Евгения Аксентьева
Серафима

Часть 1. Сирота

1.

Осень была сырая и унылая. Утренний туман сходил медленно и неохотно, кутая дома в густой белой пелене, стекал змеиными хвостами по крутым холмам ниже, к логу, и густел у мелководной заросшей молодым тальником речки, лениво впадающей в могучую Обь. Дальний колхозный сад синел на другом краю лога. Старые вишни высовывали из тумана свои корявые чёрные ветви. С первыми лучами солнца, изредка пробивающимися сквозь растрёпанные облака, туман начал стелиться по земле, обнажая молодые стволы яблонь и рябин, стягивал покрывало с безобразно взъерошенных кустов смородины, крыжовника и малины. Старый сад наводил несказанную тоску своими оголёнными, словно выведенные жирным угольком, остовами деревьев, безмолвно напоминая о скорых заморозках.

Воздух пропитался прелой листвой. С ближнего, заросшего рогозом и камышом затона, громко и гулко поднялась стайка диких уток. Ровным клином они сделали круг над селом и, прощально прокричав, скрылись за холмистым горизонтом.

Тёмная процессия тянулась с главной улицы вверх по Гробовому взвозу. Впереди медленно и натужно шагала колхозная пегая лошадёнка, запряжённая в тряскую скрипучую телегу. Возница лениво понукал вожжами, изредка прикрикивал, когда лошадь замедляла ход и почти останавливалась на размокшем крутом взвозе:

– Пошла, родимая, пошла. Ну!

И, словно стряхнув унылую дремоту, лошадь недовольно фыркала и пряла ушами. Суровый немного осипший от осенней сырости голос хозяина хлестал её пуще всякой плети, и она вновь нехотя подавалась вперёд, тяжело переставляя облепленные грязью копыта.

Увязая в густой глинистой каше, придерживая одной рукой борт телеги, шла девушка. Она часто вытирала концом чёрного платка катившиеся слёзы и шагала неверными ногами, словно не чувствовала под собой земной тверди. Остальная процессия шла чуть поодаль. Были слышны разговоры, перешёптывания, сырой воздух легко нёс слова по ветру далеко вперёд.

– Осиротела девка, – тяжело вздохнул дед Николай. – Как сама теперя будет?

Местный столяр, Николай Трофимович Ворсин, уже не считал свои года, возраст мерил теми, кого проводил в последний путь. С юных лет его руки знали столярное дело, и уже не первый десяток лет он ладил гробы для односельчан: «Домовина – последнее пристанище бренного тела, никак нельзя быстро и наспех; тут нужно аккуратно, с толком». Для гроба покойницы Марии, выбрал ткань подороже, что до сего дня бережно хранил; по краю бортика пустил рюшу. Уважал он Марию – светлым человеком была, в войну медсестрой все четыре года в госпитале на передовой отслужила, а когда вернулась в село после войны – терпеливо ждала своего мужа Алексея из лагеря, ждала и ни на одного мужика не глядела, не опорочила своё доброе имя противным прозвищем «гулящая» или «блудница». За восемь лет посерела и осунулась молодая баба, горе до единой кровинки выпило из неё жизнь. Но она виду не показывала, не жаловалась на судьбу, не отчаивалась, несла свою долю достойно; до самой смерти трудилась в старенькой деревянной больнице.

Процессия поднялась по раскисшей круче на макушку холма. Отсюда виднелись кресты нового кладбища. Мокрый степной ковыль, сминаемый ногами, плотно прижимался к земле, оставляя за людьми широкую дорожку, поблёскивающую капельками отошедшего тумана. Показались ворота последнего пристанища. Лошадь остановили, привязали за поводья к низкой деревянной ограде. Четверо мужчин молча сняли гроб, двинулись вдоль могил, у свежей ямы поставили на табуреты.

– Кто желает проститься, подходите, – глухо прозвучал голос председателя сельского совета Михаила Ивановича Дёмина.

Женщины отделились от густой толпы и друг за другом подошли к покойнице, задержались в молчаливом прощании и, тронув белый саван, медленно отошли; мужики стояли смирно, словно в немом оцепенении. Рядом с гробом осталась стоять девушка. Хоть и не было пронизывающего холодного ветра, что часто бывает на кладбище, она всё же тряслась в лихорадочном ознобе и бесшумно всхлипывала, глотая слёзы: «Мамочка… Мама…» Со спины подошла низенькая сухонькая старушка, взяла за руку и тихо сказала: «Отойдём, милая». Девушка как неживая подалась назад, уже не утирая слёзы, она смотрела на последнее, что останется в её памяти навсегда: как заколачивают гроб с некогда любимым человеком, а в голове, как в тумане копошатся мысли о том, что больше она никогда не увидит добрые мамины глаза и нежную улыбку, никогда не почувствует её тёплую руку на своей макушке, никогда не услышит её бархатного приятного голоса.

С корявой берёзы встрепенулся ворон, громко каркнул и сел неподалёку на крест. Гроб на полотенцах начали спускать в яму. Какая-то сила толкнула девушку к могиле; она рухнула на колени и вскинула руку, словно старалась ухватиться за крышку гроба, но не успела, мужики ловко и аккуратно опустили его в яму и скинули следом полотенца. Люди стояли в нерешительности, мужики мяли шапки и косились на горемычную, женщины утирали платками слёзы и качали головами. Лишь её спутница, сухонькая старушка, поспешила к девушке, силилась поднять её на ноги, но сил не хватало. Раздвинув сгрудившихся людей, на помощь подоспел высокий парень из Самохиных. Он сгрёб обезумевшую от горя девчонку, прижал к груди и держал её в объятьях, пока водружали крест и закапывали могилу.

Где-то позади послышалось:

– Как бы девчонка с ума не сошла. Вишь, как убивается…

Кругом пронеслись редкие вздохи и причитания.

– Не смогла Мария смерть мужа пережить, на пятом десятке бабонька померла…

– Что ж, про дочь не подумала-то? На кого оставила?

– Такова судьба… – кто-то тихо, почти шёпотом, отозвался позади.

Дмитрий отпустил девчонку, когда та перестала трепыхаться в рыданьях, однако прочь не ушёл, продолжил стоять рядом с ней, и широко расставив ноги, разглядывал носы своих измазанных в глине сапог. Изредка он хмуро поводил глазами по толпившимся поодаль бабам, судачившим о будничном. Ему не нравилось, что горе девчонки мало кто разделил по-настоящему, лишь сделали вид, что соболезнуют. Человек умер, и не успели последнюю горсть земли в могилу кинуть, как тут же забыли о нём, и словно не было его на свете.

Люди потекли к высоким железным воротам, на выход. Старушка вела под руку убитую горем сироту. Они последними покидали кладбище.

– Ох, какое горюшко свалилось на Серафиму: сначала отец скончался, теперь и мать… –вздохнула пожилая женщина, идущая под руку с Дмитрием Самохиным.

Парень шагал молча, уткнувшись взглядом под ноги, о чём-то думал. Так прошли до конца Гробового взвоза.

– Отец, Гнедка запрягал вчера, шлея на оглоблях прохудилась, скоро лопнет, – вдруг прервав долгое молчание, пробасил парень.

Матвей Егорыч вздрогнул, морщинки у глаз дёрнулись, грубой ладонью провёл по усам и бороде с проседью, кашлянул в кулак:

– Завтра посмотрю, сегодня уж недосуг. Вона, видишь, погода проясняется. Надо у скотины почистить…

Дмитрий обернулся на тихий разговор – позади шла девушка, поддерживаемая сухой старушкой, обе спускались неспеша, скользя по слякоти.

– Агафьюшка за ней покамест присмотрит, – предупредила Екатерина Алексеевна немой вопрос сына.

Впереди показался высокий дом с резными наличниками. От сердца понемногу стало отходить закаменевшая стынь, стало дышаться легче, свободнее. Дмитрий пошёл веселее, прибавив шаг, мать еле поспевала за ним, отец тоже заторопился вслед за сыном, стараясь не отставать.

2.

Дом Серафимы стоял недалеко от реки, переулок был узкий – еле-еле встречные кони с телегами разъезжались. Зато как красиво здесь было весной, когда вся округа одевалась в зелень и цвели яблони, а зимой непролазная белая даль виднелась на многие вёрсты. Здесь широкая Обь расстилалась как на ладони, закованная во льды крепкими сибирскими морозами. Немного севернее, за сплошными зарослями ивы и осокори¹, дымились трубы заречной Ини.

Ладонь привычно легла на дверную ручку, отполированную за многие годы. Девушка толкнула скрипучую дверь сеней, она нехотя с визгом отворилась, пахнуло покойником. На полу лежал смятый, кем-то оброненный выцветший носовой платок. На миг показалось, вот отворит дверь, а там матушка за машинкой сидит и что-то шьёт, низко наклоняясь над работой, а губы её беззвучно шевелятся, вытягивая еле уловимую, но до боли знакомую песню; по дому разносятся ароматы печёных пирогов, бока русской печи бережно держат нежное тепло; рыжий кот довольно умывается на пёстром домотканом половичке, тикают ходики на стене.

Слетела пелена забытья. Толстая избяная дверь тяжело подалась и впустила в тишину и бесприютность. На стене висела фотография, с неё смотрели ещё молодые отец и мать – Алексей и Мария. Мама часто ей рассказывала о своём детстве, но последнее время вспоминала послевоенные годы.

В сорок первом году, вслед за старшим братом, ушла на фронт Мария. После войны вернулась в родное село и тут же направилась к больнице, которая ещё в тридцатых годах разместилась в усадьбе зажиточного крестьянина Егора Степановича Чупина. Двухэтажный дом стоял над обрывом недалеко от небольшой мутной речки. Сбитые в кровь и распухшие от голода ноги, не слушались. Пока шла, казалось, и силы мало-мальски были, как только остановилась – тут же её покинули. Обессилев, женщина села на край пыльной дороги, склонила голову на грудь и повалилась на бок. Какая-то сердобольная старушка подоспела к несчастной, позвала мужчин на помощь. Один старик ехал мимо и помог обессилевшей женщине взобраться в телегу и повёз в больницу.

На фронте Мария четыре года спасала жизни солдат, немало повидала боли и страданий, видела, как умирают от ран юные, только окончившие школу, молодые солдатики, ещё не пожившие, не узнавшие жизни, женской ласки и семейного счастья. В забытье раненые звали её «мамой», «сестрёнкой» и она отвечала им, успокаивала, гладя по голове. Она видела, как, лишившись ног или рук, сходят с ума крепкие мужчины, как отказываются жить и не живут, превращаются в тени – подобие человека. Тогда она старалась подбадривать раненых, в свободную минуту писала под диктовку письма для родных, понимала, что только связь с любимыми их удержит от отчаянья.

Теперь же не было сил жить и у неё, и подбодрить тоже было некому. Очнулась в белой просторной палате, услышала восторженный голос с соседней кровати:

– А я всё гадаю: Мария Терехова али нет. Уходила девкой, цыплёнком желторотым, а теперь и не узнать – бабонька статная, городская, даже лицом изменилось.

Мария повела кругом глазами, увидела соседку Анну Ильиничну, дородную женщину с большими грудями, лежащими на большом круглом животе. Та сидела на постели и жевала калач. Сил ответить или улыбнуться не было, женщина устало прикрыла веки.

– Так сказали, у тебя другая фамилия. Замуж, что ли, выскочила?

Анне Ильиничне не терпелось расспросить обо всём, но ей помешали. Мелькнувший в проёме белый халат врача приткнул разинутый рот Ильиничны, она смирно легла на кровать и затихла. Врач взял стул, поставил напротив кровати Марии, сел, немного наклонившись корпусом вперёд. Глаза его были пронзительно серыми, как вешний лёд, холодными и прозрачными, из уголков глаз разбегались длинные лучики морщинок, нервно трепетали крылья широкого немного горбатого носа, мелкая щетина с проседью пробилась на щеках, вид у мужчины был усталый. Он смотрел не строго, глаза его улыбались по-доброму, по-отечески.

– Ну как вы себя чувствуете?

Женщина пожала плечами.

– Дед Шульга, что вас привёз, сказал: вы искали больницу и врача. Ко мне, стало быть, рвались…

Мария утвердительно кивнула и неуверенно выдавила, стараясь говорить чуть громче осипшим голосом:

– Я устроиться хотела на работу. Я умею… Всю войну медсестрой в полевом госпитале служила.

Мужчина задумчиво потёр руки, потом внимательно посмотрел на молодую женщину, сомкнул кисти в замок, что-то поискал глазами на белой известковой стене над головой Марии:

– Свободных рук у нас, действительно, не хватает. У нас даже истопником работает Марфа. Работа, конечно, не женская. Но куда деваться-то? Ей детей нужно кормить, на мужа похоронку ещё в 43-м получила. На такую должность хотелось бы мужика, а не бабу, да в селе остались старики да калеки, с фронта пока не многие вернулись. А что касается людей с медицинским образованием… Сами понимаете, нынче найти медиков крайне сложно. Но… тут надо подумать…

Мария словно в бездну ухнула, стало пусто и непонятно, она даже не слышала, что говорит ей врач. «Вот оно как, на передовой под обстрелами выжила, а теперь в родном краю сгину…» – отчаявшись, подумала женщина и судорожно сглотнула подступившие слёзы. Родители Марии уже были немолоды, сильно болели, хотя всё ещё трудились в колхозе. Колхозники жили впроголодь. Кто держал хозяйство, ещё как-то выживал помаленьку. Им не полагалось никакого пайка – трудились во имя победы, зарплат не видели и работали за «трудодни»; получается, что вырастили на огороде, тем и питались. И хорошо, если от колхоза выделят мешок муки или крупы какой, значит можно было ещё немного протянуть. Старикам Марии приходилось туго. А тут ещё и дочь сядет на шею. Она понимала, что без работы у неё не будет пайка, положенной медицинским работникам. Как тут быть? Как прокормиться?

– Да я хоть сейчас!..

– Нет. Давайте сделаем так, – послышался откуда-то издалека тёплый и строгий голос врача. – Пока вы будете нашей пациенткой. А как только встанете на ноги, тогда и разговор будет другой.

С этими словами мужчина встал, поставил на место стул, обернулся и виновато проговорил:

– А зовут меня Пётр Алексеевич Чернышов, – с этими словами он исчез в темноте коридора.

Всё это время Анна Ильинична внимательно слушала разговор, и как только врач скрылся за дверью, едко усмехнулась:

– Ох, и противный Петька! – Мария удивлённо вскинула глаза, а соседка втайне порадовалась нечаянному вниманию и с воодушевлением продолжила: – Говорила ему: «Сделай мне операцию, сил моих нет, не могу больше!» А он: «Нет!», и всё тут. А что ему стоит-то? Ведь он отличный хирург, в городе работал, умеет такие операции делать.

– Какие? – насторожилась Мария.

Женщина удивилась, вскинула свои редкие рыжие ресницы, пронзила Марию презрительным взглядом белёсых рыбьих глаз:

– Как это «какие»? У меня четверо ребят! С этими разбойниками сладу никакого нет. Мне куды пятого? Мужик мой, вон, с войны вернулся инвалидом! Как воспитывать я буду такую ораву? А Петька заладил своё: «Это противозаконно!» – и всё тут. Лучше бы к Прасковье обратилась, она повитуха знатная, быстро бы управилась. А я доверилась врачу, а он вона как поступил!

Мария брезгливо отвела взгляд, сердце защемило.

– Вот теперь дохаживаю. Вчерась подхватило так, думала рожу прям на улице. Покуда добежала чуть не померла от боли. Ан нет, говорит, такое бывает, ещё маленько похожу. Так куды ходить? Вона пузо на лоб лезет! Распёрло вширь, ужо в проём не пролажу!

– Радуйся, что дети есть. Кто-то всю жизнь мечтает, а их нет…

Ильинична, не поддержанная в разговоре, недовольно хмыкнула и отвернулась к стенке. На самом деле, баба больше боялась не пятого ребёночка родить, а то, что мужик её узнает, что ребёночек этот от пастушка Ерошки, коего «дурачком» кличут. И забьёт тогда Аннушку муженёк костыльком своим до самой смертушки…

… Горько было Марии. Теперь же оставалось одно: жить и надеяться, что муж её, Алексей, вернётся пусть калекой, но живым. Она встретилась с ним на фронте, он тогда был тяжело ранен, какие могли осколки извлекли, а что глубоко в теле застряли – не тронули. Так с осколком у сердца Алексей и воевал. Было это после Курской битвы. Потом отправился из госпиталя на фронт и в августе 44-го пропал без вести. С тех пор Мария считала дни, отправляла письма в разные инстанции, разыскивала мужа, как могла. Верила, что он живой, сердце подсказывало ей, что наступит день, и Алексей вернётся, отыщет её в далёкой сибирской деревеньке, о которой она так много ему рассказывала.

3.

Вечерело. Из углов комнаты поползли зыбкие тени, мебель проваливалась во мглу, но тикали часы на стене, а в трубе гудел ветер, и живые звуки касались этой пропасти небытия. Стало прохладно, сквозило от приоткрытой двери.

Бабушка Агафья пришла по сумеркам, потянула легко поддавшуюся дверь и удивилась не рачительности хозяйки, но увиденное заставило её ахнуть. На полу под образами в беспамятстве лежала Серафима. Что она только не делала, чтобы девушка опамятовалась: и трясла её, и по щекам хлестала, и водой обливала – всё было бесполезно, девчонка словно окаменела в горести.

Кинулась в двери и скоро уже была у ворот самохинского дома.

– Матвей Егорыч, Матвей! – кричала бабушка, спешно перебирая больными ногами по вязкой грязи.

Ухватившись за перилла, она тяжело поднялась по высокому крыльцу и в дверях столкнулась с Дмитрием.

– Ох, сынок, ты как раз кстати. Кликай брата своего, помощь нужна!

– Так ты скажи, бабушка, что приключилось?

Агафья никак не могла перевести дух, опёрлась о перилла крыльца, пытаясь отдышаться, и между тем полушёпотом повторяла:

– Серафима там… С девкой плохо… Лежит на полу и жизни не кажет! Так её бы в больницу. Я уж не знаю!

– Пойдём уж… Или, может, Гнедка запрячь?!

Бабушка растерянно смотрела на Дмитрия, ожидая его решения. Было холодно стоять на крыльце: ветер дул с реки и становился сильнее, тянуло сыростью. В сенях послышался топот и сердитый голос Матвея Егорыча:

– Ну, кого там нелёгкая принесла? – в проёме показалась седая кудлатая голова старика, он немного опешил. – Агафья?! Ты чего это в такую непогоду по гостям? А то проходи! Не стой на улице! Как раз к чаю.

Бабушка было открыла рот, чтобы всё объяснить, но увидев, что Дмитрий спустился с крыльца, отмахнулась и поспешила следом. За широким шагом высокого парня было трудно поспевать, Агафья семенила за ним, как привязанная. Переулок преодолели быстро.

Серафима лежала всё так же на стылом полу, в тусклом электрическом свете её фигура казалась безжизненной: бледное лицо, холодные ладони, а грудь вовсе не поднималась. Дмитрий ощупал пульс на шее и спокойно проговорил:

– Жива она.

Бабушка мелко перекрестилась, глядя на божницу:

– Слава те Господи, я уж думала…

– Давай-ка к тебе отнесу, приглядишь за ней?

Бабушка вмиг сорвала с постели шерстяное одеяло:

– Кутай получше, а то ишшо простынет девка.

Он удивился тоненькому и невесомому телу, оказавшемуся в его руках. Только сейчас, при близком рассмотрении, он заметил, что её щёки глубоко впали, а под веками пролегли тёмные полосы случившегося горя. Дыхание не было слышно, лишь еле ощутимо, положи пёрышко на губы, и оно даже не шелохнётся.

Мелкий дождик моросил, время от времени сбиваемый порывами ветра. В окнах домов горел свет, в загонах под крышками мычали коровы и телята, блеяли овцы, заливались лаем собаки, встречая запоздалых прохожих. Грязевое месиво чавкало и хлюпало при каждом шаге. Дмитрий не выбирал дороги, шёл наощупь уверенно. Агафья пустилась почти бегом, спешно открывала парню калитку, потом двери, сдвинула в сторону домотканые половички.

– Сюды клади, – расправляя кровать и убирая гору пышно взбитых подушек на сундук, велела старушка.

Когда парень уже собирался уходить, Агафья окликнула его строго:

– Ты, Дмитрий Матвеич, не спеши, поговорить надоть.

Она открыла печную заслонку, заглянула в горшок, пахнуло томившемся борщом, проворно закрыла шесток², потрогала уже остывший самовар, села за стол, движением и Дмитрию показала на табурет, приглашая сесть.

– Что случилось-то бабушка? – добродушно улыбаясь Агафьиному таинственному выражению лица, спросил парень, стягивая у порога сапоги.

Она некоторое время смотрела на кудрявую голову парня, потом легонько и тревожно постучала морщинистыми пальцами по столу и тихо заговорила, будто боясь, что кто-то подслушает тайный разговор.

– Слышала я, Дмитрий Матвеич, что горяч ты до любви. (Дмитрий смутился, улыбку как рукой стёрло с его лица, он опустил голову и уставился на домотканую пёструю дорожку, скомканную ногами под столом.) Оно понятно, недавно со службы вернулся, а в молодом теле кровь бурлит. Молодость… Что скажешь?..

Агафья замолчала и пристально посмотрела на опущенную голову парня. Вихры русых волос были беспорядочно всклокочены, недавно примятые шапкой, тёплая кофта, закатанная до локтей, оголяла игристые мышцы, недаром его называли «первым парнем на деревни», нечего сказать – хорош собой. Оно понятно, почему девки липли к нему: такого парня любая к подолу прибрать не прочь. Старушка ждала упрёка какого или что парень оскалится в злобе, съязвит. Нет, он молчал, теребя в руках шапку.

– Ну, не ругать тебя хотела. (Парень взглянул из-под бровей на строгую старушку, как затравленный зверёк на хищника.) Нет, я упредить тебя хотела. Ты не шибко с Глафирой водись. Я смотрю – вьётся она около тебя ужом. Не к добру это. Глашка – тот ещё фрухт, Прасковьюшка вылитая. В наши-то времена как было? Сначала на смотрины приходили к понравившейся девке, потом сватались и под венец вели. Девка мужа узнавала только в супружестве, до венчания – ни-ни! Какое там! Если муж прознает, что порченная – беды не оберёшься, стыдоба и только. Постели проверяли после брачной ночи, нет девственного знака – отец мог сам избить непутёвую прямо в амбаре до полусмерти. А сейчас что… Девка эта не боится осрамиться, видано ли – свидания двум сразу назначает! Что за молодёжь пошла?!

Дмитрий хмыкнул в ответ обижено:

– Так я и не вожусь с ней. Что вы с батей заладили-то? Да, не нравится она мне!

– Ну, смотри… Груз с души я сняла – не хочу, чтоб и ты маялся.

Дмитрий торопливо обулся, попрощался и вышел во двор.

Парень почувствовал, как внутри закипает негодование: «Что это все с мной, как с маленьким-то? Поди, ещё кормить с ложечки начнут!»

Да, Глашка красива: глаза зелёные, колдовские, как камни самоцветные, губы бесстыже-припухшие, макового цвета, а сама манкая, пьянящая, как вешний мёд. Качнёт задом, всё внутри обрывается. Но не кобелёк же он, Дмитрий Самохин! За каждой юбкой не будет бегать! Другая у него на примете была, каждый вечер летом она его у речки под ивами поджидала. С ней он и видел свою жизнь. Однако отец выбор сына не одобрял, ругал, грозил плетью воспитать непутёвого…

Была Лида нездешняя, работала в правлении колхоза и была старше его лет на пять. Но разве возраст важен для любви? Он с пятницы пропадал в её избушке, правда, отцу врал, что на гульбу с ребятами ходит. С недавних пор отец прознал, что сын к перестарке хáживает, сильно отлупил вожжами по чём ни попадя, запрещал ходить к ней. Дмитрий обозлился на отца, но всё же тайком хаживал.

4.

Девушка очнулась на вторые сутки.

– А-а, проснулась, – обрадовалась Агафья, переворачивая очередной блин и поправляя его на сковороде кончиками пальцев.

Серафима с недоумением огляделась:

– Где я?

– Ты у меня дома, да и негоже одной после покойника оставаться. (Но девушка, казалось, не понимала, что ей говорят, и смотрела на бабушку с недоумением.)

Агафья принялась объяснять:

– Тебе вчера плохо стало, я тебя на полу нашла. Пришлось Дмитрия звать…

Серафима кивнула, чувствуя, что туман в голове рассеивается и приходит осознание всего происходящего.

– Вот Дмитрий прибежал со мной к тебе в избу. Ты лежала ни жива, ни мертва. Думаю: «Всё, пропала девка, с горя сгинула». А он мне говорит: «Нет, жива, только еле дышит». Тут-то я и смекнула, что ты не спала все эти дни после того, как мать померла, – и, вздохнув, добавила: – Ну и долго же ты спала! Вторые сутки, почитай, пошли.

– Я маму во сне видела. По снегу её до ворот провожала. Ворота такие красивые кованные, словно из золота. Всюду снег, но не холодно. Мы долго поднимались на крутой холм, и я всё выспрашивала маму, возьмёт ли она с собой, а она молчала, на меня не смотрела, будто и не слышала вопроса. Когда уже почти к воротам подошли, мама мне странные вещи начала говорить. Я плачу, а она мне: «Зачем плачешь? Мать ты похоронила, ещё младенцем была». Потом сказала: «Мы тебе чужие! Свою семью ищи». Я плачу и не верю её словам. Наконец мы приблизились к воротам, и вижу: за воротами стоит папа. Мама вдруг меня оттолкнула легонько и скрылась за воротами. – Девушка вскинула влажные ресницы на бабушку и спросила дрогнувшим голосом: – Почему она меня с собой не забрала? – и, закрыв лицо ладонями, сильно разрыдалась, возможно, впервые за эти дни.

Крупные слёзы катились из глаз и падали на грудь, оставляя тёмные следы на кофточке. Бабушка качала головой, обнимала девчонку за плечи, успокаивала, как могла, а сама еле сдерживала подступивший к горлу комок. Вскоре Серафима замолкла. Агафья понимала, как трудно сейчас было шестнадцатилетней девчонке, как сложно осознать, что больше родни-то и нет. Правда, у неё осталась тётка, однако была та крутого нрава и вряд ли взяла бы сироту к себе.

Агафья тяжело опустилась на табурет, облокотилась на стол, помолчала немного, потом смела крошки в ладонь и тихо, нерешительно предложила:

– Поживи пока у меня: тебе будет спокойнее, а мне веселее. Друг дружке будем помогать.

За окном ещё не светало, но в комнатах стало светло от выпавшего ночью снега. Серафима сидела за столом, погрузившись в раздумья. Бабушка долго думала над рассказом девушки, а потом вкрадчиво и нежно заговорила:

– Вона как… Так и хорошо, что она не забрала, тебе ещё эту жизнь прожить надоть, – посмотрела в окно и прибавила: – Боженька-то видит, какого праведного человека схоронили: покрыл могилку снежным одеялом, чтобы не мёрзла матушка твоя в сырой земле-то.

