# Странник

Андрей Леонидович Анпилов

Алексей – обычный человек. У него работа, семья, утренняя спешка, и вечный вопрос сына: «Пап, а зачем люди живут?». Ответа нет. Однажды привычный мир даёт трещину. Странный гул, голоса, сны, где металлические существа говорят о «запахе жизни». А потом – повестка, фронт, ранение и долгое падение в темноту.

Очнувшись, Алексей понимает: он не просто выжил.Он прошёл через миры, где машины воюют за право на ошибку, где хранители веками удерживают память о погибших, а совершенный Абсолют умирает от пустоты. И вынес оттуда пять законов – простых и страшных, как сама жизнь.

Но главное испытание ждёт его не в фантастических мирах, а дома. Среди невымытых чашек, детских рисунков с кривым солнцем и усталых глаз жены, которая боится потерять его снова.

«Странник» – это книга о возвращении. С войны, из комы, из небытия – к себе. О том, как несовершенство оказывается единственным условием жизни. И о том, что даже в пустом небе иногда загорается точка света, на которую стоит смотреть вместе с детьми.

ГЛАВА 1. УТРО

Алексей проснулся за минуту до будильника.

Он не сразу открыл глаза. Лежал на спине, смотрел в темноту под веками и слушал квартиру. Сначала – тишину, потом то, что обычно называют тишиной по привычке: тихий гул холодильника на кухне, щелчок труб где-то в стене, шорох шин по мокрому асфальту внизу, чужая дверь на площадке – кто-то вышел слишком рано.

Рядом спала Ирина. Спала неглубоко, как всегда в будни: дыхание ровное, но лицо напряжённое, будто даже во сне она что-то держала в голове и боялась уронить. Алексей повернул голову, посмотрел на неё и осторожно сбросил с себя одеяло. Кровать едва скрипнула.

Будильник зазвонил уже у него в руке. Коротко, сдавленно – он успел нажать кнопку.

– Угу… – Ирина не открыла глаз. – Сколько?

– Шесть без трёх.

– М-м.

Она повернулась на другой бок, подтянула одеяло к плечу и через секунду уже снова будто спала. Алексей посидел на краю кровати, потёр большим пальцем указательный – привычно, почти незаметно для себя – и встал.

Пол в коридоре был холодный. Он нащупал тапки, задел плечом косяк и поморщился. В темноте кухни включать верхний свет не стал, зажёг только лампу над столом. Жёлтый круг лег на клеёнку, на хлебницу, на кружку, оставленную с вечера, и на перекошенную дверцу верхнего шкафа.

Дверца опять ушла вниз на пару миллиметров.

Алексей поставил чайник, открыл шкафчик, придержал дверцу ладонью, второй рукой подтянул винт маленькой отвёрткой, которая лежала тут же, в выдвижном ящике среди батареек, резинок и каких-то непонятных ключиков. Дверца стала ровнее. Не идеально – чуть-чуть всё равно вела влево, – но уже не резала глаз.

Он постоял секунду, глядя на неё. Потом убрал отвёртку, достал заварку и кружку.

Чайник шумел, когда в кухню вошла Ирина – уже в халате, с собранными в узел волосами, с тем самым лицом, которое у неё было по утрам в учебное время: собранная тревога, переведённая в дела.

– Ты чего в темноте сидишь? – сказала она, щёлкнула верхний свет и сразу сощурилась от него сама. – Опять не спал?

– Спал, – сказал Алексей.

– По тебе видно.

Она открыла холодильник, быстро достала яйца, масло, контейнер с сыром, что-то ещё, ногой закрыла дверцу, плечом подтолкнула его в сторону мойки.

– Дай пройти. Катю будить надо через пять минут.

– Я сейчас.

– Ты всегда «сейчас».

Сказано было без злости, почти автоматически. Но Алексей всё равно чуть сдвинулся, освобождая ей место.

Чайник закипел. Он залил чай, накрыл кружку блюдцем. От пара на секунду запотели очки, которые он как раз надел, и мир расплылся жёлтым пятном. Алексей снял их, протёр футболкой.

Из комнаты донёсся голос Кати:

– Мам, я не пойду в этой кофте!

Ирина закрыла глаза на секунду, как будто что-то считала внутри.

– Началось, – сказала она и вышла.

Алексей сделал первый глоток. Чай был слишком горячий. Он поставил кружку, обжёг язык и тихо выдохнул через нос.

В комнате детей уже шло привычное утреннее сражение. Не громкое – просто плотное. Катя стояла у шкафа в колготках и футболке, держала в руках тёмно-синий свитер и смотрела так, будто ей предложили надеть мешок из-под картошки.

– Он колется, – сказала она.

– Он не колется, – сказала Ирина. – Это нормальный свитер.

– Он ужасный.

– Ужасный – это когда минус двадцать и ты в тонкой кофте. Надевай.

– У нас не минус двадцать.

– Утром ноль и ветер. Иди посмотри в окно.

Петя сидел на своей кровати, ещё в пижаме, и пытался натянуть носок на ногу, не выпуская из рук маленькую машинку. Носок перекручивался.

– Пап, – сказал он, увидев Алексея. – Помоги.

Алексей присел перед ним на корточки, забрал носок, надел как надо, поправил пятку.

– Второй давай.

Петя протянул вторую ногу и машинку одновременно.

– Машинка тоже? – спросил Алексей.

– Она со мной завтракает.

– Понятно.

Катя фыркнула.

– Ей тоже свитер надень, а то замёрзнет.

– Катя, – сказала Ирина.

– Что «Катя»? Я просто сказала.

Она всё-таки натянула свитер, резко, с раздражением, зацепилась волосами за ворот и вскрикнула:

– Ай! Ну вот!

Ирина подошла, молча высвободила ей волосы, расправила ворот. На секунду её пальцы задержались у дочери на шее – короткое, почти незаметное движение. Потом она снова стала строгой.

– Причесаться. Рюкзак собран?

– Почти.

– Что значит «почти»?

– Ну… литературу ещё.

– Вечером нельзя было?

– Я делала математику.

– До одиннадцати ты делала телефон.

Катя поджала губы и отвернулась.

Алексей хотел что-то сказать – что-то нейтральное, чтобы сгладить, – но так и не придумал. Вместо этого поднял с пола карандаш, лежавший под батареей, и положил на стол.

– Это чей?

– Мой, – буркнула Катя, уже роясь в рюкзаке.

На кухне запахло жареными яйцами и хлебом. Ирина двигалась быстро и точно: сковородка, нож, тарелки, чай детям, бутерброды в контейнер, яблоко помыть, проверить, где ключи. Алексей сел за стол и начал чистить яйцо для Пети. Скорлупа ломалась неровно, прилипала к белку.

– Хлеб закончился, – сказала Ирина, не оборачиваясь. – Почти.

– Возьму вечером.

– Возьми. И молоко. И порошок.

– Угу.

– Не «угу», а запиши. Ты вчера тоже «угу» сказал.

Алексей посмотрел на неё, потом на чай, потом встал, взял телефон, открыл заметки. Написал: хлеб, молоко, порошок.

– Ещё что? – спросил он.

– Куртка Пете. Или хотя бы посмотри. У него рукав уже короткий.

Петя поднял руку, гордо показывая рукав.

– Я расту.

– Видим, – сказала Ирина.

– Можно с динозавром? – спросил Петя. – Куртку.

– Посмотрим по цене, – сказала Ирина.

– Я не хочу по цене, я хочу с динозавром.

Катя закатила глаза:

– Ты всегда хочешь какую-то ерунду.

– Это не ерунда! Это тираннозавр.

– Тем более.

Ирина поставила перед ними тарелки.

– Всё. Едим. Без споров.

Они сели. На несколько минут стало тише – той утренней тишиной, которая бывает только когда люди заняты едой и часами. Ложки звенели о тарелки, Петя дул на чай, Катя листала взглядом что-то в тетради, не прикасаясь к телефону, потому что Ирина следила.

По телевизору на холодильнике, который включили для фона, ведущая говорила ровным голосом про погоду, пробки и что-то ещё. Потом пошёл сюжет с кадрами разрушенных домов где-то далеко. На экране мелькали цифры, карта, люди в касках. Звук был чуть тише, чем обычно.

– Сделай потише ещё, – сказала Катя. – У меня голова.

– И так тихо, – ответила Ирина, но всё же убавила.

Петя ел, болтая ногой, и вдруг, не поднимая глаз от тарелки, спросил:

– Пап.

– Мм?

– А зачем люди живут?

Ложка остановилась у Алексея в руке.

Вопрос прозвучал без подготовки, без интонации “сейчас будет важное”, как будто Петя спросил, почему чай горячий или почему автобус иногда опаздывает. Просто между куском яйца и бутербродом.

