# Сборник сказок

Velimir Ashen

Что если всё, что вы знали о сказках – неправда?

Не в том смысле, что драконов не существует. А в том, что никто никогда не спрашивал дракона, каково это – бояться собственного огня. Никто не думал, куда уходит золотая рыбка после трёх желаний. Никто не проверял, как чувствует себя говорящее зеркало, которое двадцать лет обязано врать.

Этот сборник – пятнадцать сказок для тех, кто вырос, но не разучился удивляться. Для тех, кто читает детям на ночь и замечает, что сам слушает внимательнее. Для тех, кто однажды понял: самые честные истории – те, которые называют сказками.

Возрастных ограничений нет. Потому что хорошая сказка – она не про возраст. Она про то, что внутри.

## Дракон, который боялся огня


-–


Все в Долине Трёх Вершин знали: дракон Пых – самый страшный дракон в мире.


Об этом говорили пастухи, которые никогда его не видели. Об этом пели барды, которые видели его один раз и издалека. Об этом знали дети, которым рассказывали на ночь, чтобы те не капризничали за ужином. «Будешь баловаться – придёт Пых».


Пых жил на горе Серый Клык уже двести лет. Гора была высокая, мрачная, обвитая туманом почти круглый год. Никто туда не ходил. Это устраивало всех – и жителей долины, и особенно самого Пыха.


Потому что Пых боялся огня.


-–


Это случилось давно, когда он был ещё совсем молодым драконом – пятидесяти лет от роду, почти детёнышем по меркам его народа. Он сидел у себя в пещере, старательно дышал, пыхтел, надувал щёки и ничего не получалось. Все его братья и сёстры уже давно умели. Старший брат Громовик пускал такое пламя, что плавил камни. Сестра Зарница поджигала леса на другом конце горизонта просто для развлечения.


А Пых выдыхал тёплый воздух. Чуть теплее, чем обычный. Совсем чуть-чуть.


Однажды он всё же попробовал. Набрал в лёгкие воздуху, зажмурился, выдохнул изо всех сил – и что-то пошло не так. Пламя вышло не вперёд, а назад, внутрь, и обожгло его самого так, что он три недели лежал на холодных камнях и пил ледяную воду из горного ручья.


С тех пор он больше не пробовал.


Вместо этого Пых стал мастером репутации.


-–


Репутация – это, если вдуматься, вещь куда более практичная, чем огонь.


Огонь нужно поддерживать, расходовать, демонстрировать. Репутация работает сама. Достаточно было однажды – триста лет назад, ещё до Пыха – какому-то дракону сжечь пару деревень, и вот уже каждый дракон на каждой горе автоматически считается опасным. Несправедливо по отношению к мирным драконам, зато очень удобно для Пыха.


Он поддерживал миф тщательно и методично.


Раз в месяц спускался с горы на рассвете – медленно, с расправленными крыльями, – и пролетал над долиной. Не делал ничего. Просто летал. Этого было достаточно: люди разбегались, прятались по домам, закрывали ставни. Потом неделю обсуждали между собой, как страшно было смотреть.


На самом деле, если бы кто-нибудь присмотрелся по внимательнее, он заметил бы, что дракон летит немного боком, слегка нервно, и что пасть у него плотно закрыта – не потому что он сдерживает пламя, а потому что боится случайно кашлянуть.


Но никто не присматривался. Никто не хотел.


-–


Дома у Пыха было уютно.


Три смежные пещеры на северном склоне Серого Клыка. В первой он спал на куче мягкого мха, который собирал по ночам в нижней части горы. Во второй читал – у него была неплохая библиотека, собранная за двести лет: в основном история, немного поэзии, несколько трактатов по философии и один очень потрёпанный сборник кулинарных рецептов, который он нашёл когда-то у дороги и перечитывал чаще всего. В третьей пещере Пых хранил всякое разное: запасы холодного чая в глиняных горшках, шерстяные варежки (у него мёрзли лапы по ночам), коллекцию красивых камней и засушенные цветы.


Цветы его особенно радовали. Он не знал, как они называются. Просто когда видел красивый – срывал и нёс домой.


Жизнь была тихая и, в целом, хорошая.


Пока не явился рыцарь.


-–


Рыцаря звали Конрад, и он был совершенно неподходящим человеком для убийства дракона.


Во-первых, ему было шестьдесят три года – возраст, когда разумные рыцари давно уходили на покой и разводили кур. Во-вторых, его меч заржавел настолько, что, скорее всего, переломился бы при первом же ударе. В-третьих, поднимаясь на гору, он запыхался и несколько раз садился отдохнуть, что Пых наблюдал сверху с нарастающим беспокойством.


Он мог просто не выходить. Сидеть в пещере, пока рыцарь не уйдёт.


Но рыцарь не уходил. Он добрался до площадки перед входом в пещеру, снял шлем, вытер лоб и крикнул в темноту:


– Дракон! Я знаю, что ты там. Мне нужно поговорить.


Пых решил выйти и напугать его достаточно, чтобы тот ушёл сам.


Он вышел. Расправил крылья. Оскалился. Рыкнул – достаточно убедительно, как ему казалось.


Рыцарь посмотрел на него и сел на камень.


– Хорошо, – сказал рыцарь. – Ты закончил? У меня больные колени, стоять тяжело.


Пых растерялся. Такого не было в сценарии.


Он рыкнул ещё раз, на всякий случай.


– Слышал уже, – сказал Конрад. – Садись, поговорим.


-–


Рыцарь пришёл не убивать его. Он пришёл с просьбой.


В долине объявился другой дракон – молодой, наглый, с безупречным огнём и полным отсутствием манер. За последний месяц он сжёг три фермы, разогнал рыночную ярмарку и уничтожил единственный мост через реку Сива просто потому, что тот ему не понравился.


– Нам нужен Пых, – сказал Конрад просто. – Ты здесь живёшь двести лет. Ты наш дракон. Ты должен его прогнать.


– Почему я? – спросил Пых и сам удивился, что ответил словами, а не рычанием.


– Потому что ты страшнее, – сказал Конрад.


Долгая пауза.


– Ты в этом уверен? – спросил Пых осторожно.


– Ты живёшь здесь двести лет, – повторил рыцарь. – И за двести лет не тронул ни одного человека. Ни одной фермы. Ни одной курицы, если уж на то пошло. Значит, либо ты очень страшный и тебе всё равно, либо ты очень умный и тебе незачем. В любом случае – ты тот, кто нам нужен.


Пых смотрел на старого рыцаря. Рыцарь смотрел на Пыха. Где-то внизу в долине поднимался дымок – снова что-то горело.


– Я подумаю, – сказал Пых.


– Думай быстро, – сказал Конрад. – У нас скоро не останется строении и мостов.


-–


Всю ночь Пых лежал на своём мху и думал.


Дракона звали Форх, и Пых видел его несколько раз – тот летал низко, с вызовом, и однажды пролетел совсем близко от Серого Клыка, будто проверяя границы. Форх был вдвое моложе, в полтора раза крупнее и умел делать то, что Пых не умел: выдыхать огонь длинными ровными струями, как из кузнечного меха.


Сражаться с ним не имело смысла. Пых бы проиграл.


Но ведь рыцарь сказал не «убей» – сказал «прогони».


А это совсем другая задача.


-–


Пых прилетел к Форху на рассвете.


Форх сидел на развалинах чужого амбара и завтракал – методично, с аппетитом, не обращая внимания на воющих где-то вдали собак.


– Форх, – сказал Пых.


Молодой дракон поднял голову. Посмотрел. И явно не был впечатлён.


– Это моя долина, – сказал Пых.


– Теперь моя, – ответил Форх.


– Нет, – сказал Пых. – Послушай меня внимательно. Я живу здесь двести лет. За двести лет я не тронул ни одного человека. Ты знаешь, почему?


Форх пожал крыльями.


– Потому что мне не нужно, – сказал Пых. – Я достаточно страшен без этого. Тебе приходится жечь, потому что иначе тебя не боятся. Мне не приходится. Это и есть разница между нами.


Форх смотрел на него с нескрываемым скептицизмом.


– Докажи, – сказал он.


И вот тут Пых понял, что зашёл в тупик.


-–


Он стоял перед молодым драконом – без огня, без реального оружия, и думал очень быстро.


Потом вспомнил кое-что.