Серафима удивлённо выглянула в окно: невиданное дело, чтобы в конце сентября внезапно выпал снег. И не как обычно, скупо припорошил землю, а густо усыпал всё кругом, падал с неба, ложился на тёплую землю и медленно таял, а там, где рос спорыш (конотоп, по-деревенски), он путался в зеленеющей траве и долго белел. На рябине ещё были листья, пожелтевшие, но не успевшие опасть. Их густо облеплял снег, листья недолгое время держались на ветках, но вскоре под тяжестью осыпались на землю. Следом за удивлением на лице девушки отобразилось огорчение:

– Не надо о ней говорить так, словно её больше нет! Не душу в землю закопали, а тело смертное. А души-то вечные!

– Это верно ты говоришь, – старушка нежно, чуть коснувшись волос, погладила её по макушке, – мы, живые, часто об этом забываем, что души вечные и приглядывают за нами, горемычными, – тяжело проковыляв к самовару, бабушка разлила ароматный травяной чай по чашкам и пригласила мягким жестом: – Садись-ка лучше за стол, придвигайся ближе, будем завтракать.

В животе громко и протяжно заурчало. Серафима виновато покосилась на старушку, бабушка суетливо вынимала из буфета домашнюю стряпню и ставила на стол стеклянные вазочки со сметаной и малиновым вареньем:

– Не стесняйся, налегай, а то худа, как тростинка.

Девушка придвинулась к столу, завернула блин, обмакнула его в сметану. Бабушка с замиранием сердца следила за Серафимой, тревога за девчонку стала проходить, появилось еле ощутимое успокоение и радость.

– Ну, куды теперя?

Девушка пожала плечами, силясь прожевать, с голоду затолканный целиком блин. Старушка смотрела на неё с материнской лаской и жалостью:

– Да не торопись же ты! Успеешь! Чего давишься? Сегодни-то не ходи на работу! Отлежись лучше!

Серафима мотнула головой и тут же кинулась одеваться. Поискав свои вещи, поняла, что их в доме нет, изумлённо остановилась посреди кухни и вопрошающе взглянула на Агафью.

– Ох, мы же тебя в одеяльце принесли! – спохватилась старушка. – Вон, бери мою куртёшку и калоши.

Повторять дважды не пришлось, девушка быстро натянула бабкину тонкую курточку, обулась и выскочила во двор. Бабушка лишь проводила её насмешливым замечанием:

– Ох, бедовая…

Она решила для себя, что придёт время, и девчонка оживёт. И тогда хватит сил новую жизнь начать. Дай только время, а сил в ней было немало…

Пока Серафима наспех приводила себя в порядок, отметила, что дома тепло, догадалась, что Агафья заботливо протапливала печь, мысленно поблагодарила сердобольную старушку. Ловко и быстро повязала шерстяной платок, надела на кофту овечью безрукавку и, нырнув в старенькие материны калоши, отправилась бегом на дойку. С тех пор, как мать заболела, рано утром и вечером Серафима бегала на ферму, где устроилась временно на подработку. Из-за этого порой опаздывала в школу. Но за такое не ругали, все понимали, что семье как-то нужно выживать. Наоборот, председатель колхоза Сергей Иванович Марков выделил им четыре куба берёзовых дров, и самой девчонке хлопотать не пришлось об этом. На этом забота председателя не закончилась, когда Мария совсем перестала выходить из дома – он время от времени заглядывал к женщине, упрашивал обратиться в больницу, ругал, призывал о дочери думать, но она отказывалась. Может, уже тогда чувствовала, что надорванное сердце скоро остановится…

В конце переулка вальяжной походкой шёл Дмитрий. Он закуривал на ходу, радостно скалясь всему миру, махнул рукой Трофимычу, чинившего завалившийся забор в палисаднике, что-то весёлое крикнул Татьяне Мельниковой, от чего девушка брызнула звонким смехом.

Серафима, увидев парня, тут же вспомнила бабушкины слова и стало почему-то неловко: «Дмитрий в дом принёс! Теперь подсмеиваться будет!» Начала прикидывать, как мимо него незаметно проскользнуть. Парень увидел мчавшуюся со всех ног девчонку, немало удивился: совсем недавно в беспамятстве лежала, а тут летит как оглашенная. Вынув папиросу изо рта, весело ей крикнул:

– Надеждина! Привет!

Она не обернулась. Дмитрий усмехнулся, он-то знал, что Серафима в этот самый момент покраснела до ушей, и ему льстила девичья симпатия. Но про себя он подумал ещё: зелёные девахи не в его вкусе, они-то не сравнятся с его Лидочкой.

Девушка хоть виду и не подала, однако в этот миг готова была провалиться сквозь землю и тайно радовалась тому, что парень не увидел её пунцовых щёк и смущения.

В её памяти всплыло одно воспоминание. В ту зиму они схоронили отца, и мама тяжело переживала утрату, но старалась занять себя делом и держалась из последних сил, мужественно и тайно скрывая от посторонних глаз своё горе. Однажды, сидя у окна за швейной машинкой и усердно стегая лоскутное одеяло, вдруг бросила свою работу и подскочила к окну, внимательно вглядываясь подслеповатыми глазами куда-то вдаль. Серафиму заинтересовало оживление матери, и она тоже выглянула в окно. На заснеженной дороге в окружении нескольких девушек гарцевал на коне Дмитрий. Конь то красиво переминался с ноги на ногу, то вставал на дыбы. Парень, недавно вернувшийся со службы, щеголял как только мог перед девушками.

– Ну, надо же, как быстро пострелёнок вырос! Раньше щупленький был, а теперь посмотри-ка, косая сажень в плечах, всем девчатам на загляденье. Ничего не скажешь – отцовская порода своё взяла! Ты посмотри, сколько юбок за ним увивается! Матвей таким же был; если бы Катерину не встретил, не остепенился бы. Ты посмотри, что вытворяет! Ух, чёрт!

В какой-то момент одна девушка толкнула другую прямо под копыта коня. Тот осторожно отступил, а парень в этот момент что-то сердито выкрикнул. Обиженная девушка не слышала ничего, она поднялась на ноги и с озлоблением кинулась к обидчице. Не сумев устоять на ногах, девушки покатились с дороги в канаву, катались по снегу и мутузили друг друга со всей дури. И, если бы Дмитрий их не разнял, ещё долго лупили бы друг друга по чём ни попадя.

Серафима не отлипала от окна. В отличии от мамы, она хорошо знала всех участников этой стычки. Девушка, что толкнула, была Глашей, а вторая – Наталья.

Дмитрий буквально одной рукой ухватил за пояс Наташу и поднял над землёй. Девушка, облепленная снегом с ног до головы, представляла собой жалкое зрелище. Поставил её ноги и посмотрел так, что та ни единого слова не выдавила из себя, и даже не пыталась вырываться, смотрела на парня и молчала. В этот момент хорошо стало видно его лицо – он был зол. Его сбитая шапка валялась где-то в снегу, полушубок настежь распахнут – часть пуговиц отсутствовала, по всему видно, ему тоже досталось, пока влюблённых дурёх разнимал. Потом обернулся ко второй, Глаша усердно отряхивалась от снега, демонстративно отвернувшись от парня, словно не желала с ним говорить, а он ей что-то резкое высказывал, показывая в сторону коня. Ведь очутиться под копытами – верная гибель. Серафима хорошо рассмотрела девушек: у одной был содран платок и растрёпаны волосы, у второй оторваны пуговицы на шубе и исцарапано лицо.

Увидев эту картину, Мария уже не стала скрывать своего недовольства и позволила себе высказаться:

– Ну и жених! А ещё называют первым парнем на деревни. Смотри-ка! Да они лица друг дружке в кровь исцарапали! Разве так можно? Они же не на жизнь, а на смерть бились?! Ничего хорошего от него не стоит ждать, так и будет им головы морочить…

Дочь ничего ей не ответила, любопытным взглядом проводила уходящих прочь.

– Красивые всегда страданье причиняют, – неожиданно заключила мама, со вздохом отвернувшись от окна. – Трудная будет жизнь у той, что выберет Димку. Глашка боевая, она парней как орешки щёлкать будет, а Наталье не позавидуешь, та кроткая как овечка. Плохо Матвей Егорыч сына поучал до армии. Ох, плохо. Лучше нужно было вожжами его лупить.

Серафима плечами пожала, но виду не подала, что сама невольно засмотрелась на парня. Мама была права – Самохин, действительно, был парнем хоть куда, и перед девчатами он не хвастался, не ходил гоголем, а лишь заигрывал немного, но даже этих коротких встреч девушкам хватало, чтобы крепко влюбиться в него. Было в Дмитрии что-то такое, что манило и завораживало, льнуло к сердцу как ласковый котейка. Хватало его улыбки, чтобы на сердце становилось сладко и томно.

* * *

В те же дни в дом к Серафиме явилась её родная тётка, Люба. Она прошла в избу, по-хозяйски осмотрелась в доме, смахнула пыль пухлой ладонью со старого комода, поправила салфетки на книжной этажерке, повертела в руках старые часы и чинно уселась за стол. Девушка тут же согрела чай, подала на стол ватрушки и лепёшки, смирно села рядом в напряжённом ожидании разговора.

– Серафима, надо нам решать, как ты жить дальше будешь, – степенно начала разговор Любка.

Девушка тупо уставилась в пол, сильнее кутаясь в материнскую пуховую шаль.

– Да не бойся ты. Ничего плохого не скажу! – она легонько тронула худую кисть племянницы.

В ответ та робко подняла голубые глаза и с нескрываемым любопытством уставилась на тётку.

Женщина вкрадчиво продолжала:

– Осталась ты без матери и отца, значит, сиротой круглой. В таком случае тебя скоро заберут в детдом.

Женщина покосилась на племянницу, ожидая живой реакции, но та сидела, не шелохнувшись. Выдержав небольшую паузу, она докончила:

– Поэтому пойдём ко мне жить, а там, окончишь десятый, уедешь поступать. В то же время вернуться в деревню сможешь, да и мы за домом присмотрим.

Тётка замолчала, в комнате повисла звенящая и неприятная тишина. Она ожидала скорейшего и внятного ответа, но девушка медлила – не могла решить, так как была наслышана от матери о крутом нраве тётки и где-то в глубине души её опасалась. Любка неспеша допивала чай из блюдечка, а Серафима тянула с ответом. От тёплой печи исходил приятный томящий жар, женщина утирала потный лоб и продолжала вытаскивать из миски оладьи.

– Если мы оформим эту… – неуверенно заговорила Серафима.

– Опеку, – подсказала женщина.

– Да, опеку. Всё останется, как было: я буду здесь жить одна?

– Ну почему же? Во-первых, жить мы будем вместе. Во-вторых, ты начнёшь нормально учиться, не будешь работать в колхозе. Это только вредит тебе. Тебе учиться надо и поступить в институт. Ты же умная девочка!

Девушка вновь замолчала, что-то тщательно обдумывая.

– Ну, чего ты? – прожёвывая очередной кусок, тётка бесцеремонно прервала размышления сироты. – Я ведь не навсегда тебя забираю, а лишь на пару лет! Да и то через год тебе учиться ехать. Даже не успеем друг дружке надоесть!

Любка отставила опорожнённую кружку, вытерла тыльной стороной руки жирные губы и, не дождавшись ответа, раздражённо заговорила:

– Перестань вредничать! Тебя ведь живо в детдом определят, раз не хочешь со мной жить!

Но Серафима молчала, уставившись куда-то в окно, на улицу. За окном моросил скупой дождь. Холодный ветер качал скрипучие ставни, сбивал дождинки, нагонял мелкую рябь на лужицы и пускал по улице на перегонки яркую, недавно опавшую листву.

– Ладно, – неохотно согласилась Серафима.

– Вот и славно! – обрадовалась тётка. – На выходных вещи перевезём!

После этих слов женщина неторопливо натянула тёплые сапоги на пухлые икры и облачилась в куртку, которая уже за давностью лет не застёгивалась на её полной груди. Минуя порог, сказала напоследок:

– Завтра к восьми подходи к сельсовету, в райцентр поедим оформляться. Метрики возьми, не забудь!

Любка была из тех, про которых говорят «бабёнка с несчастной судьбой». Разменяв четвёртый десяток и народив семерых ребятишек, вдруг осталась одна. Когда-то она считала себя самой счастливой на свете: замуж вышла по любви, да ещё за красивого и работящего парня. Он работал скотником в местном колхозе. После свадьбы купили небольшой домик – «стопочку» и начали жить-поживать. Через год родился сын. Но со временем Люба обнаружила, что есть у её Бориса пагубная привычка: по поводу и без повода он мог загулять и по несколько дней не приходить домой.

Поначалу Любка терпела, скандалила, к совести призывала, но, родив седьмого ребёнка, решила, что терпеть попойки и измены благоверного больше не может, и выгнала его. Борис даже не горевал: молодая вдова, недолго думая, прибрала бесхозного мужика к рукам, и теперь она сама была на сносях, и, намереваясь родить сына, требовала от благоверного забыть дорогу к бывшей жене и детям.

Так и жила Любка, четверо детей были при ней, старшие трое уже учились и работали. По ночам она рыдала в подушку, оплакивала свою несчастную бабью долю, горестно сожалея о потраченной молодости и безвозвратно потерянных годах, втайне желала о счастье и хорошем муже и до глубины души ненавидела всех подруг, легко выскочивших замуж после недолгого вдовства или развода.

После суетливого переезда Любки в родительский дом жить стало радостнее. Дом был большой. Его построил дед Серафимы, а достраивал отец, когда в 1957 году после ударного труда на вырубке Инской лесной дачи ему выдали часть зарплаты брёвнами. Тогда ей было всего шесть лет. Меж собой жители села называли этот дом «кулацким». Таких «шестистенников» в селе найдёшь с десяток. Дом был просторный с четырьмя комнатами и большой кухней, в углу её стояла русская печь.

Любка, став хозяйкой дома, сразу определила для каждого комнату, но Серафиму не тронула – как жила девчонка в своей маленькой комнатке одна, так и продолжала жить. Себе тётка забрала самую дальнюю комнату, в ней когда-то жили деды Серафимы, а потом и мать с отцом. В душе девушки всё время что-то боролось и протестовало, ночью она плакала в подушку, но утром и виду не подавала, что ей было горько и плохо от нынешнего её положения.

5.

– Самохин, – окликнул парня весёлый сухопарый мужичок с реденькой рыжей щетиной на подбородке. Он зашёл в гараж, где Дмитрий гремел гаечными ключами, чинил газик. Из-под машины послышалось гулкое:

– Ну, чего, Иваныч?

Иваныч прошёлся по гаражу, взял с пола испорченный поршень, повертел его в руках и как ни в чём ни бывало протянул:

– Да, видел твою Лидку. Она с каким-то мужиком шла из правления.

Дмитрий вынырнул из-под машины так лихо, что саданулся головой, взвыл и схватился за расшибленный лоб. Спустя мгновение отнял руку, на ушибленном месте алел рубец, протянувшийся до переносья.

– Чего ты мелешь?!

– «Мелешь»! – передразнил его Иваныч. – Сам видел, мужик такой интеллигентный, лет за тридцать, с чемоданчиком, учтивый такой, поздоровался и попрощался.

Дмитрий накинул куртку и широко направился в правление колхоза.

– Отгул хочу попросить, Сергей Иваныч, – с порога, стукнув дверью, требовательно начал Дмитрий.

Председатель опешил, с минуту молча смотрел на взъерошенного парня с рассечённым лбом, осторожно спросил:

– Самохин, ты пьяный, что ли, или подрался?

Дмитрий уставился в пол, где лужицами растекалась грязная вода с его сапог.

– Какая разница, – пробасил он, – мне положено три отгула, я хочу их взять! Так, дай!

Председатель встал из-за стола, подошёл ближе к напыженному парню, принюхался, понял, что ошибся в догадках, осторожно спросил:

– Та-ак, Самохин, чего опять натворил? Скажи толком, что случилось?

Парень молчал, было понятно, что слова из него клещами не вытянешь. К тому же время подходило обеденное. Сергей Иваныч подытожил свои мысли:

– Значит так, сходи на обед, даю тебе два часа. Управишься?

Дмитрий недовольно поджал губы и, не протянув руки, стремительно вышел из кабинета.

Председатель тяжело бухнулся на стул и вздохнул в сердцах:

– Ох, Самохин, Самохин, когда же ты остепенишься?!

Дмитрий шагал широко и грозно, будто вбивал каблуками сапог гвозди в оттаявшую чёрную землю. Первый снег задержался ненадолго, пришла осенняя оттепель, слякотная пора. Ошмётки грязи слетали с каблуков и летели следом, облепляя штанины и низ куртки. Парень не разбирал дороги, шёл по ещё кое-где зеленевшей, но всё же жухлой и выцветшей траве, скользил по пологому спуску холма, увязал в размокшей от талого снега глине, с остервенением прорывался к широкой каменистой улице. С трудом спустился с колхозной территории вниз по крутому склону холма на главную улицу – Ленина, потом вниз по Садовому переулку, преодолел деревянный мост и, поднявшись до второй улицы, направился к дому Лиды.

Когда вошёл, заметил непривычный беспорядок: повсюду были раскиданы вещи, на полу стоял раскрытый чемодан, на кровати уложены узлы с пожитками. Большим и озлобленным стоял перед маленькой Лидой, между переносьем пролегла угрюмая складка сдвинутых бровей, глаза сверкали зло и колюче. Женщина отвела глаза и принялась суетливо срывать бельё с верёвки.

Лида была маленького роста, полногрудая, с пышными округлыми бёдрами. Её лицо не отличалась красотой или вызывающей манкостью, как у Глаши, не было в ней и нежной привлекательности Серафимы. Черты лица её были несколько грубы, нос с горбинкой, которая делала лицо угловатым и резким. Большие голубые глаза смягчали эту резкость, но добавляли холодности выражению её лица, а тонкие губы подчёркивали некую скупость её чувственности.

– Не ждала гостя? – вместо приветствия пробасил он.

– Не ждала, – тихо и виновато ответила та.

– Может, чаем напоишь?

Дмитрий по-хозяйски разулся и прошёл к столу, на котором была навалена куча белья. Немного помедлив, хмуро сел за стол, положил большие кулаки-кувалды на столешницу, внимательно посмотрел на бельё, медленно перевёл укоризненный взгляд на Лиду:

– Куда-то собираешься? Или тебя кто-то ждёт?

Она стояла около трюмо, вяло собирая бутыльки и флакончики с некогда подаренными Дмитрием духами, но никак не могла выдавить из себя единого слова.

– Чего ж молчишь? – в негодовании прогромыхал он и закурил, чувствуя, что ярость заполнила его всего, и он уже не может управлять собой.

Женщина поёжилась и медленно положила бельё на кровать к чемодану, сгребла кучу со стола и кинула её туда же, неспеша подошла поближе, кончиками пальчиков сначала неуверенно прикоснулась к кружевной скатерти, потом, чуть дотрагиваясь, разгладила белую скатерть тоненькой ладошкой, села рядом, с какой-то жалостью посмотрела на парня. В печи потрескивали дрова, было тепло, но бесприютно.

– Уезжаю я, Самохин. Домой возвращаюсь, – тихо проговорила Лида.

Уставившись на свои руки, он напряжённо молчал – ждал объяснений и не поднимал глаз на женщину. А в её голове стучала назойливая мысль: «Посмотри на меня, взгляни же! Я перед тобой честна! Ну, не молчи!» Она заглядывала в его глаза опасливо, хотела понять, о чём думал, что для себя решал. А голос внутри неё вторил: «Если любишь, то не отвернёшься, не упрекнёшь».

Лида чувствовала, как тишина в доме будто трескается на маленькие осколки, и вот-вот вдребезги разобьётся её счастье. Хотела дотронуться ладонью до его сжатого кулака, но парень в упор посмотрел на неё, и маленькая ладошка дрогнула и обмякла плетью на стол. Она уже не понимала, как ему всё объяснить, чтобы всё понял и поверил; её голос дрогнул, и слова сбивчиво заторопились быстрее мысли:

– Я виновата перед тобой. Ты уж прости меня. Я сделала великую глупость: бросила мужа и детей и бежала, куда глаза глядят. Если бы ты всё знал, то понял бы… Но я так больше не могу…

С лица парня слетела хмарь, брови от удивления поползли вверх, он грубо прервал:

– Ты бросила своих детей?

Она попыталась спешно всё объяснить:

– Ты всего не знаешь…

Дмитрий уже не слушал её, он встал и, повернувшись к выходу, бросил через плечо с горькой усмешкой:

– А надо ли мне это? Я всё узнал, что хотел!

Дверь протяжно скрипнула и громко хлопнула. Женщина вздрогнула, медленно опустилась на кровать и заплакала, уронив голову на руки.

После разговора с Лидой Дмитрий направился домой, нутро кипело от злобы: обманула, как с щенком, поигралась и бросила. Или на другого променяла… Гордыня в нём взыграла не на шутку – ещё никто его так не унижал. Так уж повелось, что он первый выбирал, с кем ему водиться, а девушка, в свою очередь, рада-радёшенька была его вниманию. Во всяком случае, Дмитрий никогда не считал себя ветреным, и для размолвок у него всегда были серьёзные причины: его единственная любовь не дождалась из армии, с другим начала крутить «лямур». Анна так и написала: «Не держи зла. Не люблю тебя. Выхожу замуж». С того дня свою честь стал ревностно оберегать и стороной обходил взбалмошных девах.

За те недолгие месяцы, что Лида провела вместе с ражим парнем, успела прикипеть к нему всем сердцем. Каждый раз, когда Дмитрий заговаривал о женитьбе, силилась рассказать всю правду о своей горемычной жизни. И в этот раз хотела всё поведать, думала – остановит её, придумает, как жить, посоветует, чего дельного, но крутой нрав не позволил Самохину даже выслушать любимую.

Она, действительно, уехала из родного дома, оставив детей. Бежала зимней ночью в пальто, наброшенном на сорочку, и в сапогах на босу ногу. Если бы у неё было чуточку больше времени, она бы забрала деток и подалась в дальние края, где её никто никогда не найдёт.

У Виктора была благородная профессия, он был служителем закона и правопорядка, или по-простому милиционером. Лида понимала всю сложность и ответственность его работы, старалась окружить заботой и пониманием и редко просила о чём-либо, с проблемами справлялась сама.

Семейная идиллия длилась год. Он пылинки с неё сдувал, на руках носил, а когда появился первенец, вообще от себя ни на шаг не отпускал. Новорожденного молодой отец встретил достойно: где-то раздобыл дефицитные кроватку и коляску, а дома к приезду матери и ребёнка всё вымыл, повесил всюду шары, накупил сынишке дорогих дефицитных обновок.

Из роддома Лиду встречали родственники и многочисленные друзья Виктора. – Очень он гордился рождением сына, сообщил о своей радости всем знакомым.

Первый год сына отмечали в кругу друзей и родных, но мать и отец Лиды не смогли приехать, а родные мужа жили во Владивостоке, и приехать на торжество им тоже не удалось.

Лида весь день копошилась у плиты, наготовила множество разнообразных блюд, хотела угодить мужу и удивить своими кулуарными способностями коллег Виктора. Потом пришли гости. Лида положила уснувшего малыша в кроватку и вышла к гостям.

Тот вечер она не забудет никогда, её любимый муж, которого она никогда не видела хмельным, заливал горькую одну за другой, при этом косо поглядывал то на жену, то на друга, сидевшего рядом с ней. Тот время от времени перекидывался фразами с Лидой, отшучивался, просил передать ему закуски и десерты. Получалось, что женщина, сама того не желая, ухаживала за гостем и улыбалась на его шутки. И это злило Виктора.

Проводив засидевшихся гостей, Лида принялась убирать посуду со стола. Как вдруг сильный удар сшиб её с ног и опрокинул навзничь на холодный пол кухни. На мгновение всё потемнело в глазах.

– Ты что, тварь, лыбишься Кольке?! – поводя пьяными и страшными глазами рычал над ней голос.

– За что, Витя? – невнятно лепетала она, прикрывая руками лицо, нестерпимо болевшим от удара.

Некогда любимое лицо стало безобразным, искривлённым злобой и ненавистью. Лида не понимала, что нашло на её мужа, она никогда ему не давала даже малейшего повода. Больше всего ей стало страшно за малыша, которого крик отца мог напугать.

Ещё недолго кричал Виктора, размахивая руками, пару раз схватил её за руки, тряс, угрожал. Женщина боялась говорить, молча плакала. Потом он развернулся и ушёл в зал, откуда вскоре донёсся храп. Лида ещё долго сидела, запершись в ванной, удерживая компресс на скуле с расплывшемся уродливым синяком.

Утром Виктор как будто впервые увидел изуродованное лицо жены, был расстроен и немного напуган, просил прощения и клялся всеми святыми, что больше никогда не поднимет на неё руку. На этот раз Лида поверила, потому что любила.

Спустя пару лет родился второй сын. Их жизнь текла тихо и мирно. Через пару лет старший пошёл в детский сад, младший начал лопотать свои первые слова. Тогда и случилось непредвиденное – за какой-то проступок Витю понизили в звании. В тот вечер он явился поздно и был изрядно пьян. Ему что-то не понравилось в разговоре с женой, он не возмущался, не кричал, а подошёл и ударил по лицу со словами: «Знай своё место!» В этот раз он бил её дольше, чем прежде. Дети всё видели. Старший истошно и надсадно кричал: «Папа! Папа! Не бей маму!» Младший захлёбывался в рыданьях и тянул руки из кроватки, но мама не могла успокоить детей, она ползала по полу детской, защищая руками голову от ударов и задыхаясь от жаркой боли в груди.

Тогда-то Лида решила, что множественные синяки на её теле – это только начало. Водка превращала её Витеньку в монстра. Он винил её в своих неудачах, бил, кричал, унижал и смеялся, уродливо корчась в пьяном угаре. Следующую неделю горе-муж извинялся за свои проступки, умолял не писать заявления в милицию, даже родителей из деревни вызвал, чтобы те помогли Лиде с детьми и немного успокоили её. Но женщина уже объявила, что хочет развода. Этого простить своей жене он не смог: все его старанья и униженья оказались напрасными, и тогда он разозлился не на шутку. Он дождался, когда дети уснут и вызвал на разговор непокорную жену. Дальше он лупил её пряжкой солдатского ремня, хлестал сильно и прицельно, чтобы не попало по лицу, угрожал ей изощрённо и страшно, что упечёт её в психушку, что запретит ей общаться с детьми, что она не сможет устроиться на работу.

Родители Виктора должны были приехать утром, но и не приехали. Оказалось, он опять солгал жене, чтобы протянуть время и успокоить жену. Лида и в этот раз не нашла в себе сил сбежать с детьми: не было денег, да к тому же зима в разгаре. Куда побежишь с маленькими в январские морозы? Решила подождать немного. И месяц пронёсся незаметно.

Однажды в будничный день, возвращаясь с работы с полными авоськами, она застала в своём доме мужа в объятьях незнакомой женщины. Дети играли в детской, а в зале её Витя обнимал и горячо целовал любовницу, пил с ней шампанское и бесцеремонно опорожнял забитый до отказа холодильник. Ничего объяснять муж не пытался, коротко приказал: «Иди к детям!» Впервые Лида почувствовала себя гостьей в своём доме. Девица ушла только под утро вместе с мужем. Вытащив чемодан, она торопливо принялась скидывать свои и детские вещи, но скрипнувшая дверь плёткой стегнула по спине. На пороге комнаты стоял Виктор и спокойно смотрел на Лиду. Он ровно сказал: «Пойдём, поговорим?»