Алексей посмотрел на сына. Потом – на Катю. Потом на Ирину, которая в этот момент стояла у плиты спиной к ним и складывала бутерброды в контейнер.

В голове не было пусто. Наоборот – слишком много всего сразу.

Чтобы…

Потому что…

Для детей? Для работы? Для чего?

Чтобы вот это всё? Утро, чай, школа, платежи, чужие новости про чужую войну, рукав короткий, шкаф перекошен, «угу, запиши»?..

Он почувствовал, как у него сжались пальцы на ложке.

Ирина, не оборачиваясь, сказала:

– Ешь давай, философ. Опоздаешь.

Петя пожал плечами, будто вопрос можно и потом, и взялся за бутерброд.

Катя посмотрела на Алексея – коротко, внимательно, как взрослый человек, который заметил паузу. Но ничего не сказала.

Алексей опустил ложку в тарелку и сделал глоток уже тёплого чая.

– Вечером поговорим, – сказал он наконец. Голос прозвучал нормально, даже спокойно.

– Ладно, – легко согласился Петя и тут же добавил: – А можно мне в школу машинку?

– Нет, – одновременно сказали Ирина и Катя.

Алексей невольно улыбнулся.

Сборы пошли быстрее. Всегда так: после какого-то короткого зависания утро вдруг ускорялось само и начинало выталкивать всех из квартиры. Куртки, шарфы, перчатки, тетради, сменка, контейнеры, крики из коридора «где моя шапка», «я не брал», «мам, он толкается», «пап, завяжи».

Алексей завязал Пете шарф, не слишком туго, поправил молнию на куртке. На секунду задержал руку у него на плече.

– Машинку убери.

– Я её в карман.

– В школе потеряешь.

– Не потеряю.

– Убери дома.

Петя нахмурился, потом молча сунул машинку на обувную полку.

Катя в прихожей уже стояла одетая, с рюкзаком, и листала что-то в школьном чате на телефоне.

– Телефон убери, – сказала Ирина. – На лестнице не навернись.

– Я не маленькая.

– Ты вчера в дверной косяк вошла, потому что в экран смотрела.

– Это случайно.

– Вот именно. Убери.

Катя убрала, но так, чтобы было видно, что она убирает не потому, что согласна.

Ирина натягивала сапоги на ходу и говорила одновременно:

– Алексей, квитанция за кружок у Кати на столе. Не забудь. – Угу. – И с сантехником надо созвониться, он вчера звонил. – Сегодня? – Если не сегодня, то когда? Там опять капает. – Позвоню. – И посмотри, пожалуйста, у Пети рукав. Серьёзно.

– Посмотрю, – сказал Алексей.

Она кивнула, как будто не верила, но времени спорить уже не было.

Дверь открыли – в подъезде пахло сыростью, мокрой одеждой и чьим-то вчерашним ужином. Снизу тянуло холодом. Пока ждали лифт, Петя прислонился к Алексею боком, почти всем весом. Алексей машинально положил ладонь ему на голову.

На площадку вышла соседка с четвёртого, Лена, молодая, с заспанным лицом, в пуховике накинутом поверх домашнего свитера. На руках у неё была маленькая девочка, года три, в шапке с помпоном. Девочка плакала – не громко, а устало, с обидой, как плачут дети, которых разбудили раньше, чем они готовы были проснуться.

– Доброе утро, – сказала Лена и зевнула в сторону.

– Доброе, – ответила Ирина.

Лифт пришёл. Все зашли тесно: коляска у соседки, рюкзаки, пакеты, локти. Девочка продолжала всхлипывать и тёрла кулаком глаз. Петя смотрел на неё серьёзно, как на сложную задачу.

– Она чего? – шепнул он Алексею.

– Спать хочет, наверное.

– Я тоже хочу.

– Вечером поспишь.

– А сейчас?

– Сейчас школа.

Лифт дёрнулся на первом этаже. Двери открылись не сразу, как будто тоже не выспались.

На улице было сыро. Не холодно по-настоящему, а неприятно: ветер с мокрым воздухом лез в рукава, серое небо висело низко, машины шли по чёрной каше у обочины. У подъезда уже стояли две мамы с детьми, кто-то курил, кто-то спешил к машине, кто-то ругался по телефону.

Ирина взяла Петра за руку.

– Пошли, быстрее. Нам в школу и мне к восьми.

– Пока, – сказал Алексей.

– Пока, – ответила Ирина, уже разворачиваясь. Потом всё-таки посмотрела на него. – Не забудь, что я сказала.

– Не забуду.

Катя кивнула ему на ходу – коротко, без объятий, как будто стеснялась при всех. Петя обернулся, махнул свободной рукой:

– Вечером скажешь!

– Скажу, – сказал Алексей.

Он стоял у подъезда ещё несколько секунд, пока они переходили двор. Ирина – быстрым шагом, чуть наклонившись вперёд. Петя подпрыгивал на ходу, пытаясь попасть в её темп. Катя шла рядом, отдельно и вместе одновременно, с тем подростковым выражением лица, будто ей всё это не очень нужно, хотя на самом деле нужно больше всех.

Когда они скрылись за углом дома, Алексей выдохнул и пошёл к остановке.

Дорога до работы была знакома до автоматизма: тротуар мимо магазина, светофор, киоск с кофе, остановка, люди с одинаковыми лицами понедельника – хотя был не понедельник, а среда. Просто выражение то же. Кто-то смотрел в телефон, кто-то в пустоту, кто-то говорил в гарнитуру слишком бодрым голосом.

Алексей остановился у края тротуара, когда загорелся красный. Рядом стоял парень в строительной форме, молодой, с прыщами на щеках, и женщина лет шестидесяти с тележкой на колёсиках. На другой стороне дороги мигала вывеска аптеки.

В кармане завибрировал телефон. Сообщение от Ирины:

Куртка Пете. И порошок. И позвони сантехнику.

Алексей посмотрел на экран, убрал телефон обратно. Кивнул сам себе.

Зелёный. Люди пошли.

Он тоже пошёл, но внутри вдруг осталось странное ощущение – не от сообщения, не от погоды, не от дороги. От паузы за столом. От вопроса, который Петя задал так, будто ответ должен быть простым и коротким, как «потому что» или «чтобы».

Алексей сунул руки в карманы куртки и ускорил шаг. На остановке уже подходил его автобус.

У дверей пришлось протискиваться боком. В салоне пахло мокрой тканью, дешёвым кофе и печкой. Он встал у окна, держась за холодный поручень. Стекло дрожало на кочках. За окном тянулись одинаковые дома, гаражи, заправка, шиномонтаж, потом снова дома.

На рекламном щите у дороги было написано что-то про новую жизнь, выгодные условия и правильный выбор.

Алексей посмотрел на это и отвёл взгляд.

Он не чувствовал ни злости, ни отчаяния. Ничего большого. Просто усталость, привычную, как фоновый шум. И ещё – маленькую, липкую мысль, которая никак не хотела уходить после детского вопроса.

Он поймал себя на том, что опять трёт большим пальцем указательный.

Автобус качнуло. Где-то сзади заплакал ребёнок – коротко, протестующе, потом затих.

Алексей посмотрел в мутное утреннее стекло, где его лицо отражалось поверх серого города, и подумал:

Я что, для этого родился?

Автобус поехал дальше.


ГЛАВА 2. РАБОТА

К девяти в офисе уже пахло разогретым пластиком, кофе из автомата и мокрыми куртками.

Алексей пришёл раньше большинства, как приходил почти всегда. Не из дисциплины и не из любви к работе – просто так было тише. В тишине ещё можно было сделать вид, что день не начался.

Он снял куртку, повесил на спинку стула, включил компьютер. Системный блок под столом загудел, монитор мигнул, на экране появился логотип компании, потом поле пароля. Алексей ввёл его, не глядя на клавиатуру. Пальцы помнили лучше головы.

Пока открывалась почта, он достал из ящика стола кружку, вытер дно салфеткой и налил кипяток из офисного чайника. Чай здесь был хуже, чем дома. Вода тоже. Но привычка к утреннему чаю переживала всё – даже это место.

Офис был обычный: длинная комната, серые столы, шкафы с папками, принтер у стены, кондиционер, который летом морозил, а зимой делал вид, что работает. У окна стоял фикус в пластиковом горшке. Его поливали все по очереди и потому он то пересыхал, то гнил.

В почте уже висело двадцать три письма.

Алексей открыл первое, потом второе, третье. Счета, акты, уточнения, пересланные цепочки с пометками «СРОЧНО», в которых срочность давно умерла по дороге. Он двигался по ним быстро, без лишних движений. Проверить сумму. Сверить дату. Исправить формулировку. Переслать. Отметить. Закрыть.