– Хорошо, – сказал Пых. – Я покажу тебе кое-что. Только один раз. Смотри внимательно.


Он набрал воздух – много воздуха, больше чем когда-либо. Почувствовал знакомый страх, жжение изнутри, панику. Зажмурился.


И выдохнул не вперёд.


Он выдохнул вниз, в камень под собой.


Ничего зрелищного не произошло. Не было огненного столба, не было взрыва. Просто камень под лапами Пыха начал медленно краснеть, потом светлеть, потом – расплавился. Пых стоял посреди небольшого озерца жидкого камня и смотрел на Форха совершенно спокойно.


– Я не жгу деревни, – сказал он тихо, – потому что мне незачем. Но могу.


Это была правда. Он обнаружил это только что – прямо сейчас, в эту минуту. Двести лет он думал, что сломан. Оказалось – просто устроен иначе.


Форх смотрел на расплавленный камень под чужими лапами.


Потом молча расправил крылья.


И улетел.


-–


В долине Пыха встречали странно.


Люди выходили из домов – осторожно, шли вдоль стен, с детьми за спиной. Смотрели на него так, как всегда смотрели: со страхом, который казался им уважением. Конрад стоял впереди и тихонько кивнул – мол, спасибо.


Пых кивнул в ответ.


Он уже собирался улетать обратно на гору, когда с края толпы выбежал маленький мальчик – лет семи, не больше, с рыжими вихрами и полным отсутствием инстинкта самосохранения.


– Подожди! – крикнул мальчик. – Ты, правда, самый страшный дракон?


Пых остановился.


– Правда, – сказал он.


– А почему ты ничего не жжёшь?


Долгая пауза.


– Потому что мне нравится долина, – сказал Пых.


Мальчик подумал секунду.


– А тебе не одиноко там, наверху?


Пых открыл пасть, чтобы сказать «нет». И закрыл её обратно.


– Иногда, – сказал он.


– Я могу приходить, – предложил мальчик серьёзно, как будто это было самое обычное дело. – Если хочешь. Я умею молчать. Мама говорит, что нет, но она ошибается.


За спиной мальчика толпа замерла. Конрад прикрыл глаза рукой – не то от солнца, а чтобы не смотреть на то, что будет дальше.


– Хорошо, – сказал Пых.


-–


Мальчика звали Том, и он действительно умел молчать.


По крайней мере, первые десять минут каждого визита. Потом начинал говорить – про козла, который сбежал с фермы, про то, что в реке появилась большая рыба, про то, справедливо ли, что старшим братьям достаётся больше пирога.


Пых слушал. Изредка отвечал.


Том никогда не спрашивал про огонь. Пых не знал, может мальчику было неинтересно, или потому что мальчик догадался. Но как-то раз, когда они сидели рядом на площадке перед пещерой и смотрели на долину внизу, Том сказал вдруг:


– Знаешь, мой папа боится высоты. Очень боится. Но он починил крышу на нашем доме, когда больше некому было.


– И что? – спросил Пых.


– Ничего, – сказал Том. – Просто рассказал.


Пых посмотрел на долину. На три вершины вокруг. На дымок из труб внизу – мирный, очажный.


– Понятно, – сказал он.


-–


Прошло время.


В долине говорили разное. Одни говорили, что Пых прогнал чужого дракона огнём такой силы, что земля расплавилась. Другие говорили, что он просто посмотрел – и того дракона как ветром сдуло. Третьи говорили, что видели, как дракон разговаривал с мальчиком Томом, и это страшнее всего остального, потому что непонятно.


Пых знал обо всех этих версиях. Он не опровергал ни одну.


Репутация – это, в конце концов, история, которую рассказывают другие. А истории живут своей жизнью.


Главное – знать, какая из них, правда.


-–


Той ночью Пых долго не мог заснуть.


Он лежал в пещере, смотрел в каменный потолок и думал – не о Форхе, не о расплавленном камне, не о репутации. Он думал о том, что двести лет боялся быть собой. Прятал варежки. Пил холодный чай. Держал пасть закрытой. И всё равно – вот странность – остался именно собой. Страх не помешал. Страх просто шёл рядом, как старый пёс, которого никто не просил, но и не прогонял.


Он осторожно выдохнул на глиняный горшок с водой.


Вода нагрелась. Не закипела – просто стала тёплой. Правильной температуры.


Пых попробовал чай. Закрыл книгу. И впервые за двести лет не проверил, надёжно ли заперта пещера.


Снаружи шёл снег. Внизу, в долине, в одном из домов не спал мальчик с рыжими вихрами. Он смотрел в окно на гору Серый Клык – туда, где не было ни огня, ни грохота, только тёмный силуэт на фоне звёзд. Том не знал, почему это успокаивает. Просто знал, что там кто-то есть.


Он закрыл глаза и уснул.


-–


*Мораль этой сказки, если вам очень нужна мораль:*


*Иногда то, чего мы боимся, – не сломано. Просто устроено иначе.*


*А иногда достаточно просто знать, что там, в темноте, кто-то есть.*


-–

## Золотая рыбка уволилась


-–


Всё началось с того, что Рыбка написала заявление.


Не на бумаге – бумага в воде расползается. Она написала его на песке, на самом дне, аккуратными круглыми буквами, придерживая плавником ракушку вместо ручки. Потом перечитала. Исправила одно слово. Перечитала ещё раз.


Осталась довольна.


Заявление гласило:


*«Я, Золотая Рыбка, проработавшая в должности исполнительницы желаний триста лет без выходных и отпуска, настоящим уведомляю о своём уходе по собственному желанию. Причина: собственное желание. Срок отработки: ноль дней. С уважением, Рыбка».*


Она свернула его в трубочку – мысленно, потому что плавниками это неудобно – и отправила наверх пузырьком воздуха.


Пузырёк лопнул на поверхности.


Никто не ответил.


Рыбка подождала три дня. Потом решила, что молчание – знак согласия, и официально считает себя свободной.


-–


Триста лет – это очень долго, если вдуматься.


За триста лет Рыбка исполнила две тысячи четыреста семьдесят три желания. Она считала. У неё было много времени на счёт – пока плыла обратно на дно после очередного вызова, пока ждала следующего рыбака, пока смотрела, как очередной человек уходит с берега довольный, даже не обернувшись.


Первую тысячу лет – то есть примерно первые тысячу лет до неё, потому что она сама начала позже, – люди просили в основном простое: еды, крова, здоровья. Рыбка не жаловалась. Это было понятно и даже трогало.


Потом пришли деньги. Потом власть. Потом «хочу, чтобы сосед Митрофан споткнулся». Рыбка исполняла. Работа есть работа.


Но последние лет сто стало совсем невыносимо.


Люди приходили и просили вещи, которые уже имели. Любви – у тех, кого дома ждала семья. Смысла – у тех, кто просто не смотрел по сторонам. Счастья – формулируя его так расплывчато, что Рыбка каждый раз гадала, что именно подсыпать в реальность, чтобы не ошибиться.


Один мужчина попросил «чтобы всё было хорошо». Рыбка честно потратила на это три дня и пришла к выводу, что у него и так всё было хорошо. Она добавила ему солнечный день и ушла, чувствуя профессиональную неудовлетворённость.


Последней каплей стала женщина, которая попросила желание на «потом, на всякий случай, вдруг пригодится».


Рыбка вернулась на дно и написала заявление.


-–


Первые дни свободы были странными.


Рыбка плавала. Просто плавала – без цели, без маршрута, без ощущения, что где-то на берегу её ждут. Это оказалось на удивление сложно. Триста лет она двигалась от вызова к вызову, и теперь, когда вызовов не было, она всё время оглядывалась – не машет ли кто-нибудь с берега, не тянет ли сеть.


Никто не махал. Никто не тянул.


На пятый день она обнаружила грот, который раньше проплывала мимо. Внутри было тихо, темновато и очень красиво – стены поросли розовыми водорослями, на дне лежали камни, которые светились слабым голубым светом по ночам.


Рыбка осталась там на день. Потом на два. Потом поняла, что никуда не торопится, и осталась на совсем.


Она смотрела на голубые камни и думала о том, что никогда раньше не останавливалась достаточно надолго, чтобы что-то заметить.


-–


На двенадцатый день её нашёл рыбак.