Она сама не поняла, как оказалась за порогом дома, в ногах валялись пальто и сапоги.

Его последние слова были: «Ты больше нам не нужна. Ты плохая мать. Убирайся и не смей больше появляться!»

Тогда её выручила подруга: помогла деньгами, посоветовала немного успокоиться и отсидеться в какой-нибудь дальней деревеньке. Так Лида и сделала. Она решила для себя, что осмотрится, немного обживётся и обязательно перевезёт к себе детей, и вместе они заживут счастливо.

Новая жизнь заставила её забыться. Ухаживания Дмитрия вообще выбили почву из-под ног. Поначалу она старалась не обращать на него внимания, была осторожна в словах, держалась на расстоянии, но парень будто сам за неё всё решил – честно и открыто сказал: «Что мы вокруг да около? Если нравлюсь тебе, чего таиться-то? Чай, не маленькие?!»

Но даже чуткое отношение парня не могло её заставить забыть про детей, она видела их во сне, мучалась, тосковала, плакала и ждала момента, когда наступит весна и, сняв все накопленные деньги со сберкнижки, она заберёт к себе мальчишек. Всякий раз хотела признаться парню о своей маленькой тайне. Но каждый раз её что-то неумолимо останавливало: то ли неловкость затянувшейся неловкой ситуации, то ли страх, что Дмитрий осудит её.

Дмитрий был другим, не таким, как муж. От него веяло спокойствием и уверенностью, не позволял себе оскорблений и никогда её не обижал. И это подкупало и манило к нему пуще прежнего. Однако останавливала не только разница в возрасте, но и дети, которых Лида так и не забрала в свой медвежий, но счастливый угол.

И вот теперь приехал её брат и сообщил страшную весть: Виктора сбила машина, и он погиб, детей забрали в детский дом. И Лида, забыв обо всём на свете, поспешила к ним. Теперь радостное предвкушение долгожданной встречи омрачала сломленная любовь. Было ясно, что она больше никогда не увидит Самохина, и даже новых попыток заговорить с ним не стоит предпринимать: он уже всё окончательно для себя решил.

6.

Наступил ноябрь. В большом «кулацком» доме запахло праздником. Серафима и тётка Люба с утра толклись на кухне у печи. Она всегда по-особенному отмечала день рождения своей любимицы Лизаветы. Люба часто баловала дочь, потому что та выделялась среди всех своих братьев и сестёр красотой, неимоверным обаянием и удивительной памятью, умом и необычайным прилежанием в учёбе. Лёшка незлобиво подразнивал Лизку за её спесивость; Иришка любила Лизу за её доброту – та все свои игрушки подарила младшей сестре и часто читала ей сказки; Славка же соперничал с Лизаветой, старался выучиться самостоятельно читать и с удовольствием декламировал стихи.

– Нынешнее твоё день рождения скромно справили, уж прости, – извиняющимся тоном заговорила Любка. – Твои шестнадцать я хотела по-другому отметить, но сама понимаешь, денег нет на пиршества. Зато обновки тебе накупили, радуйся. Теперь хоть пальтишко справное выхлопотали да сапожки. Нечего в школу как оборванка ходить!

Но на этом доброта тётки закончилась. Всё чаще и чаще она заставляла Серафиму ухаживать за младшими детьми, когда те болели. Девушка часто пропускала занятия, тогда в гости наведывались из школы с проверкой, но Любке всё сходило с рук и обходилось без нареканий. Серафима смиренно приняла свою участь и не злилась на опекуншу.

Вечером в дверь сильно и грозно постучали. Алексей, старший из детей, подбежал к двери, ловко скинул крючок и впустил на порог нежданного гостя.

– Папка пришёл! – радостно вскрикнул он, впуская холодный воздух и высокого человека в заснеженных шапке и полушубке.

Из комнат выбежали дети, кинулись на шею отцу, тот обнимал всех разом, улыбался. Потом принялся раздавать подарки: игрушки, конфеты, книги. Серафима замерла у кухонного стола и скромно наблюдала за происходящим. Любка, подперев полные бёдра руками, прищурившись, с лёгкой издевательской улыбкой следила за каждым движением Бориса.

– Ну, ладно, бегите, мне с вашей мамкой надо поговорить!

Ребята галдели, с радостным смехом разбежались по комнатам и вернулись к своим занятиям, а мужчина разулся и прошёл к столу, где стояли салаты, горшок с круглой картошкой, а в печи румянился большой рыбный пирог.

– Празднуете?

Любка повела плечами и вновь продолжила лепить котлеты и ловко отправлять их на скворчащую жиром сковороду. Борис обвёл глазами кухню, осмотрел другие комнаты и с нескрываемой завистью заключил:

– Пять комнат. Шикарно живёте. После одной-то комнатушки эта изба хоромами покажется!

Женщина усмехнулась и холодно ответила:

– Живём и живём, ни на что не жалуемся. Я слышала, ты тоже неплохо живёшь, и дом из кирпича вам тесть купил, и жена у тебя на сносях! Счастливый семьянин, нечего не скажешь!

Некоторое время мужчина пристально смотрел на бывшую жену, в глазах его вспыхнули искорки негодования, мгновение примеривался, как ответить на дерзость.

– Так, я слышал, что ты дом наш продала. Много за него взяла?

– Не слишком. За такое старьё много не возьмёшь! – небрежно кинула Любка, не поворачивая головы.

– Ну, и ладно. Мне от него половина причитается. Сколько ни есть, будь добра, отдай!

Любка остановилась, бросила грозный пылающий взгляд на Бориса, положила котлету на доску, подпёрла бок кулаком и с издёвкой сказала:

– Может, тебе и этот дом отдать? Так сразу всех детей на улицу и выгоняй! Тебе-то что! Главное, чтобы вдовушка была довольна!

Борис молчал: вся решимость вдруг улетучилась, он поздно спохватился, что невзначай поставил себя в глупое положение. Спустя минуту мужчина тихо обулся и ушёл. Тётка повеселела, словно сняли с неё непосильный груз, пригласила в гости подружек, весело отметили день рожденья Лизы.

…Спустя неделю тихим зимним вечером вновь постучали в окно. Любка выглянула во двор, но никого не увидела. Подумав, что старые подруги зашли на огонёк и подшучивают над ней, не задумываясь отперла дверь. Из темноты на неё шагнула высокая фигура. Мужчина ударом в грудь сшиб её с ног. Женщина охнула, но, будучи не из робкого десятка, тут же кинулась за ухватом. Однако лиходей кинулся следом, и она, не успев замахнуться, вскрикнула, хватаясь за живот и оседая на пол. Послышались глухие удары, грохот об пол кухонной утвари, мужская хриплая ругань и женский вопль; двое боролись яростно и страшно.

Серафима тут же выскочила на крики из своей комнаты, столкнулась с младшими детьми; они испуганно кричали, судорожно хватая за подол её платья ручонками. Девушка отвела их в дальнюю комнату и наказала брату Алексею никуда их не выпускать, сама же кинулась к тётке.

По кухне разнёсся еле уловимый перегар, Борис кричал, что-то доказывал бывшей жене:

– Да, я сам после войны этот дом купил на свои кровные, заработанные! А ты, стерва, без моего ведома продала мой дом! Отдавай деньги, все до копеечки!

– Так нету, Боренька. Я деткам одежду на зиму купила, а тут ещё переезд… – лепетала растерянно женщина, приткнувшись спиной к грязному углу.

– Меня это не волнует! Ты с меня алименты второй год тянешь и всё тебе не хватает! Кому сказал, отдавай деньги!

Женщина сидела за печкой, закрывая голову руками, над ней грозной скалой стоял Борис. Он кричал, матерился, метался по кухне, одним махом из буфета опрокинул дорогой фарфоровый суповой сервиз, подаренный отцу Серафимы на юбилей. Тот жалобно звякнул об пол и разлетелся на красочные осколки.

– Что? Денег, говоришь, нет?! А это что? А это?

На пол летела вся посуда, трепетно сохраняемая Серафимой: чайный сервиз, витиеватые керамические вазы, стеклянные салатницы из цветного стекла, хрустальные стопочки и фужеры.

Серафима не смогла смотреть на эту картину, и в ней закипела доселе неведомая ярость. Она подскочила к двери, с силой её распахнула и выкрикнула в лицо незваного гостя, крепко сжимая свои маленькие кулачки до синевы в пальцах:

– Сейчас же уходите из моего дома!

– Чего? Ты, сопля, мне указываешь?! – мужчина выпрямился, подошёл, пошатываясь, к девушке и влепил ей такую пощёчину, что она вылетела в сени и распласталась на стылом полу. Вернулся к Любке и угрожающе процедил сквозь зубы: – Срок тебе даю месяц. Через месяц деньги не вернёшь – спалю этот дом к чёртовой матери. Помяни моё слово!

Вышел в сени, перешагнул через ноги девушки и неверной походкой ушёл в темноту.

– Ох, не оставит он нас в покое, – рыдала женщина, утирая слёзы красной ладонью и складывая осколки посуды в ведро. – Ведь и впрямь спалит наш дом!

Серафима плакала, помогая убирать то, что когда-то было «родительской памятью». Всё то, что она тщательно и самозабвенно берегла, было уничтожено в считанные минуты. Чужая ярость не пощадила её дома, она ясно осознавала, что теперь её жизнь действительно круто изменилась с того момента, когда она решила впустить в неё свою горе-родственницу.

– Может, и вправду отдать ему причитающиеся с продажи деньги? – робко спросила Серафима, заглядывая в полинявшие от слёз глаза тётки.

Та вспыхнула и сердито бросила:

– Ага! Чего ещё захотела? Он что, просто так всю жизнь кровь мою пил? Столько детей наплодил и без крыши над головой их оставил? Ты в своём уме?

Постепенно эта история стала забываться, а рядом с домом на цепь посадили свирепого Трезора – никто чужой не сунется без спросу.

…Однако в конце ноября ночью загорелся сарай, стоявший недалеко от дома. Если бы ветер дул сильнее, то заполыхал бы и дом. В ночи зарево пожара осветило всю округу. Соседи подняли тревогу, вся улица сбежалась тушить. Но о поджоге тётка никому не сообщила – то ли побоялась угроз Бориса, то ли не хотела рассказывать участковому всю подоплёку последнего скандала с бывшим мужем.

С того времени Любка вовсе престала спать, полуночничала у окна. Всё ей казалось, что во дворе то и дело бродит знакомая фигура и что по пьяному делу Борис и дом сожжёт. Не посмотрит, что в нём малые дети живут. Непростое решение назрело само собой. Как-то утром она вызвала племянницу на кухню и спокойно, без напора с ней заговорила:

– Ты сама видишь, что сарай сгорел, потом он и дом спалит. Он нам здесь житья не даст – запомни это! Нужно перебираться в другое место. К тому же, в райцентре ты сможешь учиться в техникуме. Я домик подыщу, чтобы всем нам места хватило. (Серафима слушала и беззвучно плакала.) Ну, пойми ты, не могу я тебя здесь одну оставить, нельзя так, не по закону это. Да и сама посуди, если дом бросим, он ведь без присмотра останется, и спалит его этот изверг!

Через неделю после долгих уговоров тётки немало напуганная Серафима всё-таки решилась продать родительский дом. Ожидая большие хлопоты, связанные с переездом, поиск мало-мальски пригодного угла для житья, Люба уговорила бабушку Агафью до лета присмотреть за племянницей, чтобы та доучилась и благополучно сдала экзамены; слёзно божилась приезжать и проведывать племянницу каждую неделю. Бабушка с недоверием отнеслась к просьбе Любки, но, чувствуя тревогу за сироту и понимая, что враз девчонка стала никому не нужна, подумала и согласилась взять её к себе.

В декабре по селу прошёл слушок, что Любка продала дом и уже собралась переехать на новое местожительство, однако племянницу с собой не забирала. В одно по-весеннему тёплое утро у старого родительского дома Серафимы было необычайно оживлённо: подъехала грузовая машина, и вскоре подле неё выросли баррикады из мебели и узлов с одеждой. Тут же суетились дети Любки, закидывали в кузов узлы. Приехали помогать с переездом даже её старшие дети. Настроение у всех было приподнятое. Из ближних домов потянулись соседи – посудачить да новости послушать. Завидев оживление у дома Серафимы, на улицу вышел Дмитрий с отцом. Много народа собралось поглазеть на то, как собственная тётка обдирает сироту. Осуждающе смотрели на неразумную бабёнку, кто-то подсмеивался над Любкой, кто-то качал головой и тяжело вздыхал.

– Ох! Чего удумала? Родительский дом да за такую смешную цену отдать! Чего это она так решила? – тяжело вздыхал Матвей Егорыч, еле поспевая за широким шагом сына.

– Я и сам, бать, ничего не знаю. Ты бы к Агафье сходил, у неё Серафима всё-таки теперь будет жить! Ты ведь с ней лучше ладишь, чем я!

– Я что, сплетник, что ли, по бабам ходить?! Чай, само собой сладится. Дай только время!

Отец с сыном остановились подле старухи Марфы Мельниковой и её внучки Татьяны. Народ, не таясь, судачил о проделках Любки, кто-то ехидно посмеивался, кто-то охал и причитал, жалея сироту.

– Любка, а девчонку ты что с собой не берёшь? – таращилась выпуклыми глазами бабка Полосуха, известная своей страстью к сплетням и в этот раз не удержавшаяся от едкого вопроса.

Любка не оборачивалась на колкости, она была больше занята новыми хозяевами, которые тоже стояли здесь и наблюдали за всем происходящим. Она важно отдавала распоряжения на счёт вещей, сама вытаскивала узлы, подгоняла своих детей, иногда ругала за нерасторопность.

– Ох, как хорошо, что так скоро сладились, – крепко пожала она руку низенькому мужчине в вихрастым чёрным чубом, торчащим из-под меховой ушанки. – На следующей неделе остальное заберём из сарая.

Мужчина кивнул, перенял домовую книгу из пухлых рук женщины и отошёл.

– Любка, а ты чего девчонку здесь оставляешь? – не вытерпела на этот раз бабка Марфа и продолжила укорять: – Быстренько дом продала, а сироту с рук долой!

От этих упрёков тётка уже не смогла сдержаться. Она повернулась лицом к Марфе, пристально посмотрела, словно примериваясь, каким обидным словом её хлестнуть, и сверкнув волчьими огоньками глаз, огрызнулась:

– Не твоё дело! – и с этими словами, высоко задрав полный подбородок, направилась в дом.

Дмитрий увидел чуть поодаль от толпы Серафиму. Она стояла в выцветшем ситцевом платье, тоненькой кофтёнке и валенках на босу ногу и помогала вытаскивать узлы с тёткиным добром, но испуганно замерла, услышав людские споры. Ведь, по сути, дом теперь продан, деньги Любка осмотрительно прибрала в свой пошарпанный кошелёк. Девушка, словно и не чувствовала пронизывающего декабрьского ветра, стояла на холоде и наблюдала, как быстро наполняется грузовик её вещичками, как люди меж собой гудят, судачат о ней, не таясь, упрекают тётку. Слёзы холодными льдинками застыли на её щеках. Неожиданно на плечи легло что-то тёплое – это Дмитрий скинул с себя полушубок и с ходу накинул на озябшие плечи девчонки. Редкие снежинки запорошили её светлые волосы и, запутавшись, отблёскивали хрустальной сединой. Парень невольно залюбовался и с опозданием прошептал:

– Простудишься же!

Она даже не взглянула. Немного погодя показалась в переулке сгорбленная фигура Агафьи, шла она, тяжело нагруженная полными авоськами продуктов. Старушка вскоре приблизилась к толпившимся людям. Вдруг она бросила авоськи, подбежала к Серафиме и подхватила девчонку за похолодевшие ладони:

– Да, божечки ты мой! Холодная какая! Заболеешь ведь! Не рви себе сердце, пошли отсюда!

Дмитрий помог завести онемевшую от горя девчонку в избу бабушки, одним ловким движением усадил её на печь, и уже через пару минут она начала выбивать зубами частую дробь.

– Ох, девка, если застудилась, что тогда будет с тобой? – причитала бабушка, закутывая дрожащую девушку в толстое стёганное одеяло.

Серафима тряслась от покидавшего её холода, и слёзы текли по замёрзшим щекам.

7.

Когда лёд прочно встал на реке, собрались люди сено возить: запрягали лошадей в сани и свозили на свой двор небольшие копны сена.

Погода радовала – мороз уже неделю трещал. Смешное дело: не давал людям даже по малой нужде выскочить во двор. С утра выглянуло солнце. Стояла тихая бесснежная пора. По чистым и накатанным дорогам вереницею друг за дружкой потянулись розвальни и несколько колхозных машин и тракторов. Испокон веку на инских заливных лугах ставили сено. Урождались там травы сочные и высокие, не то, что на иссушённых палящим солнцем степных просторах. Одно только не радовало – тяжко было по зиме его свозить на свой двор. На конях умаешься таскать копна через реку, а потом ещё и чинно укладывать взъерошенные бока так, чтобы влага внутрь по весне не забралась и гниль не поселилась. Хорошо было, когда колхоз выделял для своих работников машины и трактора. Тогда люди заранее договаривались о помощи водителей-колхозников и ехали по сено радостно, предчувствуя, что на этот раз работы будет гораздо меньше: трактор ловко подхватит копну и уложит на розвальни, не придётся вилами с утра до вечера махать, раздирая смёрзшееся сено и долго укладывая его на санях.

У двора Самохиных было оживлённо: слышались громкие недовольные мужские возгласы, девчонки шустро шныряли из дома во двор и обратно. Хозяйство они держали серьёзное , а его прокормить надо во время долгой сибирской зимы. Мужчины ловко справлялись с хозяйством, а женщины в этой семье занимались домашними делами, Матвей Егорыч даже жену не подпускал доить коров, всё делал сам. Поэтому Екатерине Алексеевне только и оставалось приучать дочерей рукодельничать, дом в чинном порядке держать, стряпать хлеб и готовить еду.

В позапрошлом году по весне в армию проводили Гришку, поэтому по хозяйству хлопотали втроём – отец да Дмитрий с Захаром. Этим летом Самохины поставили пять стогов – к весне две коровы принесут приплод, а ещё дюжина овечек и несколько коней со старой жеребой кобылой. Работы предстояло немало, за один день не управиться. Поэтому Дмитрий на день выписал себе газик. Колхоз выделял технику в личное пользование своим работникам, но это бывало редко. Самохиным повезло – Дмитрия уважали в колхозе, несмотря на его молодость, в этот раз он гордо ехал на изношенном, но ещё бодром газике.

А тут ещё и Агафья с просьбой обратилась – как отказать соседке? Но разговор не клеился, и Дмитрий уже начинал злиться на себя – бабушка силилась ехать с парнем, а он никак не мог убедить её в обратном. В итоге он махнул рукой и направился к грузовику.

– Коровёнка моя останется без корма! Издохнет ведь! Возьми меня с собой!

Бабушка открыла дверь и проворно залезла в кабину, пока Дмитрий обходил машину. Увидев бабушку на пассажирском сиденье, он кисло улыбнулся, понимал: старушка, привыкшая всё делать сама, не могла остаться в стороне, не умела. А, может, неловко было ей свои заботы на чужие плечи взваливать?..

– Да привезу я, бабушка, твоё сено. По-соседски привезу. Топай домой!

Агафья нахохлилась и не двигалась с места, было понятно – вылезет она только с боем. Дмитрий внимательно посмотрел на неё, прикидывая, как выпроводить её из машины, обнял руль, тоскливо взглянул на реку и тянущуюся вереницу машин и коней. Он с горечью понимал, что бабушка будет только мешать ему. И не дай бог, сердце у неё прихватит в дороге. Но не знал, как объяснить ей всё это, чтобы ненароком не обидеть…

– Ну, и кого я обратно привезу? – строго обратился он к старушке. – С тебя хватит и трёх взмахов вилами … Ай! – махнул рукой, досадуя на упрямство бабушки и одновременно на своё косноязычие.

В это время из магазина с полными авоськами вернулась Серафима, Дмитрий заметил краем глаза, что она открыла калитку и шмыгнула во двор. Он замер, внимательно провожая её взглядом, что-то прикидывал, прищурившись, затем с довольным выражением лица оглядел старушку. Та недоумённо замигала в ответ, но ни слова не проронила, а также продолжала сидеть, нахохлившись. Парень залихватски подмигнул и сквозь широкую улыбку выпалил:

– Не, старая, с тобой не поеду. По лесам шастать интереснее с девчатами.

– Да, это как же? Я тебе что? Вот бесстыдник! – растерянно возмущалась бабушка, подыскивая нужный ответ.

Дмитрий весело зыркнул на неё, мотнул вихрастой головой в сторону дома и слегка толкнул её в бок:

– Иди-ка, позови квартирантку, с ней поеду.

Бабушка открыла рот, чтобы продолжить возмущаться, но, быстро поразмыслив, передумала – ей ли, старой, сено метать? К концу дня ручки сложит и испустит дух. Она шустро слезла с подножки и засеменила к дому. Вскоре вышла Серафима, в руках у неё была бабушкина корзинка со съестным. В фуфайке, ватнике и вязаной шапке она походила на мальчишку. Девушка ловко и легко запрыгнула в кабину и тихо сказала:

– Здравствуйте.

– Привет, соседка! – весело отозвался Дмитрий. – Ну это другое дело! – крикнул он Агафье, стоящей у старенькой перекосившейся калитки. Та махнула рукой: езжайте с богом, мол.

– А Ольга и Марья, что ж, не едут? – испуганно спохватилась девушка, вспомнив про подруг.

– Ольга с простудой слегла, а Марья за матерью ухаживает – с сердцем опять что-то. Ей врачи строго запретили хвататься за тяжести. А она утром вёдра с молоком таскала, отцу помогала… – Серафима сочувственно кивнула и больше не проронила ни слова.

До реки ехали молча. Дмитрий исподволь посматривал на девушку, та с интересом вглядывалась вдаль: на заснеженную реку и дальние заросли ивняка, на вскинувшуюся из кустов сороку и весело облепивших рябину красногрудых снегирей. Машину подбрасывало на торосах, Серафима испуганно хваталась за дверную ручку, то и дело вопрошающе смотрела на водителя. Дмитрий, заметив это, серьёзно предупредил:

– Такое бывает, что машина начинает проваливаться под лёд. Тут главное не ждать, а сразу выпрыгивать из кабины и отбегать подальше.

Серафима испуганно начала озираться, словно ожидая глухого треска поломанного льда под колёсами.

Парень заметил это и добавил:

– Такое редко бывает, но мало ли…

Проехав заросли ивняка и лесок осокори и выехав на заснеженные инские луга, уже можно было не думать о ледяной речке и страхе переправы. Навстречу попадались люди, грузившие сено, поодаль кто-то разжигал костры погреться. Народ был весьма разношёрстный: мужички на санях-розвальнях, гусеничные трактора с арбами и вилами, грузовые машины.

– Долго ещё? – нетерпеливо спросила Серафима.

Дмитрий вгляделся вдаль и, не отнимая руки от руля, показал пальцем:

– Видишь, левее густо растут тополя? – посмотрел на девчонку, она пригляделась и кивнула. – Там наша деляна, там и наши стога. Захар с отцом уже ждут нас, – И тут же он, увидев друга, широко заулыбался и поднял ладонь в знак приветствия: – Вот и Гордей тут!

На широком заснеженном поле крутился пока единственный гусеничный трактор, ловко подбирая стожки и укладывая их в сани-розвальни. Мужики радовались, благодарили, а водитель гордо смотрел на них из своей кабины и вскоре, крутнувшись на месте, ехал к очередному стожку. Гордей, приехав на тракторе, ловко и быстро загрузил в свою арбу стог и хотел было возвращаться, но многие стали к нему подходить и просить «подсобить» за символическую плату. Парень никогда не скупился на помощь: придёт время, и они ответным добром отплатят.

Дмитрий взял из кузова лопаты, вилы и грабли, велел Захарке скидывать с копны снег, а сам взял вилы, намереваясь в первую очередь загрузить отцовы сани. В этот момент подъехал Гордей и, высунувшись наполовину из кабины, весело крикнул:

– Помощь нужна?

Дмитрий в ответ махнул рукой: подъезжай, мол. Трактор сердито затарахтел, выпуская чёрные клубы дыма из выхлопной трубы, вилы низко опустились, и машина медленно подалась вперёд, угрожающе пыхтя. Ловко подцепив копну и поставив её на сани-розвальни, Гордей принялся за вторую. Пока грузил в машину Дмитрия, отец с Захаром возились у саней, хорошенько подвязали копну, чтобы по дороге её не растерять. Увидев, что машина почти нагружена доверху, Матвей Егорыч что-то крикнул старшему сыну и довольно махнул рукой. Тот в ответ кивнул, и сани медленно тронулись в путь. Последними грузили сани Захара. Парню впервые доверили править гружёными санями, но отец строго-настрого наказал не гнать коня, не мучить, чтобы сил у жеребца хватило и на второй заход.

– Так мы за день можем управиться! – радостно выкрикнул Захар, приминая сено и усаживаясь в сани.

– С отцом выгрузите? – крикнул Дмитрий.

– Ага, и сразу обратно! – с этими словами Захар стегнул коня, и он, тяжело стронувшись с места, медленно перешёл на лёгкую рысь.

Серафима удивлённо наблюдала за происходящим и в толк не могла взять, для чего она поехала, если помощь её оказалась не нужна, но в то же время она, как и все, радовалась нечаянной подмоге в лице Гордея, сидела в машине и терпеливо ждала обратного пути.

Когда трактор Гордея удалился, таща за собой большую телегу, Дмитрий принялся увязывать страховочные верёвки на арбе, потом спрыгнул с кузова и скомандовал:

– Садись, пора ехать.

Девушка тщательно скрывала досаду, отвернувшись к окну.

– Редко так везёт, – с удовольствием сказал Дмитрий. – Гордей выручил, а так целый день вилами махали бы.

–Так выходит, я не нужна была, – тихо проговорила Серафима.

– Как это «не нужна»? Ещё как нужна! – весело посмотрел он на девушку и тут же осёкся, добавив серьёзно: – Разгрузимся и снова поедим. Ты как?

– Нормально, только есть хочется.

Парень достал одной рукой корзину, стоявшую за его сиденьем:

– Держи. Домой некогда будет зайти.

Девушка раскрыла остывшие пироги, один протянула парню, он с благодарностью принял угощенье. Обратно ехали медленно – сказался груз. Разгрузились быстро на подворье Самохиных, две взъерошенных копны (одна большая, другая намного меньше) стояли как солдатики посреди заснеженного огорода. С Матвеем Егорычем и Захаром вновь разминулись, он встретился лишь за рекой, на обратном пути:

– Не сидится ему на месте, – с досадой кинул Дмитрий. – Всё сам норовит…

– А сколько лет Матвею Егорычу?

Парень задумался, подсчитывая в уме, неуверенно протянул:

– Так с двадцать второго… это сколько… пятьдесят, значит.

– А я думала… – но осеклась и покосилась на парня, густо покраснев.

Дмитрий понял внезапное молчание девушки и объяснил с долей иронии:

– Война на нём сказалась, состарила до времени. А из-за бороды ему даже семьдесят некоторые дают. У меня и дед такой же был, бородатый, как монах. Его так и дразнили. Раньше ведь и ходили с бородами, почётно считалось, по-мужски. Помню, дед Егор мне сказку такую рассказывал про богатыря, будто ему хитростью остригла девушка бороду. С того момента и пропала у богатыря богатырская сила. Это у них, у казаков, так ведётся, бороду не стричь, потому что мужская сила и удаль пропадает. И я, пострел, верил в эти сказки.