На четвёртом письме он заметил ошибку в отчёте – лишний ноль в строке по расходам. Не его ошибка. Опять прислали с пометкой «проверьте, пожалуйста». Алексей открыл файл, исправил, сохранил, отправил обратно.

Никто не заметит, подумал он. Даже не потому, что неблагодарные. Просто так устроено: если всё сошлось, значит, так и было.

В дверь офиса вошла Оля из соседнего отдела, стряхивая с зонта воду.

– Доброе, – сказала она, не особенно бодро.

– Доброе, – ответил Алексей.

– Ты как всегда первый. Мне кажется, ты тут ночуешь.

– Иногда думаю, что это было бы честнее.

Оля усмехнулась, поставила сумку, включила свой компьютер.

– Слышал? Нам, похоже, премию за декабрь всё-таки не дадут.

– У нас февраль, – сказал Алексей.

– Тем более. Уже можно было хотя бы соврать красиво.

Она села, начала печатать, через минуту снова заговорила – уже в экран:

– Я вчера сыну пообещала кроссовки. Нормально так пообещала. Уверенно. Как взрослая женщина с зарплатой. А потом открываю приложение банка – и всё, роман закончился.

Алексей кивнул. Он знал, что от него здесь обычно не ждут решения. Достаточно присутствия и пары слов.

– Может, к марту дадут, – сказал он.

– Спасибо, Алексей. Ты умеешь поддержать.

К половине десятого офис наполнился. Пришёл Вадим с неизменным запахом одеколона и мятной жвачки, шумно поздоровался со всеми сразу, сел и через две минуты начал ругаться на программу. Пришла Света с контейнером творога и видом человека, который уже поссорился с миром по дороге. Зазвонил стационарный телефон. Принтер зажевал бумагу. Кто-то засмеялся слишком громко над чем-то в телефоне. Кто-то начал кашлять.

Шум собирался постепенно, слоями, пока не превратился в привычный фон, из которого отдельные звуки уже не вынимались.

Алексей работал.

Около одиннадцати ему написали из кадров: Зайди к Сергею Петровичу, как освободишься.

Он посмотрел на сообщение чуть дольше, чем нужно. Потом закрыл окно и продолжил таблицу. Закончить строку. Сохранить. Отправить. Только после этого встал.

Кабинет Сергея Петровича был в конце коридора, за стеклянной дверью с матовой полосой. На двери висела табличка «Финансовый директор», хотя все всё равно называли его просто начальником.

– Можно? – спросил Алексей, постучав.

– Да, да, заходи, – сказал Сергей Петрович, не поднимая головы от телефона.

Он сидел за большим столом, где лежали распечатки, папка с документами и кружка с уже остывшим кофе. На стене за ним висел календарь с горным пейзажем. Горы были слишком синие, как на дешёвых обоях.

– Садись.

Алексей сел на стул напротив.

Сергей Петрович ещё секунду листал что-то в телефоне, потом положил его экраном вниз и вздохнул – с видом человека, которому сейчас придётся говорить неприятное, но он, конечно, не виноват.

– Смотри, какая ситуация, – начал он. – Ты сам всё понимаешь. Рынок просел. Клиенты платят плохо. Платёжная дисциплина… ну, ты видишь. Мы держимся, но тяжело.

Алексей молчал.

– Поэтому, – продолжил Сергей Петрович, – в этом месяце, скорее всего, будет задержка по зарплате. Небольшая. Может, на неделю. Может, меньше. Плюс по премиям – пока пауза.

Он сказал «пауза» так, будто речь о музыке, а не о деньгах.

– И ещё, – добавил он. – Надо всем сейчас… ну… войти в положение. Без лишней раскачки. Поддержать компанию в сложный период.

Алексей посмотрел на его руки. У Сергея Петровича были аккуратные ногти и дорогие часы. На запястье блеснул металл, когда он потянулся за кружкой.

– А что значит «поддержать»? – спросил Алексей.

– В смысле?

– В практическом. Что от нас требуется.

Сергей Петрович чуть нахмурился, но быстро вернул лицо в нейтрально-доброжелательное.

– Ну, работать в обычном режиме. Без паники. Без разговоров. Не раскачивать коллектив. Ты человек взрослый, адекватный, на тебя смотрят.

– Зарплата вовремя – это тоже обычный режим, – сказал Алексей.

Повисла короткая пауза.

Сергей Петрович откинулся на спинку кресла.

– Алексей, я сейчас не хочу спорить. Я тебя понимаю. Правда. Но есть объективная ситуация.

– У всех объективная ситуация, – сказал Алексей. – У людей кредиты, дети, аренда.

– У компании тоже обязательства.

– А у сотрудников, получается, не обязательства, а эмоции?

Сергей Петрович шумно выдохнул.

– Я не говорил такого.

– Но смысл такой.

– Смысл такой, что надо пережить период. Всё.

Он стал говорить жёстче. Не грубо – просто тем голосом, которым ставят точку и показывают, что разговор заканчивается.

Алексей почувствовал знакомое: слова есть, а веса у них нет. Он мог ещё что-то сказать. Про то, что “пережить период” всегда предлагают тем, у кого меньше выбор. Про то, что неделю без зарплаты начальник переживёт иначе. Про то, что “не раскачивать” обычно значит “молчать”. Всё это было верно. И всё это ничего бы не изменило.

Он потёр большим пальцем указательный.

– Я понял, – сказал он.

Сергей Петрович сразу смягчился, как будто именно этого и ждал.

– Вот и отлично. Я знал, что ты нормально воспримешь. И, пожалуйста, без вот этого… – он неопределённо покрутил рукой в воздухе, – без лишних разговоров в отделе. Люди нервные.

– Угу.

– Держимся.

Алексей встал.

– Да, и отчёт по поставщикам сегодня до конца дня нужен, – добавил Сергей Петрович, уже глядя в телефон. – Постарайся.

– Постараюсь.

В коридоре было прохладнее, чем в кабинете. Алексей дошёл до туалета, толкнул дверь, зашёл в пустое помещение. Белый кафель, зеркало, две раковины, бумажные полотенца в коробке. Лампа у дальней кабинки слегка мигала.

Он закрылся в кабинке и сел на крышку унитаза, не включая свет внутри. Просто чтобы на минуту не видеть экран, лица, таблицы, ничего.

За тонкой стенкой кто-то вошёл, помыл руки, вышел. Дверь хлопнула. Снова стало тихо.

Алексей опёрся локтями о колени и закрыл глаза.

Сначала он слышал обычное: вентиляцию, далёкий принтер, шаги в коридоре.

Потом – будто ниже этого, глубже – пришло что-то ещё.

Не звук. Скорее давление, собранное в гул.

Глухой. Ровный. Низкий.

Как если бы где-то далеко, под зданием, заработал огромный двигатель. Или как если бы через бетон и трубы шла вибрация от чего-то слишком большого, чтобы понять источник. Она не била по ушам – она шла через тело: в грудь, в зубы, в кости лица.

Алексей резко открыл глаза.

Тишина.

Просто туалет. Белый кафель. Мерцающая лампа снаружи. Вентиляция.

Он посидел неподвижно, прислушиваясь. Ничего.

Сердце билось быстрее, чем должно было после обычного разговора с начальником.

Алексей встал, нажал слив просто для звука, открыл кабинку и подошёл к раковине. В зеркале лицо было бледнее обычного. Он пустил воду, подставил руки. Вода была холодная, почти ледяная. Это помогло.

– Нормально, – сказал он себе тихо.

Сказал неуверенно и сразу понял это.

В дверь вошёл Вадим.

– О, ты тут, – сказал он. – Я думал, спрятался и уехал домой. После вызова к царю.

Алексей выключил воду.

– Пока нет.

Вадим встал к соседней раковине, посмотрел на него в зеркало.

– Что сказал?

– Зарплату задержат.

– А-а. Ну, классика. И что, “войдите в положение”?

Алексей посмотрел на него.

– Прямо так.

Вадим прыснул.

– У них там методичка одна на всех. Скоро скажут “мы семья”.

– Тогда точно пора бежать.

– Куда? – Вадим пожал плечами. – Везде одно и то же. Ладно, пошли, а то у меня ещё отчёт этот дурацкий.

Они вышли вместе. В коридоре Вадим ещё что-то говорил про клиента, который третий месяц “согласовывает оплату”, но Алексей слушал вполуха. Гул – или то, что он принял за гул, – всё ещё стоял где-то внутри памяти тела. Не в ушах. Ниже.

За столом он открыл файл по поставщикам. Цифры на экране сначала действительно поплыли – не буквально, а как бывает, когда долго смотришь в одну точку и мозг на секунду отказывается собирать знаки в смысл. Алексей моргнул, наклонился ближе, поправил очки.