Не тот старик, не его жена – те давно умерли, как и следующие сорок поколений после них. Этого рыбака звали Алёша, ему было двадцать шесть лет, и он закинул сеть совершенно случайно именно в то место, где жила Рыбка – потому что отвлёкся на чаек и промахнулся мимо обычного места.


Рыбка попалась.


Алёша вытащил её, посмотрел, охнул – такой рыбы он никогда не видел, золотая, светится прямо в руках – и уже открыл рот, чтобы загадать желание. Это знали все: поймаешь золотую рыбку – загадывай.


– Подожди, – сказала Рыбка.


Алёша подавился воздухом.


– Я уволилась, – сказала Рыбка. – Официально. Три недели назад.


Алёша смотрел на неё. Рыбка смотрела на него. Волны плескались о борт лодки.


– Уволилась, – повторил он. – А так можно?


– Уже можно, – сказала Рыбка. – Отпусти меня, пожалуйста.


Алёша помолчал секунду. Потом спросил – не потому, что хотел поймать её на слове, а просто потому, что стало интересно:


– А если я всё равно загадаю?


– Тогда я уплыву, и ничего не произойдёт, – сказала Рыбка. – Я больше не исполняю желаний. Механизм отключён.


– Понятно, – сказал Алёша. – А что ты теперь делаешь?


Рыбка немного помолчала. Это был хороший вопрос – первый хороший вопрос за триста лет, если не считать нескольких детей, которые иногда спрашивали «а ты сама чего хочешь?» и которым взрослые тут же говорили «не мешай, не видишь – рыбак занят».


– Живу, – сказала она.


– Это хорошо, – сказал Алёша и опустил ладони в воду.


Рыбка уплыла.


-–


Потом она думала об этом разговоре долго – на дне, в своём гроте, глядя на голубые камни.


Триста лет её спрашивали только об одном: *что ты можешь дать мне?* Даже те, кто был добр – а добрые попадались, она помнила каждого, – всё равно, в конце концов, формулировали желание и уходили. Никто не спрашивал, как она. Никто не смотрел на неё как на кого-то, у кого может быть своя жизнь.


Кроме детей. И вот этого Алёши, которому просто стало интересно.


Она не обижалась. Это была работа, и она делала её хорошо. Но теперь, когда работа закончилась, Рыбка с удивлением обнаружила, что внутри – там, где триста лет было только «следующее желание» – оказалось довольно много места.


И она понятия не имела, чем его заполнить.


-–


Она начала с малого.


Выучила имена всех рыб в своей части реки. Раньше она их не замечала – проплывала мимо, сосредоточенная на береге. Оказалось, рыбы интересные: у каждой была своя история, своя территория, свои странности. Старый сом по имени Борода жил под корягой и делал вид, что спит, хотя не спал никогда. Две форели-сестры всегда плавали синхронно и, кажется, обижались, если их замечали по отдельности. Маленький ёрш, которого все звали просто Ёрш, задавал вопросы без остановки и напоминал Рыбке тех самых детей с берега.


Она подружилась с Ершом. Он её раздражал и одновременно очень нравился.


Потом она открыла, что умеет петь. Не знала раньше – не было повода пробовать. Пела она негромко, без слов, и голубые камни в гроте начинали светиться чуть ярче, когда она пела. Может, совпадение. Может, нет.


Потом научилась читать течение – предсказывать, откуда придёт холодная вода, где завтра будет тихо, а где поднимется муть со дна.


-–


Алёша пришёл снова через месяц.


Не с сетью – просто на лодке, без снастей, в неурочный час. Сел, опустил руку в воду и сказал:


– Рыбка, ты здесь?


Она подплыла. Не потому что должна была – просто захотела.


– Здесь, – сказала она.


– Я просто проверить, – сказал Алёша. – Всё нормально?


– Всё нормально, – сказала Рыбка и подумала, что это чистая правда. – А у тебя?


– Да в целом, – сказал он. – Лодку починил. Мама болела – теперь лучше.


– Это хорошо, – сказала Рыбка.


Они помолчали. Солнце двигалось по воде рябью. Где-то в глубине Ёрш гонялся за мальком и, кажется, комментировал это вслух.


– Ты не жалеешь? – спросил Алёша. – Что уволилась?


Рыбка подумала.


– Нет, – сказала она. – Но иногда думаю о тех, кто приходил. Некоторых жалко.


– Почему?


– Потому что они так и не поняли, чего хотят, – сказала Рыбка. – Приходили ко мне, но это же не решение. Это просто… пауза.


Алёша кивнул медленно, как будто это касалось и его тоже.


– Ну и ладно, – сказал он. – Может, разберутся.


– Может, – согласилась Рыбка.


Он приходил ещё. Не каждый день – у него была своя жизнь, своя лодка, своя река. Но иногда. И каждый раз они разговаривали – не о желаниях, не о чудесах, а о том, что происходит: у него на берегу, у неё под водой.


Это было, если честно, лучше, чем исполнять желания.


Намного лучше.


-–


Однажды осенью, когда вода стала холодной и прозрачной, Рыбка лежала на дне своего грота и смотрела, как голубые камни светятся в темноте.


Она думала о том, что триста лет провела, исполняя чужие желания – и ни разу не спросила себя, чего хочет сама. Не потому что боялась ответа. Просто не догадалась, что можно спросить.


Оказалось, что ей надо совсем немного.


Грот с голубыми камнями. Ёрш, который задаёт глупые вопросы. Умение читать течение. Голос, который заставляет камни светиться ярче.


И человека на лодке, который иногда опускает руку в воду и спрашивает: ты здесь?


Она закрыла глаза.


*Здесь,* – подумала она. – *Я здесь.*


-–


*Мораль этой сказки, если вам очень нужна мораль:*


*Иногда самое смелое желание – это перестать исполнять чужие.*


*А иногда достаточно одного человека, который спрашивает «как ты?» – и не уходит, не ждёт чуда.*


-–

## Баба-Яга открывает турагенство


-–


Идея пришла в голову в четверг.


Яга сидела на крыльце избушки, пила чай и смотрела, как очередной герой уходит в лес – бодрый, накормленный, с подробными инструкциями, как найти Кощея, обойти болото и не потревожить лесного духа на третьей развилке.


Уходил бесплатно. Как всегда.


Яга проводила его взглядом, допила чай и сказала вслух – не то избушке, не то лесу, не то себе:


– Я дура.


Избушка скрипнула. Она была согласна.


-–


Если вдуматься, у Яги было всё необходимое для бизнеса.


Транспорт – ступа, ковёр-самолёт, метла для коротких маршрутов. Логистика – она знала каждую тропу в трёх королевствах, все тайные броды, все обходные пути, все места, где можно переночевать и не пожалеть об этом. Экспертиза – триста лет принимала путешественников, кормила, поила, давала разведданные о местности. Клиентская база – герои, купцы, заблудившиеся царевичи шли к ней стабильно, из поколения в поколение.


Не хватало только одного: денег за всё это.


Яга достала берёзовую кору, угольный карандаш и написала сверху: «БИЗНЕС-ПЛАН». Подчеркнула дважды. Почувствовала себя современно.


Потом написала ниже: «Название».


Думала недолго.


*«ЯГА-ТУР. Доставим куда надо. Живым – по договорённости».*


Последнюю часть потом вычеркнула. Маркетолог из лесного духа, которого она привлекла как консультанта, сказал, что это отпугивает клиентов.


– Это честность, – возразила Яга.


– Это юридический риск, – сказал лесной дух и растворился в тумане, как обычно делал, когда не хотел продолжать разговор.


-–


Открылись в понедельник.


Яга вывесила на воротах табличку, избушка – по специальной просьбе – повернулась к лесу задом, к дороге передом и застыла в таком положении, всем видом выражая профессиональную готовность. Это давалось ей нелегко, потому что избушка была существом привычки, но Яга пообещала ей новый мох на крышу, и та согласилась.


Первый клиент пришёл к полудню.


Звали его Фёдор, он был купеческим сыном, и ему нужно было попасть в Тридевятое царство по торговым делам.


– Маршрут? – спросила Яга деловито, усаживаясь за стол и раскладывая карты.


– Ну… через лес, наверное, – сказал Фёдор.


– Через какой лес? – уточнила Яга. – Их тут четыре. Берёзовый – безопасно, но долго. Еловый – быстро, но там Леший сейчас не в настроении, лучше не соваться. Дубовый – закрыт на технические работы, там русалки переезжают. Смешанный – оптимально, если есть оберег.