– Так вы из казаков? – заинтересовалась Серафима и посмотрела так, словно впервые увидела Самохина, и был перед ней не сосед, а какой-то заезжий иностранец.

Дмитрий даже немного смутился, но задор не унял:

– Да, мы из казаков. Отец до сих пор старается чтить законы дедов. Они закладываются с младенчества в воспитании и труде. Как сейчас слышу голос деда Егора: «Для казака Родина – что мать родная: он её любит, оберегает и жизнь положит за её свободу».

– Поэтому в селе вас казачатами зовут?

– Ну да. Мы всё никак своими не можем стать. Живём со своими уставами, как бельмо на глазу у народа. Хотя уже много времени прошло, как дед Данило семью в Сибирь перевёз.

– А я своих дедов почти не помню…

– Бывает. А я деда Егора хорошо запомнил. Говорят, что у него много братьев и сестёр было, но их почему-то не помню и о них нам не рассказывали. В семье не принято об этом говорить. Я думаю, что об их жизни боялись говорить, потому как они тяжело пережили репрессии, многих расстреляли, кого-то раскулачили и выслали на поселение. В общем, глотнули горя прилично. А теперь и вспоминать боятся те времена.

– А дед Егор, значит, выжил?

– Он не просто выжил, на его долю много выпало: и Первая мировая война, и Гражданская, и коллективизация… А в селе он до самой старости славился недюжей силой, местных парней в свои шестьдесят легко на лопатки укладывал. И был крепким до самой кончины. Он-то меня и научил с шашкой обращаться. После армии она куда-то девалась, не нашёл я её.

– А где ты служил?

– Так в Краснодаре. Там у нас один офицер занятия по рукопашному бою преподавал. Понимаешь, я словно в родное русло попал. Мне с самого начала показалось, что он учил нас тому, что я давно уже знал, но позабыл немного. Он потом меня долго пытал: откуда я этот стиль боя знаю, а я ему – мол, дед обучил. Он: «Что за дед?» А я: «Так мой. Егор Данилыч». Тут мой командир рассмеялся. Это он думал, что я говорю про его учителя, прозвище ему дали ещё в молодости «Дед», – неожиданно Дмитрий радостно выдохнул: – Приехали!

Матвей Егорыч с Захаркой подъехали чуть позже. Кони тяжело хрипели – не часто они целый день в упряжке бегали на большие расстояния. Морды покрылись искристым инеем, они дружно согнули шеи и принялись жевать снег. Самохины решили сразу сани не загружать, чтобы дать вволю наесться коням и отдохнуть. Принялись грузить машину.

Сено метали дружно, до изнеможения, вилы взмётывали смёрзшиеся клочья травы, Серафима весело утаптывала намётанное в арбе, ходила по кругу и устало улыбалась. Неподалёку метали сено и братья Глашки, она тут же вертелась и искрами негодования осыпала Дмитрия. Не в первый раз он отказывал ей во внимании. Любой парень, завидев Глашку поблизости, о других девушках вмиг позабудет, а Самохин и бровью не ведёт. «Что он нашёл в этой недотёпе? Улыбается ей, смеётся! Надо было ему с собой ещё притащить!» – озлобленно думала Глашка, отправляясь за хворостом для костра. Вновь не получив должного внимания, она остервенело пробиралась по сугробам и тихо ругала Дмитрия, на чём белый свет стоит.

Когда по лету под ракитами он рыбачил на щучку. Глашка, завидев Дмитрия, ненароком отправилась следом искупнуться. Она и на песочке по кошачьи вытянулась перед ним, и в речку зашла – плюхалась напоказ. Когда вышла вся мокрая, бесстыже облепленная белым сарафанчиком, что все женские прелести видны, думала, что Дмитрий голову потеряет, а Самохин и бровью не повёл, только строго сказал ей: «Ты бы, Глаша, в другом месте купалась, а то всю рыбу распугала». Так в сердцах она прямо в воде ножкой и топнула. Дмитрий лишь строго на неё посмотрел, а потом снова на поплавок уставился. Быстро и нервно удалилась девка, затаив обиду на парня.

Сначала было легко управляться с сеном, хотя и пришлось скинуть фуфайку: от упорного труда в жилах закипала кровь и лёгкий морозец уже не щипал за оголённую шею и щёки, а ветер к тому времени успокоился и не пронизывал, как раньше. Но под конец Серафима уже еле волочила ноги, однако не жаловалась на усталость и круг за кругом шагала по арбе, смахивая рукавом пот со лба.

Матвей Егорыч уставал быстрее, чем сыновья, и порой остановившись и тяжело дыша, он с удовольствием смотрел за ловкостью соседки и по-доброму подтрунивал над ней:

– Такие работяще невесты нам нужны!

Серафима отворачивалась и краснела, тайком улыбаясь, а Дмитрий недовольно осекал отца:

– А сам чего ж? Не могёшь уже?

Матвей Егорыч надувал щёки, пыжился придумать, что позаковыристее, но проходило время, а шутка не рождалась.

Сумерки стали сгущаться, третьи сани наполнили с натугой, торопились домой, усталость брала верх и движения выходили сонными и ленивыми. Вскоре Матвей Егорыч и Захарка, понукая своих коней, отправились в путь. Дмитрий проверил машину, завёл, прогрел немного, гружёный газик нехотя стронулся с места.

Тёмное небо без единой звёздочки устало качалось впереди, ничего не различишь – лишь белый снег и чернеющие стволы деревьев, а в свете фар временами попадались кусты багряно-красной калины. Внезапно машина остановилась, Серафима вздрогнула, сонно осмотрелась. Дмитрий стоял возле куста калины и рвал мёрзлые ягоды в опорожнённую корзину Агафьи.

– Видела, сколько нынче ягоды? – весело заскочив в машину, спросил раскрасневшийся с мороза парень.

Серафима робко ответила:

– Бабушка говорит, что к холодной зиме. А птицам – на радость и сытую зимовку.

– Не знаю, к холодной или нет. Но еды здесь, действительно, пернатым навалом. Вон, как природа заботится о своих детях!

Тепло печки убаюкивало, и оттого тело становилось ватным. Дмитрий почувствовал, как голова Серафимы медленно сползает на его плечо, как она тихо посапывает, невольно навалившись на него боком. Дремота отступила, он бы ещё рейс смог сделать, если бы не темень непроглядная, его уморить было сложно, сам это сено летом в стога метал, правда, не один, с братом и отцом. И долго мог без ýстали, с утра до вечера, косить траву на заливных лугах, потом, придя домой, по хозяйству управиться и в мастерской долго вырезать кружевные наличники, а вечером, на последних петухах, ополоснувшись в баньке, отправиться на гулянья с друзьями. Молодому телу неведома усталость…

«Поди, уж дома баньку затопили, и матушка ждёт с ужином? Попариться бы, и усталость как рукой снимет», – мелькнула в голове ленивая, сонная мысль.

Показалось ледяное поле реки, неровное с наехавшими друг на друга льдинами, топорщившимся острыми ступеньками. Торосы… Машину неприятно и жутко начало подкидывать, но Серафиму это уже не пугало: сказались то ли усталость, то ли уверенность в водителе. Поехали тише, медленнее, вдалеке виднелись огоньки колхозного трактора с тяжело покачивающейся из стороны в сторону высокой арбой. Дмитрий время от времени поглядывал на попутчицу, она мирно спала, пуховый платок скатился с головы и обнажил золотистые волосы. В какой-то момент она нежно задела его бедро рукой и уронила голову на его плечо. От того парень почувствовал, как мурашки пробежали по спине, нега спустилась вниз живота. Дмитрий напрягся, стиснул руль до треска в ладонях, попытался вынуть пачку папирос из кармана, но обронил, с досады тихо ругнулся, в голове проносились мысли, от которых стало тошно. Вспомнилась Серафима в тонком ситцевом платьице, тонкий и хрупкий девичий стан на стылом осенним ветру, тогда он не задумываясь смахнул с себя овечий полушубок и накинул на худенькие плечи девушки. Но сейчас перед глазами словно промелькнула её фигурка, облепленная пузырившимся платьем и светлый подол, бесстыже задираемый ветром. Тогда ему хотелось защитить её от всех бед, а сейчас вдруг захотелось обнять, почувствовать её тепло и нежное биение сердца. Тряхнул головой, отгоняя наваждение: «Ох, не нужно было её брать с собой».

Опять подкинуло машину. Серафима испуганно спросонья дёрнулась, лениво протёрла глаза, сонно повертела головой, но сквозь темноту было не разобрать дороги:

– Где мы?

– Уже подъезжаем, почти у Крутого взвоза, – бодро откликнулся Дмитрий.

– Темно-то как! – неподдельно удивилась она, пошарила рабочие рукавицы, оброненные во сне, невольно прикоснулась к бедру парня, замерла, немного повозившись, в конце концов, подняла верхонки, валявшиеся в ногах, отодвинулась к окну и принялась рассматривать далёкие огоньки медленно приближающегося села.

Бабушка Агафья уже открыла ворота в ожидании машины. Дмитрий запятил грузовик во двор и вывалил сено, отъехал, соскочил с подножки и посмотрел на свою работу – стожок стоял ровно, чуть наклонив верхушку.

– Ты ничего не делай, завтра приду и сам поправлю.

Бабушка шла следом и благодарила бесчисленное количество раз, пока Дмитрий закуривал и посматривал на девчонку, пытавшуюся закрыть на задвижку старые покосившиеся скрипучие ворота.

Агафья взглянула на Серафиму, потом на Дмитрия, приблизилась к парню и спросила так, чтобы не услышала девушка:

– Ну-у, помогла тебе Серафима?

Парень покосился на старушку и, прищурившись, ответил:

– Не-е, бабушка, в следующий раз с тобой поеду. – Агафья вопрошающе посмотрела в его глаза, а он добавил тише: – Всё-таки с девчатами лучше на сеновале, а не на арбе, не сподручно…

– Ух, стервец, – захохотала бабушка и толкнула его сухим кулачком в бок, – как не совестно-то?!

Парень раскатисто с удовольствием засмеялся в ответ, заскочил в машину и уехал.

* * *

В родном селе Серафимы было около двадцати казачьих семей. Это были семьи, которые во время Столыпинской реформы сорвались с насиженных мест в поисках лучшей доли и отправились в необжитую далёкую Сибирь. Местные встречали переселенцев неохотно: не хотели пускать в свои поселения «рассейских», ведь приходилось им земли под пахоту и покос выделять новосёлам, а старожилы не хотели делиться землёй: ей кормились, она обогащала крестьян, давала возможность увеличивать поголовье скота, больше сеять льна и пшеницы. Тогда частенько даже случались столкновения между местными мужиками и пришлыми.

Теперь уже в селе было много приезжих. На то она и советская власть, чтобы всех уравнять и даже породнить разные народности и культуры. Но казаки чётко разделяли своих и чужих, к не-казакам относились снисходительно, и поначалу с ними старались не родниться, втайне соблюдая свои родовые устои.

Со временем, как бы они ревностно ни блюли свои традиции, однако стали понемногу забываться казачьи обычаи, и постепенно они пустили в свою культуру нечто чужеродное, «мужицкое», как говаривали деды, «лапотное». После коллективизации было уже не зазорно жениться на крестьянских дочерях. Иначе, где сыщешь казачек, коли в округе только родственники и проживают? А закон крови пуще всего соблюдали казаки, никогда не сватались к ближайшим родственникам.

Дед Егор не успел посвататься, как началась Империалистическая война, он отбыл на фронт. Спустя годы оттуда он привёз красавицу-казачку Павлинку, а вместе с тем и множество трофеев. Чудом смог уберечь даже шашку. Особое место заняла она в доме Самохиных – на стене, над хозяйской кроватью. Вскоре огненным колесом прокатилась по Алтаю Гражданская война. Дед и здесь не остался в стороне – воевал за красных. Братоубийственная война сильно его изменила, словно коростой покрылась его душа. По возвращении домой, обнаружив, что многие из его семьи сгинули, Егор стал скрытным и недоверчивым, мало говорил, а шашку надёжно припрятал.

Советская власть ревностно принялась изымать холодное и огнестрельное оружие у населения. В первую очередь принялись за ветеранов Империалистической и Гражданской войны. Его долго таскали на допросы, он упрямился и повторял суровому чекисту, что сгинуло, дескать, оружие в пылу гражданских сражений. Учинили обыск, перевернули всё вверх дном в доме, в сарае, в скотном дворе, на сеновале, даже в курятник забрались, но кроме паутины и вони ничего не нашли.

Долго его держали под арестом, не доверяли: в Империалистическую до ефрейтора дослужился, не сразу на сторону красных перешёл, долго раздумывал, за брата – разведчика белых, вступился. Егор же терпел побои и пытки, а на всех допросах пожимал плечами: «Дак, где ж я вам найду шашку-то? Она давно где-то в полях сгнила». Не добившись от него путного слова, отпустили домой, при этом наказав местным осведомителям, ярым коммунистам, присматривать за «ненадёжным элементом». Надо же, как жизнь повернулась, былой казак, воевавший за свободу русского народа от угнетателей-буржуев, стал ненадёжным элементом. Он понимал, почему к казакам возникло недоверие – казаки всегда были опорой царя, а в Гражданскую стали главной ударной и идейной силой белых. Он краем уха слышал, что недавно прошли страшные гонения на казаков; узнал, как проходило «расказачивание» на Дону и Кубани – земля слухами всегда полнилась, да и свидетели того стали нет-нет да появляться. Говорили меж собой тихо, знали, что и тут, в Сибири, следует готовиться к худшему.

Шашку ту нашёл уже внук Егора – Дмитрий, когда полез на крышу боровок переложить. Раскопал землю вокруг кирпичной кладки и совершенно случайно наткнулся на тканный свёрток с красивыми ножнами. На все вопросы дед отмахивался, боялся говорить, но горячему парню было не уступить в упрямстве. Дед покряхтел в кулак, помялся и поведал тайну сей находки:

– С этой шашкой я воевал в Первую мировую. Потом в Гражданская. А после Гражданскую, а после случилось расказачивание. Потому и спрятал, приберёг на всякий случай….

– Как это «расказачивание»? По истории такого не помню что-то! – оживился парень.

– Хе, ясно-дело не помнишь, об этом и не писали в книжках. Как это тебе там напишут, что тысячи казаков расстреляли только за то, что они казаками были?!

– То есть как это? – в голове не укладывались слова деда.

Дед нехотя отмахнулся:

– Потом расскажу, сейчас недосуг…

Дмитрий вертел в руках шашку, рукоять её приятно лежала в ладони, он попробовал взмахнуть ей, та молнией рассекла воздух. В глазах его озорно заблестели бесовские огоньки, парень воодушевился:

– Вот это находка! Она же до сих пор острая как бритва!

– На кой тебе это? Оставь. Уже другие времена, не этим теперь воюют, – с напускным безразличием рассуждал дед.

Дмитрий с жалостью посмотрел на блестящий клинок, провёл пальцами по острому лезвию, ещё помнивший ладони деда Егора, оценил остроту и вдел в ножны, но мыслей своих не оставил и с озорством принялся упрашивать:

– А управляться с ним научишь?

Егор поправил седые усы, серьёзно исподлобья поглядел на парня и загадочно ответил:

– Посмотрим, на что ты гож.

Сам дед Егор не раз примечал, что в парне бушует казацкая кровь – он прекрасно держался верхом даже на неосёдланной лошади. Когда начал поучать мальца джигитовке, тринадцатилетний парнишка хватал всё налету: ловко вставал на круп лошади, пролезал на бегу под брюхом, спрыгивал и вновь вскакивал в седло. О таком чудачестве деда вскоре уже знал весь околоток. Егор с усмешкой отшучивался: «В цирк парня готовлю». И постепенно кривотолки стихли.

А тут ещё малец на шашку наткнулся, а это холодное оружие, за такое могут и в тюрьму посадить. Здесь нужно было по-другому. Тогда Егор приготовил кожи сыромятной, сплёл нагайку и стал юношу поучать с ней управляться. До казацкого оружия дело не дошло – дед помер на Покров. Шашка тоже куда-то запропастилась…

Матвей Егорыч с облегчением вздохнул – теперь уж точно парень забудет про свою затею. Но в сердце затаился страх – стал за сына бояться, видя его неутомимую лихость и бесстрашие.

Год, когда помер дед Егор, для Дмитрия был самым тяжёлым. Поначалу он места себе не находил, глубоко и болезненно переживал его кончину. Не знал он и про наказ дедов, что перед смертью был дан отцу: «Парень крепко к нашей воинской науке прикипел. Сам, поди, видал, что он на коне вытворяет, сущий бес… Сейчас у него кровь в жилах кипит, горячий шибко, но погляди, придёт время, кровь поостынет, в зрелось духовную взойдёт и разумнее станет, тогда и можно ему мою шашку отдать… А упражнения, коими его учил, пусть не оставляет, может сгодится в жизни…»

Про тот разговор, конечно, отец не рассказал. Вскоре проводил сына в армию. и всё забылось.

Спустя два года Дмитрий вернулся другим, возмужавшим и забыл былые увлечения. Теперь его больше интересовали девушки, а не оружие. Да и девушки вились вокруг него цветастой стайкой: сначала Лида поманила пальчиком, потом Танюшка подолом вокруг него крутила, тут ещё и Серафима парню приглянулась, нет-нет да и засматривался на миловидную девушку, а тут ещё и Глашка проходу не давала. Выбирай любую – всякая рада за бравого парня пойти замуж.

8.

Дмитрий иногда заглядывал к старушке: то забор от метелей падал и ломал яблоньку, то вьюгой железный лист с крыши срывало и уносило в чужие огороды, то ещё что-то случалось у одинокой пожилой женщины. Самохины всегда откликались на чужую беду, ничего взамен не просили – у вдовицы последнее дело деньги брать.

После сделанной работы бабушка усаживала парня за стол и угощала пирогами да шанежками, ватрушками да хворостом. Всё, что было в её запасах, хранящееся в холодной кладовой, тащила на стол.

Серафима, услышав знакомый басистый голос, быстро оставляла свои учебники и тетрадки, на цыпочках кралась к занавеске и тихонько выглядывала сквозь неё. Пару раз Дмитрий даже поймал девчонку за этим занятием, но виду не подал. Спустя некоторое время Серафима всё же выходила из своего убежища, увлекаемая сердобольной и дотошной Агафьей.

– Вот и садись с нами и поешь! Чего над книжками чахнуть? И в чём душа держится! – приговаривала бабушка, усаживая девушку за стол.

Дмитрий на девчонку украдкой поглядывал, а та и виду не подавала, что парень ей нравится. Но разве щёки заставишь не краснеть? Хоть и скрывала она своё смущение, однако не всегда это у неё получалось. Было в нём какое-то необъяснимое обаяние и притягательность, что заставляло потерять голову, но Серафима каждый раз себе внушала, что это лишь мимолётное увлечение, симпатия и не более. Всеми силами она уговаривала себя, что для Дмитрия её чувства как медная монетка в его копилку: вниманье девушек ему льстило, подпитывало мужское самолюбие. Но не хотелось Серафиме стать одной из толпы его поклонниц, мучительно переживающих неразделённую любовь. Тем более, что он уже выбрал себе невесту. Все колхозные бабы знали, что к нему в гараж частенько заглядывала Танюшка Мельникова. Она звала парня на гулянья, пироги утром ему таскала в гараж, стало быть, невеститься начала. Каждый вечер люди видели Мельникову дочку рука об руку с Самохиным, загодя женили, ждали вестей о сватовстве. Девушка радовалась, хлопотала о подвенечном платье, грезила о счастливой семейной жизни. Но с недавнего времени что-то колючее стало появляться в их общении.

– Давеча ты ездил за сеном? – как бы невзначай вспомнила Татьяна во время прогулки с Дмитрием.

– Ну было, – нехотя подтвердил он, вышагивая неторопливо и потягивая широкими ноздрями морозный декабрьский воздух.

– И Серафиму с собой взяли?..

– И что? Тебе какое дело? – ни с того ни с сего взъерошился парень и на миг остановился, вынул из кармана пачку папирос и закурил.

– Да никакого, – испуганно повела плечами девушка и хотела было сглотнуть подступившие к горлу обидные слова, секунду помедлила, но всё же сказала: – Какая из неё помощница? Она ведь некудышная, малохольная! С неё помощи, как с козла молока…

Дмитрий резко остановился, словно в землю врос, с головы до ног окинул её колючим взглядом, пристально посмотрел в глаза:

– А тебе что за печаль?

Хочешь-не хочешь, а ответ держать придётся, Татьяна сникла, закусив губу до боли – вот и первые дрязги меж ними появились, судорожно прикинула, как избежать ссоры:

– Да никакой печали… – как можно безразличнее ответила она. – Просто, если нужна была помощь, звал бы меня. Уж сено-то метать я умею! Сколько с отцом ездила, уж не упомнить!

– Посмотрим, – как-то угрюмо процедил он сквозь зубы, выпуская густой дым из ноздрей.

Пол улицы шагали молча, Татьяна прикидывала, стоит ли серьёзный разговор начинать или лучше погодить, не торопиться.

– Ты в пятницу в гости зайдёшь? – как можно мягче спросила девушка, нежно взяв его за локоть.

– Зачем? – пренебрежительно пробасил он в ответ.

– Да так, просто… Думала, что ты соскучился… Так зайдёшь ко мне?

Парень шёл молча, вечерний снежок весело похрустывал под ногами, на небе высыпало множество звёзд. В окнах понемногу гас свет, но в нескольких домах ещё топились печи, дымок их труб поднимался кверху сизым столбом и пропадал в ночном небе. Вдалеке показался дом Татьяны, Дмитрий замедлил шаг, остановился и аккуратно высвободил свой локоть из нежных девичьих рук:

– До ворот провожать не буду! Тут попрощаемся.

Татьяна замерла, наблюдая за каждым движением любимого, он докурил папиросу, немного помял окурок пальцами, потом бросил его куда-то в сугроб и как-то чёрство сказал:

– Ну, я пошёл.

– Так ты придёшь? – растерянно пролепетала она и вновь потянула его за рукав.

– Посмотрим… – холодно ответил Дмитрий и высвободил свою руку из онемевших тонких пальчиков девушки, повернулся и зашагал прочь. Она долго смотрела ему вслед и недоумевала, какая кошка меж ними пробежала.

«Разозлила? Обидела? – судорожно припоминала девушка все сказанные слова. – Ведь ничего плохого не сказала! Только про Серафимку… Но ведь она, действительно, растяпа! Давеча полное ведро молока опрокинула!»

К горлу подступил комок, слёзы защекотали холодные щёки. Девушка, утерев мокрые дорожки пуховой варежкой, побрела домой.

9.

Месяцы летели неумолимо. Долгая зима осталась позади. Весна принесла немало хлопот – снег начал таять быстро и дружно. Все мартовские каникулы Серафима помогала бабушке по хозяйству: крыша прохудилась и в дом через потолок просочилась талая вода. Два дня девушка сталкивала снег с крыши, взобравшись на ветхую веранду. Остальные дни они вместе с Агафьей отгребали снег от дома: неровен час, припечёт сильнее солнышко, и просочится вода сквозь завалинку прямо в подпол, где хранятся припасы на зиму и картошка.

Не успел снег сойти, как с холмов хлынула талая вода. Она стекала вниз по переулкам в речку, размывала овраги, стягивала грязь вперемешку с прошлогодней травой на проезжую часть и в огороды людей. В это время мужики около своих домов дружно прорубали отводы для спуска талой воды. Весёлые ручейки журчали у каждого дома. Дети гурьбой копошились на улице и пускали кораблики из берёзовой коры и бумаги.

Серафима каждую субботу ждала с нетерпением приход почтальона. Он приносил долгожданную весточку от тётки. Из скупых и редких писем она узнала, что старший Алексей начал заниматься спортом, Лизка учится в четвёртом на «отлично», Славка упрашивает мать отдать его в школу в шесть лет, а Иришка пошла в детский сад и начала помногу говорить. Иногда в таких письмах Лёшка делал небольшие вкладыши-приписки, где рассказывал об их буднях, трудностях и редких радостях. За последние месяцы Лёшка стал самым близким другом Серафимы, хоть и был её младше, однако рассуждал совсем как взрослый: «Сегодня много писать не буду: уроки сам не сделал, а ещё у Лизки проверять нужно. Мамка устроилась на ферму, и получает пока маловато. Отец подал какие-то документы на неё, и скоро будет суд. Я думаю, из-за дома. Мать вечерами плачет. Говорит, что теперь мы совсем денег не увидим, будем жить как нищие на папертивпроголодь».

В следующем письме он писал веселее, настроение у парня изменилось, и это радовало Серафиму:

«Не переживай, старушка, осталось немного, потерпи ещё чуток. Мамка обещала к лету нашу комнату переделать. Кстати, в нашем доме большие окна. Дом построен недавно, по-современному. Здесь зал, кухня, спальня и коридор. Представляешь, здесь даже есть небольшая ванная с туалетом. Не нужно баню топить и на улицу по малой нужде бегать. Горячая вода от титана, мы его топим по средам и субботам. Есть большая печь. От неё долго в доме тепло. Зал тут настолько большой, что мамка решила из него сделать две комнаты для нас. Я думаю, тебе здесь понравится. Иришка о тебе часто спрашивает, а Лизка жалуется, что уроки делать без тебя намного скучнее. Но она старается, учится на одни «пятёрки». Славка тоже передаёт «привет» и обещает, что сделает для тебя двухместный велосипед, чтобы с тобой кататься по улицам (осталось найти запчасти). Мы тебя ждём! Приезжай поскорее!»

А два месяца назад он вдруг замолчал, последнее письмо от тётки было скупым:

«Работаю. Денег ни на что не хватает. Придётся на подработку устраиваться. Бабушке Агаше скажи, что денег выслать сейчас не могу, но по возможности отправлю. Поблагодари её от меня и сама там помогай ей, не забывай».

* * *

В конце апреля люди вышли на огороды и принялись убирать оставшийся по осени мусор, сжигали сухую траву, складывали высокие навозные грядки под бахчу, перекапывали огороды под лук и чеснок. Серафима эти дни коротала в обществе бабушки Агафьи: помощь старушке требовалась постоянная, и бросить её одну на двадцати сотках было совестно.

– Ты, Симушка, не торопись! Сейчас покажу тебе, где вскопать нужно. Дай только за лопатою схожу!

Старушка тащила лопату чуть ли не волоком – по зиме переболев гриппом, стала быстрее уставать, а сила в руках как-то внезапно поубавилась.

– Ну вот. Ты мне латочку небольшую вот тут вскопай, я посажу лук с чесноком. Ты, поди, совсем не знаешь. Сегодня же «луковый день».

– Нет. Почему «луковый»?

– Если в этот день посадить лук и чеснок, то урожай будет хороший!

Девушка беспрекословно выполняла все наказы бабушки. Упрямо ковыряла плотную, слежавшуюся за зиму землю, переворачивала неподъёмные пласты, выравнивала грядку, чтобы на ней не осталось ни единого земляного камушка.

– Ведро там зольное стоит. Притащи его сюда!