Тридцать две строки. Даты. Суммы. Комментарии.

Работа была простая. Даже не простая – знакомая до автоматизма. Он начал с первой строки, сверил с выпиской, отметил расхождение, перешёл ко второй.

На шестой строке заметил неверный ИНН в карточке контрагента. Исправил.

На девятой – двойное списание, которое вчера не заметили. Поднял письмо, проверил, сделал пометку.

На двенадцатой – чужой комментарий “потом разберёмся”. Алексей удалил, написал нормальное пояснение.

Движения рук успокаивали. Не мысли – руки. Выделить, скопировать, сверить, сохранить. Мир снова становился хоть в чём-то управляемым.

– Алексей, – позвала Оля через стол. – У тебя есть номер сантехника вашего? Нормального. Мне мой второй раз переносит.

Он поднял голову не сразу.

– Есть, наверное. Посмотрю.

– Скинь потом, пожалуйста.

– Угу.

Слово вылетело автоматически, и Алексей почти сразу вспомнил утро, Ирину, «не “угу”, а запиши». Он открыл заметки в телефоне и добавил ещё одну строку: сантехник Оле.

Смешно, подумал он. Жизнь уменьшается до списков, чтобы не рассыпаться.

В обед они ели за столами. Так было нельзя по правилам, но всем было всё равно. Вадим шумно разворачивал контейнер с гречкой и котлетами, Света ела творог и читала новости, Оля рассказывала, как у сына в школе отменили одну олимпиаду и ввели другую, ещё более бессмысленную.

По телевизору в углу – такой же маленький, как дома на холодильнике, только закреплённый под потолком – снова шли новости. Карта, ведущий, графики, кадры. Где-то стреляли, где-то выступали, где-то обещали стабилизацию.

Алексей ел принесённый из дома контейнер с макаронами и курицей. Уже остывшими. Вкус он почти не чувствовал.

– Ты чего такой? – спросила Оля.

– Какой?

– Ну… как будто не здесь.

– Я здесь, – сказал Алексей.

– Это самое тревожное, когда человек так отвечает, – заметил Вадим и засмеялся сам себе.

После обеда работа пошла тяжелее. Всегда так. Воздух в офисе густел, глаза уставали, у всех портилось терпение. Принтер снова зажевал бумагу, Света поругалась с кем-то по телефону, Сергей Петрович прошёл мимо отдела с лицом “всё под контролем”, от чего стало только хуже.

К четырём Алексей закончил отчёт по поставщикам, перепроверил два спорных пункта и отправил файл Сергею Петровичу. Через три минуты пришёл ответ: Принял. Спасибо.

Ни точки, ни подписи. Просто “спасибо”.

Алексей прочитал, закрыл письмо и почему-то почувствовал усталость сильнее, чем за весь день.

Он встал, потянулся, прошёлся до окна. На улице темнело рано. Во дворе между зданиями стояла серая каша, люди шли быстро, не глядя друг на друга. У фикуса в углу кто-то снова перелил воду – в поддоне блестела лужица.

Алексей смотрел в окно и вдруг поймал себя на том, что прислушивается.

Ждёт.

Как будто тот глухой, низкий гул может вернуться в любой момент, из-под пола, из стены, из него самого.

Ничего не было.

Только офис. Принтер. Голоса. Щелчки клавиатур. Вадим, который опять спорил с программой. Света, говорящая в трубку: «Я вам ещё раз объясняю…» Оля, смеющаяся устало и сердито одновременно.

Всё было на месте. Нормальное. Обычное. Настолько обычное, что от этого становилось не легче.

Алексей вернулся за стол, открыл новую таблицу и начал заносить данные, хотя можно было оставить на завтра. Просто чтобы не сидеть без дела.

Цифры выстраивались в строки. Строки – в порядок. Порядок держался ровно до следующего письма, звонка, просьбы, правки. Потом снова рассыпался и собирался заново.

В какой-то момент он понял, что уже минуту смотрит на одну и ту же ячейку, не вводя число.

Он моргнул. Ввёл число. Сохранил.

За окном окончательно стемнело.

На телефоне мигнуло сообщение от Ирины:

Ты выйдешь вовремя?

Алексей посмотрел на экран и ответил:

Да. Куплю хлеб, молоко, порошок. Куртку посмотрю. Сантехнику позвоню.

Через несколько секунд пришло:

Хорошо.

Он положил телефон экраном вниз.

Потом снова, почти незаметно для себя, потёр большим пальцем указательный и посмотрел на монитор, где отражалось его лицо – бледное, усталое, собранное.

Ему вдруг стало страшно не от задержки зарплаты, не от начальника, не от завтрашнего дня.

А от того, что он не был уверен, что услышал в туалете.

И ещё – от того, что какая-то часть его уже ждала, когда это повторится.


ГЛАВА 3. ВЕЧЕР

К дому Алексей подошёл уже в темноте.

Двор был мокрый, с редкими жёлтыми окнами и чёрными лужами, в которых дрожал свет фонарей. У подъезда кто-то курил, спрятавшись в капюшон, и говорил по телефону тихим раздражённым голосом. Из открытой форточки на втором этаже тянуло жареным луком.

Алексей остановился на секунду, переложил пакет из одной руки в другую. Пакет был тяжёлый и неудобный: хлеб, молоко, порошок, что-то ещё по мелочи. Куртку Пете он посмотрел в двух магазинах и в обоих закрыл вкладку цены в голове ещё до примерки. Купил только шапку по скидке – простую, тёмно-синюю. С динозавром не было.

В кармане лежал листочек с номером сантехника. Созвониться он успел. Тот обещал прийти “либо завтра вечером, либо послезавтра точно” – с тем тоном, по которому сразу понятно, что точно он не знает ничего.

Алексей вошёл в подъезд, поднялся на лифте, достал ключ. Из-за двери уже слышались голоса – не ссора, просто плотный вечерний шум квартиры, где живут четверо и у каждого ещё не закончился день.

Он открыл дверь.

– Я пришёл, – сказал он в коридор, снимая обувь.

– Угу! – крикнула Ирина с кухни. – Руки помой сразу!

Петя вылетел из комнаты в носках, затормозил перед отцом, глядя на пакет.

– Ты купил?

– Что именно? – спросил Алексей, уже зная ответ.

– Куртку с динозавром.

– Нет. Не нашёл.

Петя на секунду сдулся, как мяч, из которого выпустили воздух.

– А шапку?

– Шапку купил.

– С динозавром?

– Без.

Петя вздохнул так тяжело, будто жизнь в очередной раз подтвердила свои худшие качества.

– Ладно, – сказал он и тут же оживился. – А хлеб есть?

– Есть.

– Тогда нормально.

Он убежал обратно в комнату.

Алексей снял куртку, повесил её, заметил, что крючок в прихожей снова разболтался, качается. Потянул – да, скоро вырвет из стены. Мысленно добавил к списку. Потом вспомнил, что список уже давно не помещается ни в телефон, ни в голову.

В ванной он долго мыл руки горячей водой. Смотрел, как по пальцам стекает сероватая дорожная пыль, вспоминал офис, монитор, кабинку туалета. На секунду прислушался.

Только вода. Трубы. Детский голос за стеной: “Катя, отдай!”

Ничего больше.

На кухне было жарко и тесно. Пар от кастрюли запотевал стекло, на столе лежали тетради, открытый дневник, недоеденное яблоко, пачка салфеток и нож, которым Ирина только что резала хлеб. Она стояла у плиты в домашней футболке и старых спортивных штанах, волосы уже выбились из пучка.

– Порошок купил? – спросила она, не оборачиваясь.

– Купил.

– Молоко?

– Да.

– Сантехнику звонил?

– Звонил. Завтра вечером обещал. Или послезавтра “точно”.

Ирина коротко хмыкнула.

– Значит, не придёт.

Алексей поставил пакет на пол, начал выкладывать продукты.

– Шапку Пете взял.

– Спасибо. Куртка?

– Дорого. Надо ещё посмотреть.

Ирина молчала секунду дольше обычного.

– Сколько?

Алексей назвал сумму.

Она выдохнула носом, быстро, как будто обожглась.

– Понятно.

Ни упрёка, ни скандала. Просто это “понятно”, в котором сразу поместились цены, зарплата, задержка, школа, коммуналка, и ещё десяток вещей, о которых они оба и так знали.

– Я завтра в другом месте посмотрю, – сказал Алексей.

– Посмотри.

Катя вошла на кухню с тетрадью и телефоном в руках.

– Мам, у нас по истории перенесли на пятницу. И ещё надо распечатать…

Она увидела Алексея и на секунду сменила тон:

– Привет.