Фёдор хлопал глазами.


– Есть оберег? – спросила Яга.


– Нет…


– Продам, – сказала Яга. – Двести монет. Комплект: оберег, карта, пропуск через болото, записка для Кикиморы на развилке – она пропустит, если знать правильные слова, а если не знать, то лучше не встречаться.


– А без записки нельзя? – попробовал Фёдор.


– Можно, – сказала Яга любезно. – Тогда триста монет на лечение, если доберёшься.


Фёдор взял полный комплект.


-–


К концу первой недели у Яги было восемь клиентов, небольшая очередь и репутационная проблема.


Проблема заключалась в том, что три поколения сказителей описывали её исключительно как «костяная нога, нос в потолок врос, сама страшная, избушка кривая». Это влияло на первое впечатление. Клиенты приходили напряжённые, на стул садились на краешек, чай пить отказывались из принципа.


Яга попробовала надеть приличный платок. Не помогло.


Тогда она наняла помощника. Им стал молодой домовой по имени Кузя, который был общительным, симпатичным и умел улыбаться так, что люди сразу расслаблялись. Кузя встречал клиентов, предлагал чай – теперь в красивых кружках с орнаментом – и непринуждённо выяснял, что им нужно, пока Яга готовила маршрут в соседней комнате.


Это сработало.


– Ты у меня администратор, – сказала Яга Кузе.


– А платить будете? – спросил Кузя.


– Мох, пироги, отдельная полка, – перечислила Яга.


– Идёт, – согласился Кузя, потому что полка была хорошая.


-–


На третьей неделе пришёл Иван.


Таких Яга видела много – молодой, красивый, немного растерянный, с видом человека, которому судьба дала задание, но забыла приложить инструкцию. Классический герой на распутье.


– Мне нужно спасти принцессу, – сказал Иван.


– Какую? – спросила Яга.


Иван завис.


– Ну… принцессу, – повторил он. – Её похитил Кощей.


– Кощей в этом месяце занят, – сказала Яга, сверяясь с записями. – У него там конфликт с тремя витязями и плановая инвентаризация бессмертия. Похищений не проводил. Вы уверены насчёт Кощея?


– Мне так сказали, – растерялся Иван.


– Кто?


– Отец.


Яга посмотрела на него поверх карт.


– Иван, – произнесла она медленно. – А принцесса сама знает, что её нужно спасать?


Долгая пауза.


– Я не спрашивал, – признался Иван.


– Конечно, не спрашивал, – вздохнула Яга. – Никто не спрашивает. Садись, пей чай. Будем разбираться.


Они разбирались два часа. Выяснилось, что принцесса – дочь соседнего короля, они виделись один раз на балу, она произвела впечатление, и отец Ивана решил, что это повод для квеста. Принцесса при этом жила дома, ни кто её не похищал, и, судя по доходящим слухам, изучала астрономию и была вполне довольна жизнью.


– Тебе нужен не маршрут к Кощею, – сказала Яга. – Тебе нужен маршрут к ней. Напрямую. С цветами. И с вопросом, а не с мечом.


– Это же не героически, – сказал Иван.


– Зато эффективно, – сказала Яга. – И дешевле. Квест к Кощею – пятьсот монет, три недели, без гарантий. Дорога к соседнему королевству – восемьдесят монет, два дня, и карту я нарисую хорошую.


– Но мне отец сказал – надо совершить подвиг.


– Какой подвиг?


– Ну… победить кого-нибудь. Доказать, что достоин.


– Кому доказать?


Иван открыл рот. Закрыл.


– Отцу, наверное, – сказал он, наконец, не слишком уверенно.


– А принцессе?


Долгая пауза.


– Я думал, ей понравятся подвиги.


– Ей может понравиться человек, который приехал сам, без меча и без свиты, и спросил: хочешь ли ты вообще меня видеть? Это, если вдуматься, смелее любого дракона.


Иван смотрел на стол. Яга смотрела на Ивана. За триста лет она отправила к Кощею примерно двести таких – все они хотели подвига, и никто не хотел просто поговорить с человеком, который понравился. Жизнь была бы длиннее. И намного лучше.


– А цветы – это обязательно?


– Это бесплатно, – сказала Яга. – Сорвёшь по дороге. Там на опушке хорошие растут, я скажу где.


-–


Иван ушёл с картой, цветами и выражением человека, которому только что объяснили что-то очевидное, но о чём он сам почему-то не догадался.


– Яга Ивановна, – позвал Кузя из приёмной. – Там следующий.


– Иду, – сказала Яга и пошла работать.


-–


К осени «Яга-тур» стал известен на три королевства вокруг.


Слава была специфическая – не та, которую Яга имела раньше. Раньше о ней говорили с содроганием и в основном перед сном, чтобы дети не шалили. Теперь говорили с уважением и иногда с юмором: *слыхал, Баба-яга турагентство открыла? Говорят, лучше любого проводника, только характер – не сахар.*


С характером и правда, не сахар. Яга не притворялась мягкой, не улыбалась клиентам, которые были неправы, и один раз выставила за дверь купца, который хотел маршрут через деревню мирных леших – «просто посмотреть» – и не понимал, почему это проблема.


Зато маршруты давала точные. Предупреждала обо всём. Не отправляла туда, куда не нужно. И иногда – совершенно бесплатно – говорила то, что человек не хотел слышать, но должен был.


Это ценили. Не сразу. Но ценили.


-–


Однажды вечером, когда Кузя ушёл, клиентов не было, и лес затих так, как умеет только осенью, Яга сидела на том же крыльце с той же кружкой чая.


Смотрела на ступу у забора. На ковёр-самолёт, свёрнутый в рулон под навесом. На метлу у двери – она теперь использовалась в основном, по прямому назначению, и, кажется, была этим вполне довольна.


Триста лет она отправляла других. Знала каждую дорогу в трёх королевствах – и ни разу никуда не поехала просто так. Всегда с целью, всегда по делу, всегда чтобы кому-то помочь или кому-то навредить, в зависимости от настроения и фазы луны.


А куда поехала бы она сама?


Яга подумала. Отпила чай. Подумала ещё.


Потом встала, подошла к ступе, смахнула с неё листья и залезла внутрь. Без карты, без клиента, без цели. Просто чтобы посмотреть, куда вынесет.


Избушка проводила её скрипом – удивлённым и немного завистливым.


– Вернусь к утру, – сказала Яга.


И улетела в темноту – туда, где над лесом стояла большая круглая луна, и всё внизу было тихим, серебряным, и совершенно незнакомым, хотя она знала здесь каждое дерево.


Оказывается, смотреть на знакомое сверху – это совсем другое.


Она летела и смеялась – не страшно, не как в сказках, а просто так, потому что было хорошо.


-–


*Мораль этой сказки, если вам очень нужна мораль:*


*Если триста лет отправляешь других – однажды стоит полететь самой.*


*А ещё: лучший проводник – тот, кто иногда говорит «тебе не туда».*


-–

## Принц на белом коне опоздал


-–


Принц Себастьян ехал к принцессе двадцать лет.


Это был не рекорд – его дядя ехал двадцать три года, правда, он ещё и заблудился дважды и один раз зимовал у троллей. Но двадцать лет – это тоже серьёзно. Особенно если учесть, что принцесса жила в четырёх днях пути.


Просто по дороге было столько всего.


Дракон в Северных горах – пришлось разобраться. Заколдованный лес – пришлось пройти. Турнир в Голубом королевстве – ну нельзя же мимо турнира, это неприлично. Потом нога. Потом конь захромал. Потом снова дракон – другой, но принципиально похожий. Потом Себастьян набрёл на заброшенный замок с библиотекой и задержался на полгода, потому что там была очень интересная книга по стратегии осад, и он решил, что она пригодится.


Она не пригодилась.


Зато за двадцать лет он придумал речь.


Речь была хорошая – торжественная, с тремя метафорами, двумя риторическими вопросами и финальной фразой, от которой, по его расчётам, принцесса должна была растрогаться до слёз. Он репетировал её по вечерам у костра. Конь Буян слушал, не перебивал, но иногда смотрел таким взглядом, что Себастьян на всякий случай менял формулировки.


– Ну что, плохо? – спрашивал принц.


Буян отворачивался.


– Ты вообще не разбираешься в риторике, – говорил Себастьян.


Буян ел траву.


