицы.

– А почему ты сразу не сказала? – возмутился кот. – Мы столько лет живем, и только сейчас?

– А какая разница? – пожала я плечами. – Я здесь, вы здесь. Я вас кормлю, вы меня доводите. Какая разница, откуда я?

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.