– А зачем, бабушка?

– Так ты чего, всю жизнь в деревне живёшь и не знаешь, для чего золой землю посыпают?

– Не знаю. Как-то не спрашивала у мамы, – пожала плечами девушка.

– О-о, это самое лучшее удобрение, и от луковых червей защитит.

Девушка никогда не касалась огородных дел: в саду управлялся отец, в огороде – мать. Она лишь помогала родителям поливать грядки или выпалывать сорняки. А теперь, как заправская огородница, орудовала лопатой, а бабушка копошилась рядом и дёргала прошлогодние будылья у забора.

– Ну, чего там Любка пишет? – вдруг спохватилась старушка, отряхивая о передник запачканные ладони. – Нынче приедет?

Серафима задумалась на мгновение, живость в глазах куда-то пропала, она погрустнела:

– Третью неделю нет писем. Думаю, может, съездить и проведать их. Посмотрю, как они живут. Лёшка писал, что суд у них будет…

– Съездить-то, конечно, надо, мало ли что у них там произошло. Родственники всё-таки. Дмитрий же в райцентр снаряжался, поди, ещё не съездил. Давай-ка я спрошу?

Девушка густо покраснела, но продолжала ковырять лопатой землю, так и не ответив бабушке.

Вмиг ополоснув руки в бочке и утерев их о передник, бабушка скрылась из глаз. Явилась она нескоро, Серафима успела сделать грядку и утоптать дорожки. Солнце опускалось к горизонту, и становилось холодно.

– Ну, и хорошо! – послышался голос Агафьи. – Там сколько их у тебя? Три! Боже мой, куды их садить-то? Ну, Димка, ну удружил!

Из-за дома показалась бабушка, бодро семенившая за Самохиным. Парень нёс ведро, из которого торчали саженцы. Остановившись, он поставил ведро и улыбающимися глазами взглянул на девушку.

– Ну, вот, Симушка, ещё и яблоньки посадим, – довольно проговорила Агафья, склонившись над ведром и осматривая каждое растение. – Хорошие саженцы, сильные. Внуча, подай-ка лопату. (Серафима послушно выдернула инструмент из земли и передала Дмитрию.) А теперь пойдём-ка искать места для этих красавчиков, – обратилась она уже к парню.

Дмитрий игриво подмигнул девушке и послушно пошёл за старушкой. Бабушка командовала как заправский бригадир. Яблоньки она решила посадить недалеко от дома, чтобы весной любоваться ими во время цветенья и наслаждаться пьянящим ароматом. Парень выкопал приличную яму – по колено вглубь, отбросил лопату и с радостно выдохнул:

– Ямка готова. А перегной есть?

– Ой, да возле скотного двора, – махнула бабушка в сторону покосившегося глинобитного строения.

Серафима подхватила вёдра и с готовностью предложила:

– Я натаскаю!

Агафья, довольная тем, что дело спорилось гораздо быстрее, чем она себе представляла, принялась энергично отгребать граблями мусор, освобождая место под посадки:

– Не успели сжечь картофельную ботву-то, – досадовала старушка. – Давай-ка у забора ещё один посадим! Помнится, ты в райцентр снаряжался?

– Ну да. А чего надо? Привезти чего-нибудь?

– Да нет. Симушка к родственникам собралась, а наши автобусы ходят как попало. Довезёшь?

Дмитрий копал ямку, а сам улыбался, поглядывая на девушку, возившуюся у кучи перегноя.

– Да не вопрос, бабушка! Вдвоём всегда веселее! – и снова подмигнул Серафиме, подошедшей с полными вёдрами.

– Ну вот и сладились, – довольно сказала бабушка и тут же шёпотом обратилась к девушке: – Ты тихонько к нему в кабину сядешь, а обратно уж своим ходом. Заодно и гостинцы от нас увезёшь: медок, сыра, колбасы домашней. Не на себе же волочить сумки?!

Серафима лишь смущённо кивнула.

… «А надо ли было с ним договариваться? – вертелась назойливая мысль и не давала покоя. – Что я сама, что ли, не доберусь? Ну, ей-богу, как с маленькой!» Серафима ворочалась на кровати и не могла уснуть. почему-то постель ей казалась жёсткой. Она злилась, думала, а сон никак не приходил. «Опять же, смеяться надо мной будет, подшучивать. Достаточно с меня и тогдашних приключений! Да и девушка у него есть. О свадьбе по селу судачат. Поеду с ним, и сплетни поползут, мол, Таньку на Серафиму сменял. А мне на кой эти сплетни?!»

Мысли о Дмитрии никак не желали её покинуть. Вспомнилось, как ездили за сеном и как он участливо помогал всю зиму. Кое-как дождавшись рассвета, решила уйти тайком, пока бабушка доит корову. Однако проскользнуть мимо старушки не удалось. Агафья быстро вернулась с полным ведром. Белая пузырящаяся пенка аппетитно колыхалась в ведре. По дому разнеслись запахи парного молока, сена и навоза. Бабушка поставила трёхлитровую банку, уложила в неё воронку с марлей, процедила парное кружево и принялась убирать вёдра и посуду.

– Чего ж ты не снедаешь³? Меня дожидаесся? Так уже седьмой час! Торопись! Дмитрий, поди, ужо, за воротами!

Досадуя на бабушку и злясь на себя, Серафима умяла пару блинов, и быстро одевшись, вынырнула на улицу, твёрдо для себя решив, что не поедет с Самохиным.

– Серафима! – окликнул её знакомый голос.

От неожиданности девушка вздрогнула и, словно застигнутая врасплох, опасливо обернулась. Дмитрий с интересом наблюдал, как она почти бегом выбежала из дома, совсем не заметив, что поодаль её дожидается грузовик. Серафима окинула его досадным взглядом и неспеша направилась к машине. Парень широко улыбался, что ещё больше её злило: «Сейчас опять подтрунивать начнёт!» Но Дмитрий поздоровался и без лишних разговоров помог взобраться в кабину и подал ей тяжёлую сумку с гостинцами.

Всю дорогу она молчала, слушая невероятные жизненные истории задорного водителя. Парень беззлобно шутил и смеялся, а девушка вяло улыбалась ему. Не зря в народе говорили, что Дмитрий – балагур. Но весёлые байки её не радовали: на сердце почему-то было тяжело. Когда грузовик въехал в райцентр, смешанные и противоречивые чувства с новой силой принялись терзать её: радостное желание увидеться с родными, расспросить Лёшку обо всём, что случилось в их жизни за эти долгие зимние месяцы, сменялось ледяным, спокойным ожиданием чего-то плохого и неминуемого. «Я им всегда буду чужой. Они никогда не станут моей семьёй», – вертелась в голове навязчивая мысль, от которой ей становилось страшно. Может ли человек в окружении родственников быть один как перст? Серафима именно так себя и чувствовала: она была одинока и не одинока одновременно. Тётка перестала интересоваться жизнью племянницы, да и раньше она довольствовалась парой сухих фраз о племяннице. Родня – это не оплот твоего счастливого существования, это не защита от одиночества и житейских неприятностей. В свои шестнадцать Серафима уже многое осознавала, но именно сейчас, когда впереди маячили выпускные экзамены и предстоял непростой выбор жизненного пути, ей особенно не хватало понимания и поддержки от близких. Пусть даже это была семья тётки, но она всё равно ощущалась родной и желанной.

Попрощавшись с Самохиным, девушка неспеша направилась по адресу, указанному на конверте. Не зная села, блуждала несколько часов, пока очередной прохожий не довёл её до нужной улицы, где, действительно, в основном стояли старые приземистые домики. И лишь в конце возвышался высокий дом, который так подробно и с любовью описал Алексей. Низкий забор и крашенная синяя калитка. За оградой стоял ровный и аккуратный, недавно крашенный дом с большими окнами, без ставней. Рядом расцвели липы, оттого повсюду разливался приятный, сладко-медовый пьянящий аромат.

Серафима крадучись зашла во двор. Дом и впрямь был новый, из брёвен, ещё не обшитый рейками и не покрашен, как следовало бы. Она обошла его кругом – позади находился небольшой огородик с яблонями и смородиной, вдоль забора ершилась малина.

– А ты кто такая? – внезапно окликнула Серафиму женщина, с неподдельным любопытством оглядывающая незнакомку с ног до головы.

Девушка от неожиданности бросила первое, что пришло в голову:

– Так я в гости … к тётке…

Женщина недоверчиво посмотрела на девушку и тут же нашлась:

– Так рабочий день. Тётка твоя на работе! А как зовут её?

– Любовь, – растерянно проговорила Серафима.

– Ну-ну, – в той же недоверчивой манере подтвердила она и, немного постояв у забора, отошла и вернулась к своим занятиям.

Серафима села на скамейку под деревом в ожидании хозяев. «Что же, я без подарков малым? Нехорошо. Нужно купить хотя бы игрушек…» – спохватилась Серафима, судорожно прикидывая, где она видела магазин и вынимая кошелёк из сумки, направилась было на выход. Вдруг дверь калитки протяжно скрипнула, во дворе послышались весёлые голоса. Девушка нерешительно выглянула из-за угла. Лёшка шёл вместе с Лизой и что-то ей увлечённо рассказывал, жестикулируя руками, но увидев нежданную гостью остановился и онемел, замолкнув на полуслове.

– Се-ра-фи-ма! – радостно кинулась к ней Лизка обнимать. – А мы не ждали тебя! Как здорово, что ты приехала!

Лизка подбежала и обхватила её шею своими тоненькими ручками. Лёшка сдержанно подошёл ближе и смущённо молчал. Оторвав от себя сестру, Серафима виновато промолвила, глядя то на брата, то на сестру:

– Так получилось. Я в мае хотела, – и с укором добавила, – но ни одного письма за две недели не получила!

Лёшка виновато улыбнулся, понял, что взгляд предназначался только ему и никому иному, но ни слова не проронил, молча отпер дверь и вошёл в дом.

– Входи, – коротко приказал, разуваясь на старом пошарпанном половичке, и в той же суровой манере обратился к Серафиме: – Чай будешь? Погрею?!

– Да, проголодалась, – протянула Серафима, тайком оглядываясь кругом.

Лёша, деловито хозяйничавший у плиты, не замечал удивления сестры или делал вид, что не замечает.

– Дом такой, как ты описывал! Красивый! – с восторгом выдохнула девушка.

Лёшка украдкой бросил на неё взгляд, но промолчал.

– Мамка на суд поехала! – вклинилась в разговор Лизка. – А нам Славку с Иркой скоро забирать из садика. Пойдёшь с нами? Мы тебе всё здесь покажем: и школу, и детский сад! Тут магазины есть! В них столько всего! Ты себе не представляешь!

Девушка наблюдала за долговязой и угловатой сестрёнкой и невольно улыбалась. Совершенно не слушая сухие замечания брата, она радостно скакала по кухне, суетливо собирала на стол, подпевала, тут же что-то с жаром рассказывала, а тоненькие косички забавно прыгали вместе с ней. Лизка ещё не умела скрывать свои чувства, и она радовалась от всей души приезду «доброй и хорошей» сестры. Серафима, сама того не желая, заразилась от неё этим неудержимым позитивным настроением, принялась рассказывать о своей жизни в деревне, мимолётно упрекая брата в том, что не удосужился написать даже пару строк, из-за чего заставил её изрядно поволноваться. Алексей держал молчаливую оборону: не пытался ни оправдаться, ни отшутиться, что чаще всего делал раньше, совершив какую-нибудь оплошность.

После скромного чаепития с хлебом и салом отправились на «экскурсию». Лизка щебетала без умолку, утаскивая гостью за руку в магазин игрушек или в мебельный, где мама хотела купить модный шкаф. Серафима послушно следовала за сестрёнкой, невольно поддавшись её детскому обаянию. Лёшка вышагивал лениво и всё время отставал от них. Прогулка по райцентру никак не поменяла настроения парня, он напряжённо молчал, а когда забрали Славку с Иркой из детского сада, вовсе принялся ворчать на них всю обратную дорогу.

Серафима удивлялась переменам в брате: не узнавала в этом хмуром подростке когда-то жизнерадостного мальчишку. Она помнила его улыбающимся, он никогда не грустил и не злился, по крайней мере при ней, а тут затих, слова не вытянешь, а глянет бирюком – и вовсе сердце замирает.

– Вы идите, я по делам схожу, – вдруг спохватился у самого дома Лёшка. Серафима не успела возразить, когда он уже мчался прочь по улице.

– Лиза, что это с ним?

Девочка пожала плечами. Все разговоры прекратились, лишь только переступили порог дома.

На звук хлопнувшей двери выскочила тётка. Она окинула недоверчивым взглядом Серафиму, в её глазах промелькнула тревога и с лёгкостью можно было догадаться, о чём в этот миг она подумала: «Зачем приехала? Неужто что-то случилось?» Но в другое мгновенье, она вновь приняла на себя невозмутимы вид и, вытирая руки о старый полинялый передник, с облегчением сказала:

– Наконец-то пришли! Серафима! Здравствуй! А чего не написала, что приедешь? Ну проходи! – и спохватилась. – А Лёшка где? Куда опять унёсся?

– Сказал – по делам, – как можно ровнее ответила Лизка, направившись в свою комнату, минуя кухню.

– Скоро будем ужинать! – крикнула ей вдогонку мать. – Малыми займись, переодень их!

Серафима прошла на кухню вслед за тёткой, но увидев мужчину, вальяжно сидящего за столом, остановилась и замерла в дверном проёме.

– Ну, проходи-проходи, будем знакомиться! – как можно дружелюбнее пригласил он жестом, но кривая ухмылка отталкивала и гнала прочь.

Девушка сделала над собой усилие, чтобы сесть рядом с незнакомым и неприятным мужчиной.

– Миша, я тебе рассказывала, это моя племянница, она осталась без родных, – сбивчиво попыталась объяснить Люба, виновато отводя глаза от пронзительного и тяжёлого взгляда мужчины.

Мужчина пристально смотрел на девушку, потом медленно закурил папиросу, придвинул к себе ближе хрустальную пепельницу, стряхнул пепел желтоватыми пальцами, ещё раз внимательно оглядел девушку и лениво, как будто невзначай протянул ей широкую грубую ладонь:

– Михаил.

Девушка последовала его примеру и с напускной важностью, пытаясь придать своему голосу твёрдость, ответила:

– Серафима.

– Вот и будем знакомы, – крепко сжав её ладонь, процедил сквозь зубы мужчина, не выпуская изо рта папиросы. – К нам надолго?

Девушка пожала плечами:

– Да нет, погостить хотелось. Давно не виделись, – и виновато спохватилась: – Я тут гостинцев от бабушки привезла.

– Ой, да не надо было, – с лисьими ужимками заговорила Любка, жадно перенимая из рук девушки сумки. – Мы, итак, Агафье всем обязаны. Это я ей должна всякую всячину везти.

Серафима уселась на облупленный табурет и принялась осматривать комнату. Мебели в кухне было мало, и от того кухня казалась огромной: раковина, буфет с посудой, шкаф для крупы и обеденный стол с четырьмя табуретами.

– да, давненько не виделись. Так с декабря уж, почитай, четыре месяца, – помешивая в кастрюле суп, протянула Любка.

В такой неловкой обстановке Серафима была вынуждена коротать весь вечер. Даже семейный ужин не развеял смущения, которое завладело всем её существом. Лёшка пришёл после девяти. В это время все готовились ко сну, а Серафима играла с Иришкой в комнате. Она решила дождаться, когда парень зайдёт к ним, чтобы расспросить его об этом Мишу. В этот момент на кухне послышались женская ругань и хлесткие удары, по-видимому, полотенцем:

– Ах ты, паскудник! Опять вздумал сбегать! Да я тебе! Ну-ка постой!

– Ты погоди, Люба, я с ним сам поговорю! Иди, иди!

Девушка посмотрела на Ирку, та испуганно кинулась к ней и обхватила её шею. Лизка, бросив свои занятия, тоже пугливо покосилась на старшую сестру.

– Сейчас бить будут! – прошептала она и съёжилась так, словно это её собираются ударить.

И, действительно, послышался торопливый топот, и на какой-то миг всё в доме затихло. Откуда-то из глубины дома слышался низкий и напористый мужской голос:

– Я кого спрашиваю? Ну, отвечай!

Серафима притихла, силясь разобрать слова. Лёшка что-то невнятное отвечал, а мужик басисто ревел:

– Мать переживает за тебя, а ты цирк тут устраиваешь! Снимай штаны! Живо! Пороть тебя буду, как и обещал!

В ответ послышался дерзкий мальчишеский голос:

– Ты мне не отец, чтоб лупить! Ещё раз тронешь – совсем из дому сбегу!

Затем – глухое бурчанье, потом шаги и стук двери. Серафима выглянула в окно, за калиткой мелькнула фигура Лёшки. Она сунула куклу Иришке и бегом побежала одеваться. Дядя Миша проводил её тяжёлым взглядом, закуривая на кухне очередную папиросу.

Лёшку она догнала только в конце улицы. Он шёл остервенело, словно вбивая пятки в землю. Парень сильно вытянулся за прошедшие месяцы и уже был почти вровень с девушкой.

– Постой! Постой же! – хватала она за рукав парня, но тот вырывался и шёл прочь, а она почти кричала ему вслед: – От меня-то ты зачем бежишь?

Лёшка сделал ещё несколько шагов, потом резко остановился и крутнулся на пятках. В его глазах сияла неутолимая тоска, словно им завладело горе, которое невозможно пережить, которое точит и мучает его, следует по пятам и не даёт покоя. И этот взгляд почти взрослого мужчины, который хоть и был ещё щупленьким с длинной шеей и нескладным телом, но уже сейчас в нём угадывался твёрдый, упрямый, а, может, даже непримиримый характер.

– Толком расскажи, что у вас происходит?! – с тревогой проговорила Серафима.

Глаза его сверкали яростными огоньками, но рассказать всё он не смел, лишь сильнее сжал губы до белизны.

– Он часто тебя бьёт? – тихо и несмело спросила Серафима.

В кромешной темноте звёздной весенней ночи его глаза сверкали отчаяньем и обидой, ещё не возмужавший и не окрепший парень был уязвлён до глубины души.

– Куда ты идёшь? – не унималась Серафима, неминуемо сокращая расстояние и стремясь взять его за руку.

– Не ходи за мной! Иди домой! Чего ты привязалась? – вскричал Лёшка, размахивая руками, словно отгоняя сестру от себя. – Ей лучше будет, если я не вернусь!

Только сейчас Серафима догадалась, что происходило все эти месяцы в его семье. Он был предан матерью, и простить ей этого не мог: она уходила в другую комнату каждый раз, когда этот пришлый мужик унизительно избивал парня старым солдатским ремнём. Серафима чувствовала, что в брате что-то надломилось, он страдал и метался от этой внутренней боли…

– Я его убью! – внезапно сквозь зубы процедил он.

Девушка испуганно вцепилась в его руку, заглядывая в бездонные карие глаза, он отводил взгляд. Серафима тихо притянула к себе брата и обняла, уткнувшись в его плечо, слёзы потекли по её щекам – она всё поняла, и ей вдруг стало больно где-то внутри, где бьётся сердце.

– Не вздумай! Ты не такой! Ты сильнее! –сбивчиво шептала она.

Лёшка слегка обнял сестру, его руки дрожали, но говорить он не мог – предательски дёрнулись губы, и он с силой до крови их закусил, сглатывая подступившие слёзы.

Возвратились домой, когда все уже спали. Любка не вышла даже встретить, не то, чтобы поговорить с сыном. В зале на диване посапывали меньшие, Лёшке и Серафиме постелили на полу.

В её голове кружился разговор, каждое слово застряло в памяти, как репей: «Ты больше не сбегай. Только хуже сделаешь. Сам понимаешь, что взрослого человека не переделаешь. Ты лучше в техникум поступай, пару месяцев доучишься и поступай». А он шептал, уткнувшись в её плечо: «Мы переехали сюда, всё изменилось, стало только хуже. Думал – счастливо здесь заживём, по-другому. А мы для мамки чужими стали. Она на меня Лизку с Иркой оставляла, а сама по вечерам где-то пропадала. А два месяца назад привела этого Мишу. Как что не по его – он сразу хватается за ремень. И мать боится ему слово поперёк сказать! Вцепилась в него клещами, ему во всём вторит, меня во всём обвиняет!»

Тишину прервали голоса, Серафима напряжённо прислушалась.

– Так ты за неё опекунские, что ли, получаешь? – слабо донёсся из спальни низкий голос.

– Ага, до восемнадцати.

– А чего она в деревне живёт? Почему ты не забрала её сюда?

– Она сама на этом настаивала. Я думаю, что так будет лучше для неё.

– А потом сюда заберёшь? И мне её тоже кормить придётся? В добавок к четырем малым?

Женщина недовольно выдохнула:

– Ну, поди, уж не тебе их кормить. На мне они все, голубчики, висят.

– Не знаю. Тут и без неё теснота, а с ней вообще друг на дружке спать будем. (Женщина шумно вздохнула.) А то гляди… Она не твоя дочь, пусть сама устраивается как-нибудь – уже взрослая. Нам твоих ещё на ноги поднимать нужно.

– Это и её дом, – категорично выпалила Любка.

– Как это?

– Я её дом продала, прежде чем этот купить. Это по закону так.

– И ты ей ещё скажи об этом, – хмыкнул мужчина.

– Не кури в постели! – сердито одёрнула тётка, скрипнула кровать, послышались шаги. – Хочешь, чтобы мы все сгорели от твоей папиросы?

– От папиросы ещё никто не сгорел!

– Много ты знаешь! – огрызнулась Любка и, немного подумав, сердито добавила: – Мне и Борьки хватает. Суд был, присудили мне выплачивать полторы тыщи рублей. Не хватало, чтобы и Серафима потребовала вернуть эти деньги!

– Вот ты и молчи. Погостит немного и уедет. Да и вообще, она учиться собралась… На кого она хотела.

– Не знаю. Мы об этом не говорили, – растерянно проговорила Любка.

– Ну вот. А там и комнату в общежитии ей дадут. Со временем и личное жильё получит. Зачем ей сюда возвращаться? Не резон!

Любка промолчала.

Вскоре в доме всё затихло. Громко и тяжело захрапел Миша, ему вторил глухой храп тётки. Серафима сидела на постели и плакала. Ещё не рассвело, когда она покинула дом, даже не попрощавшись с родственниками.

10.

Старые ходики отмерили полдень, на кухне стало оживлённо, бабушка Агафья копошилась на веранде у плиты.

– Так я и не знаю, что с ней там приключилось. Молчит, – в пол голоса сетовала старушка, разговаривая с кем-то на кухне.

Серафима на миг оторвала голову от подушки, прислушалась.

– Может, обидела её тётка… – донёсся тихий басовитый голос молодой женщины.

– Ох, Матрёна, не знаю. Кабы чего дурного там не произошло. Попробую с ней поговорить. Там посмотрим…

– Эх, хорошо Любка устроилась. Нажаловалась, что в нужде, и ни копейки девчонке не отправляет, а она здесь, бедная, надсаживается на ферме. Хоть бы совесть поимела…

– Ишшо не вечер. Отольются кошке мышкины слёзки. Девчонке бы экзамены хорошо сдать, а там поступит, и забудется былое лихо, – и чуть подумав, добавила: – А то, что Симушка умеет работать, это даже хорошо, в городе одна не пропадёт. Помяни моё слово!

Дверь гулко хлопнула, голоса женщин звучали глухо с улицы.

Неведомо сколько девушка проспала. Тело всё ныло, слушалось нéхотя, каждое движение отзывалось болью. Вставать не хотелось, долго лежала, уставившись в потолок, слушала шорохи дома, тиканье часов, завывание ветра и скрип ставней.

За окном сгущались сумерки, в кухне зажегся свет и дом ожил в хлопотах старушки: забрякала посуда, заскрипела дверка печи, защёлкали дрова, забурлила вода в чугунке, и вскоре потянуло по всем комнатам ароматом свежесваренных щей.

Агафья заглянула в комнату, долго присматривалась в полутьме – спит ли девчонка или нет, неуверенно спросила:

– Вечерять пойдём?

Серафима пошевелилась, швыркнула носом. Старушка присела на край кровати, провела по ногам тёплой ладонью:

– Ну и чего ты? чего?

– Просто я дурочка! – всхлипнула девушка. – Поверила ей, а она родной дом продала. Теперь я без своего угла осталась.

– Это ещё не горе. Ну и пусть радуется, что обманула тебя, что дом отобрала, ей всё отольётся, тут не сомневайся, – тепло заговорила старушка, поглаживая её по голове. – Пусть она радуется, что получила своё. А ты живи у меня. Я всё равно одна, а вдвоём нам веселее будет. Да и не обеднею я от куска хлеба и стакана молока.

– Так не могу я у вас постоянно… – не унимая слёз, говорила девушка.

Бабушка задумалась, не знала, как утешить сироту.

– Если стесняешься у меня жить, так знай, что дом твоей прабабки Евдокии целёхонек стоит. Сходи и проведай, может, жить там можно. Какой-никакой, а всё-таки свой угол!

– Этот тот, что в конце улицы?

– Он самый. Подновить его только, а так… Не хочешь со мной, живи отдельно.

– Сергей Иванович уговаривает пойти учиться на ветеринара. Говорит, из меня будет толк.

– Значит, хочешь здесь остаться? Может, это и правильно, как говорится, где родился, там и сгодился.

Конечно, Агафья приободряла девчонку. Она-то знала, что дом, оставшийся после прабабушки Евдокии, был ещё древней родительского: полы перекосились, с потолка от сырости штукатурка частично обвалилась, оставшаяся могла в любую минуту рухнуть на голову. Но как поддержать сироту, чтобы не отчаялась, не разочаровалась в людях и не обозлилась?..

Серафима вытерла слёзы рукавом кофты и неуверенно спросила:

– Разве так бывает, чтобы родственники из-за дома такое творили?

– Ох, внуча, и не такое бывает! Век поживёшь, такое повидаешь, не приведи бог! Есть такие люди, сами свою жизнь выстроить не могут, во всех бедах кого угодно клянут. Вот, например, Любка ухватилась за мужика своего, Борьку, пьяницу несчастного, видите ли, у неё любовь. Он и деньги все в доме пропивал, даже детям не на что было одежды купить, и её, дурочку, колотил, а она с ним нянчилась, пылинки с него сдувала. В итоге осталась одна с оравой ребятишек.

Серафима утирала слёзы, слушала бабушку и никак не могла понять: тётка столько зла ей сотворила, а бабушка её жалеет, называет неразумной и несчастной женщиной. А у этой «несчастной» всё хорошо: и дом есть, и дети, и новый муж. Где ж она несчастная?

– Что ж… Тогда подновим домик немного, потом въезжай и живи. А она пусть от своей жадности лопнет. Бог не Тимошка, видит немножко! Всё ей вернётся, окаянной!