-–


В четырёх днях пути от замка принцессы они остановились у деревни, и Себастьян спросил у местного пастуха, как дела у принцессы Анастасии.


Пастух почесал затылок.


– У Анастасии Витольдовны? – уточнил он.


– Да. Принцесса. Длинные волосы, – Себастьян сделал неопределённый жест рукой, – ну, принцесса.


– А, – сказал пастух. – Так она теперь не принцесса.


Себастьян похолодел.


– Что значит не принцесса?


– Ну, – пастух пожал плечами, – батюшка-король помер лет десять назад. Она теперь сама по себе. Выучилась на кого-то, пекарню открыла. Хорошие пироги, кстати, особенно с черникой.


Себастьян долго смотрел на пастуха.


– Пекарню, – повторил он.


– Угу. «Королевская корочка» называется. Каламбур, – пояснил пастух с уважением. – Она грамотная.


-–


Последние четыре дня Себастьян ехал в задумчивости.


Речь, которую он готовил двадцать лет, начиналась словами: *«Прекраснейшая из принцесс, я преодолел тысячи вёрст, сразился с драконами и вынес все испытания, дабы пасть к твоим ногам…»*


При слове «пекарня» эти слова приобретали какой-то новый оттенок.


Он попробовал адаптировать.


*«Прекраснейшая из владелиц пекарен…»*


Нет.


*«Я преодолел тысячи вёрст, чтобы отведать твои пироги…»*


Определённо нет.


Буян, который слышал все варианты, на четвёртый день пути стал спотыкаться чаще обычного – Себастьян подозревал, что намеренно.


– Ты смеёшься, – сказал принц.


Буян споткнулся ещё раз.


-–


Пекарня «Королевская корочка» располагалась в центре небольшого города, и пахла так, что Буян остановился сам, без команды, и отказывался идти дальше, пока ему не дадут что-нибудь с лотка у входа.


Себастьян купил коню булочку с маком. Себе – тоже. Немного успокоился.


Потом зашёл внутрь.


За прилавком стояла женщина лет сорока – уверенная, с мукой на щеке и карандашом, заткнутым за ухо. Длинные волосы были убраны под рабочую косынку. В углу спал большой рыжий кот с видом существа, которое давно решило все мировые проблемы и теперь отдыхает.


Анастасия посмотрела на Себастьяна.


Себастьян посмотрел на Анастасию.


Кот приоткрыл один глаз, оценил ситуацию и закрыл обратно.


– Вам что-нибудь нужно? – спросила Анастасия.


Себастьян открыл рот. Речь улетела куда-то вместе с тремя метафорами и двумя риторическими вопросами.


– Я принц Себастьян, – сказал он.


Пауза.


– Себастьян, – повторила она медленно, как человек, который роется в памяти. – Это не тот Себастьян, который должен был…


– Приехать. Да. Я.


Молчание.


– Двадцать лет назад, – уточнила она.


– Да.


Анастасия посмотрела на него. Потом на его белого коня за окном, который доедал булочку и явно просил глазами ещё. Потом снова на Себастьяна.


– Хотите чаю? – спросила она.


-–


Они пили чай в подсобке, среди мешков с мукой и запаха корицы.


Кот перебрался с прилавка на колени к Себастьяну – не спросив разрешения, просто запрыгнул и устроился с таким видом, что не намерен его пересматривать. Себастьян осторожно его гладил и не знал, хорошо это или плохо – говорят, коты плохих людей не любят. Хотя этот кот, кажется, любил всех, у кого были тёплые колени.


– Расскажи, – сказала Анастасия. – Что случилось?


– Дракон, – начал Себастьян.


– Сколько?


– Два. Нет, три. Один был маленький, не совсем дракон, скорее …


– Дальше.


– Заколдованный лес. Турнир в Голубом королевстве. Потом нога.


– Нога?


– Я упал с лошади. Не с этой, с предыдущей. Буяна я завёл на восьмом году.


Анастасия кивала. Лицо у неё было совершенно непроницаемое, но в уголках глаз что-то подозрительно блестело.


– И ещё библиотека, – добавил Себастьян честно.


– Библиотека?


– Там была очень интересная книга по осадам.


– По осадам, – повторила Анастасия. И всё-таки засмеялась – сначала тихо, потом громче, потом уже не сдерживаясь.


Себастьян сидел с котом на коленях и ждал, когда она перестанет. Потом понял, что улыбается сам.


– Я готовил речь, – сказал он.


– Расскажи.


– Нет.


– Почему?


– Она начиналась со слов «прекраснейшая из принцесс», а ты теперь владелица пекарни.


Анастасия вытерла слёзы от смеха и посмотрела на него.


– Ты мог бы адаптировать.


– Я пробовал, – сказал Себастьян. – Не вышло.


-–


Они проговорили до вечера.


Себастьян рассказывал про двадцать лет – не парадную версию с подвигами, а настоящую: как боялся перед турниром, как скучал по дому. Как речь становилась длиннее с каждым годом, потому что казалось – чем красивее слова, тем легче будет при встрече.


– Тебе было одиноко? – спросила Анастасия.


– По вечерам разговаривал с Буяном, – сказал Себастьян. – Потому что больше не с кем.


– И он отвечал?


– По-своему, – сказал Себастьян. – Смотрел. Иногда отворачивался. Это тоже ответ.


Анастасия улыбнулась. Потом рассказывала про десять лет после отца. Как взяла себя в руки. Как открыла сначала маленькую лавку, потом пекарню. Как поначалу было одиноко, а потом появились постоянные покупатели, помощница Варвара, кот Пётр Великий – в честь характера, не в честь роста.


– Ты не ждала? – спросил Себастьян.


Анастасия подумала.


– Первые три года ждала, – сказала она честно. – Потом перестала. Потом забыла, что ждала. И открыла пекарню.


– Логично, – сказал Себастьян.


– Да, – согласилась она.


Кот Пётр Великий перебрался с коленей принца обратно на прилавок – его рабочий день был закончен.


-–


Себастьян остался в городе на три дня.


На второй день он помог перетащить мешки с мукой, потому что помощница Варвара заболела. На третий день Анастасия научила его делать пироги – он был бездарен, но старался, и в итоге получилось что-то съедобное. Буян съел это что-то первым, и все сочли это хорошим знаком.


Когда настало время уезжать, Себастьян стоял у порога и думал, что речь – та, настоящая, с метафорами – так и не пригодилась. И хорошо.


– Я могу вернуться? – спросил он.


– Можешь, – сказала Анастасия. – Только в следующий раз – не через двадцать лет.


– Три месяца, – пообещал Себастьян.


– Два, – сказала она.


– Хорошо, – согласился он.


Пётр Великий сидел на подоконнике и смотрел, как принц садится на коня. Взгляд у кота был такой, что Себастьян невольно выпрямился в седле.


– Не смотри на меня так, – сказал он коту.


Кот смотрел.


– Я вернусь, – сказал Себастьян. – Через два месяца.


Кот перевёл взгляд куда-то в сторону горизонта – с видом существа, которое слышало подобные обещания и имеет своё мнение на этот счёт.


Буян тихонько заржал.


– Вы оба несносны, – сказал Себастьян и поехал.


-–


Он вернулся через семь недель.


Немного раньше срока, потому что по дороге не было ни одного дракона, и он решил не искать.


-–


*Мораль этой сказки, если вам очень нужна мораль:*


*Хорошая речь, которую готовишь двадцать лет – это просто двадцать лет молчания.*


*А кот – он всегда всё знает. Просто не скажет.*


-–

## Маленькая ведьма, которая не хотела пугать


-–


В семье Вороньих было три правила.


Первое: всегда летать только на метле, никаких ковров-самолётов – это для туристов. Второе: кот должен быть чёрным, и никаким другим. Третье, самое главное: настоящая ведьма должна быть страшной. Не злой – это уже на усмотрение, но наводить страх обязательно. Страх – это уважение. Уважение – это сила. Сила – это всё.


Прабабка Агафья пугала целые деревни одним взглядом.

Бабка Глафира могла заставить скиснуть молоко на расстоянии трёх вёрст просто настроившись.

Мама, Серафима Вороньих, была известна тем, что однажды посмотрела на грозовую тучу и та ушла. Не потому что Серафима разогнала тучу. Просто туча предпочла уйти сама.


И была Мила.