– Привет, – сказал он. – Как день?

– Нормально.

Это “нормально” у неё могло означать всё что угодно: от “лучше не спрашивай” до “ничего особенного”. Сегодня, по виду, было где-то посередине.

– Контрольную написала? – спросил Алексей.

– Написала.

– И?

– Посмотрим.

– То есть плохо?

– Я не сказала “плохо”.

– Значит, средне.

– Пап.

Катя посмотрела на него с тем подростковым раздражением, за которым иногда пряталась улыбка, но сейчас не спряталась.

Ирина вмешалась, не поворачиваясь:

– Катя, убери телефон со стола. И тетради тоже. Сейчас ужинать будем.

– Я уроки делаю.

– На кухонном столе мы едим.

– В комнате темно.

– Включи свет.

– Там Петя орёт.

– Потому что вы у него забрали детали.

– Я не забирала, он сам…

– Катя.

– Всё, всё.

Она собрала тетради в стопку, взяла телефон, ушла в комнату, бормоча себе под нос что-то про “невозможно вообще”.

Алексей улыбнулся краем рта.

– Что? – спросила Ирина.

– Ничего. Просто… взрослеет.

– Угу. Очень вовремя.

Она наконец повернулась к нему, поставила перед ним тарелку.

– Разогреешь сам? Я сейчас им разложу.

– Давай я.

– Сядь, – сказала она. – Ты с пакетами пришёл. Я уже всё равно тут.

Он сел.

На телевизоре снова шли новости – без звука. Ирина включала их вечером не чтобы смотреть, а как будто для ощущения внешнего мира. Картинки менялись: студия, карта, какие-то люди в форме, бегущая строка. Алексей смотрел на это расфокусированно.

– У вас как? – спросила Ирина, накладывая макароны Пете.

– Как обычно.

– Это что значит?

– Зарплату задержат.

Она замерла на секунду, ложка повисла над тарелкой.

– На сколько?

– Сказали, может, на неделю.

– “Сказали”.

– Угу.

– И что ты им сказал?

– Что думаю, – ответил Алексей. – В пределах разумного.

Ирина посмотрела на него внимательно.

– То есть ничего.

– То есть достаточно, чтобы ничего не изменилось.

Она усмехнулась – без радости, но и без злости.

– Честно.

– А смысл врать.

Петя уже сидел за столом и ел, держа вилку в кулаке.

– Пап, – сказал он с набитым ртом, – а ты вечером скажешь?

Алексей не сразу понял, о чём он.

– Что?

– Ну… зачем люди живут.

Ирина закрыла глаза на секунду.

– Петя, не с полным ртом.

– Я почти прожевал.

Катя из комнаты крикнула:

– Он весь день это спрашивает!

– Потому что интересно! – крикнул в ответ Петя.

Алексей посмотрел на сына. Тот смотрел прямо, спокойно, без подвоха.

– Скажу, – сказал Алексей. – Только не сейчас.

– А когда?

– Перед сном.

– Обещаешь?

– Обещаю.

Петя кивнул и вернулся к макаронам, как будто договор подписан.

Ужин прошёл в обычных перебивках. Катя пришла со своими тетрадями обратно, ела быстро, одновременно рассказывая, что у них в классе мальчики опять “устроили цирк” на физре. Петя вставлял свои версии событий, хотя его в том классе не было и быть не могло. Ирина проверяла дневник, параллельно вспоминая, что завтра родительское собрание, и раздражалась уже заранее. Алексей mostly слушал, иногда отвечал, иногда поднимался за хлебом, за водой, за салфетками.

Именно в такие моменты он сильнее всего чувствовал, что любит их.

Не как идею “семьи”. Не как правильную картинку. А вот так – через шум, просьбы, перебивания, чьи-то носки на батарее, жирное пятно на скатерти, спор из-за последней котлеты, которую никто не хочет, но если отдать другому – сразу захочет.

После ужина Ирина мыла посуду. Алексей вытирал и ставил в шкаф. Они делали это молча – давно отработанным способом, когда молчание не означает ссору. Просто усталость.

– Ты сам как? – спросила Ирина, не глядя на него.

– В смысле?

– В обычном. Голова, давление, что угодно. Ты какой-то… – она поискала слово, – пустой сегодня.

Алексей поставил тарелку на полку.

– Нормально.

– Это не ответ.

– Я знаю.

Ирина смыла пену с рук, выключила воду, повернулась к нему.

– На работе что-то ещё?

Он хотел сказать “нет”. Уже почти сказал. Но вспомнил ту кабинку, белый кафель, глухой низкий гул в костях.

– Да так, – сказал он. – Устал просто.

Ирина посмотрела ещё секунду, потом кивнула.

– Ладно. Только не геройствуй. Если давление или ещё что – скажи.

– Скажу.

Она вытерла руки полотенцем и ушла к детям, проверять уроки.

Алексей остался на кухне один. На столе стояла его кружка с чаем – уже остывшим. Он сел и сделал глоток. Чай был терпкий и холодноватый, но он всё равно допил почти до дна.

Из комнаты доносились голоса:

– Петя, не трогай! – Я только посмотреть! – Ты мне сломал! – Я не ломал, оно само! – Ирина, посмотри, что они там… – Я вижу, я слышу, я всё слышу…

Алексей сидел, слушал это и смотрел в окно на чёрное стекло, в котором отражалась кухня.

Потом встал и пошёл по комнатам.

У Пети на полу была разложена дорога из деталей конструктора, по которой между книжек ездили машинки. Одна “парковалась” в тапке.

– Это гараж, – объяснил Петя, не поднимая головы.

– Вижу.

– А это мост.

– Вижу.

– А это больница.

Алексей посмотрел. Больницей оказался перевёрнутый контейнер от печенья.

– Серьёзная больница, – сказал он.

– Там лечат всё.

– Хорошая больница.

Петя довольно кивнул.

У Кати на столе лежали тетради, маркеры, учебник истории и открытый ноутбук. Она делала вид, что очень занята и разговоры ей не нужны, но, когда Алексей остановился у двери, спросила не поднимая головы:

– Ты можешь завтра распечатать мне две страницы на работе? У нас принтер опять не работает.

– Могу. Скинь файл.

– Сейчас.

Она повернулась к нему, уже мягче:

– Пап.

– Мм?

– Ты правда нормально? Ты какой-то… – она замялась, – не знаю. Как будто где-то ещё.

Алексей удивлённо посмотрел на неё. Почти теми же словами, что Ирина.

– Устал, – сказал он. – День длинный.

Катя кивнула, будто приняла, но не до конца.

– Ладно. Я тебе в мессенджер отправлю.

– Отправь.

Перед сном Алексей зашёл к Пете. Тот уже лежал под одеялом, но глаза были открыты – ждал.

– Ну? – сказал Петя шёпотом. – Зачем люди живут?

Алексей сел на край кровати. В комнате был полумрак, только свет из коридора полосой ложился на пол. На тумбочке стояла лампа-ночник в виде ракеты, выключенная.

– Сложный вопрос ты задал, – сказал Алексей.

– Я знаю.

– Откуда?

– Потому что вы с мамой оба странно делаете лицо.

Алексей тихо усмехнулся.

– Может, люди живут… – он замолчал, подбирая слова. – Чтобы быть друг у друга.

Петя нахмурился.

– Это как?

– Ну… чтобы не по одному. Чтобы кто-то тебя ждал. Чтобы ты кого-то любил. Чтобы было ради кого вставать.

Петя подумал.

– А если человека никто не ждёт?

Алексей посмотрел на сына. Вопрос снова был прямой, без защиты.

– Тогда… – он медленно выдохнул. – Тогда, наверное, чтобы найти тех, кто будет ждать. Или самому кого-то ждать. Не знаю, Петь.

Слова “не знаю” прозвучали почти виновато, но Петя не выглядел разочарованным. Он ещё подумал и спросил:

– А играть можно?

– Можно, – сказал Алексей.

– И есть макароны?

– Тоже можно.

– Тогда нормально, – решил Петя, повернулся на бок и натянул одеяло до подбородка. Потом снова высунулся: – А ты меня завтра разбудишь?

– Разбужу.

– Не мама. Ты.

– Хорошо.

Алексей поправил ему одеяло, пригладил волосы на виске. Петя уже закрывал глаза.

В комнате Кати свет ещё горел. Она лежала с книгой, хотя телефон был под подушкой – это Алексей знал без проверки.

– Спишь? – спросил он.

– Почти.

– Давай без “почти”. Завтра встанешь тяжело.

– Угу.

– Кать.

– Всё, выключаю.

Она отложила книгу, потянулась к лампе. Прежде чем выключить, спросила:

– Пап.

– Что?

– Ты Пете ответил?