– За что она так со мной? Ведь я с ней честно, а она…

– Ну как сказать?.. Не ты виновата. Любка сама по себе такая. Злая у тебя тётка. Всю жизнь зло на сестру старшую держала и, видно, на тебя держит. Зависть это, зависть и непомерная жадность… – старушка внимательно посмотрела на заплаканную девочку, тяжело вздохнула и осторожно попыталась объяснить девушке: – Видишь ли, не все такие добрые и отзывчивые, какими были твои родители. Мария была тихая и ласковая, никогда дурного слова я от неё не слышала. Брат у них старший был Михаил, на фронт его забрали, там и погиб. А самая младшая из них – Любка. Ох, и своенравная росла. Она была поздним ребёнком в семье, мать и отец в ней души не чаяли, баловали, многое позволяли. Вот и выросла девчонка капризная и себялюбивая. В начале войны Мария окончила курсы медсестёр и вслед за братом на фронт ушла. Всё хозяйство и заботы свалились на плечи Любки. Но война есть война. Всем тогда было тяжело. Из каждой семьи забирали мужей и сыновей. Страшно было…

– Так мама же вернулась! За дедом и бабой потом долго ухаживала!

– Всё верно. Мария вернулась, правда, вся больная. Жила вместе с родителями. А Любка ещё в конце войны выскочила замуж и переехала к мужу. С Борькой она жила плохо, хатёнка маленькая у них, а деток много народилось, как говорят, семеро по лавкам и все есть хотят. Поэтому Любка частенько бегала к родителям и жаловалась на свою несчастную долю. Однажды набралась наглости и предложила поменяться с родителями домами. Но те отказали. Ох, как кричала она на улице: «Вы меня не любите! Вам куды такие хоромы! А у меня орава какая! Вы всё для Машки стараетесь, а про меня забыли! А у Машки ни котёнка, ни ребёнка!» Дед твой был строгий, обрубил её раз и навсегда: «Вышла замуж – живи с мужем. Сама добро наживай, сама хозяйство умножай! Мы как могли помогали, полдвора скотины вам отдали!»

С тех пор Любка забыла дорогу в отчий дом. В то время вернулся твой отец. Мария разрывалась между стариками и больным мужем. А когда умерли родители, тебе уж годика три было, тогда-то и началась настоящая война. Любка, как дочь, имела право на долю в доме, но это по закону, а по-человечески – где ж она была, когда родителям помощь нужна была, уход и забота? Кто их в последний путь провожал? Правильно, Мария! Любка и носа не показала в тот дом. Зато после похорон пришла и такой скандал учинила, не приведи бог! «Отдавай, – говорит, – моё наследство!» Мария тогда ей денег дала в счёт её доли. На эту сумму твоя тётка могла легко купить хороший, добротный дом. Но её муж, пьяница, всё пропил, а Любка продолжала винить сестру во всех своих бедах, вновь требовала деньги, скандалила. Но потом затихла и лет десять молчала. Остальное ты знаешь: взяла опеку над тобой и лихо провернула дельце.

– И что мне тогда делать?

– Решай сама. У тётки твоей умок с ноготок, не вдумчивая она. Если пожалуешься в опеку, то на неё дело заведут, а то и в тюрьму посадют. Ребятишек в детдом заберут. И тебя тоже! Так-то!

Девушка задумалась, в этот момент ей стало жалко не себя, а своих братьев и сестёр: лишать их дома и семьи было бы самым подлым и низким поступком. Пусть Любка была никудышной матерью, пусть творила зло, сама того не понимая, но зачем наказывать детей из-за нерадивой матери? Лишать детей семьи было бы вверх жестокости. А родных Серафима любила, какими бы они ни были: просто других у неё не было.

Тем временем бабушка убежала на кухню и принялась вновь хлопотать у печи, втащила ловко большой противень с ватрушками и пирогами на под⁴, где дышало тепло, подрумянивая сдобу, смазала её гусиным крылом, обмоченном во взбитом яйце, и аккуратно задвинула обратно.

11.

Жизнь потихоньку налаживалась, появилось немало людей, желающих помочь сироте: вся улица интересовалась жизнью Серафимы. К дверям Агафьи несли мёд, мясо, домашнюю колбасу и сыр – сердобольные соседи старались помочь девушке, сокрушались о её нелёгкой судьбе. На что бабушка сердито бурчала: «Что ж, у нас денег, что ли, нет?! Дают подаяние, словно мы безрукие!» Матрёна успокаивала распалившуюся старушку: «Не сердись, люди делают это от доброты». Но Агафья почему-то не испытывала благодарности, а ещё больше негодовала. И не зря она сердилась. Вслед за людской помощью пришли и сплетни: «Девчонка прибедняется, а у самой полна хата добра», «Тётка её зовёт к себе, а та ни в какую. Свободы захотелось», «Казалось, такая скромница, а с Самохиным крутится. Неровен час, в подоле принесёт, будет Любке забот такую ораву воспитывать!»

Дмитрий не обращал внимания на сплетни: о нём и не такое судачили. Парень часто по-соседски заглядывал к бабушке Агафье. Его порой и звать не приходилось: ещё беда не случилась, а он тут как тут, хватается за любое дело. Да и как не помочь по-соседски, когда в доме мужичка нет, и обе, старая да малая, маются и справиться не могут?!

В мае Агафья пригласила на разговор Дмитрия. Гостя старушка угощала чайком да стряпнёй, даже самогон поставила на стол. Дмитрий был в весёлом расположении духа, осмотрел празднично накрытый стол и задорно сказал, подмигнув Серафиме:

– Что-то ты темнишь, бабушка Агаша. Словно на смотрины позвала!

Девушка вздрогнула и поперхнулась чаем.

– Чего говоришь, негодник? Девчонка чуть не захлебнулась кипятком! Я тебя, Дмитрий, позвала о помощи просить, а не шутки шутить. – гневно осадила шутника Агафья. После этих слов парень замолчал и потупил взгляд. Агафья рассудительно продолжила: – Серафима у нас сирота, сам, поди, знаешь, как её тётка обидела. Так вот, просить я тебя хотела, чтоб помог ты ей дом бабушки Дуни привести в надлежащий вид. Дом-то от времени покосился, да и внутри не весть, что твориться, негоже в такой дом заезжать и новую жизнь начинать. А ты парень, как я знаю, толковый, неплохой плотник – помнится, сам родительский дом перестраивал.

Во время неторопливой речи старушки Дмитрий жевал пирог, время от времени посматривал на потупившую взор девчонку, зардевшуюся маковым цветом. Та не могла себе места найти, так испугалась, что и глаз не смела поднять, сидела за столом тихая и рассматривала в чашке плавающие чаинки.

– Мы сходим и посмотрим, что там можно сделать, – бодро сказал парень, встав из-за стола.

Серафима вдруг подскочила на стуле, как ужаленная, и произнесла обиженно и совершенно невпопад:

– Деньги у меня есть!

Дмитрий захохотал громко и раскатисто, по всему было видно – такого ответа он не ожидал.

… Долго осматривали они дом, а когда закончили, Дмитрий сел на завалинку, закурил:

– Конечно, дел тут непочатый край: завалинку надо убирать и фундамент лить, может, нижние брёвна придётся заменить, окна все поменять – уже рассохлись, зимой от них холодом будет тянуть, однозначно пол менять, крышу заново перекроем. Пока всё. Сегодня всё прикину по материалам.

Серафима хлопала глазами и ничего не понимала. Дмитрий огляделся ещё раз, задержал взгляд на печке и подытожил:

– Печь сам переложу.

С этими словами он шагнул на улицу, а девчонка плелась за ним следом, как привязанная.

– Сколько у тебя?

Она неуверенно выпалила:

– Семьдесят пять.

– Негусто, – протянул парень, бросил окурок в землю и придавил носком сапога.

– Так не надо убирать завалинку и окна менять, только пол да потолки сделать! – торопливо высказалась девушка, следуя за ним по пятам.

Дмитрий вышел на крыльцо, неторопливо нашарил пачку папирос в кармане, закурил и, прищурившись, задумчиво ответил:

– Посмотрим.

Каждый раз было трудно разговаривать с ней, слова сами с языка не хотели слетать, будто вымучивал каждое слово, и шутка, как на зло, на ум не приходила. Порой это злило парня и обескураживало – не водилось такого за ним, чтоб как красна девица смущался. И вроде знал он её сызмальства, и дружба меж ними водилась, относился он к ней как к сестрёнке, но всё же, когда она была рядом, в его душе возникали странные необъяснимые чувства, и даже на подвиги вдруг начинало тянуть с непонятной силой. Такое впервые произошло, когда Дмитрию было четырнадцать лет.

Однажды Серафиме купили новый велосипед. Она колесила по переулку и радостно пела песенки. Оттолкнётся от земли, проедет пару метров, крутнёт раза два педали, опять остановится и снова отталкивается ногой.

В это время Дмитрий с отцом вернулись с покоса. Парень заводил коней во двор, как в этот момент увидел соседского мальчишку, коршуном кружащего вокруг маленькой тоненькой девчонки. Он бегал кругами, задирал Серафиму и пытался отобрать велосипед. Дмитрий скорым шагом направился к обидчику. Задира поднял тяжёлый гладкий камень и кинул его на колесо, новые блестящие спицы уродливо погнулись от удара, руль выбило из её рук, велосипед беспомощно завалился на бок. Торжествовать злодей не успел: сильный удар сшиб его с ног. Мальчишка сидел на земле, недоумевающе вертел головой и утирал рукавом свой конопатый расквашенный нос. Спохватился было дать сдачи (оба парня были ровесниками), но Дмитрий с маху усадил его на задницу, потом грозно и страшно сказал:

– Ещё раз её тронешь – со мной разговаривать будешь.

Серафима плакала, взявшись за руль сломанного велосипеда, и не знала, как вести его домой. Дмитрий заглянул в её глаза и ласково сказал

– Починим. Не плачь, – и вдруг предложил: – Хочешь верхом прокатиться?

Они загнали велосипед во двор и убежали кататься на Булате. Дмитрий сидел позади и держал поводья, Серафима – впереди. Одной рукой парень придерживал девчонку, а то ненароком свалится с жеребца, ведь толком не умеет сидеть верхом. Спустились вниз по переулку к реке, отпустили коня воды напиться.

– Ты знаешь, что кони самые верные животные? – спросил парень, наблюдая за конём, хлюпающим по протоке и жадно припадающим бархатистыми губами к воде.

– Вернее собаки? – заглянула в его глаза Серафима своей голубой стынью.

– Вернее, – кивнул парень. – Моего деда во время Гражданской войны конь вынес с поля боя. Он был ранен пулей, а конь к своим его принёс.

Серафима недоверчиво посмотрела на Дмитрия и тихо произнесла:

– А я коней боюсь. Они лягнуть могут.

Парень засмеялся:

– И то верно. А ты сзади не подходи – тогда не лягнёт.

– И затоптать могут… – тише добавила девочка.

– Могут. Они змей топчут. Сам видел на покосе прошлым летом.

Жеребец выпрямился, встряхнул гривой, фыркнул и вышел на илистый берег. Дмитрий потянул Булата за поводья, похлопал по лоснящейся сильной шее, ловко вскочил верхом и подал руку Серафиме. Она ухватилась и легко, без натуги уселась в седло.

Возвращаться домой не хотелось, и парень вдруг предложил:

– Сегодня у бабушки Ульяны пироги. Поедем?

Девчонка живо закивала головой, и они отправились в гости.

Бабушка Ульяна разменяла уже седьмой десяток, но всё так же привечала гостей, особенно любила, когда к ней заходили внуки.

На крыльцо вышла сухонькая старушка. Её лицо было испещрено глубокими морщинами-сеточкой, седые редкие пряди волос выбивались из-под платка, тёмно-синие глаза горели какой-то строгостью и мудростью. Она согнулась от времени и передвигаться ей было неимоверно тяжело. Заметив у ворот жеребца с наездниками-ребятишками, она проковыляла на крыльцо, опираясь на клюку.

– Ох, Димушка, женихаешься уже? – радостно приветствовала бабулька, ковыляя с крыльца к воротам. Она торопливо потянула тяжёлую старую створку ворот и впустила наездников во двор.

Парень смутился и не нашёлся, что ответить.

– Бабуль, а пирожки ещё остались?

– Ой, батюшки, они ж у меня в печи сидят! – досадливо всплеснула она руками и суетливо поковыляла в избу. На улицу вырвался приятный аромат хлеба. Из темноты комнат послышалось:

– Проходите, ребятки, отведаете моих шанежек.

Дмитрий привязал повод к ветхому забору и кивнул девочке, мол, идём за мной.

Посреди комнаты стоял стол, накрытый белой скатертью с ажурным узором. Затейливые цветы, листики, завитки, птичек, которые соединялись тонкой сеточкой нитей и рождали замысловатое кружево. На божнице, на полке под потолком, где хранились старые, но всё же используемые в быту чугунки, горшки, крынки и берёзовые туески, на книжной этажерке – всюду лежали салфеточки с ажурной вязью. Старинная швейная машинка на кованной станине была накрыта такой же большой салфеткой с вышитыми фигурами девушек и парней, образующими круг. Одни девчата стояли подбоченясь, другие шли в пляс, размахивая платочком, парни выплясывали «казачка» и играли на гармошке.

Бабушка заметила любопытство гостьи и улыбнулась беззубым ртом:

– Это я ещё по молодости мастерила. Раньше девка не смела сидеть без дела. Собирались в чьём-нибудь доме, в сенцах, и на вечёрках друг перед дружкой соперничали, кто красивше салфеточку вышьет.

Она разлила чай, достала из буфета горсть конфет и насыпала в простую, выщербленную у края тарелку, а потом долго рассматривала девочку подслеповатыми глазами и наконец спросила:

– А ты чья такая?

– Надеждина! Серафима!

– А-а, знаю, отца твоего выхаживала после войны. Хороший человек был.

– Вы в больнице работали? – глаза девочки наполнились любопытством, она смешно таращилась на старушку.

– Не-ет, не в больнице, дома выхаживала. Помнится, в войну твой папка попал к немцам в плен, но вскоре сбежал и пришёл к своим. Он рассказывал, что из семерых выжили тогда, он и парнишка-артиллерист. Оба были без документов. Их долго допрашивали, а потом отправили в лагерь на поселение, как предателей.

Бабушка замолчала и задумалась.

Это было в августе 44-го года. Тогда Алексей спасся, но не думал, какой ценой это спасение ему отзовётся. Его отправили в ГУЛАГ как предателя, потому что не сумел достойно принять смерть и сдался в плен, как последний трус. Война…и кто поймёт – предатель он, пособник фашистов, или настоящий коммунист, герой, чудом спасшийся от смерти?

Вернулся лишь в 49-м, измотанный, уставший, поседевший, как лунь, и потерявший всякий интерес к жизни. Четыре года лагерей оставили глубокий след в его душе. Мария лечила его, спасала, отогревала душу теплом своего сердца. Отогрела… Казалось бы, жизнь наладилась: по чужим углам не мыкались – жили у родителей Марии, держали небольшое хозяйство, Алексей устроился в колхоз, Мария работала в больнице. Но главное счастье всё никак не приходило: дети никак не рождались, возможно, на здоровье Марии сказались фронтовые годы.

Потом бабушка Ульяна встрепенулась, стряхнула остатки воспоминаний и продолжила:

– Вот он из лагеря вернулся больным – всё животом маялся. В больнице помочь не смогли, всё на операцию уговаривали. Так Мария меня позвала на помощь. Я с месяц ходила, травами отпаивала, живот ему сорванный правила. Пуп себе чуть и не развязал непосильной лагерной работой.

У бабушки долго не засиживались: Дмитрию нужно было управляться по хозяйству, коней кормить, да и отец, наверно, заждался и сердился.

– Приходи к нам, сестрёнки рады будут, – сказал сквозь улыбку парень, ссаживая Серафиму с коня.

Серафима неслась в припрыжку домой, и уже забылся поломанный новый велосипед и противный соседский мальчишка Андрюха Дворкин.

12.

Дмитрий всегда был занят, ни минуты не сидел без дела. Отец по праву считал, что парень стал настоящим хозяином: сам умел коров доить, да и братьев учил с ними управляться, ухаживали за скотиной: поили-кормили, навоз убирали, застоявшихся коней выгуливали. А коли требуется, то сам и загородки для скотины обновит, и клетки для курей и кроликов сколотит, и подправит покосившийся забор или подлатает прохудившуюся крышу – ничто не могло ускользнуть от внимания парня. Работа кипела в его руках, всё ему было по плечу.

С приходом весны прибавилось забот. Кроме работы по хозяйству и помощи отцу, требовалось исполнить данное слово Агафье: помочь сироте с завалившимся домом. Дмитрий сколотил небольшую бригаду из двух пришлых мужиков, кои сведущи в строительстве и в плотницком деле. Серафима каждый день приходила к оголённому дому, с опаской наблюдая, как мужики ловко, совершенно не боясь высоты, шныряют по стенам старого домика, разбирая ветхую и прохудившуюся дощатую крышу.

– Эй, Самохин! К тебе хозяйка пришла! – окликнул парня крепкий жилистый мужичок и деловито добавил, спрыгивая с мостков: – А мы на перекур!

Дмитрий воткнул топор в колоду и подошёл к девушке. Она смущённо протянула ему большую железную миску с пышными ароматными пирогами:

– Круглые – с картошкой, маленькие – с вареньем, а внизу треугольные с яйцом и луком, – пока докончила второпях фразу, до ушей покрылась алыми пятнами.

Парень довольно улыбнулся и перенял угощенье из рук смущённой девушки.

– Так мы до зимы не управимся на таких-то харчах! – сквозь улыбку проговорил он. – Ты моих работников так откормишь, что они и на крышу не смогут влезть!

– Не преувеличивай, Матвеич! – подцепив с миски пузатый пирог, с улыбкой сказал поджарый смуглый мужик с густой чёрной бородой. – На таких пирогах работать веселее!

Дмитрий усмехнулся и тоже из миски вынул круглый пирожок. Серафима с удовольствием наблюдала, как её стряпню уплетают мужики, не переставая нахваливать угощенье.

– Может, вам чем-нибудь помочь? – неуверенно спросила Серафима у Дмитрия. – Я бы могла что-нибудь тоже делать.

– Спасибо за помощь, хозяйка, но пока справляемся! – вклинился в разговор жилистый мужичок.

–Тимофеич деньгами не хочет делится! – засмеялся бородатый, кивая на друга.

– Ещё успеешь помочь! – ласково глядя в глаза, сказал Дмитрий.

Каждый день Серафима приходила и оглядывала окрепший остов дома, радовалась. Она тайком наблюдала за работой мужчин, иногда помогала, если попросят. Вскоре начали устанавливать стропила. Жара стояла невыносимая, и мужики ходили по стене дома, обнажив торсы и загорев до бронзового цвета. Серафима невольно залюбовалась Дмитрием. Его сильное, молодое атлетически сложенное тело, притягивающее девичьи взгляды, было результатом упорного ежедневного труда. Так повелось в его семье: трудился он постоянно, как отец, дед и прадед. Дмитрий никогда не отлынивал от работы, в отличие от Захарки, понимая, что кроме него никто не сделает. Он любил трудиться, потому что в этом видел источник стабильного существования и процветания его семьи. У Самохиных повелось издавна вставать с рассветом и ложиться с заходом солнца.

Рядом с Дмитрием жилистый и худой Николай Трофимович казался скелетом, обтянутым скупыми мышцами. А плотный бородач Афанасий Агеев, заматеревший и заплывший жирком, а заодно и ленью.

– Ну, а гвозди-то где? – возмущался бородатый мужик, и тут же подталкивал второго. – Шуруй за гвоздями!

–Тебе ближе, шуруй сам! – упорствовал жилистый мужичок.

– Николай! – недовольно обратился Дмитрий к бородатому мужику. – Вы уж решите что-нибудь меж собой, вечер уже, а тут дел ещё невпроворот!

Услышав мелкую перебранку, Серафима отбросила грабли в сторону, которыми сгребала мелкий мусор у дома, подхватила небольшой ящик с гвоздями и натужно пошла наверх по шатким строительным лесам.

– Куды ты? – с опаской вскрикнул Агеич. – Свалишься же!

– Не мешай ей! Пусть влезает! – резко оборвал Трофимыч.

Девушка втащила ящик на стену, его участливо переняла пара крепких рук.

– Сама спустишься? – тут же поинтересовался бородач.

Она неуверенно кивнула, но помедлила. В их сторону направился Дмитрий, не дождавшись гвоздей, он хмуро и уверенно шагал по тонким досочкам, наваленным на матицы, не опасаясь свалиться вниз. Серафима невольно залюбовалась смелостью парня. Её взгляд украдкой скользнул по обнажённому торсу, но, встретившись с его глазами, она невольно вздрогнула. То ли колени подкосились, то ли голова закружилась от высоты, она и сама не поняла, что произошло. Однако почувствовала, что теряет равновесие, пару раз взмахнула руками, в надежде ухватиться за ближнюю стропилу, но промахнулась. Дмитрий в этот миг оказался рядом и успел подхватить девушку и вытянуть на доску.

– Ну говорили же, сиди внизу! – буркнул он.

Девушка с опаской слезла с мостков и больше не порывалась помогать мужикам, дабы не услышать колючие замечания и ненароком не свалиться.

13.

В начале мая на улице Рабочей собрались гулять свадьбу Гордея и Натальи. Девушка уже засиделась в отчем доме – двадцать первый годок пошёл, как говорится, пора и честь знать. В усадьбе Гордея приготовления к празднику шли полным ходом: мужики вытащили столы, женщины с раннего утра толклись на кухне, готовя праздничные блюда. На кухне было шумно и душно от работавшей газовой плиты и печи.

– Галя, ты ещё гуся не ощипала?

– Нет! – неслось из другого конца кухни. – Я только картохи начистила. Варить ставлю.

– Так не успеет же гусь приготовиться! – возмущалась мать Гордея, Нина Прокофьевна, – и печь уже остыла! Ленка! Ленка! Яблоки где?

– Какие яблоки? – оттирая сковороду от нагара, откликнулась женщина.

– Ну, гуся же в яблоках запекать хотели!

– В корзине под скамьёй погляди!

– Компот где? Десять банок компота доставала! – возмущалась родственница Нины Прокофьевны, Лидия Кирилловна.

– Уже унесли во двор!

– Господи! Огурцы с помидорами забыли достать! Салаты вот стоят! А закуска где?

– Солонину на стол по тарелкам разложите. Маринованные арбузе где-то здесь стояли! – командовала Нина Прокофьевна.

– Да здесь всё. Не суетись!

– Поди, уж хватит, – неслось из дальнего угла кухни.

Нина Прокофьевна считалась среди родни самой молодой свекровью. Ещё не минуло ей сорока, как женила она своего первенца Гордея. Помощниц у неё было много, стол наполнялся всевозможными блюдами, в печи пеклись пироги, на плитах бурлила вода, кто-то нёс кастрюли с домашними деликатесами, загодя приготовленными для празднества. Нина Прокофьевна беспрестанно поглядывала на часы – вот-вот нужно ехать на выкуп невесты, а столько всего переделать требуется, чтобы не упасть в грязь лицом перед новыми родственниками.

– Да, ты не бегай, как оголтелая! Почти всё готово. Сейчас гуся в печь посадим, и к трём часам всё будет готово! – успокаивала её Лидия Кирилловна.

Дом Гордея напоминал сердитый улей, где все торопились, сталкивались, ругались.

– Не переживай ты так! Наталья тебя ещё матерью назовёт, – шепнула ей сестра, припомнив недавний разговор..

– Ох, не знаю… Что ты не знаешь, что ли, современную молодёжь? Не всякая готова делить счастье и горе пополам. Чуть трудности – разводиться бегут.

– Ну что ты на неё наговариваешь? Они год дружили с Гордеем. Разве не так?

– Да так-то оно так. По любви ли?

– Какие-то ты речи, Прокофьевна, ведёшь, несуразные…

– Ой, да ладно, – сердито махнула та рукой.

Нина Прокофьевна негодовала, потому что сын невестку привёл из «сложной», как она говорила, семьи. Сложность заключалась в том, что семья Натальи была известна в селе с негативной стороны. Двое её братьев угодили по малолетке за решётку и, хотя уже освободились и жили честным трудом, однако вызывали у Нины Прокофьевны крайнюю неприязнь и недоверие. «Вот только с Ерофеевыми и не хватало родниться! – возмущалась она. – Они же поголовно уголовники!» Да и Наталья была девушка своенравная и непослушная: учиться, как наказывал отец, не поехала, в колхозе осталась дояркой, да и Гордею не дала ехать учиться, когда ему предлагали поступать от колхоза.

– Ну на кой такой красавице мой Гордеюшка? Они же неровня! Чует моё сердце: брюхата Наталья! – с тревогой говорила Нина Прокофьевна.

– Так и радуйся! Внуков скоро понянчишь! – подбадривала её Лидия.

На улице столы уставили всевозможными угощениями, кои бывают в деревне. Встревоженная хозяйка дома восплескала руками и сердито повторяла:

– Ну кто ж в мае-то женится?! Примета плохая!

– Что ж, примета, – вторила ей бабка Нетопыриха. – Фрухтов на стол не поставить – вот беда! А то поставили бы на стол яблоки, груши, дыни с арбузами, и не пришлось бы тратиться!

– Тебе бы всё деньги считать! – толкнула её бедром Лидия, неся в руках банку компота к накрытому столу.

Нетопыриха фыркнула, лениво подалась в сторону.

На свадьбу были позваны не только вся многочисленная родня, но и, конечно, соседи – такие события принято праздновать всей улицей.

… Необычайное оживление было и в доме бабушки Агафьи – сёстры Самохины вместе с Серафимой собирались на свадьбу и принаряжались.

Серафима стояла перед зеркалом и недовольно себя оглядывала с ног до головы. Васильковое платье, узкое в талии и со свободной пышной юбкой, удивительно подчёркивало её красоту, вся фигурка казалась хрупкой и утончённой, но особенно ярко сияли её голубые глаза, словно впитавшие в себя кусочек голубого неба.

Но девушка не обратила на это внимания, она с досадою оттягивала подол платья, стремясь чуть удлинить его и прикрыть колени.

– Да чего ты стесняешься? – возмущалась Ольга, перебирая нехитрые наряды подруги. – Это платье само то. Смотри, какое весёленькое, и ты в нём хорошо смотришься.

Серафима ловко расстегнула замок на спине, выскользнула из него и смущённо проговорила:

– Оно слишком короткое!

– Ну, подожди! – уговаривала Ольга. – Оно лучше всех остальных сидит на тебе. Ты в нём, правда, хорошо смотришься.

– Вот было бы у меня такое платье, я бы из него не вылазила, – с завистью проговорила Марья.

Серафима содрала небесно-голубое платье с вешалки и небрежно протянула подруге:

– Бери. Дарю.

Та с недоверием посмотрела в ответ, прикинула к себе, повертелась у зеркала и тут же с сожалением повесила его обратно:

– Ну да. Мне-то оно малое.

– Меньше булки нужно было трескать! – упрекнула сердито сестра.

– У меня кость широкая! – попыталась оправдаться младшая и, надув губки, села на кровать с обиженным видом.

Серафима огорчённо посмотрела на Ольгу, но та даже не думала извиняться, она была занята куда более важным делом.

– Смотри, что у меня есть! – из сумочки она вытянула чёрную коробочку с маленькой щеточкой и совершенно новую губную помаду нежно розового цвета.

– О, божечки! А мне дашь? – подскочила Марья, протягивая руку к помаде.

Ольга осадила её холодным взглядом и важно сказала, вздёрнув бровь:

– Посмотрим.

Серафима тем временем вынула из шкафа бежевое платье в мелкий цветочек и задумчиво уставилась на него.

– Ну, нет! В этом ты будешь как бабка старая!

Не слушая подругу, она упрямо натянула на себя неказистое бежевое платье и твёрдо ответила:

– У меня другого нет!

Ольга, чуть наклонив на бок голову, оценивающе посмотрела на подругу и задумчиво сказала:

– Если ты пойдёшь в этом платье, то я с тобой не буду общаться. Это платье бабушки Агафьи!

– Да ну тебя! – надула губки Серафима. – Это мамино!

– Ещё лучше! – скривила гримасу Ольга и потянулась в шкаф за васильковым платьем. – Надевай это, иначе ты мне больше не подруга!

Серафима обижено надулась, но всё же надела ненавистное платье, молния весело вжикнула, из-за спины выглянула довольная подруга и добавила: – А теперь волосы!

– Что волосы? – испугалась девушка, на минуту ей почудилось, будто Ольга схватит со стола ножницы и отрежет её косищу.

– Волосы лучше распустить! У неё волосы вьются – красиво будет! – восторженно подхватила Марья.

Подруги вдвоём принялись за причёску, над которой колдовали долго. Повертев Серафиму и убедившись, что задумка удалась, Ольга открыла коробочку с тушью, слегка плюнула на чёрную краску, провела по ней кисточкой и лёгкими движениями нанесла тушь на свои ресницы, затем то же самое проделала и с подругой. Серафима внимательно следила за каждым её движением, но боялась дёрнуться: если щетинки угодят в глаз, полчаса прорыдаешь от боли.

– Да, у тебя от природы хорошие ресницы, и можно пока их не красить, – деловито заметила Ольга, закончив с макияжем подруги. – Однако глаза у тебя стали такие огромные! Как с модного журнала!

Марья с завистью следила, как сестра с подругой прихорашиваются и, заметив, что те отвлеклись и забыли о ней, подхватила оставленную без присмотра на столе тушь и быстрыми движениями начала краситься, но второпях ткнула щетинкою в глаз, вскрикнула от боли, и широкая чёрная дорожка пролегла по нежно-розовой щеке. Старшая сестра и не думала ругать недотёпу, она так звонко рассмеялась, что уже не от боли, а от обиды заплакала Марья:

– Вечно ты надо мной смеёшься!

– А ты слушай старшую сестру, и не буду смеяться!

Пока Марья бегала умываться на кухню, девушки воспользовались моментом и обновили помаду, цвет которой оказался весьма подходящим обоим.

– Ох, вы копуши! – заглянула в комнату бабушка. – У Тереховых уже невесту привезли, всё просмотрите!

Подруги попеременно погляделись в зеркало и выскочили вслед за старушкой на улицу.

…Наталья и Гордей сидели во главе стола. Молодая жена смущённо улыбалась на поздравления, а Гордей светился от счастья и важно кивал.

– Посмотри на жениха, – шепнула Ольга подруге. – Будто в лотерею выиграл!

Серафима еле сдержалась, чтобы не хихикнуть. На глаза попался Дмитрий, она с интересом принялась наблюдать за ним. Парень сидел за праздничным столом хмурый, ни единого куска со стола не брал, всё по сторонам поводил глазами, наверно, кого-то искал. То и дело перед ним вертелась в красном платье Глашка. Она деловито облокотилась на край стола и о чём-то с ним разговаривала, но все её речи, будто не долетали до слуха Самохина; он отвечал ей неохотно, отводил взгляд или отворачивался, всем своим видом показывая пренебрежение девушкой. Вскоре Глашка горделиво выпрямилась и удалилась от наскучившего ей собеседника. В толпе уже повеселевших гостей танцевал с девчатами Захарка, Ольга тоже ушла с ухажёром, Марья сидела на лавке и тоскливо посматривала по сторонам – её брала досада от того, что парни не обращали на неё никакого внимания.

Справа от Дмитрия сидел отец Татьяны, Макар Тимофеевич. Мужик радовался и пил от души, стопка за стопкой опрокидывалась в его широкое горло за здравие молодых. Спустя час беспрерывных тостов он захмелел, и понесло мужика на разговоры:

– А Танька-то моя какова? А? Пригожая девка?

Дмитрий смолчал, но весь напрягся, ожидая какого-то подвоха.

– Вон, смотри, за ней Мишка как ухлёстывает! Хорош зятёк! – и с маху хлопнул по спине парня так, что тот лёг грудью на дощатый стол и захлебнулся воздухом.

– Потише, Макар! – недобро пробасил тот в ответ и немного отодвинулся от мужика.

– Упустил ты мою дочку! Свататься надо было, а не клювом щёлкать! – смеялся охмелевший мужик.

Неожиданно Дмитрию на глаза попалась Татьяна. Она, действительно, стояла рядом с трактористом Мишкой Гордиенко и о чём-то щебетала, кокетливо улыбаясь, потом взглянула на хмурого Самохина и, задрав свой курносый носик, демонстративно отвернулась. Рядом всё не умолкал Макар, он не слышал предупреждения парня, махал руками в стороны, что-то рассказывал о своём будущем зяте, хвастался, время от времени толкая его то в плечо, то в бок:

– Ты представляешь? Прям так подходит и говорит мне: «Отдай, Макар, Татьяну за меня! Люблю её, спасу нет!»

Заиграл медленный танец. Сзади прошла Серафима, задев пышной юбкой его спину. Дмитрий заметил девушку и резко встал из-за стола, невозмутимо прошёл мимо Татьяны, даже не взглянув на неё. Серафима собиралась присоединиться к Марье и посплетничать о своём, о девичьем, как кто-то легко тронул её за локоть. Она удивлённо обернулась и смущённо улыбнулась, а Дмитрий протянул ей руку, приглашая на танец. Она легонько положила тонкую ладошку на его горячую широкую ладонь. Дмитрий никогда не танцевал и теперь испытывал некую неловкость. Он чувствовал, как нежные холодные пальчики лежали в его левой руке и про себя отметил: «Замёрзла».

– Ты перестала к нам заглядывать, – в его голосе прозвучала игривая усмешка.

– Я вчера к вам заходила, – прищурившись, посмотрела на парня, словно подловила на забывчивости.

– Нет, я про бабушкин дом, – сквозь улыбку заметил он.

– Последнего раза хватило. Чуть не грохнулась, – на нежном личике появилось жалостное выражение.

Дмитрий слушал с улыбкой, а потом задорно подмигнул и весело сказал:

– По твоей стряпне все скучают. Скоро работать перестанут и начнут бастовать.

Она еле заметно улыбнулась и неуверенно проговорила:

– Тогда приходи к нам на чай.

Дмитрий слегка улыбнулся уголками губ, но не успел ответить на приглашение, как на глаза попалась Татьяна, увлекаемая Мишкой на танец. В его груди что-то натянулось и словно затрещало как тонкая тетива перед выстрелом. В один миг он готов был оставить Серафиму, кинуться к Мишке и утереть наглую улыбку с его лица, но, с трудом уняв гнев, он постарался скрыть своё негодование под натянутой, рассеянной улыбкой и блуждающим взглядом. В такие неловкие моменты нужно хоть что-то сказать, например, рассказать интересную короткую историю, но именно в этот миг улетучились все занимательные байки. Дмитрий перевёл взгляд на Серафиму, изучая вблизи её по-детски милое личико, и сам не заметил, как схлынул гнев и появились в душе иные чувства.

Серафима вдруг остановилась, слегка наклонила хорошенькую светлую головку и отстранилась. Дмитрий на мгновение опешил, но потом понял, что музыка закончилась и над двором повисла тишина. Он неохотно отпустил её ладонь и проводил до стола. В последний момент, спохватившись, накинул ей на плечи свой новенький пиджак. Серафима удивлённо вскинула глаза, но парень уже ушёл к несостоявшемуся тестю.

Макар был пьян, язык его еле ворочался во рту, он нёс несусветную околесицу. Дмитрий, лениво кивая, раз за разом отставлял в сторону пустую рюмку. Ревность не давала покоя парню и жгучей обидой обжигала внутри. Он старался заглушить эти чувства, запивая самогоном. Голова его налилась тяжестью, и он перестал понимать, что говорит мужик. Рядом присела Татьяна, пару раз она взглянула на Самохина, но высокомерно, с прищуром. Между тем в голове ещё не захмелевшей пронеслась шальная мысль: «Может, и поговорить с Макаром? Посвататься?» Видя, как легко и непринуждённо от него ускользает девушка, парень решил взять ситуацию в свои руки. Дмитрий придвинулся ближе к Макару, кашлянул в кулак, открыл было рот в доверительной беседе, но рядом Глашка стрекозой порхнула и все мысли подолом смела. Она цепко схватила его за руки и повела танцевать, он поддался. Девушка крутилась вокруг него, прижималась, тёплая рука временами чувственно сжимала его пальцы. Парень не отталкивал, кидал на Татьяну холодный взгляд, распалял её чувства, дразнил несостоявшуюся невесту. Девушка собралась было уйти с торжества. Дмитрий легонько отстранил от себя Глашку и решительно направился к Татьяне.

– Что ты с Мишкой крутишься? – выпалил он со злостью.

– Я не кручусь, а танцую. Ты ведь Серафимой был занят! – высвобождая свою запястье из рук жениха, холодно ответила она, но заметив на лице парня непонимание, решила пояснить: – Тебе самому должно быть совестно: то ты зимой с ней за сеном едешь, потом всю зиму у Агафьи пропадаешь, якобы помогаешь старухе, теперь и дом принялся Серафимке чинить. Вся округа видит, как ты её обихаживаешь, в женихи набиваешься!

– Ты о чём? Агафье помогали мы всегда, она вдовствует с войны.

– Ага! А Серафима, значит, под руку подвернулась! Правильно про тебя говорили, что ты бабник!

Девушка крутнулась и почти бегом подошла к Мишке, спустя минуту они вместе ушли. Дмитрий удручённо сел за стол и тут же рюмка оказалась в его руках. В захмелевшей голове мысли путались, но она с жаром кому-то доказывал, что бабы – народ непостоянный, верить им нельзя. Он курил одну за другой, смотрел сквозь дым на веселящихся людей непонимающим взглядом. Хмель овладевал его разумом всё больше и больше. Дмитрий снова закурил. И спустя некоторое время поднялся из-за стола и побрёл, пошатываясь, мимо веселящегося и гудящего народа, неловко толкнул Захарку в спину, похлопал по его плечу и удалился.

Становилось прохладно. Попрощавшись с подругами, Серафима хотела было повесить пиджак на спинку стула, где раньше сидел Дмитрий, но не нашедши его среди людской толпы, передумала и направилась домой.

– Чего ты вертишься вокруг Димки? Ещё и пиджак его на себя нацепила! Жениха, что ль, себе нашла? Между прочим, у него девушка есть, а из-за тебя она теперь рыдает! – накинулась на девушку Глашка, до сего момента поджидавшая её у ворот усадьбы.

Серафима недоумённо смотрела на неё. Та, не дождавшись ответа, недобро зыркнула, крутнулась и ушла в толпу танцующих.

…Дмитрий, тщетно поискав Татьяну (её нигде не было – ни в доме, ни во дворе, ни на задах огорода), уселся на лавку, вяло наблюдая за парами танцующих. И уже не ревность, а возмущение клокотало в нём. На беду, куда-то делся и Мишка, крутившийся весь вечер подле девушки. Парня одолевали злые мысли.

– Самохин, потанцуем? – зазывно качнула бедром Глашка и тронула его руку.

Дмитрий чувствовал, что сильно опьянел, а в таком виде не должно ему являться перед родителями, тяжело встал из-за стола, натолкнулся грудью на Глашку, посмотрел на неё пустым взглядом, и, даже не ответив ей, прошёл мимо. Он шел по улице и не знал, куда его ноги несут. Лишь на своей улице понял, что спускается к реке.

«Окунусь, может, хмель слетит», – подумал он и сел на берегу. В затоне течение реки ослабевало, а глубина была всего по грудь, поэтому в жаркую погоду с середины июня молодёжь именно здесь начинала купаться. Но сейчас ещё было прохладно. Дмитрий лениво стянул сапоги. Сзади послышались лёгкие шаги – Глашка увязалась за ним. Она неуверенно приблизилась и зашептала, обняв его за шею и сверкая своими кошачьими глазами. Парень смотрел на девушку сквозь пелену хмеля и не всякое слово понимал. Он легонько отстранил её от себя. Глашка с обидою отступилась. Посидев так несколько минут, начал раздеваться. Голова кружилась, подступала дурнота. Он и не помнил, когда в последний раз пил спиртное, разве что после возвращения со службы. Кругом всё кружилось, он долго сидел, ухватившись за колени, но волчок не унимался, всё нёсся и нёсся кругом. Откинулся навзничь – звёздное небо качалось, убаюкивало, а Глашка ползала рядом и что-то невнятное лепетала, прикасаясь холодными пальчиками к его шее, роняя голову на его грудь и обнимая его.

– Ведь не знаешь ты, Дима, что я давно тебя люблю, – девушка взяла его лицо в рукми и шептала, горячо покрывая поцелуями. – Неужто ничего не видишь, не замечаешь?

…Утром Дмитрий очнулся у реки под берёзами, тяжело сел, не мог сразу собрать ни рук, ни ног, словно всё тело не желало ему подчиняться, стало тяжёлым, свинцовым, сильно ныла голова, мысли текли вяло и тягуче. Лениво натянул сапоги, подхватил рубашку и побрёл домой – отец и мать, наверняка, его уже потеряли, может, даже тревожатся.

14.

Летние дожди щедро напоили сенокосные луга, и те созрели с невиданной скоростью. Ступив в это зелёное море, утонешь по пояс в его сочной гуще. Здесь, среди острых стеблей полевицы, тёмной зеленью завивался кудрявый клевер, а тимофеевка, покачивая на ветру продолговатыми пушистыми головками, словно приветствует неведомого путника. Козлятник и люцерна рассыпали свои фиолетовые соцветия, словно драгоценные камни среди изумрудной травы, а мятлик и пырей волнами колыхаются, вторя дыханию ветра.

В конце июня люди стали собираться на покосы за реку. Бабушка Агафья уже зарекалась сбыть со двора коровёнку, но в это лето пожалела и решила ещё год подержать, пока сама в силе, да и девчонке полезно пить молоко, ведь растёт же ещё. За помощью пошла к соседям, так сказать, поклоны бить.

– Здравствуй, Матвей Егорыч, – окликнула она старика, завидя его сидящим на ступеньках крыльца.

Всё утро старик чинил сапоги, ловко подбивая маленькими гвоздиками подошву, услышав Агафьин голос, встрепенулся:

– О, соседка! И тебе не хворать! Чего пожаловала? К жене моей, поди?

– Да нет, к сыну твоему старшему пришла сговариваться на счёт работы.

Матвей удивлённо дёрнул усами и протянул:

– Вона что!

На крыльцо вышел Дмитрий. По давней привычке даже летом ходивший в сапогах, оттого под его ногами доски громыхали сердито и гулко.

– Не откажи в просьбе, – умоляюще пропела Агафья, – помоги мне в ентот год сенца накосить на нашу коровёнку. За работу заплачу, даже не сумневайся.

Дмитрий, прищурившись, оглядел сухонькую старушку и проговорил сквозь улыбку белых ровных зубов:

– Завтра с утра и начинаем косить. На переправу уходим в пять часов. Присылай свою квартирантку – будет ворошить сено с сёстрами. Так и сладимся – баш на баш. Только знай – на два дня уходим, харчей ей собери побольше.

Агафья ушла довольная, Серафима никогда ей в помощи не отказывала, за постóй и добро умела платить ответным делом. Да и как можно отказать сердобольной старушке?

Матвей Егорыч ревниво поглядывал на сына, тот уже в полную силу стал хозяйничать, не оглядывался на отца, за советом подходил редко, всё своим умом решал. Придя из армии и устроившись в колхоз, он приготовил дом к перестройке, всех домашних на уши поднял и за одно лето надстроил второй этаж с тремя небольшими комнатками и красивой винтовой лестницей, собственноручно сделанной до последней балясины столяром Николаем Трофимовичем. Местные сразу стали дом «усадьбой помещика» называть: выглядел теперь он богато, стоял гордо, выше приземистых пятистенков и стопочек.

На следующий день Самохины поджидали девушку у своих ворот. Кони нетерпеливо фыркали, чуя долгий поход, безмерное луговое раздолье и свободный выпас на заливных лугах. В телегах уже были уложены литовки, грабли, узлы со съестным, вещи для ночёвки, брошены старые шубы, широкий полог из плотной серой ткани, кошма.

Серафима кинула свой узел в угол телеги и ловко взобралась туда же. Кони тронулись, мерно поскрипывали оси колёс, лениво мелькали дома. Улица замерла в предрассветный час. Кругом ни души, даже птичьих голосов было не слышно. Матвей Егорыч, то и дело что-то спрашивал у Дмитрия, щебетали и хихикали Ольга с Марьей. Позади заматеревший Булат тянул вторую телегу с Захаром и Гришкой, вернувшимся по весне со службы. Братья весело разговаривали, изредка доносился громкий смех сквозь фырканье лошадей и громыхание обоза.

– Ага! Он-то рыбак знатный! Помнишь, в озере прошлым летом купались с Перестуковыми? – весело рассказывал Гришка, понукая коня.

– Ну! И что? – нетерпеливо подгонял Захарка старшего брата.

– Вот тебе и «ну»! Сашка тогда зарекался нырять.

– Это когда его карпы за причинное место принялись кусать? – сквозь смех выдавил Захарка.

–Ага! – расхохотался Гришка.

Матвей Егорыч недовольно посматривал на сыновей и в конце концов не выдержал и гаркнул:

– Эй, жеребцы, чего разгоготались?

– Ничего, бать! – дружно донеслось в ответ.

– Машка, в ентот раз не усни там на полосе! – раздавал наказы Матвей Егорыч.

Марья стыдливо потупила взгляд.

– А ты не больно с ней трещи, – осадил улыбчивую Ольгу отец.

Марье в этот год минуло пятнадцать лет, однако спрашивал с неё отец ровно столько же, сколько и со старших своих детей, и спуску ни в чём ей не давал. Ольга же в этом году начала с парнями дружить. Втайне Марья завидовала сестре, однако нетерпеливо выспрашивала её сердечные тайны, иногда подтрунивала над ней, за что и могла получить обидный шлепок. Сёстры по природе своей были противоположностями друг друга. Серьёзная и рассудительная Ольга казалась даже старше своих лет, а смешливая и непоседливая Марья, наоборот, казалась намного младше, поэтому парни на неё пока не заглядывались.

Рассветное лиловое небо отражалось в тихой воде, где-то вдалеке слышалась трель зарянки. Серафима поглядывала на крутой спуск, что предстояло преодолеть пешком, попутно встретились несколько рыбаков, шедшие с тяжёлым уловом с реки. Они приветственно поднимали руки и что-то кричали вслед проезжавшему мимо обозу.

Дмитрий время от времени поглядывал то на сестёр, что-то весело обсуждающих, то на Серафиму, отчуждённую и притихшую, сам о чём-то думал, улыбался то ли своим мыслям, то ли общему веселью и шуткам братьев.

– Старшóй, – окликнул Матвей Егорыч сына, – ты оселки-то положил?

Дмитрий кивнул, не оборачиваясь и тут же, потянув поводья, скомандовал:

– Вылезай из телеги!

Пассажиры послушно слезли и пошли вниз по взвозу, следом за поднявшими пыль телегами.

Паром долго не пришлось ждать, загрузились спóро, переправились через реку и уже к семи часам подошли к своей делянке. Гришка с Захаром поставили мордушку⁵ в озерке, глядишь, и карасик с окуньком поймается, а если щучку угораздит в ловушку попасть, то и вовсе настоящая уха будет! В озерке поставили остужаться молоко в стеклянной банке, чтоб не скисло до вечера.

Пока солнце было не обжигающим, принялись за работу, только Дмитрий остался распрягать и стреножить коней. Мужчины косили от поперечной рощицы, оставляя за собой скошенные пучки пахнущей травы. Девушки в это время принялись разгружать инвентарь, потом сбегали в ближайшую рощицу и принесли несколько вязанок хвороста для обеденного костра, расчистили лопатой место для костровища: сняли дёрн, перевернув его вверх корнями, обложили ямку, а после проделанной работы сели в тенёк, весело обсуждая будничное. Всё это они проделали ловко и быстро, Серафима успела удивиться их проворству.

– Смотри, как Димка косой размахался, хочет первым полосу закончить! – прошептала Ольга, хихикнув.

– А зачем? – спросила Серафима.

– Не знаю, – пожала плечами она, – такой вот у нас Димка!

– Лучше всех хочет быть! – подтвердила Марья. – Братьям никогда не уступает!

Дмитрий шёл уверенно, не сбавляя шага, взмах косы – и трава стелилась у его ног, источая сладковатый аромат. Самым последним шёл Захарка. Он чаще остальных останавливался править лезвие.

Спустя пару часов девушки, плотно повязав платки, принялись ворошить душистое, подсохшее на полуденном солнце сено.

На другой стороне рощи, за озером, несколько знакомых семей тоже начали покос. Оттуда доносились звонкие женские окрики и мужские басистые возгласы.

– Митрий, кто там сено косит? – приблизившись к сыну спросил Матвей Егорыч.

Парень бросил взгляд на рощу, остановил чиркающий со скрежетом оселок, прислушался:

– Кажись, Казанцевы и Перестуковы.

Ответ сына немало озадачил старого казака, в сердцах он даже плюнул:

– Етить-колотить! Опять пьяный дебош устроют! Вот скажи, почему они такие беспутные? Всё норовят напакостить добрым людям?

– Да ну, бать. Не посмеют к нам сунуться. Последний раз им в назиданье был!

Парень удачно припомнил последнюю перебранку с драчливыми Перестуковыми. В той семье росло пятеро парней, у всех горячие и отчаянные головы. Если среди молодёжи начиналась драка – забиякой обязательно оказывался один из Перестуковых. Казанцевы бездумно руки не распускали, но если старшему из братьев что-то взбредёт в голову, то остановить его можно было только увесистым кулаком. В прошлом году парни ночью решили отметить конец покоса и так хорошо гульнули, что осмелились прийти в стан Самохиных и даже попробовали увести молодого, только вставшего под седло Гнедка. Дмитрий спал в телеге и услышал недовольное фырканье коней, заметив крадущихся в ночи лиходеев, медлить не стал – быстро осадил незадачливых воров. Утром за ними пришли отцы. Протрезвевшие и продрогшие горе-вояки сидели, связанные под берёзой, и только что не скулили от боли. Дмитрий не жалел варнаков, бил серьёзно, не щадя, намял им бока, как следует.

Хоть и помнили прошлую науку ребята, однако ж могли в отместку учудить чего-нибудь пакостное, недаром тоже из казачьих родов были – обиду не умели прощать. Дмитрия, как и отца, не радовало вынужденное соседство с беспутными парнями, однако за балкой остановились на покос ещё несколько семей, что более успокаивало Самохиных. К тому же среди них было множество красивых девчат, а, значит, вечерние гулянья обещают пройти на славу. Девушки вечером соберутся на гульбу, устроят танцы, костерок разведут – вот, чего ждали холостые парни.

– Погодь, Марья, щас солнце подымится высоко, на отдых пойдём. Братовья пусть за костром следят, а мы сполоснуться сбегаем в озерко. Ух, и холодища там! Ух, как хорошо! – кричала Ольга со своей полосы.

– Поскорей бы! – устало отзывалась Марья, утирая пот с лица.

Сёстры работали слажено и вёртко, не успеешь оглянуться, как они уже вдалеке прогон⁶ заканчивают. Серафима, как могла, старалась догнать крепких сестёр, но получалось неловко и гораздо медленнее.

Когда солнце высоко поднялось над горизонтом, мочи уже не было ворошить сено – от жары пот пропитал платье насквозь, смешался с пылью и мелкой травяной трухой, оттого чесались руки, спина и грудь. Между тем солнце невыносимо пекло, на полосе оставаться не было сил. Сёстры, закончив свою работу, побросали деревянные грабли и с хохотом кинулись бегом с холма к зелёной рощице, в ложбину, где веяло прохладой от длинного и неглубокого озера, полнившегося родниковыми водами и окружённого мелким жёлтым песком.

Серафима решила на полпути полосу не бросать: раз согласилась помочь, так работать нужно на совесть! Но сама себе казалась неуклюжей и медлительной. Она косилась на братьев Самохиных, те меж собой перекрикивались, шутили и улыбались. Но все они были разные по характеру: Дмитрий – серьёзный и рассудительный, хотя в хорошей компании любил пошутить, но разговорчивым его трудно было назвать – по крайней мере, с Серафимой он почти не разговаривал. Гришка был дерзким, но серьёзным. Часто получал нагоняи за свою дерзость от отца. Если кто обижал сестёр, он без раздумий бросался на обидчиков, в одиночку идя против нескольких крепких парней. В такие моменты от увечий его спасал старший брат: схватив за шиворот, встряхивал, как котёнка, и останавливал тумаками. Младший Захарка был смешливым, у него что на уме, то и на языке. За свои «пакостные» слова он не раз получал оплеухи от сестёр. Единоутробная сестра Ольга, напротив, отличалась зрелым, «бабьим» нравом, из-за чего казалась старше даже Дмитрия. Захарка ещё дурачился в свои семнадцать лет, но уже был решителен и хитёр. Своим изворотливым умом мог провернуть любое дельце так, что поймать его за руку было непросто. Поначалу за его проделки доставалось старшим братьям, Матвей Егорыч никак не мог вычислить проказника. Но когда понял, чьих рук шалости, Захарка неделю жил на чердаке: боялся попасться на глаза грозному родителю, который, не задумываясь, выстегал бы его нагайкой вдоль спины.

Недаром говорят старые люди, что в человеке тоже бывает порода. Так вот, все Самохины были с этим признаком породы: и лицами схожи, и статью, и все, как один, с сильным и волевым характером. Матвей Егорыч частенько говорил: «Мы, Самохины, все в деда Данилу удались». А деда Данилу, старого казака с Дона, в селе до сих пор многие помнили.

Отец с сыновьями закончили косить и в очередной раз принялись править свои литовки. Дмитрий искоса поглядывал на умаявшуюся Серафиму, краем губ улыбался – усталый вид девушки его забавлял, сбитый платок и выбившиеся пряди из причёски были по-родному близки. Он вспомнил, как когда-то также мать поправляла волосы, отставив грабли в сторону, а он, босоногий мальчуган, носился по скошенной траве и что-то весело кричал, представляя себя лётчиком-истребителем. В этот момент его словно ледяной водой охолонули, и странное чувство возникло в душе.

Докончив, девушка прислонила легкие деревянные грабли к телеге, кинула на плечо полотенце и поплелась следом за исчезнувшими в зелени подругами. Снизу был слышен веселый визг и девичьи возгласы.

– Надо бы пó воду сходить, однако ентих русалок и прутом, поди уж, не выгонишь из озера? –досадовал Матвей Егорыч.

– Так давай, бать, мы сходим?! – тут же нашлись в один голос Гришка и Захарка.

Старый казак лишь кулаком потряс и осадил подскочивших на резвы ножки:

– Сидите, срамцы, вам лишь бы на девок голых глядеть!

– Девок? Они же сёстры нам! – поправил Гришка.

– Тем паче! – осёк отец.

– Так что теперь без обеда сидеть? – обидевшись, хмыкнул Гришка, но тут же замолк под суровым взглядом отца.