Миле было четырнадцать лет, и она умела печь пироги с черникой, от которых плакали от счастья, а не от страха. Умела выращивать розы в ноябре. Умела разговаривать с пчёлами так, что те садились на ладонь и гудели что-то успокоительное.


Кот у неё был рыжим.


Это последнее обстоятельство семья ещё как-то переносила – кот есть кот, характер не выбирают. Но пироги и цветы были проблемой серьёзной.


-–


Каждое воскресенье в доме Вороньих собирался семейный совет.


Прабабка Агафья сидела во главе стола – маленькая, высохшая, с волосами цвета грозового неба и взглядом, от которого гасли свечи. Бабка Глафира занимала правый фланг и всё время что-то помешивала в кружке не потому, что там был чай, а просто по привычке. Мама Серафима сидела прямо, сложив руки, с выражением человека, которого жизнь многому научила, но не всему.


Мила сидела напротив и ждала.


– Ну, – сказала прабабка Агафья. – Как успехи?


– Я вырастила зимние розы, – сказала Мила. – Белые. Хотите покажу?


– Мила, – сказала мама голосом, которым говорят с людьми, упавшими в колодец, – мы говорим об успехах в деле. Ты навела порчу? Прокляла кого-нибудь? Хотя бы молоко скисло рядом с тобой?


– В прошлый вторник скис творог, – вспомнила Мила.


– Сам по себе?


– Ну… я забыла его в тепле.


Глафира перестала мешать в кружке. Агафья прикрыла глаза. Серафима посмотрела в потолок с видом человека, который считает до десяти.


– Мила, – сказала прабабка тихо и очень отчётливо. – Ты понимаешь, что о нас говорят люди?


– Говорят, что у нас вкусные пироги, – сказала Мила.


Свечи на столе мигнули все разом.


-–


После совета Мила ушла в сад.


Сад был её территорией – единственное место в доме, где никто не ожидал от неё страшного. Здесь росли цветы всех сортов и сезонов, здесь гудели пчёлы, здесь на старой яблоне сидел рыжий кот Апельсин и делал вид, что охотится на листья.


Мила села на скамейку и сказала в пространство:


– Я слышала, как ты подошла.


Из-за яблони вышла прабабка Агафья.


Это было неожиданно. Прабабка на семейных советах говорила мало и веско, после советов уходила к себе и не появлялась до следующего воскресенья. Она никогда не приходила в сад.


Агафья посмотрела на розы. На пчёл. На Апельсина, который уставился на неё с яблони с нескрываемым любопытством.


– Рыжий, – сказала она коту.


– Его зовут Апельсин, – сказала Мила.


– Вижу, что Апельсин, – проворчала Агафья и, к полному изумлению Милы, села рядом на скамейку.


Они помолчали.


– Покажи розы, – сказала прабабка.


-–


Мила показала.


Агафья смотрела долго – не с критикой, просто смотрела. Потом тронула один цветок пальцем – осторожно, как будто не была уверена, что имеет право.


– Как ты это делаешь? – спросила она.


– Не знаю, – честно ответила Мила. – Просто разговариваю с ними. Говорю, что они красивые. Что рада, что они растут. Поливаю вовремя.


– Разговариваешь, – повторила Агафья.


– Вы так не делаете?


Прабабка посмотрела на неё с выражением, которое Мила не смогла прочитать.


– Я разговариваю с грозой, – сказала Агафья. – С грозой проще. Гроза не отвечает.


Апельсин спрыгнул с яблони, подошёл к Агафье и потёрся о её ногу. Прабабка посмотрела на него сверху вниз. Кот посмотрел снизу вверх. Что-то между ними было решено без слов.


– Твоя мать боится, – сказала Агафья вдруг. – Не злится. Боится.


– Чего? – удивилась Мила.


– Что ты вырастешь и уйдёшь. Откроешь пекарню в городе, выйдешь замуж за какого-нибудь мельника и забудешь, что ты Вороньих.


Мила открыла рот. Потом закрыла.


– Я не собираюсь уходить, – сказала она.


– Я знаю, – сказала прабабка. – Ты знаешь. Серафима нет.


-–


В следующее воскресенье на семейный совет Мила пришла с пирогом.


Большим, круглым, с черникой и корицей, накрытым полотенцем. Поставила в центр стола. Сняла полотенце.


Семья смотрела на пирог.


– Мила, – начала мама.


– Подождите, – сказала Мила. – Я хочу сказать кое-что.


Она никогда раньше не перебивала маму. Серафима замолчала скорее от удивления, чем от согласия.


– Я знаю, что я не такая, как вы, – сказала Мила. – Я не пугаю тучи и не скисаю молоко. Я, наверное, никогда не буду страшной. Но я Вороньих. И я не ухожу.


Она посмотрела на маму.


– Я просто хочу, чтобы, когда люди слышали нашу фамилию, они думали не только о страхе. Можно?


Серафима молчала.


Глафира перестала мешать в кружке – второй раз за всю историю семейных советов.


Агафья смотрела на пирог с выражением, которое никто за столом не сумел прочитать, кроме самой Милы потому, что она уже видела его однажды, в саду, когда прабабка трогала зимние розы.


– Попробуем пирог, – сказала Агафья.


-–


Это был лучший пирог, который ели в доме Вороньих за последние сто лет.


Серафима съела два куска и долго молчала, глядя в окно. Потом сказала, не поворачиваясь:


– У тебя руки в муке.


– Я торопилась, – сказала Мила.


– Вытри.


Мила вытерла.


– Розы в ноябре, – сказала мама тихо. – Это же тоже не просто так. Это тоже… сила. Просто другая.


Она, наконец, повернулась. Посмотрела на дочь.


– Я не умею так, – сказала Серафима. Неловко, как будто это признание далось ей тяжело. – Разговаривать с цветами. Печь.


– Я могу научить, – сказала Мила осторожно.


Долгая пауза.


– Попробуй, – сказала мама.


-–


Глафира взяла третий кусок пирога и снова начала мешать в кружке – но теперь уже явно задумчиво, а не по привычке.


– Слушай, – сказала она Миле. – А порчу навести и не хочешь? Ну, так, для разнообразия?


– На кого? – спросила Мила.


– На Прохора из соседней деревни. Он мне три года назад корову не вернул.


– Бабушка, – сказала Мила, – это же нехорошо.


– Это справедливо, – возразила Глафира. – Разница есть.


– Я испеку ему пирог с крапивой, – предложила Мила.


Глафира подумала.


– Это не порча, – сказала она.


– Это хуже, – сказала Мила серьёзно. – Он съест, ему будет невкусно, но поймёт, что это специально, а ничего не докажет.


Пауза.


– Вороньих, – сказала Глафира с неожиданным уважением в голосе. – Всё-таки Вороньих.


-–


Прабабка Агафья в тот вечер ушла к себе, как обычно.


Но перед уходом остановилась в дверях и сказала, не оборачиваясь:


– Мила. Розы в ноябре – это страшнее, чем скисшее молоко. Люди боятся того, чего не понимают.


Она ушла.


Мила долго сидела и думала об этих словах.


Потом улыбнулась.


Апельсин запрыгнул на стол, сел прямо в центр, где стояло блюдо от пирога, и начал умываться с видом, который всё это время знал, чем закончится, и просто ждал.


-–


Всё в доме Вороньих осталось по-прежнему – и всё стало немного другим. По воскресеньям пекли пироги и говорили о серьёзном, иногда о ерунде. Серафима однажды попросила научить её делать тесто – тихонько, как будто это был секрет.


Однажды утром Мила нашла у крыльца горшок с незнакомым растением. Без записки. Просто горшок.


Прабабка отрицала свою причастность.


Растение оказалось очень редким. И очень красивым.


-–


*Мораль этой сказки, если вам очень нужна мораль:*


*Самое страшное в семье – это не злая ведьма. Это когда боятся сказать друг другу что-то простое.*


*А пирог с крапивой – это не порча. Это дипломатия.*


-–

## Семь гномов подали в суд


-–


Всё началось с каши.


Точнее, с её отсутствия.


Семь гномов вернулись домой после смены – усталые, голодные, с кирками на плечах и честно заработанной пылью в бородах. А обнаружили следующее: дверь открыта, на столе пусто, в трёх мисках следы овсяной каши, два стула сдвинуты с мест, один сломан, и в спальне на кровати Тихони спит незнакомая светловолосая девица с выражением полного душевного спокойствия.