Алексей улыбнулся.

– Как смог.

Катя посмотрела на него внимательно, потом кивнула.

– Это, наверное, честнее.

Она выключила свет.

В спальне Ирина уже лежала, но не спала. Смотрела в телефон, листала что-то с тем сосредоточенным лицом, с каким читала неинтересные, но нужные вещи.

– Что там? – спросил Алексей, снимая футболку.

– Чат родителей. Опять выбирают подарок учительнице и ругаются, как будто от этого зависит судьба страны.

– Зависит, – сказал Алексей. – В масштабах чата.

Ирина фыркнула и отложила телефон.

– Ты сегодня хоть поешь нормально? Ты за ужином мало ел.

– Поел.

– “Поел” – это две ложки и чай.

– Не хотелось.

– Алексей.

Он лёг рядом, натянул одеяло.

– Правда нормально. Устал просто.

Ирина повернулась к нему лицом в полумраке.

– Слушай… если у вас там начнётся совсем ерунда с деньгами, скажи сразу. Будем думать заранее. Я не хочу узнавать в день списания.

– Скажу.

– И про себя тоже скажи. Если плохо.

– Скажу.

Она ещё секунду смотрела, будто проверяла, насколько можно верить этому “скажу”, потом кивнула и придвинулась ближе. Просто уткнулась лбом ему в плечо – без слов, без “всё будет хорошо”, без лишнего.

Алексей обнял её одной рукой.

Так они лежали молча несколько минут. Из кухни доносилось редкое капанье – тот самый кран. За окном проехала машина, свет фар скользнул по потолку. Где-то сверху что-то уронили. Дом жил своей обычной ночной жизнью.

Ирина уснула раньше него. Он понял это по дыханию – оно стало глубже, ровнее. Алексей лежал с открытыми глазами и смотрел в темноту.

Усталость была в теле, но сон не приходил сразу. В голове крутились обрывки дня: начальник, “войдите в положение”, белый кафель, вопрос Пети, взгляд Кати, сообщение Ирины, цифры в таблице, пакет с порошком, качающийся крючок в прихожей.

Он закрыл глаза.

Сначала был обычный внутренний шум – тот, что бывает перед сном: случайные мысли, куски фраз, лица. Потом они начали расходиться, как если бы кто-то убрал из комнаты мебель и оставил пустое пространство.

И пришёл гул.

Не сразу. Сначала – слабый намёк, как далёкий поезд. Потом глубже. Ниже. Не в ушах – в теле.

Алексей во сне – или уже не во сне – почувствовал, что стоит.

Под ногами был не пол квартиры. Что-то твёрдое, гладкое, холодное. Темнота вокруг не была ночной. Она была огромной, технической, как пространство внутри чего-то слишком большого, чтобы уместиться в взгляд.

Где-то в этой темноте вспыхивали линии – синие, тонкие, будто свет шёл по швам невидимых конструкций. Потом – короткий импульс белого света. Потом снова тьма и гул.

Он сделал шаг.

Звук от шага не прозвучал как по бетону или металлу. Скорее как отозвался в воздухе – глухо, чуждо.

Впереди, в глубине, поднимались формы.

Не здания. Не машины. Геометрия.

Высокие, острые, правильные и при этом как будто живые конструкции, из которых текли слабые голубые отблески. Между ними двигалось что-то – быстро, без лишних траекторий. Иногда вспыхивало. Иногда исчезало.

Алексей не успевал рассмотреть. Каждый раз, когда взгляд почти цеплялся за деталь, пространство будто сдвигалось, меняло угол, и оставалось только ощущение масштаба.

Гул усилился.

Теперь к нему добавился треск – короткий, электрический, как если бы где-то рядом рвали ткань, но ткань состояла из света.

Алексей почувствовал не страх как мысль, а страх как тело: холод в животе, тяжесть в груди, желание присесть, закрыться, стать меньше.

Он хотел крикнуть – не получилось. Воздух был, голос – как будто нет.

Слева вспыхнуло ярче. На долю секунды он увидел фигуру.

Высокая. Слишком ровная для человека. Металл или что-то похожее. Две голубые точки там, где должны быть глаза.

Фигура повернула голову в его сторону.

И в этот момент всё пространство дёрнулось – как от удара, который пришёл не изнутри, а откуда-то снаружи, через весь этот мир сразу.

Гул стал почти невыносимым.

Алексей проснулся резко, с воздухом, который вошёл в лёгкие как после бега.

Темнота спальни. Потолок. Штора. Тёплое тело Ирины рядом. Его собственная рука поверх одеяла. Всё своё.

Он лежал неподвижно, слушая, как бьётся сердце.

Из кухни всё так же капала вода. За стеной кто-то кашлянул. На улице далеко проехала машина.

Никакого гула.

Алексей медленно сел, стараясь не разбудить Ирину. Спина была влажной – футболка липла к коже. Он провёл ладонью по лицу. Ладонь дрожала.

Сон уже начал расползаться по краям, как это бывает всегда, но главное ощущение не уходило: не картинка, а масштаб. Чужая, холодная огромность. И ещё – тот взгляд. Или не взгляд, а факт, что его там заметили.

Он встал, тихо вышел на кухню, не включая свет.

В темноте налил воды из фильтра, выпил залпом. В окне отражался он сам – тёмный силуэт и белое пятно лица.

Кран в раковине капнул. Ещё раз. Ещё.

Алексей поставил стакан, упёрся ладонями в столешницу и долго стоял так, пока дыхание не выровнялось.

Потом вернулся в спальню, лёг рядом с Ириной и ещё долго не мог уснуть.

А когда всё-таки уснул, уже без снов, его рука лежала поверх её плеча – как будто он боялся потерять в темноте единственное, что точно было настоящим.


ГЛАВА 4. ВОЙНА

Повестку принесли днём, в четверг.

Алексей в этот момент был на работе и узнал о ней не от почтальона, не от участкового и не из ящика – от Ирины. Телефон завибрировал во время сверки, он машинально посмотрел на экран и увидел сообщение:

Принесли. На тебя.

Без лишних слов. Без вопросительных знаков. Без “что делать”.

Он прочитал, не отвечая, ещё раз посмотрел на строку – как будто от второго прочтения текст мог стать другим – и только потом набрал:

Понял. Буду вечером.

Через минуту пришло:

Хорошо.

Он сидел за столом, смотрел на таблицу, где в ячейке мигал курсор, и не мог вспомнить, что именно собирался вписать. Рядом Вадим что-то говорил в телефон, спорил с поставщиком, принтер жевал бумагу, Оля смеялась над чьей-то репликой – офис жил как жил. Ничего не изменилось.

Кроме того, что всё изменилось.

– Алексей? – позвала Оля. – Ты мне файл скинул или нет?

Он моргнул.

– Сейчас.

– Ты чего?

– Ничего. Задумался.

Он отправил файл, дописал строку, сделал ещё несколько механических действий, которые тело выполнило без участия головы. Внутри было не “страшно” – пока нет. Скорее пусто и тесно одновременно, как в лифте, который остановился между этажами.

До конца дня он доработал почти как обычно. Именно “почти”: дважды переспросил одно и то же, один раз сохранил не туда, долго искал документ, который лежал в соседней папке. Никто не заметил. Или сделали вид.

Домой он ехал молча, даже в телефоне ничего не открывал. Автобус трясло, в салоне пахло мокрой одеждой и бензином, кондуктор усталым голосом повторяла остановки. Алексей смотрел в окно, но почти ничего не видел.

У подъезда он постоял несколько секунд, прежде чем зайти. Не потому, что надеялся, будто внутри ничего не будет. Просто нужно было сделать вдох.

В квартире было тихо – не по-настоящему тихо, а притихше, чем обычно. Как в доме, где уже знают новость и ждут, когда она начнёт звучать вслух.

Ирина встретила его в коридоре. Не в кухне, не крикнула “мой руки”, а вышла сразу.

– На столе, – сказала она.

Алексей кивнул, снял обувь, прошёл на кухню.

Повестка лежала рядом с хлебницей, прижатая кружкой, чтобы не загнулась. Обычный лист, официальные слова, дата, время, подпись. Бумага была тонкая. Алексей взял её, прочитал до конца, потом ещё раз – уже медленнее.

Ирина стояла в дверях кухни, скрестив руки.

– Что там? – спросила она, хотя, конечно, уже сама прочитала.

– Явиться в понедельник. К восьми.

– То есть… быстро.

– Угу.

Она посмотрела на него.

– Ты можешь не “угу” сейчас?

Он поднял глаза. Ирина сразу смягчилась, будто сама услышала резкость.

– Извини, – сказала она тише. – Я просто…

– Я знаю.

Он положил повестку обратно на стол.