Из-за холма показались светлые головки Марьи и Ольги, они шли неспешно, весело болтали, смеялись, по всему было видно – схлынула изматывающая усталость, прохладная вода сил придала и освежила.

– Дочки, сходили бы за водой? – угрюмо предложил отец.

– Я схожу, – вызвался Дмитрий, не дав сёстрам ответить.

Матвей не успел и рта раскрыть, как парня и след простыл. От досады он с силой саданул по колену, крякнул, но с места не встал: поясницу невыносимо ломило, руки не поднимались после непривычной натужной работы; только в надежде подумал: «Чай, не глупый, стороной обойдёт девчонку…»

Дмитрий спускался бодро, широко шагая. Издали заметил Серафиму, натягивающую платье на мокрое тело, сверкнула белая полоска женского белья. Парень почувствовал, что всё нутро отозвалось приятной негой. Он остановился и затаился за кустами шиповника, пытаясь унять подступившее возбуждение. «Сижу в кустах как леший», – с досадой думал он, но услышал чьи-то голоса.

– Ты чья такая? – допытывал первый с дерзкими нотками в голосе.

Серафима что-то ответила.

– Постой, хоть имя своё скажи! – весело останавливал другой, схватив девушку за тонкое запястье.

Её голос прозвучал громко и испуганно:

– Отпустите меня! – она рванула руку, но железные пальцы наглеца не разжимались.

– Так мы тебя не держим! Иди! – ехидно отвечал первый, стоящий спиной, по голосу Васька Казанцев.

Дмитрия словно оглоблей шарахнуло, в голову ударила кровь, он слетел со склона ястребом, ловко минуя торчащие молодые кусты боярышника, и за пару десятков шагов оказался на берегу озера. Серафима уже успела увидеть, что к ней приближается старший из братьев, и облегчённо вздохнула.

– Что? Прошлой науки не достало? – с ходу он стёр нахальную улыбку с лиц недорослей.

По всему он имел право так говорить, оба забияки ещё и пороху не нюхали, в армии не бывали, однако успели уже разнести о себе недобрую славу далеко за пределы района.

Вася посматривал бирюком на непрошенного защитника, то и дело кидая на него гневный взгляд из-под чёрных, ломких бровей. Первым он не осмелился лезть в драку: помнил, как месяц провалялся в койке и не мог ни вздохнуть, ни выдохнуть. Помятые когда-то рёбра и сейчас давали о себе знать при натужной работе.

Второй же, Сашка Перестуков, был младше своего товарища и не разу ещё не схлёстывался с казачком. Он слышал разные страшные истории про лихость и непомерную силу парня, однако считал это пустыми бабьими выдумками. Сам из себя он был хорош: синеглазый, с резким выдающимся волевым подбородком. Девушкам нравились его русые кудри, вьющиеся крупными кольцами. На гуляньях они любили его трепать по голове, но считали его неровней себе, зелёным юнцом, и не воспринимали всерьёз. Однако Сашка был о себе другого мнения: ни одна местная потасовка не обходилась без его участия, и порой его кулак мог выбить из равновесия даже самого опытного драчуна, в ком живой массы будет пудов семь, а то и поболее.

– Тебе какое дело? Идёшь, вот иди своей дорогой! – дерзко и вызывающе усмехнулся Сашка.

Но более разговаривать Дмитрий был не намерен, резким движением откинул ведро. По неопытности Сашка метнул взгляд в сторону, где звякнуло в кустах, но более он ничего не видел, шагнувший к нему навстречу казачок наглухо погасил неуёмную самонадеянность парнишки.

Васька кинулся следом на обидчика: своих он в драке никогда не бросал, но Дмитрий отмахнулся от него как от назойливой мухи, не дав себе заломить руки и зарядив уже с локтя осмелевшему парню. Тот охнул, упал на колени, по подбородку потекла кровь, нос был уродливо свёрнут на бок. Он растерянно смотрел на распластавшегося на траве друга, зажимал расквашенный нос и уже защищать честь подранка не торопился.

– Ещё есть желание драться? – грозно и тяжело выдохнул Дмитрий.

Васька молчал, пыл подраться вмиг слетел. Второй кое-как начал себя соскребать с земли, усаживаясь на задницу и поводя кругом пьяными глазами.

Не дождавшись ответа, Дмитрий резко повернулся, достал ведро из кустов, не торопясь нацедил из родника воды и направился вверх по склону. Серафима торопливо шагала за ним. Навстречу уже шли братья – вели поить коней. Пару раз девушка заглянула ему в лицо, но поблагодарить не осмелилась: уж слишком грозен был защитник, ещё осадит обидным словом, тогда хоть сквозь землю провались.

У стана трещал костерок, щёлкал, подкидывая искры в воздух, над ним в ведре закипал чай. Сёстры удивлённо посмотрели на вернувшихся брата и Серафиму, переглянулись – вид у старшего был взъерошенный и злой. Матвей Егорыч сделал вид, что ничего не заметил, продолжал невозмутимо чинить обломанную рукоять грабель, рассохшуюся от времени и треснувшую в самый неудобный момент, в разгар работы.

– Серафима, на тебе лица нет! – подсев к подруге, проговорила полушёпотом Ольга. – Чего случилось-то? Димка напугал?

Девушка мотнула головой и немного погодя прошептала:

– Там двое парней к озеру спустились и мне вернуться не давали.

– И кто это был?

– Сашка Перестуков и Васька Казанцев.

Ольга низко наклонилась к уху Серафимы и серьёзно заметила:

– У нас с ними давняя вражда. Будь поаккуратнее: они, шумоголовые, могут такое выкинуть… Мама дорогая!

– Ходи всегда с нами, они нас побаиваются, знают, что братья их в калач свернут, если нам что худое сделают. Они пацанятами были и что-то подобное случилось. Потом такое началось! Так до сих пор науку помнят! – похвастала Марья, нисколько не скрывая гордость за братьев.

Серафима успокоилась, уверившись, что больше ей ничего плохого не грозит: Самохины заступятся, не бросят в беде.

Вскоре девушки расстелили старенькое покрывало и разложили на нём съестное. Ольга торопливо нарезала сало, хлеб и молоденькие огурцы. Мужчины с довольными лицами начали усаживаться, блаженно принюхиваясь к витающим в воздухе аппетитным ароматам. Серафима и Марья сняли ведро с огня и принялись разливать чай. Братья неторопливо, перенимали горячие кружки, понемногу отхлёбывали чай, причмокивали от удовольствия. В очередной раз Серафима налила чай и поднесла кружку Дмитрию, но, встретившись с ним взглядами, её рука почему-то дрогнула, кипяток выплеснулся на траву, чуть было не ошпарив парня. Он ловко отдёрнул руку и одарил её пронзительным взглядом. Ей стало стыдно и неловко, она густо покраснела и с досадой, совершенно расстроившись, подумала: «Ещё косорукой назовёт!» Матвей Егорыч засмотрелся на сына и неожиданно сам ожёг губы, чуть не выругался, сёстры дружно хихикнули, отец резко осадил их суровым «цыц», отставил кружку в сторону и важно принялся за мясные блюда.

– Куды так гонишь, Димка? – прожёвывая кусок сала, спросил отец с лёгкой укоризной. – Даже братья за тобой не поспевают.

Дмитрий молча и неторопливо встал, перенял из рук Серафимы черпак и сам нацедил чай в кружку:

– Тут торопись-не торопись, а хмарь всё же идёт. Не успеем, бать, нынче докосить: дождь к вечеру зарядит.

На некоторое время повисла гнетущая тишина. Отец неторопливо жевал, сёстры с любопытством посматривали на него.

– Сейчас у озера два казака морды от крови отмывали, – сквозь довольную улыбку поведал отцу Захарка.

Матвей Егорыч сердито посмотрел на старшего, ожидая ответа, но Дмитрий невозмутимо жевал подхваченный кусок сала и даже бровью не повёл.

Отец, покрутив седой ус, усмехнулся и, прихватив хлеб двумя узловатыми пальцами, прищурившись заметил:

– На счёт дождя, положим, не так всё страшно: стороной обойдёт. А ты с собой договорился бы… Уж не маленький!

Дмитрий даже крякнул с досады, оба поняли, что отец ему посоветовал; девчонки и братья лишь удивлённо хлопали глазами, ничего не понимая.

– Договорюсь, договорюсь, – хмуро пробасил он, встал, отряхнулся и удалился к стреноженным коням в тенёк под берёзки.

Серафима испуганно поглядела на Матвея Егорыча, потом на озорнó щурившегося Гришку, придумывая, что имел в виду старый Самохин.

– Обиделся, – прошептала Марья на ухо Серафиме и хихикнула.

Зной стих после полудня. Мужчины пошли на свои полосы, сёстры отправились ворошить утреннюю подсохшую траву. Серафима работала недолго, вдруг остановившись посреди полосы, уставилась на свои ладони. На плечо девушке легла широкая и тяжёлая ладонь. От неожиданности она вздрогнула.

– Чего задумалась? – заглянул в лицо Матвей Егорыч.

Но завидев кровавые мозоли на маленьких нежных ладонях, старик тяжело вздохнул:

– Ну, сердешная, что ж не сказала-то, что без верхонок работать не можешь? – и гортанно крикнул: – Димка! Где там наши верхонки? Тащи их сюды.

Дмитрий уже был недалеко и заканчивал своё прогон. Он неспешно подошёл к телеге, покопался немного, вытащил рабочие рукавицы и поднёс отцу. Парень ещё сердился на колкость родителя, и ничуть не стремился этого скрыть. Он протянул верхонки, не сказав ни слова, и удалился. Матвей Егорыч в ответ лишь хмуро покосился на сына.

– Ты шибко не пластайся, иначе руки разобьёшь так, что и за месяц не заживут. Не труди понапрасну. Справимся потихоньку, – тепло по-отечески сказал он и приобнял её за плечи.

Девушка не знала, куда глаза деть – вызвалась бабушке помочь, а оказалась обузой. Она медленно ворошила сено, уже не пыталась угнаться за сёстрами, поглядывала то на парней, то на Матвея Егорыча, то на смеющихся сестёр, сама старалась улыбаться, однако от боли в ладонях это не всегда получалось; себе с каждой пройденной полосой обещала, что скоро пойдёт на отдых, но потом переступала на новую и продолжала грести.

Солнце неохотно клонилось к закату, длинные тени пролегли по лугу, нижним краем светило коснулось верхушек дальней рощи.

– Вона, смотри, – басисто окликнул Серафиму Матвей Егорыч, – мужики уже полдня не емши, а скоро вечерять. Займись-ка. Хворосту принеси, костерок там, водицу на ушицу поставь, и девчат в подмогу зови.

Завершив свои прогоны, сёстры устало оставили работу и пошли проверять мордушку. Обратно бежали радостно – в ведёрке лежала парочка молодых щучек и десяток карасиков.

Вскоре над котелком потянуло душистым ароматом ухи, парни жадно поглядывали на хозяйничавших девчонок, облизывали сухие губы, басисто перекрикивались, их время от времени осекал Матвей Егорыч, важно шедший с косой по своей полосе. Однако и сам тоже нет-нет, да и посматривал на дымящийся котелок и снующие тонкие девичьи фигурки.

– Машка, помоги! – звонко позвала Ольга.

Марья прытко подскочила к сестре, и обе ловко сняли варево с огня и подвесили закопчённое ведро для чая. Вскоре загремели чашки, звякнули ложки, приглашая к ужину. Мужчин уговаривать не пришлось, оставив свои полосы, они весело шли умываться к озеру и спустя минуты над лугом стоял дружный звон ложек о железные тарелки.

– Ушица знатная получилась, – хрустя рыбьим хрящиком меж зубов, хвалил Матвей Егорыч. – Подай-ка ломоть, – обратился он к Серафиме.

Та, не мешкая, протянула хлеб, а Дмитрий тут же заметил на её ладони кровавые подтёки, озадаченно посмотрел на неё, но ничего не сказал, хотя Серафима и ожидала услышать нечто подобное: «И зачем с нами позвал, коль работать не умеешь?!» Почему-то именно эта фраза возникла в её голове.

Матвей, утирая усы, посматривал на скошенный луг, потом кашлянул, взглянул на сыновей и довольно протянул:

– Эх, хорошо мы сегодня потрудились!

После сытного ужина братья ушли в тенёк. Захарка, распластавшись на траве, дремал. Гришка сидел рядом и скучал, то и дело почёсывая загоревшую грудь и щекоча младшего брата длинной травинкой. Тот брыкался, ворчал, но лень им настолько одолела, что не хотелось отвесить оплеуху обидчику.

Девушки дружно собрали остатки еды в глубокие тарелки, накрыли их крышками от мух и пыли, объедки выбросили под дальние кусты. Дмитрий ещё раз сводил на водопой Гнедка и Вихря, стреножил их, дал по куску хлеба и сахара, похлопал по крупу Гнедка, тот недовольно фыркнул в ответ.

Этот конь стал его ещё с шестнадцати лет. Отец никак не мог решиться объезжать этого строптивого жеребца. Видя, как Дмитрий прикипел к Гнедку, решил доверить ему это дело с условием, если встанет конь под седло, то он навсегда останется на попечении старшего сына. Тот уже немало понимал в конях, обучился джигитовке на отцовом Булате, ловко управлялся даже со своенравной кобылой Малкой, теперь предстояла более сложная задача.

Началось приручение жеребца, длившееся полтора месяца. Сначала Дмитрий приучал Гнедка к узде, потом принялся его водить в поводу и лишь последним было приучение коня к седлу, но без седока. Гнедко всё стерпел, без излишних брыканий, но седло стало для него инквизиторской пыткой. Как только Дмитрий седлал коня, тот начинал нервничать, вставать на дыбы, стараясь стряхнуть непонятную ношу. Тогда парень решил схитрить: каждый раз, снимая седло, он угощал коня куском сахара. И через неделю Гнедко уже смирно стоял под седлом. Конечно, первая поездка тоже оказалась не из лучших в жизни Дмитрия: конь беспокоился и беспрестанно вставал на дыбы, желая скинуть всадника, но парень удержался верхом. Измотавшись чуть не в пену, Гнедко всё-таки присмирел и, в конце концов, покорно принял хозяина.

Девушки, ушли ополоснуть посуду и заодно привезти себя в порядок. Парни терпеливо ждали своей очереди на купание. Вода в озерке после жары, как парное молоко, тёплая, из такой не выгонишь даже прутом.

Немного погодя сверху послышались недовольные окрики Захарки:

– Что вы там запропастились? Вылазьте, лягушки!

В ответ донёсся звонкий хохоток, но никто так и не поднялся на бугор.

– Это девчата опять затеяли плескаться, и время тянут, ссору заводят, всё норовят по-своему сделать! – обижено хмыкнул Захар подошедшему брату.

Гришка спокойно ждал, закусив стебелёк травы, гонял её во рту и всматривался в зеленеющие дебри. Мимо прошёл Дмитрий, закинув полотенце на плечо, братья удивлённо проводили его взглядом, переглянулись и хохотнули. Через минуту сёстры с визгом и воплями повыскакивали из воды, послышались возмущённые крики:

– Ах, ты бесстыдник! Охальник! Всё отцу расскажу!

И в ответ долетал весёлый бас Дмитрия:

– Сейчас кого-то за ногу схвачу и под воду утащу!

Братья засмеялись в голос и дружно выкрикнули:

– Мы тоже идём!

Наспех натянув на себя платья, девчата неслись по крутому склону холма вверх, сами не понимая, откуда столько сил прибавилось после трудного изнуряющего дня. Не было с ними только Серафимы. Братья нетерпеливо ждали её возвращения. Их разбирало мальчишеское любопытство, хотелось знать, чем кончится дело. Они тщетно прислушивались к голосам, ожидая визг девчонки или какое ругательство, но кругом воцарилась тишина такая, что было слышно трель зарянки.

Матвей Егорыч, прихватив сменное бельё и полотенце, направился вниз к озеру и не сразу услышал окрик сыновей.

– Бать! А, бать! На телеге колесо прохудилось!

Старый казак остановился, огляделся, почесал затылок и, поняв намёк, с досадою сел на траву и задумался, выкручивая ус, что обычно делал он в минуту негодования.

– Опять непутёвый что-то затеял! – только и пробубнил он.

Длинные тени пролегли по земле, стало зябко. Девушка, закончив мыться, уже собралась возвращаться в стан. Не успела подняться из ложбины, как вдруг перед ней возник Дмитрий. Неожиданно для себя девушка выпалила:

– Я поблагодарить хотела, что заступился…

Ответа не последовало. он смотрел странно, словно был в ознобе, глаза его сухо поблёскивали в сумеречном свете. Не слова не говоря, он притянул её к себе. Его губы оказались в такой приступной близости, что девушка чувствовала его горячее дыхание на своей щеке. Сердце бешено заколотилось, щёки обдало огнём. «Вот сейчас увлечёт за собой и не пикнешь», – пронеслось в голове, но от этого ей стало ещё желанней почувствовать на губах его жаркий поцелуй. «Оттолкнуть ли?» – стучало в висках. Её словно бил озноб, но это был не холод, дрожь пробирала изнутри. Стало страшно, и она дёрнулась высвободиться, неуверенно толкнула ладонями в грудь парня. Немой испуг на лице девушки заставил его отрезветь. Он выпустил её из своих объятий, с сожаленьем взглянул в её глаза и шагнул прочь, не оборачиваясь. Ей стало не по себе. Ещё какое-то время она пыталась унять дрожь в коленках, лишь спустя пару минут вся, раскрасневшаяся от волнения и смущения, вернулась к весело трещавшему костру.

Хоть братья и сгорали от любопытства, но выпытывать у Дмитрия ничего не стали – не скажет, хоть расшибись перед ним. Матвей Егорыч подёргивал ус, стоя над кручей, и провожал сына недовольным взглядом.

У костра было весело, сёстры звонко заливались смехом, видимо, вновь Гришка рассказал какой-то анекдот. Серафима подсела к подругам. Ольга заметила смущение подруги: щёки её слегка румянились, словно от костра не отходила, она стыдливо прятала глаза, и весь вечер молчала, а потом и вовсе пошла ночевать не под полог, а на телегу, где загодя Матвей Егорыч приготовил для себя запашистое сено и бросил поверх старую шубу.

Григорий и Захар натянули брезентовую палатку, подпёрли у основания двумя жердями, закрепили кругом растянутые бока колышками, расстелили внутри несколько кусков кошмы, бросили внутрь шубы и завалились спать. Девушки последовали их примеру и нырнули следом.

Дмитрий долго стоял в одиночестве, не принимая участия в приготовлении, прислушивался к птичьим голосам. Не сразу приметил, как в сумерках приблизился к нему отец, не почуял он и занесённой руки для оплеухи.

– Бать, ты чего? – обижено хмыкнул парень, потирая могучую шею.

– Сам, поди, знаешь «чего»! Ты это чего принялся девок портить, а? – глаза Матвея метали искры, в этот раз он мог и поколотить нерадивого сына за пакости.

– Кого это я опять спортил? – обиженно пробасил тот.

– Ты мне не прикидывайся! – глухо зарычал отец и потряс увесистым кулаком у самого носа здоровенного плечистого парня.

Плюнув в сердцах, Дмитрий удалился подальше от становища, не обращая внимания на сердитые возгласы отца, долетавшие ему вдогонку. Тут к гадалке не ходи, всё было ясно, что парень не просто так пошёл к озеру, не дождавшись возвращения девушки, но пока не знал, что про меж ними случилось.

С первыми лучами солнца Матвей Егорыч поднял работников. Расхаживались лениво, нехотя. Трудно было заставить тело вновь трудиться до захода солнца с редкими передышками.

В течение дня отец то и дело поглядывал то на сына, то на Серафиму, гадал, прикидывал, но мыслей своих не обозначал, и даже вкусный обед не разгладил сурово сведённых к переносью бровей. Весь день прошёл в каком-то молчаливом недовольстве отца. Он ворчал, покрикивал, недовольно подгонял работников.

После сделанной работы, к вечеру, как обычно девушки побежали к озеру. Внизу уже были слышны голоса пришлых ребят из дальнего стана. На противоположном пологом берегу озера находились мостки для рыбалки. Раньше здесь был небольшой хутор, а при нём колхоз, но лет десять назад колхозы окончательно объединили, и хутор перестал существовать – люди до последнего бревна свезли свои разобранные избы в иное место, но некоторые строения бросили за ненадобностью. Те мосточки тоже остались после некогда обжитой и богатой колхозной деревеньки.

Последний сенокосный день молодёжь решила отметить купанием. Собрались все на родниковом озере. Пришлые парни были не из драчливых, что недавно приставали к Серафиме, там были ребята иного склада. Девушки плавали в прогретой воде, а шутливые парни ныряли с мостков и щекотали их за ноги под водой. Над озером стоял весёлый гомон. Если какой девчонке удавалось взобраться на мостки, то тут же пара крепких ребячьих рук подхватывала её и окунала обратно.

Дмитрий сонно сидел на противоположном берегу и краем глаза следил за веселящимися. Прошлая ночь оказалась для него бессонной, натруженное тело ныло и просилось на покой. Он уже успел окунуться, но прохладная вода не в силах была унять подступившую усталость и дремоту. За происходящим следил в полглаза.

Мелькала фигурка Серафимы в пёстром купальнике. Один поджарый парень, на пядь выше девчонки, ходил вокруг неё гоголем. Пару раз Дмитрий заметил, как тот приобнял её и играючи подталкивал к краю мостков. Она цеплялась за его мокрую скользкую руку, смеялась, потом плюхалась в воду с головой. Девушки пытались схватить босые ноги парней и стащить их следом за собой в озеро, но парни ловко уворачивались и выскальзывали щучками из цепких рук. Смотреть на ребячество и восторг Дмитрию вскоре надоело, сильно раздражал чернявый, хватавший Серафиму то за руки, то за талию. За сестёр он почему-то даже не переживал, вероятно, доверял братьям – знал, что заступятся в случае чего. Для уставшего мозга не осталось сил для негодования или гнева. Обсохнув, Дмитрий как ни в чём не бывало поднялся к своему стану и даже не поев, ушёл под полог на обеденный сон. Над станом повисла сонная тишина.

Весь остаток дня он был хмур и молчалив, тщательно избегал разговоров с отцом, отчего тот ещё больше сердился. Вечером снял путы с Гнедка и поскакал за дальнюю рощу, где молодёжь зажгла костры и собрались на прощальные гулянья и танцы. Оттуда неслись песни, смех, мелодичные переборы гитары и басистые переливы гармони. Матвей Егорыч проводил сына суровым взглядом, взял под уздцы Вихря и повёл к озеру. Братья переглядывались у костра, но на сей раз не зубоскалили – видели, что промеж отцом и старшим чёрная кошка пробежала. После ужина девушки засобирались в соседний стан на гульбу, уговаривали и Серафиму, но та отказалась, залезла в телегу и мирно засопела под шубой.

Утром, чуть свет, снялись с места и отправились к причалу. Обратная дорога была не веселая: братья меж собой негромко переговаривались, сёстры сонно разговаривали, Матвей Егорыч молчал, а Дмитрий был необычайно хмур.

Серафима отстранилась от подруг, её не тешили девичьи сплетни, она погрузилась в собственные мысли, раз за разом вспоминая тайную встречу у озера. И теперь ей было не по себе от тех чувств, что она пережила в тот миг. Это было и сладостно, и страшно. Слава богу, что подруги не допытывались, что произошло в тот вечер у озера, потому что на коварные вопросы она не смогла бы сейчас ответить. в голове всё путалось

15.

Летние дойки располагались поблизости пастбищ и водоёмов. Каждое утро доярки добирались к своим бурёнкам на грузовой машине, в кузове которой были установлены лавки в два ряда. Отдоив молочное стадо, доярки грузили разлитое по бидонам молоко. Смена длилась с шести до двенадцати. Вечером, после возвращения коров с выпасов, вторая смена доярок встречала своих подопечных. Так продолжалось всё лето, пока трава после осенних заморозков не начнёт жухнуть, теряя сочность и силу.

В середине июля зной и жара не торопились спадать. От мошкары, слепней и оводов страдали животные и люди. Частенько можно было увидеть молодёжь на речке или озере.

– Самохин, пойдём на речку! – крикнула Танька через скотный двор, завидев знакомую фигуру рядом с раскрытыми настежь воротами.

Он сидел на гнилом чурбаке и задумчиво курил папиросу. Девушка подошла к Дмитрию, взяла его за руку и потянула за собой:

– Чего как бирюк тут сидишь? Пойдём купаться!

С неохотой он поддался уговорам, в голове прокручивая мысль: «Не лучше ли отправиться домой, оставив доярок плескаться в реке?» Само ожидание вызывало в нем раздражение.

– Я слышала, что с вами Серафимка на покос ездила, – как бы невзначай протянула Танька.

– Ездила. Тебе какая разница? – хмуро ответил он.

Татьяна обижено поджала губы, недоверчиво взглянула на Дмитрия и с обидой проговорила:

– Я что тебя в чём-то упрекнула? Просто интересно. Много нынче косите?

Дмитрий строго посмотрел на девушку и, не меняясь в лиц, бросил:

– Как обычно.

Татьяна поняла, что выспрашивать бесполезно, если Самохин не хочет рассказывать, то и не будет.

Речка, которая служила водопоем для бурёнок, была неглубокая. Недалеко от дойки было ещё три озера рядом с телятником. Совсем недавно эти озёра выкопали для нужд колхоза. Но туда идти было долго – пять километров в один конец. Молодёжь предпочитала речку – вода не цветёт, не застойная, тиной не пахнет, да и от водопоя далеко.

Издалека доносились смех, крики, свист. Татьяна, завидев своих подруг, бросилась к ним бегом. Дмитрий отстал, не доходя до купающихся, скинул рубаху и сапоги, сел, обняв колени. Вся эта суета и толкотня были ему не по душе, и он уже раздумывал вернуться к машине. Он задумчиво вложил в рот стебелёк и наблюдал за копошащимися в речке людьми. Сразу заметил Серафиму: её светлая голова над водой блестела белым золотом. Поймав себя на мысли, что слишком долго смотрит на неё, он принял безразличный вид и заодно выругал себя за то, что согласился выползти на солнцепёк.

– Самохин! Ты чего сидишь? Охраняешь нас, что ли? Идём купаться! – крутнулась рядом Катька Лебедева.

Дмитрий одарил её пристальным взглядом, но так и не двинулся с места. Чтобы больше ни у кого не возникало желания его потянуть в воду или замучить бестолковыми вопросами, он растянулся на солнышке, прикрыв лицо локтем, притворившись спящим.

– Так вон мой мотоцикл стоит, давай довезу до дома? – где-то совсем рядом послышался молодой, но хрипловатый голос.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

осокóрь – (лат. Populus nigra) вид древесных растений из рода Тополь семейства Ивовые. Также известен как тополь чёрный.

Вернуться

2

Площадка между устьем и топкой русской печи.

Вернуться

3

снедать – завтракать, закусывать, перехватывать.

Вернуться

4

Нижняя горизонтальная поверхность в печи, в печной топке.

Вернуться

5

мордушка – рыболовная снасть, сплетенная обычно из ивовых прутьев, в виде узкой круглой корзины с воронкообразным отверстием

Вернуться

6

Прогон – полоса, образуемая при косьбе, жатве и т. п., а также длинный участок (в поле, на лугу и т. п.), выделенный для работы одному человеку или группе людей.

Вернуться