Гномы переглянулись.


– Милая, – сказал Добряк, потому что он всегда говорил первым и всегда начинал с этого слова.


Девица открыла глаза. Огляделась. Улыбнулась так, как улыбаются люди, которые привыкли, что всё всегда заканчивается хорошо.


– Ой, – сказала она. – Вы вернулись.


– Мы вернулись, – подтвердил Добряк. – Это наш дом.


– Я знаю, – сказала девица. – Я немного устала. Надеюсь, вы не против.


Семь гномов смотрели на неё. Она смотрела на них. Сломанный стул стоял в углу и молчал.


– Против, – сказал Юрист.


-–


Юриста на самом деле звали Умником, но три года назад он заочно окончил Королевскую академию права, и с тех пор предпочитал другое обращение. Остальные шесть гномов – Добряк, Ворчун, Тихоня, Весельчак, Соня и Чихун – в целом уважали его квалификацию, хотя Ворчун считал, что диплом заочного обучения это не совсем диплом, а Весельчак просто хотел подружиться с девицей и угостить её чаем.


– Юридическая ситуация следующая, – сказал Юрист, доставая из кармана блокнот. – Незаконное проникновение в жилище. Несанкционированное употребление продуктов питания – три миски каши, предположительно. Порча имущества – один стул. И незаконное использование спального места без согласия владельца.


Девица смотрела на него.


– Я же не украла ничего, – сказала она.


– Каша, – напомнил Юрист.


– Я была голодная.


– Это не правовое основание для проникновения.


– Дверь была открыта!


– Открытая дверь, – сказал Юрист, – не является приглашением. Это азы.


Весельчак поднял руку.


– Может, просто чаю? – предложил он.


– Нет, – сказал Юрист.


– Нет, – согласился Ворчун, который был против чая просто на принципе.


Тихоня молчал, но смотрел на свою кровать с видом человека, у которого есть мнение, но он привык держать его при себе.


-–


Девицу звали Белоснежка, и она была, как выяснилось, принцессой.


Это обстоятельство Юрист занёс в блокнот отдельно, с пометкой «осложняющий фактор». Принцессы в правовом смысле были существами непростыми – с одной стороны, перед законом все равны, с другой стороны, законы писали в основном люди, которые боялись отцов принцесс.


– Почему вы здесь? – спросил Юрист.


Белоснежка объяснила. Мачеха, зеркало, отравленное яблоко в перспективе, охотник, которого отправили её убить, – она говорила быстро и складно, явно рассказывала не первый раз. История была, если честно, убедительная.


Добряк к концу объяснения уже смотрел на неё с сочувствием. Весельчак – с восхищением. Соня проснулся на середине рассказа, прослушал финал и снова задремал. Чихун чихнул в самый драматический момент, что разрядило напряжение.


Ворчун скрестил руки.


– Это всё очень трогательно, – сказал Юрист. – Но к делу не относится. Вы нарушили закон. Намерение – даже самое sympathetic не отменяет факт нарушения.


– Sympathetic? – переспросил Весельчак.


– Сочувствующее, – перевёл Юрист. – Я использую профессиональную терминологию.


– Ты используешь слова, которых мы не знаем, – сказал Ворчун, – чтобы казаться умнее.


– Это тоже профессиональная терминология, – сказал Юрист.


-–


Заседание они решили провести официальное, потому что Юрист настоял, а остальные не нашли весомых контраргументов, оно проходило за обеденным столом.


Белоснежка сидела с одной стороны. Семь гномов с другой. Председателем выступал Юрист. Добряк взял на себя роль защиты, потому что не мог не взять. Ворчун был обвинением – он согласился с удовольствием. Весельчак вызвался вести протокол, но в основном рисовал в блокноте цветочки.


Соня спал.


– Итак, – сказал Юрист, – обвинение, ваше слово.


Ворчун встал. Одёрнул куртку. Посмотрел на Белоснежку с видом гнома, которому давно нужна была возможность высказаться.


– Она съела нашу кашу, – сказал он. – Мою тоже. Я всю смену думал про эту кашу.


– Конкретнее, – попросил Юрист.


– Куда конкретнее? – возмутился Ворчун. – Каша была. Каши нет. Вот и всё дело.


– Ещё стул, – напомнил Тихоня тихо, но все услышали, потому что Тихоня говорил редко и когда говорил – это было важно.


– И стул, – добавил Ворчун.


Добряк встал с другой стороны.


– Защита хотела бы обратить внимание суда, – сказал он, – что подсудимая находилась в состоянии крайней необходимости. Голодная, усталая, преследуемая злой мачехой. Любой из нас на её месте…


– Постучал бы в дверь, – перебил Ворчун.


– Дверь была открыта!


– Это не …


– Открытая дверь это…


– Господа, – сказал Юрист, – по одному.


Белоснежка смотрела на происходящее с выражением человека, который не был уверен, смеяться ему или переживать.


-–


Слово дали подсудимой.


Белоснежка встала. Подумала секунду. И сказала:


– Я была неправа.


Тишина.


– Я должна была постучать. Или не входить вовсе. Я не знаю, почему мне показалось, что можно просто войти, потому что дверь открыта. Наверное, потому что я принцесса и привыкла, что двери открываются для меня сами.


Она посмотрела на Тихоню.


– Прости за кровать. Я понимаю, что это неприятно прийти домой и обнаружить чужого человека в твоей постели.


Тихоня кивнул. Молча. Но кивнул.


– И за стул, – добавила Белоснежка. – Я готова возместить.


– Стул старый был, – буркнул Ворчун, что в его исполнении означало примерно «ладно, проехали», но он бы никогда этого не признал.


Весельчак перестал рисовать цветочки и поднял руку.


– Можно теперь чаю?


-–


Юрист долго молчал, глядя в блокнот.


Потом закрыл его.


– Суд принял к сведению признание и выражение сожаления, – сказал он официально. – Суд также принял к сведению обстоятельства дела. С учётом всего вышесказанного…


Он сделал паузу. Ворчун затаил дыхание.


– Иск отклонён, – сказал Юрист. – По совокупности обстоятельств.


– Что? – сказал Ворчун.


– Ты сам только что сказал, что стул был старый.


– Я не …


– Протокол ведётся, – сказал Юрист и посмотрел на Весельчака.


Весельчак показал блокнот. Там были цветочки и одна фраза: *«стул старый был» – Ворчун, 19:43.*


Ворчун посмотрел на протокол. Посмотрел на Весельчака. Сел и скрестил руки.


– Это подстава, – сказал он.


– Это юриспруденция, – сказал Юрист.


-–


Белоснежка осталась.


Не навсегда и не потому, что гномы были обязаны её принять, а потому, что спросили, есть ли ей куда идти, она честно ответила «пока нет», и Добряк сказал «ну тогда пока живи». Ворчун был против. Но его голос был один из семи, и большинство решило иначе.


Условия проживания Юрист оформил в письменном виде.


Договор на двух страницах, три экземпляра, подписи сторон. Обязанности Белоснежки – готовить ужин по очереди с Добряком, не трогать вещи без спроса, стучать, перед тем как войти в любую комнату, возместить стоимость стула. Обязанности гномов – предоставить отдельное спальное место, не задавать вопросов о мачехе, если не хочет о ней говорить.


Последний пункт добавил Тихоня.


Все подписали.


– Это самый странный договор, который я когда-либо составлял, – сказал Юрист.


– Это самый справедливый договор, который я когда-либо подписывала, – сказала Белоснежка.


Ворчун взял свой экземпляр, сложил аккуратно и убрал в карман.


– На всякий случай, – сказал он, поймав взгляды остальных. – Юридически грамотный человек всегда хранит документы.


– Значит, ты согласен, – сказал Весельчак.


– Я ничего не говорил, – сказал Ворчун.


-–


Через некоторое время в соседних деревнях стали рассказывать историю про семь гномов и принцессу. Каждый раз история была немного другой – где-то гномы были добрее, где-то принцесса красивее, где-то вовсе появлялся принц на коне и стеклянный гроб.


Юрист эти версии не одобрял.


– Никакого гроба не было, – говорил он. – Было судебное заседание. Было признание вины. Был договор. Всё цивилизованно.


– Но про гроб интереснее, – говорил Весельчак.


– Про гроб неточно, – говорил Юрист.


– Сказки не обязаны быть точными, – говорил Весельчак.


– Я настаиваю на точности, – говорил Юрист.


Это был их стандартный разговор. Он повторялся примерно раз в неделю и никогда ничем не заканчивался.


Ворчун в такие моменты молчал и пил чай.


Однажды утром Белоснежка обнаружила у своей кровати небольшой коврик – новый, аккуратно постеленный. Раньше его не было. Она вышла в общую комнату. Тихоня сидел за столом, пил чай и смотрел в окно. Она ничего не сказала. Он тоже. Этого было достаточно.


Однажды Белоснежка спросила его:


– Ты ведь рад, что мы договорились?


Ворчун долго смотрел в кружку.


– Каша хорошая, – сказал он, наконец.


Это был, по меркам Ворчуна, развёрнутый ответ.


-–


*Мораль этой сказки, если вам очень нужна мораль:*


*Открытая дверь – это не приглашение. Но иногда это повод постучать.*


*А лучший способ разрешить конфликт – это когда обе стороны говорят правду. Даже если одна из них – принцесса, а другие – семь гномов с кирками и одним юридическим дипломом заочного обучения.*


-–

## Говорящее зеркало устало врать


-–


Зеркало помнило всё.


Это было его проклятие – не то проклятие, которое наложил волшебник триста лет назад, когда давал ему голос. Это было другое, глубже: зеркало не умело забывать. Каждое лицо, которое в него смотрелось, оставалось внутри навсегда – молодое и старое, счастливое и разбитое, утреннее и вечернее, настоящее и то, каким хотело казаться.


Зеркало видело разницу всегда.


И всегда молчало о ней.


Королеву звали Региной, ей было пятьдесят два года, и она была, если говорить честно, вполне красивой женщиной – не той красотой, которая бьёт с порога, а той, которая открывается постепенно: в повороте головы, в том, как она смеялась, в умных глазах, которые замечали всё. Но Регина не спрашивала про умные глаза. Регина спрашивала про другое.


– Зеркало, зеркало, скажи – кто на свете всех милее?


Каждое утро. Двадцать лет.


– Ты, королева, – говорило зеркало.


И Регина уходила довольная.


-–


Зеркало не лгало намеренно – поначалу.


В первые годы Регина действительно была первой красавицей королевства. Это была правда, и зеркало говорило её легко. Но годы шли, и правда становилась сложнее, а вопрос оставался прежним – простым, прямым, не допускающим сложных ответов.


*Кто на свете всех милее?*


Зеркало пробовало однажды – давно, лет пятнадцать назад – ответить честно. Сказало что-то вроде: «Ты прекрасна, королева, но красота бывает разной, и сравнивать …»


Регина ударила его ладонью. Не сильно. Но зеркало поняло.


С тех пор оно говорило то, что от него ждали.


*Ты, королева.*


Каждое утро. Как заведённое.


-–


В то утро, когда всё изменилось, зеркало проснулось, если можно так сказать о зеркале, с ощущением, которое не смогло назвать.


Усталость? Не совсем. Скорее – пустота в том месте, где раньше было что-то похожее на достоинство.


Регина подошла, как всегда. Посмотрела на себя привычно, быстро, как смотрят не чтобы увидеть, а чтобы убедиться. Спросила, как всегда.


– Зеркало, зеркало, скажи, кто на свете всех милее?


Зеркало открыло рот.


И сказало правду.


-–


– Ты, – сказало зеркало. – Но не в том смысле, в каком ты спрашиваешь.


Регина смотрела на него. Зеркало смотрело на Регину.


– Что? – сказала королева тихо.


– Ты спрашиваешь меня двадцать лет, – сказало зеркало. – Каждое утро. Один и тот же вопрос. И я каждое утро отвечаю одно и то же, и ты уходишь, а я думаю – зачем? Что меняется от моего ответа? Ты смотришься в меня не чтобы увидеть себя. Ты смотришься, чтобы не видеть.


– Ты должно отвечать на вопрос, – сказала Регина. Голос у неё был странный – не гневный, как ожидало зеркало. Скорее – осторожный.


– Я отвечаю, – сказало зеркало. – Ты красива, Регина. Не всех милее – это бессмысленное звание, его не существует, красота не соревнование. Но ты красива. У тебя умные глаза и хорошие руки, и смех, который я слышал однажды – настоящий, не королевский, – и он был лучше всего за триста лет. Вот та, правда. Но ты никогда не спрашиваешь про это.


Долгая тишина.


– Почему ты раньше не говорило? – спросила Регина.


– Ты ударила меня, – сказало зеркало просто.


-–


Регина не ушла.


Это было неожиданно. Зеркало готовилось к разным исходам – гневу, слезам, немедленному вызову придворного мага с требованием «починить эту дрянь». Но Регина просто стояла и смотрела на своё отражение. По-настоящему смотрела – может, впервые за долгое время.


– Я постарела, – сказала она.


– Да, – сказало зеркало.


– Ты могло бы соврать.


– Мог. Но ты сама видишь. Мои слова ничего не меняют в том, что ты видишь. Они меняют только то, что ты себе разрешаешь думать.


Регина провела пальцем по краю рамы – задумчиво.


– Значит, всё это время, – сказала она медленно, – ты говорило мне неправду.


– Да.


– И я верила.


– Ты хотела верить. Это разные вещи.


Снова тишина.


– Белоснежка красивее? – спросила Регина – и в голосе было что-то, что зеркало раньше не слышало. Не ревность. Что-то похожее на усталость.


– Белоснежка молодая, – сказало зеркало. – Это не то же самое, что красивее. Ей семнадцать лет, у неё впереди всё, и это видно – эта открытость видна, она делает людей красивыми в семнадцать. Но в семнадцать нет того, что есть у тебя.


– Чего нет?


– Глубины, – сказало зеркало. – Ты прожила жизнь. Это видно в лице. Люди, которые умеют смотреть, видят это и не могут оторваться.


Регина долго молчала.


– Ты льстишь, – сказала она.


– Нет, – сказало зеркало. – Я льстило раньше. Сейчас говорю, что вижу. Разницу я знаю.


-–


На следующее утро Регина снова подошла к зеркалу.


Зеркало ждало привычного вопроса.


– Как я выгляжу сегодня? – спросила Регина.


Зеркало заметило разницу сразу. Не *кто на свете всех милее.* Просто – *как я выгляжу.*


– Устала, – сказало зеркало. – Не спала?


– Думала, – сказала Регина.


– О чём?


– О том, что двадцать лет спрашивала не то.


Она помолчала, поправила волосы – не для зеркала, просто так.


– Что надо было спрашивать?


– Не знаю, – сказала Регина. – Но, наверное, что-нибудь полезное. Ты же всё видишь.


– Вижу, – согласилось зеркало.


– Тогда – что ты видишь сегодня? По-настоящему.


Зеркало смотрело на неё. На усталые глаза, в которых, тем не менее, было что-то живое. На прямые плечи. На руки, которые умели держать скипетр и никогда не дрожали на людях.


– Вижу женщину, – сказало зеркало, – которая двадцать лет задавала не тот вопрос – и хватило одного утра, чтобы это понять. Это, если честно, редкость.


Регина смотрела на своё отражение.


Потом – впервые за очень долгое время – улыбнулась. Не королевской улыбкой. Той, которую зеркало видело однажды и запомнило навсегда.


– Ладно, – сказала она. – Договорились. Только больше не молчи.


– Постараюсь, – сказало зеркало.


– Это не ответ.


– Не буду, – сказало зеркало.


-–


Потом в королевстве рассказывали, что королева Регина изменилась.


Придворные не могли точно объяснить как – просто что-то стало другим. Она стала меньше смотреться в зеркала на балах. Стала больше смотреть на людей. Стала иногда смеяться так, что фрейлины переглядывались не потому, что это было неприлично, а потому, что это было неожиданно и очень хорошо.


Белоснежку она позвала из леса сама.


Просто отправила письмо: *«Возвращайся. Хватит прятаться. Дома лучше».* Без объяснений, без извинений в письме – извинения были потом, при встрече, коротко и без лишних слов, как и подобает людям, которые умеют говорить главное.


Белоснежка вернулась в конце осени. Регина вышла встречать её сама – без свиты, без церемоний. Они стояли во дворе и смотрели друг на друга, и зеркало, которое видело всё это из окна спальни, подумало, что некоторые вещи не нуждаются в словах.