Из комнаты выглянула Катя.

– Это… что? – спросила она, хотя тоже, скорее всего, уже понимала.

Ирина ответила раньше Алексея:

– Иди пока к Пете.

– Мам.

– Катя.

Катя постояла, сжав губы, потом ушла. Через пару секунд в комнате Пети что-то загремело – явно нарочно громче обычного, как детский способ показать, что он “не подслушивает”, хотя подслушивает.

Алексей сел на стул.

– Ну вот, – сказал он и сам не понял, зачем.

Ирина вошла в кухню, села напротив. На столе между ними лежала повестка.

– Что будем делать? – спросила она.

Вопрос был правильный. Практический. За него можно было держаться.

– Завтра схожу, уточню, что брать. Документы, вещи.

– На работе скажешь?

– Скажу.

– Когда?

– Завтра.

– Хорошо.

Ирина кивнула и тут же начала перечислять, словно давно уже собрала внутри список: – Термобельё надо посмотреть. Носки. Аптечку. Павербанк, если можно. Нож, наверное, нельзя. Тёплые стельки. Фонарик…

Она говорила быстро, всё быстрее, будто если набрать достаточную скорость, можно не дать себе остановиться и подумать, что именно они обсуждают.

Алексей слушал и вдруг сказал:

– Ир.

Она замолчала.

– Я не знаю, что делать.

Это было сказано спокойно, без надрыва. Просто факт.

Ирина смотрела на него несколько секунд. Потом кивнула ещё раз, медленнее.

– Я тоже, – сказала она. – Поэтому будем делать по списку.

Из комнаты выбежал Петя.

– Что по списку? – спросил он.

Он был босиком, в футболке с ракетой, волосы торчали в разные стороны.

– Ничего, – быстро сказала Ирина. – Иди тапки надень.

– Почему вы тихо говорите?

Никто не ответил.

Петя посмотрел на Алексея.

– Пап?

Алексей протянул руку, притянул его к себе за плечо.

– Мне надо будет уехать на время, – сказал он.

– Куда?

Алексей задержал вдох.

– По работе. Далеко.

– На сколько?

Ирина отвернулась к раковине, хотя мыть там было нечего.

– Пока не знаю, – сказал Алексей.

– А ты вернёшься?

Вопрос прозвучал так просто, что в нём было не за что спрятаться.

Алексей посмотрел в глаза сыну.

– Буду стараться вернуться как можно быстрее.

Это было не то, что спрашивал Петя. Но это было всё, что можно было честно сказать.

Петя подумал, потом спросил:

– А ты мне будешь писать?

– Буду.

– И звонить?

– Если получится – да.

– А шапку с динозавром потом купишь?

Алексей почти улыбнулся.

– Куплю.

– Обещаешь?

– Обещаю.

Петя кивнул, как будто этого было достаточно, и побежал обратно в комнату – уже по пути забывая часть тревоги.

Катя стояла в дверях, когда он убежал. Тихо, без вопросов. Она смотрела на повестку, не на родителей.

– Это правда? – спросила она.

– Да, – сказала Ирина.

Катя перевела взгляд на Алексея.

– Когда?

– В понедельник.

Она резко втянула воздух носом, будто собиралась что-то сказать жёсткое, но передумала.

– Я к себе, – сказала она и ушла.

Дверь в комнату закрылась слишком ровно, аккуратно. Не хлопнула.

Вечер дальше пошёл как сломанный механизм, который всё равно заставляют крутиться. Надо было ужинать, потому что дети должны есть. Надо было мыть посуду. Надо было проверить уроки. Надо было поставить стирку. Надо было позвонить на работу, написать брату Ирины, поискать в чатах, что брать с собой и что не брать.

Всё это они делали.

Алексей сидел на кухне с телефоном и записывал в заметки: паспорт, военный билет, зарядка, носки, бельё, лекарства. Ирина в это время вытаскивала с антресоли спортивную сумку, которую они брали когда-то на дачу. Сумка пахла пылью и старой тканью.

– Молнию проверь, – сказала она.

Алексей проверил. Молния шла туго, но шла.

– Нормально.

– Ничего не нормально, – сказала Ирина и сразу добавила: – Молния – нормально.

Он посмотрел на неё. Она села на табурет, закрыла лицо ладонями на несколько секунд. Потом убрала руки и снова стала деловой.

– Завтра после школы зайдём с детьми за вещами, – сказала она. – Я отпроситься постараюсь с последнего урока.

– Не надо всех таскать.

– А кого таскать? У нас тут нет отдельной жизни для этого и отдельной для них.

Он не спорил. Она была права.

На работе на следующий день он сказал Сергею Петровичу в кабинете, почти теми же словами, какими тот недавно говорил ему про “объективную ситуацию”. Сергей Петрович сразу стал серьёзным, сочувствующим, даже слишком.

– Понимаю, Алексей. Конечно. Всё оформим. Ты держись. Если что нужно по документам – кадровики помогут.

“Держись” звучало так, будто это уже что-то сделало.

Коллеги узнали быстро. Вадим хлопнул его по плечу сильнее, чем нужно, сказал:

– Вернёшься – с меня нормальный коньяк. Не этот офисный чай.

Оля обняла неловко, сбоку, и сразу начала говорить про тёплые носки, знакомого волонтёра и какой-то список “обязательно взять”. Света долго молчала, потом просто сказала:

– Пиши, если что.

Весь день был как в ватe. Слова доходили с задержкой, предметы казались чуть более чёткими, чем обычно. Алексей ловил себя на том, что замечает детали: трещину на подоконнике, царапину на кружке Вадима, то, как дрожит экран телефона у Оли в руке, когда она нервничает.

Суббота и воскресенье слиплись в одну длинную подготовку.

Пакеты. Аптека. Магазин военторга, где было людно и душно, и все говорили чуть громче, чем надо. Очередь. Списки. Чаты. Чьи-то советы, половина из которых противоречила другой половине. Ирина спорила с продавцом про размер, Катя молча носила пакеты, Петя уставал, начинал капризничать, потом внезапно оживал у витрины с фонариками.

Дома Алексей складывал вещи в сумку и каждый раз ощущал странность происходящего: носки, футболка, зарядка, мыло – как будто собираешься в обычную поездку. Только это была не поездка.

В воскресенье вечером они ужинали почти молча.

Телевизор работал без звука. Петя ел медленно и всё время смотрел на сумку у двери. Катя сидела, поджав под себя одну ногу, и ковыряла вилкой картошку.

– Можно я завтра не пойду в школу? – спросила она вдруг.

Ирина подняла глаза.

– Нет.

– Почему?

– Потому что потом ты всё равно не догонишь, и тебе будет хуже.

– Я не хочу в школу завтра.

– А я не хочу, чтобы папа уезжал, – сказала Ирина, и в кухне стало совсем тихо.

Катя опустила глаза.

– Извини.

Ирина закрыла лицо рукой на секунду, потом выпрямилась.

– Всё. Доедаем. Потом спать.

Ночью Алексей почти не спал. Не потому, что думал о высоком. Мысли были простые и упрямые: как там будет, что брать в карман, где зарядка, не забыл ли документы, почему не купили ещё один ремень, что сказать детям утром, что сказать Ирине, что вообще говорят в такие дни нормальные люди.

Ответа не было.

Утром в понедельник будильник зазвонил раньше обычного. На кухне было темнее, чем в их обычные школьные утра. Город за окном ещё не проснулся толком.

Ирина встала сразу. Двигалась быстро, но тише, чем обычно, будто боялась лишним звуком что-то сломать. Заварила чай, сделала бутерброды, проверила документы в сумке уже второй раз.

Алексей одевался в коридоре. Новая тёплая кофта пахла магазином. Шнурки на берцах слушались плохо. Пальцы были будто чужие.

Петя вышел сонный, со следом подушки на щеке.

– Уже? – спросил он.

– Уже, – сказал Алексей.

Петя прижался к нему всем телом, уткнулся лицом в куртку. Молча. Алексей обнял его, чувствуя, какой он ещё маленький и тяжёлый в этом сонном состоянии.

Катя вышла позже – уже одетая, с собранными волосами, как будто хотела выглядеть старше. Она стояла в дверях и смотрела, не подходя.

– Ну иди сюда, – сказал Алексей.

Она подошла, обняла быстро, крепко и сразу отпустила.

– Напиши, как доедешь, – сказала она.

– Напишу.

– Не “если получится”, а напиши.

– Напишу, – повторил он.

Ирина в последний момент начала поправлять всё подряд: воротник, ремень сумки, молнию, какую-то мелочь на рукаве, которой там не было.

– Телефон заряжен?

– Да.

– Документы?

– Да.

– Лекарства положил?

– Положил.

– Пауэрбанк?

– Да.

Она кивала на каждое “да”, будто отмечала галочки в невидимом списке, и вдруг замолчала. Руки опустились.

– Всё, – сказала она тихо. – Пойдём.

До вокзала ехали в такси. Водитель попался разговорчивый, но, посмотрев в зеркало на их лица, быстро притих и включил радио негромко. За окном тянулся ранний город – серый, влажный, сонный. Люди на остановках, киоски, школьники с рюкзаками, дворники, пар от люков. Всё было так же, как в любой другой понедельник.

У входа на вокзал было многолюдно и тревожно. Сумки, рюкзаки, женщины, дети, мужчины с одинаковым выражением лица, от которого невозможно отвести взгляд: собранность, в которой слишком много того, что нельзя показать.

Ирина шла рядом, крепко держа Петра за руку. Катя – чуть сзади, молча.

Дальше было много мелких действий: найти нужный путь, свериться с сообщением, пройти рамку, не потерять друг друга в людях. Эти действия спасали. Пока делаешь – не думаешь.

На платформе холодный воздух ударил сильнее, чем у входа. Поезд уже стоял. Металл, пар, стук дверей, голоса проводников. Всё казалось слишком реальным и одновременно как будто декорацией.

– Сюда, – сказал кто-то рядом. – Быстрее проходите. – Документы приготовьте. – Не толпимся.

Алексей поставил сумку на землю.

Ирина смотрела на него прямо, без слёз. Слёзы, наверное, были где-то позже.

– Пиши, – сказала она. – Как сможешь. Хоть точку.

– Напишу.

– И… – она сбилась, впервые за всё утро. – Просто… береги себя, ладно?

Он кивнул.

Петя снова обнял его, теперь уже резко, с ударом в живот маленькими руками.

– Ты шапку не забудь купить, – сказал он в куртку.

– Не забуду.

Катя стояла рядом, сжав ремень рюкзака.

– Пап.

– Что?

Она будто хотела сказать что-то большое, важное, подготовленное, но в итоге сказала совсем другое:

– Ты только… возвращайся, ладно?

Алексей посмотрел на неё.

– Ладно, – сказал он.

Это слово было таким же недостаточным, как всё остальное в это утро.

Он взял сумку. Ирина на секунду прижалась лбом к его щеке – быстро, почти незаметно для других. Потом отступила.

– Иди, – сказала она.

Он пошёл, не оборачиваясь первые несколько шагов, потому что иначе мог не пойти. Потом всё-таки обернулся.

Ирина стояла прямо, одной рукой держала Петра, другой – Катю за плечо. Катя делала вид, что ей не нужна эта рука, но не скидывала. Петя смотрел только на него, не моргая.

Алексей поднял ладонь. Они тоже.

В вагоне пахло железом, мокрой одеждой, дешёвым мылом и чьим-то сильным одеколоном. Люди размещались, толкались сумками, искали свои места, говорили громко, как будто обычный шум мог отменить смысл происходящего.

Ему досталось место у окна. Напротив сидел мужчина лет пятидесяти с красными руками и молчаливым лицом, сверху на полке уже лежал чей-то рюкзак с нашивкой футбольного клуба. Кто-то в проходе ругался с проводницей из-за сумки. Кто-то шутил слишком бодро.

Поезд дёрнулся один раз, потом второй, медленнее. За окном платформа поползла.

Алексей смотрел, пока не потерял из виду своих.

Когда вокзал остался позади, в вагоне стало чуть тише. Шум не исчез – просто перешёл в другой режим: стук колёс, скрипы, приглушённые разговоры, звяканье ложки в стакане у кого-то в конце вагона.

Напротив мужчина достал телефон, посмотрел в экран, убрал обратно. Спросил, не глядя:

– Далеко?

– Не знаю пока, – сказал Алексей.

Мужчина кивнул, как будто это был обычный ответ.

Через какое-то время Алексей встал и вышел в тамбур. Не курить – он давно бросил. Просто нужно было встать, вдохнуть другой воздух.

В тамбуре было холоднее. Металл двери дрожал в ритме пути. Через мутное стекло мелькали чёрные полосы деревьев, редкие огни, столбы. Стук колёс шёл снизу, по ногам, по позвоночнику.

Тук-тук. Тук-тук. Тук-тук.

Алексей опёрся ладонью о стенку вагона и закрыл глаза на секунду.

Сначала был только поезд. Железный, понятный ритм.

Потом – под ним, глубже – пришёл гул.

Сразу. Без предупреждения. Сильнее, чем в офисном туалете.

Он не перепутал. На этот раз – точно.

Гул вошёл в тело, как будто что-то огромное заговорило через металл, через кости, через сам воздух между ударами колёс. Поездной стук не исчез – он стал частью этого, маской, за которой было другое.

Алексей открыл глаза.

Тамбур был на месте. Дверь, стекло, резиновый коврик, тусклая лампа под потолком.

И одновременно – не только тамбур.

За стеклом, поверх ночной темноты, проступили линии. Синие. Тонкие. Как в том сне, только ближе. Чётче. Мигнули и сложились в геометрию, которую глаз не успевал удержать.

Стук колёс сбился. Или это ему показалось.

Гул стал плотнее.

Алексей хотел оттолкнуться от стенки, вернуться в вагон – ноги не сразу послушались. Холод прошёл по спине.

И тогда он увидел его.

Не полностью. Не “как человека”. Скорее присутствие, собранное в форму: высокий силуэт из тёмного металла и голубого света, стоящий там, где не могло быть никакого пространства, кроме узкого тамбура и ночи за стеклом.

Две голубые точки – глаза – смотрели прямо на него.

Алексей почувствовал, как пересохло во рту.

Существо наклонило голову чуть в сторону, будто уточняя распознавание.

И голос – не в ушах, а сразу внутри, поверх гула и стука – произнёс:

– Ты пахнешь жизнью.

В голосе не было удивления, страха или интереса в человеческом смысле. Только факт. Холодный, точный факт, от которого Алексею стало по-настоящему страшно.

Он дёрнулся назад и ударился плечом о дверь вагона. Ручка лязгнула. Гул оборвался так резко, что в ушах зазвенело пустотой.

Остался только поезд.

Тук-тук. Тук-тук. Тук-тук.

Тусклая лампа. Холодный тамбур. Мутное стекло. Чёрные деревья.

Дверь из вагона открылась, и в тамбур выглянул парень в камуфляже, молодой, с сигаретой за ухом.

– Брат, ты норм? – спросил он. – Белый как стена.

Алексей посмотрел на него, не сразу узнавая человеческое лицо как человеческое.

– Нормально, – сказал он.

Голос прозвучал хрипло.

– Точно? – парень прищурился. – Укачало?

– Да… наверное.

– Сядь лучше. Щас тряханёт ещё.

Парень вышел, оставив за собой запах табака и дешёвого дезодоранта.

Алексей ещё секунду стоял в тамбуре, прижав ладонь к холодной стенке.

Потом медленно вдохнул, открыл дверь и вернулся в вагон.

На своём месте он сел, поставил локти на колени, сцепил руки. Мужчина напротив посмотрел коротко и ничего не спросил.

Поезд шёл дальше.

Алексей смотрел в пол и чувствовал, как сердце бьётся где-то высоко, в горле.

Слова звучали внутри снова и снова – чужие, точные, невозможные:

Ты пахнешь жизнью.

Он не знал, что именно испугало сильнее – сам голос или то, что какая-то часть его в ту секунду узнала его сразу.


ГЛАВА 5. ФРОНТ

Дальше было много дороги.

Поезд, пересадки, ожидание на холоде, автобус, снова ожидание, снова какие-то списки, фамилии, команды, люди с папками, люди с автоматами, люди с лицами, на которых уже ничего нельзя было прочитать с первого взгляда. Время распалось на короткие куски: “сюда”, “ждать”, “подойти”, “расписаться”, “получить”, “перейти”.

Алексей перестал пытаться запоминать последовательность на второй день. Запоминались только детали.

Как у одного сержанта треснула кожа на костяшках и кровь запеклась тонкой тёмной полоской.

Как в столовой пахло одновременно перловкой, хлоркой и мокрой шерстью.

Как кто-то ночью во сне стонал тихо, почти вежливо, будто извиняясь.

Как на плацу ветер заходил под воротник и сразу делал человека меньше.

Телефон удавалось включать урывками. Связь была плохая. Он писал коротко.

Доехал. Всё нормально.

Жив. Не переживай.

Как дети?

Ирина отвечала так же коротко, как будто экономила не только заряд, но и силы.

Мы норм. Петя сопливит. Катя в школе.

Пиши, когда можешь.

Береги себя.

Однажды пришло сообщение от Кати: