# Инквизитор. Начало

Михаил Юрьевич Орлов

Он был следователем в XXI веке. Работал в системе, где правду приходилось выцарапывать у адвокатов, взяток и влиятельных покровителей. Где каждый шаг – под протокол, каждое слово – под запись.

Теперь он в Испании XV века. Здесь система – он сам. Здесь между костром и жизнью – только его совесть. Здесь нет адвокатов, нет свидетелей защиты, нет права на ошибку. Есть донос, есть подозрение и есть дознание, после которого не все возвращаются.

Он не знает, как ускорить прогресс, не умеет изобретать порох и строить паровые машины. Он плохо держится в седле и совсем не умеет фехтовать. Но он умеет одно – искать. Смотреть, слушать, сопоставлять, видеть ложь там, где другие видят чудо, и правду там, где другие видят ересь.

Он не знает, выживет ли в этой схватке. Но он знает одно: он обязательно найдёт правду.

Потому что искать – это единственное, что он умеет по-настоящему.

Все персонажи и события, описанные в книге, являются вымышленными. Любые совпадения с реально существующими или когда-либо существовавшими людьми случайны.

Все описанное в книге является художественным вымыслом автора и на историческую достоверность не претендует.


## Пролог

Антон Сергеевич Ветров умер ровно в 23:47.

По крайней мере, так показывали электронные часы на мониторе, когда он в последний раз поднял голову от бумаг. Тяжелая, липкая боль рванула из-под лопатки, перехватила горло, ударила в затылок. Он еще успел подумать: «Господи, только не здесь, не сейчас, папка с делом… рассыплется…», – успел схватиться за край стола, чтобы не упасть лицом вниз, и провалился.

В пустоту.

Если бы кто-то спросил коллег, каким был полковник юстиции Ветров, они бы ответили коротко: «Зануда». И добавили бы, что зануда хороший, правильный, даже нужный – но зануда.

Семь лет в прокуратуре, двадцать три года в следственном комитете. Из них пятнадцать – в убойном отделе, потом еще восемь – в отделе по расследованию особо важных дел. Маньяки, сектанты, лжецелители, выманивавшие у стариков квартиры, мошенники, прикрывавшиеся именем Бога, педофилы, убийцы, торговцы людьми – Ветров видел всё. И почти всегда доводил дело до конца.

– Упрямый как бык, – говорил о нем начальник управления. – Но результат дает.

Квартира Ветрова на окраине Москвы была такой же, как он сам – удобная, но неуютная. Однушка, доставшаяся еще от родителей. Книжные полки во всю стену – детективы, юридическая литература, несколько томиков по истории средневековья, которые он читал на ночь, чтобы отвлечься. Кухня, где он никогда не готовил – питался в столовой или бутербродами. Спальня, где он почти не спал.

Жены не было. Развелся пятнадцать лет назад, когда понял, что работа важнее. Детей не завел – не успел. Друзей тоже не было – были коллеги, были сослуживцы, были те, с кем можно выпить после удачного дела. Но друзей – нет.

– Ветров, ты бы хоть собаку завел, – говорила Людочка, секретарша, единственная женщина, которая о нем заботилась. – А то совсем один.

– Некогда мне с собакой, – отмахивался он. – Дела.

Дела и правда не кончались.

Вот и сейчас на столе лежала папка с делом о «целителях» – мошенниках, которые под видом православных старцев выманивали у пенсионеров последние деньги, а заодно и квартиры. Дело было сложным, свидетели боялись говорить, потерпевшие умирали один за другим, а главный фигурант, именовавший себя «отцом Никоном», имел влиятельных покровителей.

Ветров сидел над бумагами третьи сутки. Кофе в пластиковом стаканчике давно остыл, бутерброд с колбасой лежал нетронутым. Людочка уже три раза заглядывала, вздыхала и уходила.

– Завтра сдавать, – бормотал Ветров, перелистывая страницы. – Завтра последний срок. Надо успеть.

Он не успел.


Смерть была не первой в его жизни. Он видел сотни смертей – насильственных, неожиданных, страшных. Видел, как умирают жертвы и как умирают убийцы. Видел, как плачут матери над телами детей, и как смеются маньяки, получившие пожизненное.

Свою смерть он представлял иначе. Думал, что будет лежать в больнице, окруженный врачами, или умрет в перестрелке, или вообще – под старость, в кресле, с книжкой в руках.

Но не так. Не за столом, с папкой дела под рукой.

– Дурак, – сказал он себе в последнюю секунду. – Надо было раньше ложиться.

И провалился.


Сознание возвращалось урывками, как плохая радиосвязь.

Сначала была боль. Тупая, разлитая по всему телу, но какая-то неправильная. Не та, острая, что разорвала грудь в кабинете, а другая – ноющая. Болели суставы, болела спина, словно он спал на досках. Что, в общем-то, было недалеко от истины.

Потом пришел звук. Храп. Многоголосый, с присвистом, с подвыванием. Храпели справа, слева, кажется, даже сверху.

Затем – запах. Такой густой, что захотелось зажать нос, но руки не слушались. Ветров нюхал всякое. За тридцать лет работы он видел морги, подвалы, где жили бомжи, и трупы, пролежавшие в болоте по полгода. Но этот запах был особенным. Это была квинтэссенция немытого тела, старой мочи, прелой соломы и еще чего-то кислого, похожего на прокисшие щи.

Что за чертовщина? – подумал Ветров. – Я в вытрезвителе? Я не пью.

Он с усилием разлепил веки.

Над ним был каменный свод. Неровный, сложенный из грубого камня, кое-где закопченный факелами или свечами. По своду неспешно ползла мокрица.

Ветров закрыл глаза. Открыл снова. Мокрица не исчезла. Она деловито перевалила через трещину в кладке и поползла дальше, к стене.

Он попытался сесть и едва не закричал от резкой боли в пояснице. Тело слушалось плохо, как после тяжелой болезни. Он опустил взгляд и увидел руки, которыми пытался опереться о лежанку.

Руки были чужие.

Молодые. Без пигментных пятен, без выступающих вен, без старческой пергаментности. Кожа огрубевшая, в цыпках – монастырская работа да вода ледяная, – но чистая. Ногти коротко обстрижены, почти под корень, без заусенцев. Под ногтями – ни грязи.

Странно, – мелькнула где-то на краю сознания профессиональная привычка замечать детали. – Кругом такое свинство, а ногти чистые.

Запястье тонкое, почти девичье.

Ветров уставился на эти руки, пытаясь заставить мозг выдать логичное объяснение. Может, кома? Может, я в реанимации и мне все снится? Или контузия? Или…

Он повернул голову. Рядом, на такой же лежанке, вповалку, спали люди. Точнее, парни. Кто-то уткнулся носом в тюфяк, кто-то запрокинул голову, открыв рот. Все молодые, стриженые, в грубых серых рубахах. От них разило потом так, что слезились глаза.

Дальше была стена. На стене – огромное, черное от времени распятие. Христос на кресте смотрел на Ветрова пустыми глазницами.

Ветров судорожно сглотнул. В голове билась одна-единственная мысль, совершенно не соответствующая ни его званию, ни возрасту, ни тридцати годам следственной практики:

Мамочка…


Потом будет время для анализа. Потом Ветров поймет, что случилось то, о чем он читал только в дешевых романах и глупых интернет-форумах. Потом он узнает, что его зовут Диего, что ему семнадцать, что он сирота и послушник в монастыре Сан-Пабло. Потом он осознает, что попал в Испанию пятнадцатого века – в ту самую эпоху, о которой читал на досуге, перелистывая исторические книжки между делами.

Потом он будет плакать по ночам, уткнувшись в вонючий тюфяк, от бессилия и ужаса. Потом будет злиться, потом – смиряться, потом – принимать.

Но это будет потом.

А сейчас он просто лежал, смотрел на мокрицу на каменном своде и пытался привыкнуть к мысли, что его сердце, которое остановилось в кабинете, где-то там, в другой жизни, теперь бьется снова. В чужой груди. В чужом времени.

– Интересно, – прошептал он одними губами, – а дело по «отцу Никону» кто-нибудь закончит?

Ответа не было.

Только храп соседей да шорох мокрицы по камню.

Ветров закрыл глаза.

Ну, здравствуй, новая жизнь. Посмотрим, что ты мне приготовила.

## Глава 1. Чужое имя

Проснулся он от того, что кто-то тряс его за плечо. Тряс настойчиво, с солдатской прямотой, не обращая внимания на то, что тело после вчерашнего казалось чужим и непослушным.

– Диего! Вставай, лежебока! Утреню проспишь, отец-ризничий шкуру спустит!

Ветров открыл глаза. Над ним склонилась рожа – красная, заспанная, с разинутым ртом, из которого несло так, что захотелось отодвинуться. Парень лет шестнадцати, такой же стриженый, в такой же серой хламиде, продолжал трясти его с упорством, достойным лучшего применения.

– Слышь, Диего! Очумел, что ли?

Ветров сел. Голова кружилась, в висках стучало, но сознание цеплялось за реальность с профессиональной цепкостью следователя, привыкшего замечать детали даже в состоянии полного истощения.

Он огляделся.

Помещение было похоже на казарму или тюремную камеру – в зависимости от того, с какой стороны смотреть. Каменные стены, побеленные известкой, кое-где тронутые сыростью. Узкие окна под самым потолком – без стекол, просто проемы, прикрытые деревянными ставнями. За ними уже серело небо, обещая хмурое утро.

Длинный ряд топчанов, на которых ворочались, кряхтели и чесались человек двадцать таких же парней. Кто-то уже вставал, натягивая штаны, кто-то еще лежал, уткнувшись носом в соломенный тюфяк. В углу, накрывшись рясой с головой, кто-то громко молился, не обращая внимания на общую суету.

Воздух был тяжелый. Пахло потом, немытым телом, прелой соломой и еще чем-то кислым – то ли объедками, то ли заношенным тряпьем. Но этот запах был особенным. Это был запах бедности, запах жизни, в которой мыло – роскошь, а чистая рубаха – праздник.

В его времени люди мылись каждый день, стирали одежду раз в неделю, пользовались дезодорантами. Здесь… здесь от людей разило так, что слезились глаза. И это были не бомжи – это были обычные послушники.

– Ты чего глазами хлопаешь? – Красномордый парень смотрел на него с недоумением, смешанным с испугом. – Хворый, что ли? Или бес попутал?

Ветров перевел взгляд на него. Парень отшатнулся – видимо, взгляд у полковника юстиции даже в теле семнадцатилетнего послушника был тот еще.

– Я в порядке, – сказал Ветров. Голос был чужой. Тоньше, чем его, с каким-то певучим акцентом, который он сам в себе слышал впервые. Испанский? Кастильское наречие? Он вдруг понял, что понимает этого парня, хотя слова звучали непривычно, гортанно. Мозг адаптируется. Или память тела работает. А может, так и должно быть при попадании в другое тело? Черт его знает. Некогда рефлексировать.

– Вставай давай, – Красномордый уже терял интерес, занятый собственными штанами, которые никак не хотели завязываться. – Во двор пойдем, умоешься, может, отпустит.

– Умыться, – повторил Ветров. – Да, хорошо.

Он встал. Тело слушалось, но с непривычки – ноги ватные, спина затекла, в пояснице тянущая боль, словно он вчера мешки таскал. Интересно, чем этот парень занимался? На здорового мужика не похож – тощий, жилистый, но без мышц. Монастырская кормежка, наверное, не способствует.

Он оглядел себя. Руки – те самые, молодые, с коротко стрижеными ногтями. Под ногтями чисто. Он машинально отметил это, как отметил бы любую деталь на месте преступления: несоответствие. Кругом грязь, а ногти чистые. Либо сам парень брезгливый, либо в монастыре есть банный день и следят за гигиеной. Последнее вряд ли, судя по запаху. Значит, брезгливый.

Рубаха грубая, колючая, из некрашеного льна. Штаны такие же. На ногах – сандалии на деревянной подошве, стоптанные, но еще крепкие.

Парни уже выстраивались у двери, толкаясь и переругиваясь шепотом. Ветров пристроился в хвост, стараясь не выделяться, но глаза выхватывали детали с автоматизмом, выработанным десятилетиями.

Трещина в стене, за которой темнеет плесень. Дверной косяк, стертый руками до блеска – сколько ног тут прошло за годы? Лестница, ступени которой продавлены посередине. Каменные плиты пола – истертые, но чисто выметенные. Кто-то здесь следит за порядком. Монастырь есть монастырь, даже если воняет.

Они вышли во двор.

Воздух ударил в лицо свежестью. Ветров жадно вдохнул, пытаясь проветрить легкие после ночной духоты. Двор оказался большим, прямоугольным, вымощенным булыжником. Посередине – колодец с высоким каменным бортиком и деревянным воротом, на который была намотана веревка с ведром. Вокруг колодца уже толпились послушники, умываясь, брызгаясь водой, перекрикиваясь.

Ветров подошел, дождался очереди, взял протянутое кем-то ведро. Вода была холодная, обжигающая, пахла железом и тиной. Он плеснул на лицо, на шею, на руки. Провел мокрой ладонью по волосам – короткие, жесткие, давно не стриженые, но чисто промытые. Странно. При таком запахе в помещении – чистая голова. Моются, значит. Просто редко и белье не меняют. Характерно для средневековья: вера в то, что вода смывает не только грязь, но и благодать. Мыться грешно. Но голову, видимо, можно.

Он выпрямился, вытер лицо подолом рубахи, и только тогда заметил, что на него смотрят.

Не все. Большинство занималось своими делами: кто-то уже бежал в сторону церкви, кто-то натягивал рясу на мокрое тело, кто-то жевал краюху хлеба, украдкой от старших. Но двое – постарше, с глазами наглыми и цепкими – смотрели именно на него.

Один – коренастый, с бычьей шеей и низким лбом. Второй – тощий, длинный, с руками, похожими на грабли.

– Гляди, – сказал тощий, не понижая голоса. – Диего-тихоня очнулся. А я уж думал, сдох вчера.

– Живучий, – отозвался коренастый. – Жаль.

Ветров смотрел на них спокойно. Ветров смотрел на них так, как смотрел на подследственных, которые пытались валить вину друг на друга, не понимая, что их разговоры записываются на диктофон.

Конфликт. У этого парня, Диего, были враги. Или просто местные задиры. Значит, надо быть осторожнее.

Он ничего не ответил. Отвернулся и пошел туда, куда шли все – к церкви.

– Эй, Диего! – окликнул тощий. – Я с тобой разговариваю!

Ветров сделал вид, что не слышит. За спиной раздались шаги, но кто-то дернул обидчика за рукав.

– Оставь, – сказал другой голос, незнакомый. – Ризничий уже в церкви. Опоздаете – он вам быстро мозги вправит.

Ветров обернулся. Тощий и коренастый переглянулись и, зло сплюнув, пошли следом, но дистанцию держали.

Хорошо, – подумал Ветров. – Значит, есть хоть какая-то дисциплина. И значит, у меня есть время.

Церковь встретила его холодом и сумраком. Высокие своды уходили в темноту, где терялись тени. Горели свечи. Пахло ладаном так густо, что кружилась голова, перебивая привычный запах немытого тела. Послушники рассредоточились по скамьям, и Ветров сел туда, куда ткнул его Красномордый – тот самый, что будил.

– Ты чего с Пересом не поздоровался? – шепнул Красномордый, наклоняясь к нему. – Он же злой теперь.

– Перес? – так же тихо переспросил Ветров.

– Ну да, Перес и Гонсало. Ты чего, забыл, что ли? Они ж тебя вчера…

Красномордый осекся. Ветров повернул голову и посмотрел ему в глаза.

– Что – вчера?

– Ты чего, правда не помнишь? – Красномордый побледнел. – Тебя Перес с Гонсало вчера после ужина в сарай затащили. Я думал, ты не встанешь сегодня. А ты встал. Идешь. И не хромаешь даже.

Ветров помолчал. Потом медленно ощупал ребра, спину, руки. Нигде не болело так, чтобы можно было заподозрить недавние побои. Ныло все, но это было общее, мышечное – от лежания на жестком, от неудобной позы, от жизни в этом теле. А вот синяков, ссадин, ран – не было.

Странно. Либо не били, либо били, но тело быстро зажило. Либо… Либо память этого парня ушла вместе с ним, и я не знаю, что случилось на самом деле.

– Молчи, – сказал Ветров тихо. – И никому не говори, что я не помню.

Красномордый икнул и перекрестился.

Служба тянулась бесконечно. Монахи пели на латыни, и Ветров, к своему удивлению, понимал большую часть слов. В свое время, когда он учился в университете, латынь была обязательной для юристов. Потом, конечно, все забылось за ненадобностью. Но сейчас память, словно по щелчку, выдавала значения. Domine, miserere nobis. Господи, помилуй нас. Agnus Dei, qui tollis peccata mundi. Агнец Божий, берущий на себя грехи мира.

Он сидел, смотрел на алтарь, на распятие над ним, на свечи в тяжелых серебряных подсвечниках, и пытался не сойти с ума.

Вчера он раскрывал дело о мошенниках, которые под видом православных целителей выкачивали из пенсионеров последние деньги. Вчера он пил кофе из пластикового стаканчика и ругался на компьютер, который завис при загрузке базы данных. Вчера у него был кабинет, папки с делами, помощница Людочка, которая приносила ему бутерброды, потому что он забывал поесть.

А сегодня он сидит в церкви пятнадцатого века, среди людей, которые верят, что земля плоская, что болезни – кара Господня, а евреи пьют кровь христианских младенцев. Сидит в теле семнадцатилетнего парня, которого вчера, кажется, избили какие-то Перес с Гонсало, и даже не помнит этого. Сидит и слушает латынь, которую, оказывается, помнит.

Это сон. Затяжной, тяжелый сон. Я в коме. Я лежу в больнице, и мне все это снится. Или это предсмертная агония, и мой мозг рисует мне картинки…

– Диего!

Голос ударил по ушам, как хлыст. Ветров вздрогнул и поднял голову.

Служба кончилась. Послушники поднимались со скамей, выходили из церкви. А над ним стоял монах. Высокий, сухой, с лицом, похожим на кусок пергамента – желтым, иссушенным постом и молитвой. Глаза маленькие, колючие, глубоко посаженные. Руки сложены на груди.

– Ты спишь на службе, сын мой?

Ветров открыл рот. Язык не слушался. Что говорить? Как? Он не знал, какой у этого парня был характер, как он обычно отвечал старшим. Был ли он тихоней или нахалом? Знал ли этого монаха? Любая ошибка могла стоить…

– Простите, отец, – сказал он, и голос прозвучал ровно, смиренно, с нужной ноткой виноватости. – Ночь была тяжелая. Дурной сон мучил. Я не хотел пропустить службу, но тело… тело слабое.

Он опустил глаза, изображая смирение. Это было нетрудно – тридцать лет допросов научили его смотреть на кого угодно, но и изображать что угодно, когда нужно.

Монах прищурился. Секунду смотрел на Ветрова, словно пытаясь заглянуть внутрь, под кожу, в душу. Ветров выдержал взгляд, не поднимая глаз.

– Дурной сон – это искушение дьявола, – наконец произнес монах. – Молись усерднее, и Господь отгонит бесовские наваждения. После завтрака подойдешь ко мне в ризницу.

Он развернулся и ушел, шурша черной сутаной, растворяясь в сумраке церкви, как привидение.

Ветров выдохнул. Рядом Красномордый смотрел на него с ужасом.

– Ты чего, Диего? Отец-ризничий тебя в ризницу зовет! Это ж… это ж порка!

– Почему порка? – спросил Ветров, поднимаясь. Ноги слушались плохо, но он заставил себя стоять прямо.

– Как почему? Он никого просто так не зовет! Он же… он же сам дьявол! Всех, кто к нему попадает, потом на больничном топчане лежат!

Ветров посмотрел на Красномордого внимательно. Парень был напуган по-настоящему, до дрожи в голосе. Значит, отец-ризничий здесь фигура серьезная. Не просто монах, а кто-то вроде местного начальника тайной канцелярии. Или просто жестокий человек, которому нравится мучить послушников.

– Посмотрим, – тихо сказал Ветров.

Он вышел из церкви. Во дворе уже светало, хотя солнце еще не поднялось над стенами. Послушники толпились у длинного деревянного стола под навесом – завтракали. Пахло похлебкой, хлебом и чем-то луковым.

Ветров встал в очередь. Есть хотелось зверски – желудок подводило от голода, хотя он не помнил, когда ел в последний раз. В очереди его толкали, но он не обращал внимания. Он думал.

Ризница. Хранилище церковной утвари. Книги. Документы. Сокровища. Доступ к информации. Кто такой этот отец-ризничий? Почему он зовет меня? Если этот парень, Диего, был тихоней и ни во что не лез, то вызов к такому человеку – нонсенс. Значит, либо я вчера что-то сделал, либо меня в чем-то подозревают. Либо это просто проверка.

Он взял миску с похлебкой, кусок хлеба. Похлебка оказалась жидкой, почти без соли, с плавающими кусочками чего-то, что отдаленно напоминало овощи. Хлеб – черствый, с отрубями, царапающий горло. Но он ел, потому что организм требовал.

Красномордый уселся рядом.

– Ты как хочешь, Диего, – зашептал он, оглядываясь. – А я б на твоем месте бежал. Прямо сейчас. Пока не поздно.

– Куда бежать? – спокойно спросил Ветров, жуя хлеб.

– Куда глаза глядят! В город! К маврам! Куда угодно, лишь бы от отца-ризничего подальше!

Ветров посмотрел на него.

– А ты не боишься, что меня поймают и тогда уже точно выпорют? За побег.

Красномордый замялся.

– Ну… может, и не поймают. Ты ж умный, Диего. Ты всегда умный был. Книжки читаешь, латынь знаешь. Придумаешь что-нибудь.

Книжки читаешь, латынь знаешь. Значит, парень был грамотный. Умный. Возможно, именно это и привлекло внимание отца-ризничего.

– Не побегу, – сказал Ветров, доедая похлебку. – Пойду и поговорю. Посмотрим, что ему нужно.

Красномордый перекрестился.

– Ну, как знаешь. Я за тебя свечку поставлю.

Ветров усмехнулся. Свечку. В его мире свечки ставили в церкви за здравие, и он никогда в это не верил. А сейчас, глядя на этого перепуганного парня, на серые стены монастыря, на распятие над входом в церковь, он вдруг подумал: А может, и правда поставить? Кто его знает, как оно там работает.

Он встал, поставил пустую миску в общую кучу и пошел к церкви.

Ризница находилась сбоку от алтаря, в небольшом помещении без окон, освещенном свечами. Дверь была приоткрыта. Ветров постучал, как учили в армии – четко, три раза.

– Войди.

Он вошел.

Отец-ризничий стоял у высокого шкафа, заставленного книгами. Настоящими книгами – в кожаных переплетах, с металлическими застежками, с пожелтевшими страницами. На столе лежали свитки пергамента, какие-то бумаги, гусиные перья и чернильница.

Монах обернулся.

– Закрой дверь, – сказал он. – Садись.

Ветров закрыл дверь. Сесть было не на что – в ризнице стоял только один стул, у стола, и на нем уже сидел отец-ризничий. Ветров остался стоять.

– Ты вчера был в библиотеке, – сказал монах. Это был не вопрос. – После ужина. Зачем?

Ветров напрягся. Вчера. Этот парень был вчера в библиотеке. После ужина. А потом его затащили в сарай Перес с Гонсало. Что он там делал?

– Я… – начал Ветров, но монах перебил.

– Не лги. Я знаю, что ты был. Я видел тебя. Ты взял книгу. Какую?

Ветров лихорадочно соображал. Если этот парень был грамотный и умный, он мог брать книги. Мог читать то, что не положено. Мог заинтересоваться чем-то опасным.

– Я взял… – он сделал паузу, пытаясь угадать, – книгу по церковному праву. Меня интересовали каноны.

Монах прищурился. Уголки губ дрогнули в усмешке.

– Церковное право, говоришь? Каноны? С каких это пор послушников интересуют каноны?

– Я готовлюсь к постригу, – ровно ответил Ветров. – Хочу понимать, во что верю.

Пауза затянулась. Монах смотрел на него немигающим взглядом. Ветров стоял спокойно, не отводя глаз, но и не наглея.

– Ты врешь, – сказал монах. – Но врешь хорошо. Интересно.

Он встал, подошел к Ветрову вплотную. От него пахло ладаном, воском и еще чем-то горьким, лекарственным.

– Ты взял не каноны. Ты взял процессуалы. Ты взял книгу о том, как проводить дознание. Зачем послушнику книга о дознании, Диего?

Ветров молчал. Внутри него, под маской смиренного юноши, Ветров-полковник лихорадочно просчитывал варианты. Этот монах – не просто ризничий. Он кто-то еще. Кто-то, кто связан с инквизицией. Кто-то, кто ищет себе помощников. Или проверяет всех подряд.

– Я хочу понимать, как отличить истину от лжи, – сказал Ветров. – Вокруг столько обмана. Люди говорят одно, делают другое. Я хочу научиться видеть правду.

Монах смотрел на него долго, очень долго. Потом вдруг усмехнулся – криво, одними губами.

– Видеть правду, – повторил он. – Ты знаешь, сын мой, что за такое желание в старые времена сжигали на костре? Потому что видеть правду – это удел Господа. Человеку же положено верить.

– Я и верю, – тихо сказал Ветров. – Но вера без понимания – слепа.

Монах хмыкнул.

– Ты опасный мальчик, Диего. Слишком умный для своего положения. Слишком любопытный. Такие долго не живут – или в тюрьме, или на костре.

Он отошел к столу, взял какую-то бумагу, посмотрел на нее.

– Но мне как раз нужен умный мальчик. Грамотный. Тот, кто умеет читать и писать. И при этом не боится задавать вопросы.

Он повернулся.

– Будешь моим писцом. Будешь приходить сюда каждый вечер после службы и переписывать бумаги. За это – освобождение от части работ и дополнительная порция хлеба. Согласен?

Ветров смотрел на него и видел: это ловушка. Но другого пути у него нет.

– Согласен, отец.

– Хорошо. Тогда иди. И помни: если ты кому-нибудь расскажешь о том, что увидишь здесь, – монах улыбнулся, и улыбка была страшнее любого угрожающего жеста, – я лично прослежу, чтобы твоя любознательность была удовлетворена. В полной мере.

Ветров кивнул и вышел.

За дверью он выдохнул. Красномордый ждал его в церкви, у входа, бледный как смерть.

– Ну что? – выдохнул он. – Жив? Не бил?

– Нет, – сказал Ветров. – Не бил. Работу предложил.

Красномордый вытаращил глаза.

– Работу? Какую?

– Писцом.

Красномордый перекрестился снова, на этот раз с каким-то облегчением.

– Ну, слава тебе Господи! А я уж думал… Ты это, Диего, молись. Видать, Господь тебя хранит.

Господь, – подумал Ветров. – Если бы ты знал, парень, какой бог меня сюда закинул.

Они вышли во двор. Солнце наконец поднялось над стенами, заливая булыжник бледным осенним светом. Послушники разбредались по послушаниям – кто-то в огород, кто-то в мастерские, кто-то убирать помещения. Жизнь в монастыре шла своим чередом.

Ветров стоял посреди двора, смотрел на это солнце, на эти стены, на этих людей в грубых рясах, и не мог до конца поверить, что это реальность.

Я в Испании. В пятнадцатом веке. Я – послушник Диего. И только что меня завербовал человек, который, скорее всего, работает на инквизицию.

Он усмехнулся.

Ну что, Ветров, влип? Хотя нет. Какой теперь Ветров? Ветров умер там, в своем кабинете, с папкой дела в руках. А здесь… здесь я Диего. Послушник Диего де Альмасан. Сирота, грамотей, любитель книг, который влип в историю с дракой в сарае и теперь работает на таинственного ризничего.

Где-то внутри, в самой глубине, старая профессиональная привычка уже начала работать: собирать информацию, анализировать, строить версии. Это было знакомо. Это было понятно. Это было тем единственным, что помогало не сойти с ума.

Ладно, Диего, – сказал он себе мысленно. – Привыкай. Это теперь твое имя. Твоя жизнь. Твоя игра.

Он пошел туда, куда шли все – выполнять послушание.

Впереди был длинный день. И длинная жизнь, о которой он еще ничего не знал.

## Глава 2. Хлеб и вода

Послушание ему досталось – хуже не придумаешь.

– Воды натаскать, – объявил Красномордый, когда они вышли во двор. Его, кстати, звали Педро. – В прачечную. Брат-эконом сказал, цистерны пустые.

Диего посмотрел на колодец, на деревянные бадьи, на длинную очередь таких же послушников с коромыслами.

– Давай, – сказал он.

Работа оказалась адской. Бадья на сорок литров, коромысло, врезающееся в плечо, и путь в прачечную – метров двести по булыжнику, в горку. После третьей ходки Диего понял, что его тело, привыкшее к монастырской полуголодной жизни, не рассчитано на такие нагрузки. Руки дрожали, спина ныла, в глазах темнело.

В его времени воду носили из крана, а здесь – из колодца, ведрами, на себе. Он вспомнил, как в прошлой жизни жаловался на то, что в спортзале тяжело. Здесь спортзал был каждый день, и без выходных.

– Ты чего плетешься? – крикнул кто-то сзади. – Быстрее давай!

Диего обернулся. Тощий, Гонсало, тот самый, что утром цеплялся, стоял с пустой бадьей и скалился.

– Устал? – Гонсало подошел ближе. – Так ты ж у нас умный, Диего. Книжки читаешь. А воду таскать – это для дураков. Правильно я говорю?

Диего молчал. Сил не было даже на ответ.

– Эй, Перес! – крикнул Гонсало. – Гляди, наш книгочей надорвался!

Коренастый Перес, тащивший воду следом, заржал. Рядом засмеялись еще несколько послушников.

Диего поставил бадью на землю, выпрямился. В голове гудело.

– Я тебя спрашиваю, – Гонсало ткнул его пальцем в грудь. – Ты чего вчера в библиотеке забыл?

Вот оно. Все-таки связано.

– Книги брал, – сказал Диего ровно.

– Какие книги? – Гонсало прищурился.

– Тебе какое дело?

Гонсало шагнул вперед, но Перес перехватил его за рукав.

– Тихо. Отец-ризничий из окна смотрит.

Диего глянул на церковь. В узком окне второго этажа действительно маячила темная фигура. Отец-ризничий смотрел во двор, сложив руки на груди.

Гонсало сплюнул под ноги.

– Ладно. Вечером поговорим.

Они ушли.

Диего постоял минуту, глядя им вслед, потом поднял бадью и потащил дальше.

Значит, вчера они затащили его в сарай не просто так. Что-то связанное с библиотекой. Этот парень, Диего, нашел что-то, что им не понравилось. Или просто вызвал подозрение. А может, они сами кого-то покрывают и боятся, что умный послушник расковыряет.

Мысли ворочались тяжело, сквозь боль и усталость. Тело требовало отдыха, еды и сна, но он привык работать на износ. Тридцать лет следственной работы – из них пятнадцать в убойном отделе, потом в отделе по расследованию особо важных дел – приучили его не обращать внимания на физическое состояние, когда есть задача.

Задача номер один: выжить. Задача номер два: понять, куда попал. Задача номер три: найти союзников.

Педро-послушник союзником не был. Слишком труслив, слишком зависим от обстоятельств. Но информацию давать мог. Значит, надо с ним поговорить.


К вечеру Диего еле стоял на ногах. Руки стерты в кровь, плечо распухло, спина болела так, что хотелось лечь и не вставать. Но он дождался ужина, сел рядом с Педро и начал разговор.

– Расскажи мне про Переса и Гонсало.

Педро поперхнулся похлебкой.

– Ты чего? Зачем тебе?

– Надо.

Педро оглянулся. Гонсало с Пересом сидели в другом конце трапезной, о чем-то перешептываясь.

– Они тут главные, – тихо сказал Педро. – Среди послушников. Перес – силач, Гонсало – мозги. Они всем заправляют. Кто не слушается – того бьют. А кто жалуется – тому потом вдвое больше достается.

– А старшие не знают?

– Знают. Им плевать. Скажут: «Молодые, перебесятся». Или: «В монастыре надо смирять гордыню, терпи».

Диего кивнул. Классика. Дедовщина существует везде, где есть закрытые коллективы и слабый контроль сверху. В его времени в армии было то же самое. Только там это называлось «неуставные отношения».

– А я им чем не угодил?

Педро посмотрел на него с недоумением.

– Ты чего, правда не помнишь?

– Правда.

– Ты… – Педро понизил голос до шепота. – Ты при всех сказал Гонсало, что он дурак. Когда он про колдовство рассказывал. Помнишь? Он говорил, что одна женщина в деревне корову сглазила, а ты сказал, что корова просто старая и дохнет от старости. При всех сказал. Гонсало тогда чуть не ударил тебя, но брат-эконом подошел.

Диего усмехнулся. Молодец парень. Здоровый скептицизм. Жаль, в этом мире за такое бьют.

– А вчера? В сарае? Что было?

Педро побледнел.

– Я не видел. Я слышал только. Они тебя затащили и… ну, били, наверное. А потом ты вышел сам. И ничего, пошел спать. Мы думали, ты утром не встанешь. А ты встал. И не хромаешь даже. Это… это странно, Диего.

Странно. Еще как странно.

Диего вспомнил утро. Тело ныло, но синяков не было. Ни ссадин, ни ран. Если бы его били всерьез – были бы. А если не били? Если просто пугали?

Мыслей не было. Была только усталость.


После ужина он пошел в ризницу.

Отец-ризничий сидел за столом, при свете единственной свечи, и читал. Перед ним лежала раскрытая книга – старая, в тяжелом переплете, с пожелтевшими страницами.

– Вошел? – спросил он, не поднимая головы. – Садись.

Диего оглянулся. Стул был – табурет у стены. Он придвинул его к столу и сел.

– Читать умеешь, – сказал монах. – Писать умеешь. Латынь знаешь. Где научился?

Диего открыл рот – и вдруг понял, что знает ответ.

Это пришло не как воспоминание, а как знание. Словно кто-то открыл ящик в голове и высыпал содержимое. Он знал, что отца этого парня звали Мигель де Альмасан. Знал, что тот носил меч с выщерблиной на гарде. Знал, что мать пахла лавандой и умерла, когда Диего было десять. Знал, что в монастырь его привез дядя, которому было плевать.

Все это было в нем. Все это ждало.

– Отец учил, – сказал он. – Мигель де Альмасан, идальго. Считал, что сын должен знать грамоту.

– Отец твой погиб в войне с маврами, – кивнул монах. – Под Малагой, если память не изменяет.

– Под Малагой, – подтвердил Диего, и это тоже было знание, пришедшее изнутри. – В восемьдесят седьмом.

– Мать умерла от чумы. Родных никого. Почему в монастырь пошел?

– А куда еще? – Диего пожал плечами. – Сирота, без денег, без связей. Здесь хотя бы кормят и не дают умереть с голоду.

Монах поднял глаза. В них мелькнуло что-то похожее на интерес.

– Честный ответ. Редкость в этих стенах. Большинство тут притворяются благочестивыми, мечтая о теплом месте. А ты не притворяешься?

– Я устал притворяться, – сказал Диего. – Сегодня целый день таскал воду. Руки стер.

Он протянул ладони. Монах глянул, хмыкнул.

– Работа облагораживает. Особенно тех, кто слишком много думает.

Он отодвинул книгу, достал из ящика стола стопку бумаги, перо, чернильницу.

– Будешь переписывать. Вот этот свиток. Аккуратно, без ошибок. Если ошибешься – переписывай заново. Бумага дорогая.

Диего взял свиток, развернул. Текст был на латыни, витиеватым канцелярским почерком. Что-то о земельных спорах между двумя монастырями. Нудно, скучно, но читаемо.

– Садись, работай, – сказал монах и снова уткнулся в свою книгу.

Диего обмакнул перо и начал писать.

Первые буквы выходили коряво. Пальцы не слушались – то ли от усталости, то ли от непривычки. Но постепенно дело пошло. Он вспомнил, как в молодости, еще в университете, заполнял протоколы от руки – тогда компьютеров не было. Потом, конечно, привык печатать, но руки помнили.

Час прошел незаметно. Диего исписал три листа, сверяясь с оригиналом. Глаза болели от свечи, спина затекла, но он не останавливался. Это было единственное, что сейчас имело смысл: делать дело. Любое. Лишь бы не думать.

– Хватит, – сказал монах, когда свеча догорела наполовину. – Завтра продолжишь.

Диего отложил перо. Руки дрожали.

– Можешь идти. И вот…

Монах достал из-под стола краюху хлеба. Не черствую, как давали на ужин, а свежую, мягкую, с хрустящей корочкой.

– За работу.

Диего взял хлеб. Руки дрожали еще сильнее.

– Спасибо, отец.

– Иди.

Выходя, Диего обернулся. Монах снова смотрел в книгу, но краем глаза, кажется, следил за ним.

Что ты за человек? – подумал Диего. – И зачем я тебе на самом деле нужен?

Ответа не было.


В дормитории было темно. Послушники спали, кто-то храпел, кто-то бормотал во сне. Диего пробрался к своему топчану, сел, отломил кусок хлеба и сунул в рот.

Хлеб был вкуснее всего, что он ел за последние сутки. Мягкий, чуть сладковатый, пахнущий мукой и печью. Он жевал медленно, стараясь растянуть удовольствие.

– Диего, – шепот из темноты.

Он напрягся.

– Чего?

– Это я, Педро. Ты где был?

– В ризнице. Работал.

– И живой?

– Как видишь.

Педро приподнялся на локте.

– Дай кусочек, а?

Диего помолчал. Хлеба было мало – граммов двести, не больше. Но он отломил половину и протянул в темноту.

– На.

Педро схватил, зачавкал.

– Спасибо, Диего. Ты хороший. Я завтра за тебя свечку поставлю.

Диего усмехнулся. Свечку. Опять свечку.

Он доел свой хлеб, лег на топчан, укрылся драным одеялом. Боль в спине не давала уснуть, но он закрыл глаза и заставил себя расслабиться.

Завтра будет новый день. И новая вода. И новые бумаги. И новые вопросы.

Где-то в темноте скрипнула дверь. Диего приоткрыл глаза – и увидел, как в дормиторий входят двое. Перес и Гонсало. Они прошли между топчанами, остановились у его лежанки.

Гонсало наклонился.

– Не спишь, книгочей?

Диего молчал.

– Мы завтра с тобой поговорим, – шепнул Гонсало. – По-настоящему. Понял?

Он ткнул Диего кулаком в плечо – не сильно, но ощутимо. Потом они ушли.

Диего лежал, смотрел в темноту и считал про себя.

Раз. Два. Три.

Сердце билось ровно. Страха не было. Была злость. Холодная, профессиональная злость человека, который тридцать лет ловил преступников и которого сейчас пытались запугать какие-то шестнадцатилетние щенки.

Поговорим, – подумал он. – Обязательно поговорим.

И закрыл глаза.

## Глава 3. Испытание верой

Утро началось с колокола.

Звук ворвался в сон, как удар ножом – резкий, пронзительный, бесконечный. Диего подскочил на топчане, не понимая, где он и что происходит. Сердце колотилось где-то в горле, руки тряслись.

– Колокол, – прохрипел соседний Педро, не открывая глаз. – К утрене. Вставай, пока брат-приор не пришел.

Диего выдохнул. Опустил голову на руки, потер лицо ладонями.

Колокол. Просто колокол. Не бомбежка, не пожар, не сигнал тревоги. Колокол.

Он заставил себя встать.

Тело после вчерашней работы ломило так, словно его переезжали грузовиком. Плечо распухло, на ладонях вздулись кровавые мозоли, спина не разгибалась. Но надо было идти.

В его прошлой жизни, если бы он так устал, он бы взял больничный. Здесь больничных не было. Здесь была работа, молитва и снова работа.

Послушники ворочались, кряхтели, чесались, натягивали рясы прямо поверх спального белья. Кто-то молился вполголоса, кто-то ругался сквозь зубы, кто-то просто сидел на топчане с отсутствующим взглядом.

Диего оделся и вышел во двор.

Утро было серым, холодным, с мелким противным дождем, который моросил, не переставая. Булыжник блестел от влаги, в колодце плескалась вода, пахло мокрой шерстью и дымом.

Он умылся, растер лицо руками, пытаясь прогнать остатки сна. Вода была ледяная, обжигающая, но это помогло.

В очереди за завтраком его толкнули.

Диего обернулся. Сзади стоял Гонсало. Тощий, с узким лицом и бегающими глазками, он скалился в улыбке, не сулившей ничего хорошего.

– Извини, книгочей, – сказал Гонсало. – Нечаянно.

Рядом стоял Перес. Коренастый, бычий, он жевал хлеб и смотрел на Диего с ленивым презрением.

Диего ничего не ответил. Повернулся обратно и взял свою миску похлебки.

Завтрак был таким же, как вчера: жидкая баланда, кусок черствого хлеба, кружка воды. Диего ел медленно, чувствуя спиной взгляды.

Надо что-то решать с этими двумя. Они не отстанут. Значит, либо подчиниться и стать жертвой, либо дать отпор. Третий вариант – найти защитника. Отец-ризничий? Возможно, но он не будет вмешиваться в драки послушников. Значит, придется самому.

Он доел, поставил миску в общую кучу и пошел на послушание.

Сегодня его отправили в огород.


Огород монастыря Сан-Пабло находился за стенами, на пологом склоне холма, спускавшемся к реке. Там работало человек десять послушников под присмотром брата-садовника – толстого монаха с красным лицом и вечно злым голосом.

– Копать! – рявкнул он, ткнув пальцем в грядки. – Чтоб к вечеру вот этот участок был готов под капусту!

Диего взял мотыгу и пошел в конец участка, подальше от других. Работа в одиночестве его устраивала – меньше поводов для конфликтов.

Земля была тяжелая, глинистая, после дождя превратившаяся в липкое месиво. Мотыга вязла, приходилось налегать всем телом, чтобы перевернуть пласт. Через час Диего взмок, руки стерлись до крови, но он продолжал работать.

Хорошая работа, – думал он, вгоняя мотыгу в землю. – Не дает думать. Просто копать, копать, копать.

Он копал и вспоминал.

Вспоминал свой кабинет с видавшим виды столом и стопками папок. Вспоминал женщину в очках, которая приносила ему чай и ворчала, что он совсем не следит за здоровьем. Вспоминал последнее дело – мошенников, которые под видом православных целителей выманивали у стариков квартиры.

Ирония судьбы. Следователь ушел из жизни, так и не закрыв последнее дело.

– Диего!

Он поднял голову. К нему бежал Педро-послушник, размахивая руками.

– Диего! Там это… тебя брат-ризничий зовет! Срочно!

Диего воткнул мотыгу в землю, вытер пот со лба.

– Зачем?

– Не знаю! Сказал – бегом!


В ризнице было сумрачно, как всегда. Горели свечи, пахло воском и старыми книгами. Отец-ризничий сидел за столом и смотрел на Диего поверх очков – странного приспособления из двух стекол в медной оправе, которое он водружал на нос, когда читал.

Диего с любопытством посмотрел на очки. В его времени они были обыденностью. Здесь – диковинка, доступная лишь самым богатым и образованным. Интересно, сколько такие стоят? Наверное, целое состояние.

– Садись, – сказал монах. – Работы много.

Диего сел. Руки дрожали от усталости, но он старался не показывать вида.

Отец-ризничий подвинул к нему стопку бумаг.

– Будешь разбирать архивы. Вот эти свитки – рассортировать по датам. Вот эти – по темам. Вот эти – отдельно, это прошения.

Диего взял верхний свиток, развернул. Текст был на латыни, витиеватый, с множеством сокращений. Прошение крестьянина о том, что сосед украл у него осла.

– Я не силен в латыни, – сказал Диего осторожно. – Читаю медленно.

– Ничего, – отец-ризничий снял очки, протер их тряпицей. – Быстрота не нужна. Нужна точность. Ошибешься в дате – и монастырь может лишиться земли. Понял?

– Понял.

Диего углубился в чтение.

Час прошел за часом. Он разбирал свитки, раскладывал их по стопкам, делал пометки. Глаза болели, пальцы сводило от напряжения, но он не останавливался.

Отец-ризничий работал рядом, переписывая какую-то толстую книгу. Время от времени он поднимал голову и бросал на Диего короткие взгляды.

– Ты странный, – сказал он вдруг.

Диего поднял голову.

– Простите, отец?

– Я говорю, странный ты. Вчера воду таскал, сегодня землю копал, сейчас сидишь, разбираешь архивы. И не жалуешься. Другие на твоем месте давно бы ныли, просили полегче работу. А ты молчишь.

Диего пожал плечами.

– А смысл жаловаться? Работа есть работа.

Монах усмехнулся.

– Ты не похож на семнадцатилетнего.

– А на кого похож?

Отец-ризничий посмотрел на него долгим, тяжелым взглядом.

– Не знаю. На того, кто много видел. Много потерял. Кому уже все равно.

Диего молчал. Внутри холодок пробежал по спине.

Слишком проницательный старик. Надо быть осторожнее.

– Вы правы, – сказал он тихо. – Я много потерял. Отца, мать, дом. Здесь хотя бы есть крыша над головой и еда.

Монах кивнул, но взгляд его остался тяжелым.

– Ладно. Работай.


К вечеру Диего еле дополз до трапезной. Руки не держали ложку, глаза слипались. Но он заставил себя поесть – организм требовал калорий.

Педро сидел рядом и болтал без умолку.

– А ты знаешь, что брат-эконом вчера поругался с братом-келарем? Из-за муки! Представляешь? А еще говорят, что в городе опять чума…

Диего слушал вполуха, кивал, жевал хлеб.

– …а Перес с Гонсало опять кого-то ищут. Я слышал, они про тебя говорили. Что ты, мол, слишком много знаешь. И что тебя надо проучить.

Диего поднял голову.

– Проучить?

– Ну да. Они говорят, что ты в библиотеке книжки читаешь, которые не положено. Что ты вынюхиваешь что-то. Я не знаю, Диего, но ты будь осторожнее.

– Буду.

После ужина он пошел в дормиторий, лег на топчан и закрыл глаза. Надо было поспать хоть немного.

Но сон не шел.

Он лежал, смотрел в темноту и думал. Думал о Пересе и Гонсало, о том, что они что-то знают про библиотеку. Думал об отце-ризничем, который слишком внимательно к нему присматривается. Думал о том, что память Диего возвращается кусками, и эти куски складываются в странную картину.

Этот парень, настоящий Диего, был не просто грамотным. Он был опасным. Он задавал вопросы. Он копал там, где не надо.

А теперь я в его теле. И те, кто его невзлюбили, смотрят на меня и не понимают, почему я не сломался.

Это было плохо.

Он задремал, но сон был тревожным, рваным. Ему снились папки с делами, лица подследственных, женский голос: «Антон Сергеевич, вы бы поели…». А потом все смешалось, и он увидел отца-ризничего, который смотрел на него сквозь свои странные очки и говорил: «Ты не похож на семнадцатилетнего».

Диего проснулся оттого, что кто-то тряс его за плечо.

– Вставай, книгочей, – шепотом сказал Гонсало. – Пойдем поговорим.

Диего открыл глаза. В темноте над ним склонились две фигуры. Перес и Гонсало.

– Тихо, – сказал Перес. – Не кричи. Пойдем по-хорошему.

Диего сел. Сердце билось ровно, хотя внутри все сжалось.

– Куда?

– В сарай. Поговорим.

– О чем?

– О книгах. О том, что ты в них ищешь.

Диего помолчал. В голове пронеслось десяток вариантов: позвать на помощь, ударить первого, бежать. Но все они вели к одному – если он не пойдет, они придут снова. Завтра. Послезавтра. Пока не добьются своего.

– Хорошо, – сказал он. – Пойдем.

Он встал, накинул рясу и пошел за ними.

Педро на соседнем топчане притворился спящим, но Диего видел, как он дрожит под одеялом.

Трус, – подумал Диего. – Но не виню.

Сарай стоял в дальнем углу двора, за конюшней. Там хранили старую упряжь, сломанные телеги и прочий хлам. Гонсало открыл дверь, пропустил Диего внутрь.

В сарае пахло кожей, прелой соломой и мышами. В углу горел масляный светильник – тусклый, коптящий.

– Садись, – Перес толкнул Диего к какому-то ящику.

Диего сел. Гонсало и Перес встали напротив, загораживая выход.

– Ну, – сказал Гонсало. – Рассказывай.

– Что рассказывать?

– Что ты искал в библиотеке. Какие книги смотрел. Кому докладываешь.

Диего смотрел на них спокойно. В голове работал механизм, отлаженный годами допросов. Кто они? Шестерки. Местные авторитеты. Им что-то нужно, и они боятся. Боятся, что я знаю то, что не должен.

– Я искал книги по церковному праву, – сказал он. – Готовлюсь к постригу.

– Врешь, – Гонсало шагнул вперед. – Ты брал другие книги. Про дознание. Про то, как ловить еретиков.

Диего молчал.

– Отвечай! – Перес ударил его по лицу.

Удар был сильный. Голова дернулась, в глазах потемнело. Диего сплюнул кровь и посмотрел на Переса.

– Бей еще, – сказал он тихо. – Легче не станет.

Перес замахнулся снова, но Гонсало остановил его.

– Погоди. Ты не понимаешь, книгочей? Мы знаем, кто ты. Ты не просто послушник. Ты стукач. Ты на отца-ризничего работаешь. Ты за нами следишь.

Диего усмехнулся.

– За вами? А вы что, прячете что-то?

Гонсало дернулся, как от удара.

– Мы ничего не прячем. Но ты слишком много знаешь. Ты про корову при всех сказал. Про то, что нечистая сила – это вранье. Ты думаешь, мы не понимаем? Ты или святой, или…

– Или что?

– Или сам еретик, – выдохнул Гонсало. – Который притворяется.

Диего смотрел на них и понимал: они искренне верят в то, что говорят. Для них мир делится на черное и белое. А он, со своим скептицизмом, выпадает из этой картины. Значит, либо он дурак, либо колдун.

– Я не еретик, – сказал он. – Я просто не верю в глупости.

– Глупости? – Гонсало побледнел. – Ты называешь веру глупостью?

– Я называю глупостью то, что старая корова сдохла от сглаза. Это не вера, это невежество.

Гонсало перекрестился. Перес отступил на шаг.

– Ты… ты бесноватый, – прошептал Гонсало. – Ты одержим.

Диего встал. Они не двинулись.

– Я не одержим, – сказал он. – Я просто вижу, как оно есть. А вы боитесь правды. Хотите бить – бейте. Хотите убить – убейте. Но легче вам не станет. Потому что на мое место придет другой. И еще один. Пока вы не поймете, что мир устроен сложнее, чем вы думаете.

Он шагнул к выходу. Они расступились.

В дверях он обернулся.

– И запомните. Если вы меня тронете еще раз – отец-ризничий узнает, чем вы тут занимаетесь по ночам. А он, я думаю, умеет задавать вопросы.

И вышел.


В дормиторий он вернулся через пять минут, дрожа от холода и напряжения. Лег на топчан, закрыл глаза.

Рядом завозился Педро.

– Диего… ты живой?

– Живой.

– А они?

– А они думают.

Педро помолчал, потом прошептал:

– Ты смелый, Диего. Я бы так не смог.

– Сможешь, – сказал Диего. – Когда припрет.

Он закрыл глаза и провалился в сон без сновидений.

## Глава 4. Чудо в трапезной

Следующие две недели превратились в бесконечную череду дней, похожих один на другой как близнецы.

Утром – колокол. Ледяная вода из колодца. Жидкая похлебка на завтрак. Послушание: огород, прачечная, конюшня, кухня – каждый день новое место, новая работа, новые мозоли. Вечером – ризница, где Диего просиживал часы над свитками, разбирая чужие жалобы, прошения и доносы. Ночью – короткий, тревожный сон на жестком топчане.

Перес и Гонсало больше не трогали его.

Они косились издали, перешептывались, но близко не подходили. Слух о том, что Диего разговаривал с ними в сарае и вышел целым, расползся среди послушников быстрее чумы. На него смотрели с опаской, даже Педро, который постоянно терся рядом, старался лишний раз не заговаривать.

– Ты чего такой? – спросил его Диего однажды за ужином.

– Какой? – Педро сделал невинное лицо.

– Боишься меня.

Педро замялся, покрутил ложку в руках.

– Не боюсь. Просто… ты странный, Диего. Ты не как все. Я не пойму, ты святой или… ну…

– Или?

– Или нет, – Педро торопливо перекрестился. – Ты не думай, я ничего плохого не думаю! Просто… Гонсало говорит, что ты с дьяволом знаешься.

Диего усмехнулся.

– А ты веришь Гонсало?

– Не знаю. Он много чего говорит. Но ты действительно… ну… в сарае. Они ж тебя вдвоем, а ты вышел. И ничего.

– Я вышел потому, что не боялся. А они испугались.

– Чего испугались?

– Того, что я знаю то, чего они не знают. А незнание всегда пугает, Педро. Запомни это.

Педро задумался, нахмурил лоб, но ничего не сказал.


Отец-ризничий с каждым днем давал Диего все больше работы. Теперь это были не просто свитки для сортировки – он переписывал целые книги, сверял тексты, делал выписки. Иногда монах задавал вопросы, проверяя, насколько внимательно Диего читает.

– Что скажешь об этом деле? – спросил он однажды, протягивая свиток.

Диего развернул, пробежал глазами. Прошение крестьянина на соседа: обвинял того в колдовстве, потому что у соседа корова доилась лучше, а у крестьянина – хуже.

– Чушь, – сказал Диего, не подумав.

Отец-ризничий поднял бровь.

– Чушь?

– Простите, отец. Я хотел сказать… обвинение необоснованно. Нет доказательств, только слова.

– А если корова и вправду доилась хуже? – монах смотрел пристально, изучающе.

– Значит, корова старая или больная. Или корм плохой. Или у соседа коровник теплее. Причин много. Колдовство – самая последняя.

– Ты так уверен?

– Я… – Диего осекся, поймав себя на том, что говорит слишком свободно. – Я читал об этом. В книгах.

– В каких книгах?

Диего понял, что попал в ловушку. В этом мире не было книг по ветеринарии. Не было научного подхода к сельскому хозяйству. Была вера, суеверия и церковное учение.

– В одной старой книге, – сказал он осторожно. – Не помню названия. Там говорилось о болезнях скота.

– И где ты взял эту книгу?

– В библиотеке. Здесь, в монастыре.

Отец-ризничий помолчал, глядя на него в упор.

– В нашей библиотеке нет таких книг, Диего. Я знаю каждый том, каждый свиток. Я их все прочел за тридцать лет.

Диего молчал. Сердце колотилось где-то в горле.

– Но ты не врешь, – продолжал монах. – Это интересно. Ты говоришь то, во что веришь сам. И ты ошибаешься искренне. Значит, либо ты видел эту книгу где-то еще, либо…

Он не договорил.

– Ладно, – сказал он наконец. – Иди. Завтра продолжим.

Диего вышел из ризницы на ватных ногах.

Он знает. Он что-то подозревает. Надо быть осторожнее.


В четверг случилось то, что изменило все.

День начался обычно: колокол, вода, похлебка, послушание. Диего отправили на кухню – чистить рыбу. Работа была грязная, вонючая, но легче, чем таскать воду или копать землю. Он сидел в углу, потрошил скользкие тушки и думал о своем.

Рыбу привезли утром из монастырского пруда – большие карпы, которых разводили к празднику. На кухне стоял запах тины и рыбы, смешанный с дымом от очага.

К обеду сварили уху. Диего видел, как повар, брат Хуан, закладывал рыбу в котел, добавлял лук, соль, какие-то травы. Все как обычно.

Первыми ели монахи. Потом послушников пустили в трапезную.

Диего сел на свое место, взял ложку, хлебнул ухи. И сразу понял: что-то не так.

Вкус был странный. Металлический, горьковатый. Он прислушался к себе – в животе противно заныло.

Рядом Педро хлебал уху в три горла.

– Не ешь, – тихо сказал Диего.

– А? – Педро поднял голову, с ложкой у рта.

– Не ешь, говорю. Уха дрянная.

Педро пожал плечами и продолжил есть. Диего отодвинул миску.

Через полчаса началось.

Первый упал старый монах, сидевший во главе стола. Он просто сполз со скамьи, закатив глаза. За ним – еще один, потом еще.

Трапезная наполнилась криками. Кто-то рвал на себе рясу, кто-то бился в судорогах, кого-то рвало прямо на стол. Педро побледнел, схватился за живот и рухнул лицом в миску.

Диего вскочил.

В голове включился механизм, отлаженный годами работы. Отравление. Массовое. Яд в пище. Надо действовать быстро.

Он подбежал к Педро, перевернул его на спину. Тот дышал, но хрипло, с перебоями.

– Педро! Слышишь меня?

Педро что-то промычал, не открывая глаз.

Диего оглянулся. В трапезной царил хаос. Монахи метались, кричали, молились. Кто-то уже лежал без движения.

– Воды! – крикнул Диего. – Всем дать воды! Много воды! И рвоту вызвать!

На него никто не обратил внимания.

Диего рванул к выходу, выбежал во двор. Там уже собиралась толпа – те, кто не успел поесть или ел мало, стояли, бледные, смотрели на трапезную.

– Где лекарь? – крикнул Диего. – У вас есть лекарь?

– Брат-лекарь в трапезной, – ответил кто-то. – Он тоже ел.

Диего выругался сквозь зубы.

Он вернулся внутрь. В углу, у стены, стояли бочки с водой. Он схватил ведро, зачерпнул и побежал к Педро.

– Пей! – он приподнял голову Педро, поднес ведро к губам. Педро сделал глоток, закашлялся.

– Еще! Надо больше!

Он заставил Педро выпить почти полведра, потом сунул пальцы в рот. Педро вырвало – прямо на пол, на рясу, на руки Диего. Но это было хорошо. Значит, яд выходит.

– Лежи, – сказал Диего и побежал к следующему.

Это был старый монах, тот самый, что упал первым. Он не дышал. Диего проверил пульс – пусто. Глаза остекленели.

Поздно.

Он двинулся дальше. Молодой послушник, которого он видел в огороде, корчился на полу. Диего поднял его, заставил пить, вызвал рвоту. Потом еще одного. Еще.

Через час он сбился со счета. Руки были в чужой рвоте, в крови – кто-то прикусил язык в судорогах, – в грязи. Ряса промокла насквозь. Но он продолжал.

К нему присоединились двое – те, кто не ел уху. Они делали то, что он говорил: поили, вызывали рвоту, укладывали на бок, чтобы не захлебнулись.

К вечеру все было кончено.

Четырнадцать человек умерли. Старые монахи, которые ели первыми и успели получить большую порцию яда. Еще трое умерли по дороге в лазарет. Остальные – человек двадцать – выжили. В их числе был Педро.

Диего сидел на крыльце трапезной, смотрел, как заходит солнце, и дрожал. Не от холода – от перенапряжения.

– Ты.

Он поднял голову. Перед ним стоял отец-ризничий. Ряса монаха была перепачкана, лицо серое, но глаза смотрели ясно и жестко.

– Встань.

Диего встал.

– Ты спас людей.

– Не всех.

– Четырнадцать умерли. Двадцать два живы. Если бы не ты, умерли бы все. Кто тебя научил?

Диего молчал.

– Я спрашиваю, кто тебя научил промывать желудок при отравлении?

– Никто. Я… читал.

– Где?

– В книге. Там было про яды.

Отец-ризничий смотрел на него долго, очень долго. Потом кивнул.

– Идем со мной.

Они пошли через двор, мимо носилок с телами, мимо плачущих монахов, мимо брата-эконома, который стоял на коленях и читал молитву. Поднялись в ризницу.

Отец-ризничий закрыл дверь, зажег свечу, сел за стол.

– Садись, – сказал он.

Диего сел.

– Я знаю, кто ты, – сказал монах.

Диего похолодел.

– Ты не Диего де Альмасан. Вернее, тело его, но душа… душа в тебе другая. Я видел такие случаи. В книгах. Редко, но бывает. Одержимость? Нет. Ты не бесноватый. Ты говоришь о Боге правильно, молишься, крестишься. Но знания твои… их не мог получить семнадцатилетний послушник в захолустном монастыре.

Диего молчал. Слова застряли в горле.

– Я не знаю, откуда ты, – продолжал монах. – И, честно говоря, не хочу знать. Но ты нужен мне. Сегодня ты спас людей. Ты думал, не молился – думал. Ты знаешь, что делать, когда другие в панике. Такие люди нужны Святой канцелярии.

Он помолчал.

– Ты пойдешь ко мне в помощь. Будешь не просто переписывать бумаги – будешь ездить со мной. Смотреть. Слушать. Учиться. А я буду учить тебя тому, что умею сам. Согласен?

Диего смотрел на него и понимал: это не предложение. Это приказ. И отказ может стоить жизни.

– Согласен, – сказал он.

– Хорошо. А теперь иди. Завтра похороны. Послезавтра начнем.

Диего встал, пошел к двери.

– Диего, – окликнул его монах.

Он обернулся.

– Не важно, кто ты был раньше. Важно, кем ты станешь теперь. Помни это.

Диего вышел в ночь.


В дормитории было тихо. Педро лежал на своем топчане, бледный, но живой. Увидев Диего, он приподнялся.

– Ты… ты меня спас, – прошептал он. – Я видел. Ты воду лил, пальцы в рот совал… Меня вырвало, и легче стало. А другие…

– Спи, – сказал Диего. – Завтра поговорим.

Он лег на свой топчан, закрыл глаза.

В голове крутились мысли. Отравление. Четырнадцать мертвецов. Отец-ризничий, который все знает. И предложение, от которого нельзя отказаться.

Инквизиция. Святая канцелярия. Вот куда я попал.

Он усмехнулся в темноте.

Ну что, Ветров, дослужился. Из следователя по особо важным делам – в помощники инквизитора. Карьера, блин.

Где-то за стенами выли собаки. Или это ему казалось.

## Глава 5. Исповедь и проверка

Похороны длились три дня.

Монастырь погрузился в траур. Колокол звонил глухо и редко, только по усопшим. Братья ходили с опущенными головами, шептали молитвы, в трапезной почти не ели. Запах ладана смешивался с запахом смерти, и Диего казалось, что этот запах проникает всюду – в одежду, в волосы, в сны.

Четырнадцать гробов стояли в церкви, окруженные свечами. Мимо них бесконечной чередой шли монахи, послушники, прихожане из ближайших деревень. Диего тоже прошел. Смотрел в желтые восковые лица и вспоминал, как пытался спасти этих людей. Не спас.

– Ты не виноват, – сказал Педро, когда они вышли из церкви. – Ты сделал что мог.

– Мало, – ответил Диего.

Педро промолчал. Он теперь смотрел на Диего иначе – с уважением, смешанным со страхом. Слух о том, что Диего знал, что делать, когда все метались, разошелся по монастырю быстро. Кто-то шептался, что ему Бог открыл. Кто-то – что дьявол. Но в глаза теперь никто не лез. Даже Перес с Гонсало обходили стороной.

На третий день, после похорон, отец-ризничий прислал за ним.


В ризнице было сумрачно, как всегда. Но теперь здесь пахло не только книгами – еще и лекарствами, какой-то горькой травой, которую монах жевал, сидя за столом.

– Садись, – сказал он, не поднимая головы. – Я ждал тебя.

Диего сел.

– Ты знаешь, что было в ухе?

– Яд, – сказал Диего. – Судя по симптомам – что-то из группы алкалоидов. Похоже на белену или красавку. Они вызывают судороги, рвоту, остановку дыхания.

Отец-ризничий поднял голову. В глазах мелькнуло что-то – удивление? интерес?

– Белену, – повторил он. – Красавку. Откуда ты знаешь эти слова?

Диего понял, что снова ляпнул лишнее.

– Я читал. В книгах. Там были описания.

– В каких книгах?

– Я уже говорил. Не помню названия.

Монах смотрел на него долго, потом кивнул.

– Ладно. Не хочешь говорить – не говори. Но запомни: я не враг тебе. И если ты будешь молчать о том, что знаешь, ты не сможешь мне помочь. А ты мне нужен.

Он встал, подошел к окну, посмотрел во двор.

– Отравление не было случайным. Кто-то подсыпал яд в котел. Брат-повар клянется, что ничего не делал. Но яд не мог появиться сам собой.

– Кто имел доступ к кухне?

– Все. Монахи, послушники, даже прихожане иногда помогают. Кухня – не самое закрытое место.

Диего задумался. В голове уже выстраивалась схема: мотив, возможность, орудие.

– Кто умер? – спросил он.

– Ты знаешь. Четырнадцать человек.

– Нет, я спрашиваю: кто именно? Какие люди? Может, у кого-то были враги?

Отец-ризничий повернулся, посмотрел на него с новым интересом.

– Ты мыслишь как следователь.

– Я… просто пытаюсь понять.

– Понимать – хорошо. Смотри.

Он подошел к столу, достал список, развернул перед Диего.

– Вот имена. Старые монахи, все из келий на восточной стороне. Брат-казначей. Брат-келарь. Два писца из скриптория. Остальные – послушники, которые прислуживали за столом.

Диего пробежал глазами по списку. Ничего не говорило. Имена как имена.

– Кто выжил?

– Выжили те, кто ел мало или поздно. Ты, например, почти не ел. Педро твой выжил благодаря тебе. Еще несколько послушников, которые замешкались в очереди.

– А из монахов?

– Из монахов выжили трое: я, потому что не ем рыбу по четвергам, брат-библиотекарь, потому что он вообще мало ест, и брат-приор, который был в отъезде и вернулся к вечеру.

Диего кивнул.

– Значит, цель была не в том, чтобы убить всех. Иначе яд подсыпали бы в воду или хлеб. Цель была именно в этой трапезе. И именно в этих людях.

Отец-ризничий смотрел на него пристально.

– Продолжай.

– Кто-то хотел убрать конкретных людей. Но чтобы не вызвать подозрений, отравил всех. А те, кто выжил, – просто случайность.

– Или промысел Божий, – тихо сказал монах.

– Или промысел, – согласился Диего. – Но в любом случае, убийца среди нас.

Повисла тишина.

– Ты понимаешь, что говоришь? – спросил отец-ризничий. – Ты обвиняешь кого-то в монастыре в убийстве четырнадцати человек.

– Я не обвиняю. Я предполагаю. Это разные вещи.

Монах усмехнулся.

– Ты действительно не похож на семнадцатилетнего. Ладно. Допустим, ты прав. Что дальше?

– Дальше надо искать. Кто имел доступ к яду? Белена растет повсюду, ее мог собрать кто угодно. Но кто умеет с ней обращаться? Кто знает дозировку? Слишком много яда – и смерть наступает сразу, слишком мало – только тошнота. А тут умерли не все. Значит, кто-то рассчитывал.

– Или просто повезло, – сказал монах. – В нашем мире много случайностей.

– В моем мире, – поправил Диего и осекся.

Отец-ризничий посмотрел на него долгим взглядом.

– В твоем мире, – повторил он. – Интересно. Очень интересно.

Он подошел к Диего вплотную.

– Я задам тебе один вопрос, Диего. И прошу ответить честно. Если ты солжешь, я узнаю. У меня есть опыт.

Диего сглотнул.

– Спрашивайте.

– Ты посланник дьявола?

Диего похолодел.

– Нет.

– Ты еретик?

– Нет.

– Ты колдун?

– Нет.

Отец-ризничий смотрел ему в глаза. Диего выдержал взгляд.

– Тогда кто ты?

Диего молчал. Сказать правду? Но правда звучала безумнее любой лжи.

– Я… не знаю, как объяснить, – сказал он наконец. – Я не помню всего. Я помню, что умер. А потом очнулся здесь. В этом теле. И во мне есть знания, которых у меня не должно быть. Я не знаю, откуда они. Но я знаю одно: я не хочу зла этим людям. Я хочу жить. И я хочу понять, что происходит.

Отец-ризничий слушал, не перебивая.

– Ты говоришь правду, – сказал он наконец. – Я вижу. Ты не врешь. И это самое странное.

Он отошел, сел в свое кресло.

– В Священном Писании есть много случаев, когда Господь являл чудеса. Но чтобы человек умер и воскрес в другом теле… такого не было. Значит, либо ты лжешь, либо…

– Либо что?

– Либо это чудо, которого я не понимаю. А то, чего я не понимаю, я привык проверять.

Он достал из ящика стола небольшой крест – старый, почерневший от времени, с распятием из потемневшего серебра.

– Подойди.

Диего подошел.

– Поцелуй крест. И скажи: «Клянусь, что я не слуга дьявола и не еретик».

Диего взял крест в руки. Металл был холодным, шершавым. Он поднес его к губам, поцеловал.

– Клянусь, что я не слуга дьявола и не еретик.

– Именем Господа?

– Именем Господа.

Отец-ризничий взял крест обратно, посмотрел на него, потом на Диего.

– Ничего не случилось, – сказал он. – Ты не сгорел, не закричал, не рассыпался в прах. Значит, либо ты чист, либо крест слаб. Но крест этот из Иерусалима, ему триста лет. Он не слаб.

Он спрятал крест в ящик.

– Я не знаю, кто ты, Диего. Но я верю, что ты не враг. Пока. И я хочу проверить тебя в деле. Если ты поможешь найти убийцу – я буду считать, что ты послан Богом. Если нет…

Он не договорил.

Диего понял.

– Я найду, – сказал он.

– Хорошо. Тогда с чего начнешь?

Диего задумался. В голове прокручивались варианты.

– С кухни, – сказал он. – И с брата-повара. Кто еще мог подсыпать яд?

– Брат Хуан служит здесь двадцать лет. Он вне подозрений.

– Все вне подозрений, пока не докажешь обратное. Можно мне поговорить с ним?

Отец-ризничий кивнул.

– Идем.


Кухня после трагедии выглядела обычно: котлы, ножи, разделочные доски, мешки с мукой. Брат Хуан, толстый краснощекий монах, сидел на скамье и тупо смотрел в стену.

– Брат Хуан, – сказал отец-ризничий. – Этот послушник задаст тебе вопросы. Ответь ему.

Повар перевел взгляд на Диего. В глазах была пустота.

– Я не знаю, – сказал он. – Я ничего не знаю. Я варил уху, как всегда. Лук, соль, травы. Все свое, из монастыря. Откуда яд? Откуда?

Диего сел рядом.

– Расскажите, как вы готовили. С самого утра.

– Утром привезли рыбу. Из пруда. Я ее почистил, выпотрошил. Потом пошел за дровами. Потом поставил котел…

– Кто был рядом, когда вы ставили котел?

– Все. Послушники помогали, кто-то воду носил, кто-то дрова таскал. Я не смотрел.

– А травы? Какие травы вы клали?

– Обычные. Петрушка, укроп, лавровый лист. Все с огорода.

– Кто собирал?

– Я сам. Утром, до завтрака.

Диего кивнул.

– А соль? Где хранится соль?

– Вон в том мешке. – Повар показал на угол. – Всегда там.

Диего подошел, запустил руку в мешок. Соль как соль, крупная, серая. Он лизнул палец – обычная соль.

– А специи? Какие-нибудь особые?

– Нет. Специи дорогие, мы редко кладем. Только в праздники.

Диего обошел кухню, заглянул во все углы. Ничего подозрительного.

– Можно посмотреть остатки ухи? – спросил он.

– Вылили, – сказал повар. – Весь котел вылили. Брат-эконом приказал.

Диего вздохнул. Улики уничтожены.

Он вернулся к отцу-ризничему.

– Здесь ничего нет. Нужно искать в другом месте.

– Где?

– Кто собирал травы для ухи? Кроме петрушки и укропа, там могли быть другие растения. Если яд подсыпали в процессе, то только так. Через травы.

– Травы собирали послушники, – сказал повар. – Я послал троих. Они принесли полные корзины.

– Кого?

– Переса, Гонсало и… еще одного. Педро, кажется.

Диего насторожился.

– Переса и Гонсало?

– Да. А что?

– Ничего.

Он повернулся к отцу-ризничему.

– Мне нужно поговорить с ними.


Перес и Гонсало сидели в сарае – том самом, куда они водили Диего. Теперь они сами были в положении допрашиваемых, и это было сладкое чувство.

– Вы собирали травы? – спросил Диего.

– Ну, – буркнул Перес. – Собирали. А что?

– Где?

– На огороде, где ж еще.

– Какие?

– Которые велели. Петрушку, укроп. Еще лаврушку с кустов.

– Ничего другого?

– Нет.

Диего смотрел на них. Они врали. Он видел это по глазам, по тому, как Перес отводил взгляд, как Гонсало нервно облизывал губы.

– Вы уверены?

– Да говорю тебе, ничего мы не брали! – Перес вскочил. – Ты что, обвиняешь нас?

– Я спрашиваю.

– А ты кто такой, чтобы спрашивать? Ты такой же послушник, как мы!

– Я тот, кто ищет убийцу, – спокойно сказал Диего. – А вы врете.

Гонсало побледнел.

– Мы не врем.

– Врете. Я вижу. И если вы не скажете правду сейчас, придется говорить с отцом-ризничим. А он, я думаю, умеет спрашивать.

Перес и Гонсало переглянулись.

– Мы… мы ничего не делали, – сказал Гонсало. – Мы просто… ну, набрали еще немного. Для себя.

– Чего набрали?

– Белены. Она там растет, у забора. Мы думали… ну, для забавы. Чтобы подшутить над кем-нибудь.

Диего похолодел.

– Где она?

– В сарае. В углу, под соломой.

Диего вышел, крикнул отца-ризничего. Вдвоем они обыскали сарай и нашли мешочек с сушеной беленой.

– Это не для шутки, – тихо сказал отец-ризничий, глядя на мешочек. – Это смерть.

Перес и Гонсало стояли бледные, как мел.

– Мы не знали! – закричал Перес. – Мы думали, это просто… ну, чтобы живот болел! Мы не хотели убивать!

– Кому вы подсыпали? – спросил Диего.

– Никому! Мы только собрали, а как пришли – там уже все случилось!

Диего посмотрел на отца-ризничего.

– Они не убийцы, – сказал он. – Убийца тот, кто знал, что они собрали белену. И кто имел доступ к их мешочку.

– Кто знал?

– Все, кто видел их на огороде. Или тот, кто сам им сказал собрать.

Он повернулся к Пересу.

– Кто вам сказал собирать белену?

Перес замялся.

– Никто. Мы сами…

– Врешь. Кто?

– Брат… брат-келарь, – выдавил Гонсало. – Он сказал, что белена помогает от мышей. Что надо собрать и разложить по углам. Мы и собрали.

Диего и отец-ризничий переглянулись.

– Брат-келарь, – медленно произнес монах. – Который умер вчера.

– И который первым попробовал уху, – добавил Диего. – Самоубийство?

– Или жертва. Кто-то использовал его, а потом убрал.

Повисла тишина.

– Убийца все еще здесь, – сказал Диего. – И он знает, что мы ищем.


В ту ночь Диего не спал. Он лежал на топчане, смотрел в темноту и думал.

Брат-келарь. Мертв. Человек, который сказал собрать белену, сам умер от нее. Случайность? Вряд ли. Скорее, кто-то подставил его, а потом убрал, чтобы замести следы.

Но кто?

И главное – зачем?

Он перебирал в уме всех, кого знал в монастыре. Монахи, послушники, прихожане. У каждого мог быть мотив. Зависть, месть, корысть. Но у кого?

Мысли путались, усталость брала свое. Он задремал, но спал чутко, как всегда.

Среди ночи он проснулся от звука. Тихий скрип двери, шаги.

Диего открыл глаза.

В темноте, у его топчана, стояла фигура. Человек склонился над ним, в руке блеснуло лезвие.

Диего рванулся, перехватил руку с ножом. Удар пришелся вскользь, разрезал рясу, но не кожу. Они сцепились, покатились по полу.

– А ну стоять! – закричал кто-то.

Вспыхнул свет. В дверях стоял отец-ризничий с факелом, а за ним – двое монахов.

Нападавший замер. Диего увидел его лицо.

Это был брат-библиотекарь. Тот самый тихий старик, который почти не ел, который выжил в отравлении.

– Ты, – выдохнул Диего.

Библиотекарь смотрел на него с ненавистью.

– Ты все испортил, – прошипел он. – Ты пришел и все испортил.

Отец-ризничий шагнул вперед.

– Зачем?

– Затем, что они заслужили, – сказал библиотекарь. – Эти старые псы. Они сожгли мою сестру двадцать лет назад. Обвинили в колдовстве, хотя она просто лечила травами. Я ждал двадцать лет. И когда пришел сюда, думал, что Господь дал мне шанс. А тут этот…

Он ткнул в Диего.

– Я видел, что он не отсюда. Он чужой. Он все портит.

Диего смотрел на него и чувствовал только усталость.

– Уведите, – сказал отец-ризничий.

Монахи увели библиотекаря.

В дормитории стало тихо. Послушники, проснувшиеся от шума, смотрели на Диего с ужасом.

– Ты жив, – прошептал Педро.

– Жив, – сказал Диего.

Отец-ризничий подошел к нему.

– Ты нашел убийцу, – сказал он. – Ты сделал то, что не смогли другие.

Диего молчал.

– Завтра приходи. У нас много работы.

Он ушел.

Диего лег на топчан, закрыл глаза.

Убийца найден. Но легче не стало.

Где-то в углу плакал Педро.

Утро наступит скоро.

## Глава 6. Вердикт трибунала

Утро после ареста брата-библиотекаря началось поздно – колокол прозвонил уже давно, а Диего все лежал на топчане, глядя в потолок. Тело ломило, на боку горел длинный порез от ножа – царапина, неглубокая, но саднящая. Педро принес воды, помог умыться.

– Тебя отец-ризничий ждет, – сказал он шепотом. – Еще затемно приходил, велел не будить. Но теперь велел привести.

Диего кивнул, с трудом поднялся. Ряса была разорвана, перепачкана кровью и грязью. Пришлось просить у Педро запасную – тот дал, хоть и с неохотой: своя рубаха у него была одна.

В ризницу он вошел через полчаса, умытый, причесанный, но с темными кругами под глазами. Отец-ризничий сидел за столом и писал. Перед ним лежала стопка бумаг – гораздо больше обычного.

– Садись, – сказал он, не поднимая головы. – Сейчас закончу.

Диего сел, огляделся. В углу, на скамье, сидел незнакомый монах – сухой, с длинным носом и внимательными глазами. Ряса на нем была черная, дорогая, с серебряным распятием на груди. Он смотрел на Диего без всякого выражения, но от этого взгляда хотелось поежиться.

– Закончил, – отец-ризничий отложил перо, поднял голову. – Это брат Хуан де Торквемада, посланник Святой канцелярии из Толедо. Он приехал вчера, как только узнал о случившемся.

Диего внутренне напрягся. Торквемада? Родственник того самого?

– Брат Хуан хочет поговорить с тобой, – продолжал отец-ризничий. – Я рассказал ему все. Он задаст вопросы. Отвечай правду. Только правду.

Монах с длинным носом поднялся, подошел ближе. Сел напротив Диего, так что между ними оставался только угол стола.

– Ты Диего де Альмасан?

– Да.

– Сколько тебе лет?

– Семнадцать.

– Где родился?

– В Мадригале. Это на севере, у подножия гор.

– Отец?

– Мигель де Альмасан, идальго. Погиб под Малагой в войне с маврами.

– Мать?

– Умерла от чумы, когда мне было десять.

Монах кивал, сверяясь с какими-то записями, которые держал в руке.

– В монастыре ты три года. До этого жил у дяди, который определил тебя сюда. Дядя умер в прошлом году.

– Да.

– За это время ты ни разу не покидал монастырь?

– Нет.

– Книги читаешь?

– Да.

– Какие?

Диего замялся. Это был опасный вопрос.

– Те, что дают. Псалтырь, Часослов. Еще жития святых. Иногда – летописи.

– Летописи? – монах поднял бровь. – Интересно. И что ты читал в летописях?

– Разное. Про войны, про королей, про чудеса.

– Про чудеса, – повторил монах. – А про ереси?

– Про ереси тоже. Про катаров, про вальденсов.

Монах переглянулся с отцом-ризничим.

– И что ты думаешь о еретиках?

Диего понял, что идет по лезвию ножа. Одно неверное слово – и его собственная история закончится, не успев начаться.

– Я думаю, что они заблуждаются, – сказал он осторожно. – Что они не видят истины. Что их надо наставлять на путь истинный.

– А если не наставляются?

– Тогда… тогда Церковь знает, что делать. Я не смею судить.

Монах усмехнулся – криво, одними губами.

– Осторожен, – сказал он отцу-ризничему. – Очень осторожен. Для семнадцати лет – необычно.

– Я говорил тебе, – ответил тот.

– Да, говорил. – Монах снова повернулся к Диего. – Расскажи о том дне. Об отравлении. Все, что помнишь.

Диего рассказал. Подробно, не упуская деталей. Как попробовал уху и почувствовал странный вкус. Как понял, что что-то не так. Как начал поить людей водой, вызывать рвоту. Как понял, что это белена или красавка.

– Красавка, – перебил монах. – Откуда ты знаешь это слово?

– Из книг, – сказал Диего.

– Из каких книг?

– Я уже говорил отцу-ризничему. Не помню названия. Какая-то старая книга в библиотеке.

– В библиотеке этого монастыря нет книг о ядах, – жестко сказал монах. – Я проверил.

Диего молчал.

– Ты лжешь?

– Нет.

– Тогда откуда?

Диего поднял глаза и посмотрел монаху прямо в лицо.

– Я не знаю, откуда это во мне. Я просто знаю. Как знаю, что дважды два – четыре. Как знаю, что огонь жжется. Это не из книг. Это во мне было всегда.

Монах смотрел на него долго, очень долго. В ризнице было тихо – только свечи потрескивали.

– Ты веришь в Бога? – спросил он наконец.

– Верю.

– В Троицу?

– Верю.

– В непорочное зачатие?

– Верю.

– В то, что Церковь – единственная хранительница истины?

– Верю.

– Тогда объясни мне, – монах подался вперед, – откуда в семнадцатилетнем послушнике, который три года не выходил из монастыря, знания, которых нет ни в одной книге этой обители?

Диего молчал. Он понимал, что любое слово сейчас может стать приговором.

– Я не знаю, – сказал он наконец. – Может быть, это Господь открыл.

Монах откинулся назад.

– Господь, – повторил он. – Господь открыл семнадцатилетнему мальчишке тайны, которых не знают ученые мужи? Зачем?

– Не знаю. Может быть, чтобы я спас тех людей.

– Спас, – кивнул монах. – Двадцать два человека спас. Четырнадцать – нет. Почему не всех?

– Не успел. Или не смог. Я не Бог.

Монах усмехнулся.

– Это точно.

Он встал, прошелся по ризнице, остановился у окна.

– Отец-ризничий сказал, что ты нашел убийцу. Как?

Диего рассказал. Про Переса и Гонсало, про белену, про брата-келаря, про брата-библиотекаря.

– И ты понял, что библиотекарь убийца, еще до того, как он напал на тебя?

– Я подозревал. Он выжил, хотя почти не ел. Он был близок к келарю. Он знал, где что лежит. И он смотрел на меня… странно.

– Странно – это не доказательство.

– Доказательств не было. Было чутье.

Монах повернулся.

– Чутье. Ты веришь в чутье?

– Следователь без чутья – не следователь.

Повисла тишина. Монах смотрел на него, и в глазах его было что-то странное – смесь интереса, подозрения и… уважения?

– Ты знаешь, что бывает с теми, в ком слишком много знаний? – спросил он тихо.

– Сжигают, – ответил Диего так же тихо.

– Да. Сжигают. Если эти знания от дьявола. Но если от Бога…

Он подошел к столу, взял бумагу, которую писал отец-ризничий.

– Здесь отчет о твоем деле. Отец-ризничий ручается за тебя. Говорит, что ты благочестив, смиренен, трудолюбив. Что молишься, не пропускаешь служб, помогаешь братии. Что спас людей не чудом, а знанием. И что убийцу нашел не колдовством, а умом.

Он помолчал.

– Я мог бы забрать тебя в Толедо. Посадить в подвал. Допрашивать с пристрастием. Проверить, откуда у тебя знания. Может быть, ты сам во всем признаешься. А может, и нет. Но времени это займет много. А люди, которые умеют думать, нам нужны.

Он положил бумагу на стол.

– Я забираю тебя в Толедо. Но не в подвал. В канцелярию. Будешь писцом. Будешь учиться. Будешь помогать. А мы посмотрим, что ты за человек.

Диего смотрел на него, не веря своим ушам.

– Это… это не шутка?

– Я не шучу, мальчик. Святой канцелярии нужны грамотные люди. Особенно такие, как ты. Но запомни: если ты ошибешься, если обманешь, если предашь – я лично прослежу, чтобы ты горел медленно. Чтобы хватило времени подумать о грехах, пока дым не задушит. Понял?

Диего сглотнул.

– Понял.

– Собирайся. Выезжаем завтра на рассвете.

Монах вышел.

Диего сидел, смотрел на закрытую дверь и не мог пошевелиться.

– Поздравляю, – сказал отец-ризничий. – Ты прошел проверку.

– Это… это была проверка?

– А ты думал? Конечно. Если бы ты струсил, соврал, начал оправдываться – ты бы сейчас сидел в подвале. А так… Ты говорил правду. Странную, непонятную, но правду. И этого достаточно.

Диего покачал головой.

– А библиотекарь?

– Будет суд. Скорее всего, сожгут. Он убил четырнадцать человек. Даже если у него были причины – это не оправдание.

– Он мстил за сестру.

– Он убил невиновных. Его сестра, если она действительно была невиновна, – это трагедия. Но это не дает права убивать других. Таков закон.

Диего молчал.

– Иди, – сказал отец-ризничий. – Собирайся. Завтра в путь.


Вечером Педро сидел рядом с ним на топчане и ревел в три ручья.

– Ты уезжаешь! – всхлипывал он. – А как же я? А кто меня защитит? Перес с Гонсало меня теперь сожрут!

– Не сожрут, – сказал Диего. – Во-первых, они сами сидят под замком, пока не выяснят, врали они про белену или нет. Во-вторых, ты теперь герой. Ты выжил после отравления. Тебя сам отец-ризничий знает. Кто тебя тронет?

Педро шмыгал носом, но успокаиваться не спешил.

– А ты напишешь мне? Ты же умеешь писать?

– Напишу. Если будет возможность.

– А что ты там будешь делать, в Толедо?

– Работать. Учиться. Смотреть.

– А потом?

Диего посмотрел в окно, где уже темнело небо.

– А потом – посмотрим.


Утром, еще затемно, Диего стоял во дворе с узелком в руке. В узелке были смена белья, кусок хлеба и деревянное распятие, которое дал отец-ризничий.

– На, – сказал монах, протягивая ему небольшой кошель. – На дорогу. Там немного, но хватит.

– Спасибо, отец.

– Не за что. Ты хороший парень, Диего. Странный, но хороший. Не пропадай.

Подъехала повозка. На козлах сидел возница в темном плаще. Внутри уже сидел брат Хуан де Торквемада.

– Садись, – сказал он. – Дорога дальняя.

Диего забрался в повозку. Она тронулась, заскрипела колесами по булыжнику.

Он обернулся. Монастырь Сан-Пабло стоял на холме, серый, суровый, с узкими окнами и высокой колокольней. У ворот маячила фигурка Педро, который махал рукой.

Диего помахал в ответ.

– Не жалеешь? – спросил Торквемада.

– Не знаю, – честно ответил Диего. – Еще не понял.

– Поймешь. Жизнь – длинная штука. Если повезет.

Повозка покатила по пыльной дороге на юг, к Толедо.

Впереди была неизвестность.

## Глава 7. Дорога на Толедо

Повозка тряслась по разбитой дороге, и каждый толчок отдавался в теле Диего ноющей болью. Он не привык к долгой езде – монастырская жизнь не баловала верховой ездой или путешествиями. Костяк, казалось, пересчитывал каждый камень на пути.

Торквемада сидел напротив, уткнувшись в книгу. Он читал, не обращая внимания на тряску, лишь изредка поднимал глаза, чтобы бросить взгляд на Диего.

– Терпи, – сказал он, не отрываясь от чтения. – К вечеру будем в Оргасе. Там переночуем.

– А далеко до Толедо? – спросил Диего.

– Три дня, если без приключений. Четыре, если дожди пойдут.

Диего кивнул и уставился в щель между досками, из которой виднелись проплывающие мимо поля.

За окном – вернее, за тем, что заменяло окно в крытой повозке – тянулись бесконечные поля, перемежающиеся рощицами и редкими деревнями. Испания была совсем не такой, как он представлял. Не было ни палящего солнца, ни выжженной земли. Была зелень, прохлада, пасмурное небо.

В его времени по этим местам ездили на поездах и автомобилях. Здесь – только повозки, лошади и пыль. Интересно, сколько времени потребуется, чтобы доехать от Толедо до Мадрида? День? Два?

– О чем думаешь? – спросил Торквемада, не поднимая головы.

– О том, что я ничего не знаю об этом мире, – честно ответил Диего.

– Об этом мире? – Торквемада поднял бровь. – Интересный оборот.

Диего понял, что снова ляпнул лишнее.

– Я хотел сказать – об Испании. Я почти не выезжал из монастыря. А там только стены и книги.

– Книги, – повторил Торквемада. – Ты много читал. Скажи, что ты знаешь о Толедо?

– Столица. Королевский двор. Архиепископ. И… Святая канцелярия.

– И что ты знаешь о Святой канцелярии?

Диего замялся. В его времени об инквизиции знали одно: костры, пытки, мракобесие. Но говорить это вслух было бы самоубийством.

– Очень мало, – сказал он осторожно. – Только то, что она борется с ересью.

– Борется, – кивнул Торквемада. – Это правда. Но не только. Мы ищем истину. Мы отделяем зерна от плевел. Мы спасаем души.

Он отложил книгу и посмотрел на Диего в упор.

– Ты знаешь, что такое ересь?

– Заблуждение в вере.

– Это слишком просто. Ересь – это яд. Она разъедает церковь изнутри. Если пустить ее – она уничтожит все. Государство, веру, души людей. Наш долг – вырезать эту опухоль, пока она не убила тело.

Диего молчал. В голове крутились мысли о том, сколько «опухолей» вырезали в его времени за просто так.

– Ты не согласен? – спросил Торквемада.

– Я не знаю, – ответил Диего. – Я никогда не сталкивался с еретиками.

– Столкнешься. В Толедо их хватает. Тайные иудеи, которые крестились, но в душе остались с Моисеем. Мориски, которые принимают веру, а сами молятся Аллаху. Колдуны, знахари, те, кто шепчет заговоры вместо молитв. Ты удивишься, сколько зла вокруг.

Диего подумал о том, что в его мире знахарей называли народными целителями, а тайных иудеев – жертвами антисемитизма. Но спорить не стал.

– Я буду учиться, – сказал он.

– Будешь, – кивнул Торквемада. – И первое, что ты должен усвоить: мы не палачи. Мы врачи. Мы лечим душу. Иногда лечение болезненно. Иногда оно убивает тело, чтобы спасти душу. Но цель всегда одна – спасение.

Диего кивнул, хотя внутри все сжималось от этих слов.

Он вспомнил брата-библиотекаря. Тот убил четырнадцать человек из мести. Его тоже убьют – во имя спасения души. Где граница?

Повозка качнулась, подпрыгнула на ухабе, и мысли разбились.


К полудню остановились на обочине, у небольшого ручья. Возница распряг лошадей, дал им воды и насыпал овса. Торквемада достал из-под сиденья узелок с едой – хлеб, сыр, вяленое мясо и флягу с водой.

Диего ел молча, чувствуя, как голод отступает. Еда была простой, но сытной – лучше монастырской похлебки.

– Сколько ты пробыл в монастыре? – спросил Торквемада, жуя хлеб.

– Три года.

– И все три года не выходил за стены?

– Нет. Послушникам не положено.

– А что ты делал там, кроме работы и молитвы?

– Читал. Много читал. В монастыре хорошая библиотека.

– Я знаю. Я ее смотрел. Книг по медицине там нет.

Диего промолчал.

– Но ты знал, что делать при отравлении, – продолжал Торквемада. – Ты знал симптомы белены. Ты знал, что надо поить водой и вызывать рвоту. Этому не в Псалтыри учат.

Диего посмотрел ему в глаза.

– Я уже говорил. Не помню, откуда.

– А если я скажу, что не верю?

Диего посмотрел ему в глаза.

– Это ваше право. Но я не могу сказать того, чего не знаю.

Торквемада усмехнулся.

– Упрямый. Это хорошо. Упрямство нужно в нашем деле. Но и гибкость тоже. Ты должен научиться видеть не только то, что перед глазами, но и то, что скрыто.

Он встал, отряхнул рясу.

– Поехали. Надо успеть до темноты.


В Оргас въехали, когда солнце уже клонилось к закату. Городок оказался небольшим – пара улочек, церковь на холме, постоялый двор у дороги. Торквемада уверенно направил возницу к нему.

– Здесь будем ночевать, – сказал он. – Завтра с утра – дальше.

На постоялом дворе пахло дымом, жареным мясом и потом. За длинными столами сидели люди – крестьяне, купцы, пара солдат в потертых куртках. На вошедших монахов покосились, но быстро потеряли интерес.

Торквемада поговорил с хозяином, взял масляный светильник и повел Диего наверх по скрипучей лестнице.

– Будешь спать здесь, – сказал он, открывая дверь в маленькую каморку с двумя лежаками. Внутри пахло сыростью и старой соломой. – Засов изнутри задвинешь. Завтра чуть свет выезжаем.

Диего вошел, огляделся. Комната была тесной, с низким потолком и маленьким окном, выходящим во двор. Дверь закрывалась на тяжелый деревянный брус – именно засов, никаких замков.

Диего вспомнил свои прошлые командировки – гостиницы с пластиковыми карточками, кондиционерами и горячей водой. Здесь – ледяная вода в кувшине, свеча вместо лампы и засов вместо замка. Прогресс, блин.

– Ужин принесут, – сказал Торквемада. – Я буду внизу, читаю. Если что – зови.

Он ушел.

Диего задвинул засов, сел на лежак, прислушался к себе. Тело ныло после дороги, но это была привычная боль – не та, от которой хочется выть. Он откинулся на спину, закрыл глаза.

Три дня до Толедо. А там – новая жизнь. Инквизиция. Святая канцелярия. То, о чем в его мире писали книги ужасов.

Он усмехнулся.

Интересно, что бы сказали коллеги из прокуратуры, если бы узнали? Полковник юстиции Ветров идет служить в инквизицию. Карьера, блин.

В дверь постучали. Вошел мальчишка с подносом – миска похлебки, кусок хлеба, кружка воды. Диего поблагодарил, поел, поставил пустую посуду у двери.

За окном темнело. Где-то внизу шумели люди, слышался смех, звон посуды. Жизнь шла своим чередом.

Диего подошел к окну, посмотрел на темнеющее небо. Звезд еще не было, только серая муть.

Где ты сейчас, Ветров? – подумал он. – В каком времени? В каком теле? И есть ли у тебя шанс вернуться?

Ответа не было.


Утром его разбудил стук в дверь.

– Вставай, – голос Торквемады. – Выезжаем.

Диего вскочил, умылся ледяной водой из кувшина, натянул рясу. Внизу уже ждала повозка, лошади были запряжены, возница сидел на козлах, жевал хлеб.

– Садись, – сказал Торквемада. – В пути поешь.

Они выехали, когда солнце только показалось из-за холмов.

Дорога вилась между полями, лесами, редкими деревнями. Диего смотрел по сторонам и пытался запомнить все – как выглядят люди, как одеты, как говорят. Это была информация, которая могла пригодиться.

В одной деревне видели процессию – крестьяне несли статую Девы Марии, пели псалмы. Торквемада перекрестился, Диего сделал то же.

– Праздник какой-то, – сказал монах. – Или беда. Обычно просят о дожде или об урожае.

В полдень остановились у придорожной таверны. Внутри было людно – купцы, погонщики мулов, пара монахов-францисканцев за дальним столом. Торквемада заказал похлебку и хлеб, они ели молча.

К ним подошел человек в дорожном плаще, поклонился.

– Святой отец, не будете ли так добры благословить?

Торквемада поднял голову, посмотрел на него. Человек был небогатый, судя по одежде – мелкий торговец или ремесленник.

– Подойди, – сказал монах.

Человек подошел, опустился на колено. Торквемада перекрестил его, прочитал короткую молитву.

– Спасибо, святой отец, – человек встал, поклонился и ушел.

Диего смотрел на это и думал о том, как легко здесь люди верят. Как им нужна эта вера, эта защита от мира, который они не понимают.

– Ты смотришь, – сказал Торквемада. – Что видишь?

– Человека, который ищет защиты.

– Ищет, да. А почему он ищет ее у меня, а не у того прохожего?

– Потому что вы – священник. Вы ближе к Богу.

– Ближе, – усмехнулся Торквемада. – Ты так думаешь?

Диего промолчал.

– Я такой же человек, как он, – сказал монах. – Тот же грех, та же плоть. Но люди хотят верить, что кто-то ближе. Что есть посредники между ними и Богом. Это наша ответственность. И наше бремя.

Он доел похлебку, вытер губы.

– Поехали.


К вечеру третьего дня впереди показались стены Толедо.

Город возвышался на холме, окруженный мощными стенами с башнями. Над всем этим господствовала огромная крепость – Алькасар, как объяснил Торквемада. Солнце садилось за город, окрашивая стены в золотисто-красный цвет.

– Красиво, – сказал Диего.

– Да, – кивнул Торквемада. – Это сердце Испании. Здесь бьется ее пульс. И здесь же – самое больное место. Здесь больше всего еретиков, колдунов и врагов веры. Здесь наша работа.

Повозка подъехала к воротам. Стражник узнал Торквемаду, поклонился и пропустил без вопросов.

Они въехали в город.

Узкие улочки, высокие дома, почти смыкающиеся над головой. Крики торговцев, запах жареного мяса, навоза, пряностей. Люди в разноцветных одеждах – богатые купцы, нищие, монахи, солдаты. Диего смотрел во все глаза, пытаясь впитать этот новый мир.

Повозка остановилась у массивного здания с толстыми стенами и узкими окнами.

– Здесь, – сказал Торквемада. – Святая канцелярия. Твой новый дом.

Диего вышел из повозки, поднял голову.

Здание было мрачным, давящим. Казалось, оно источало холод, даже несмотря на теплый вечер.

– Не бойся, – сказал Торквемада. – Стены страшны только снаружи. Внутри – работа. А работа – это всегда просто.

– Я не боюсь, – ответил Диего.

– И правильно. Бойся только Бога. И меня, если подведешь.

Он усмехнулся и пошел к двери.

Диего шагнул следом.

Внутри пахло воском, бумагой и еще чем-то неуловимым – может быть, страхом, который въелся в стены за годы.

Ну что, Ветров, – подумал он. – Добро пожаловать в ад. Или в рай. Посмотрим.

Дверь закрылась за ними с тяжелым стуком.

## Глава 8. Первый день

Утро в Толедо началось с колоколов. Их было много – низкие, высокие, далекие и близкие, они перекликались над городом, и казалось, что сам воздух вибрирует от этого звона.

Диего проснулся на жесткой лежанке в маленькой келье, которую ему выделили в здании Святой канцелярии. Комната была даже меньше монастырской – каменный мешок с узким окном под потолком, распятием на стене и соломенным тюфяком на деревянных нарах. Но здесь было чисто и сухо, и это уже было хорошо.

Он сел, потер лицо ладонями. Голова гудела после вчерашнего – слишком много впечатлений, слишком много нового. Толедо, повозка, Торквемада, это мрачное здание…

В дверь постучали.

– Входите, – сказал Диего, но дверь уже открылась. На пороге стоял молодой монах в черной рясе, с гладко выбритым лицом и цепкими глазами.

– Диего де Альмасан? Я брат Франсиско, секретарь канцелярии. Его преподобие брат Торквемада велел проводить тебя. Одевайся и следуй за мной.

Его преподобие. Надо запомнить.

Диего натянул рясу, сунул ноги в сандалии и вышел.

Коридоры Святой канцелярии оказались лабиринтом. Они шли мимо бесконечных дверей, сворачивали то налево, то направо, поднимались по лестницам и снова спускались. Брат Франсиско шагал быстро, не оборачиваясь, и Диего едва поспевал за ним.

– Здесь у нас архивы, – бросил монах, указывая на массивную дверь. – Там хранятся дела за последние сто лет.

– Сто лет? – переспросил Диего.

– Триста, если считать самые старые. Но те внизу, в подвалах. Туда без особого распоряжения не ходят.

Они прошли мимо еще одной двери.

– А здесь?

– Писцы. Твои новые товарищи. Увидишь.

Брат Франсиско толкнул дверь, и Диего вошел.

Это была огромная комната, заставленная столами. За столами сидели люди – монахи, послушники, пара человек в светском платье – и писали. Перья скрипели, бумаги шелестели, в воздухе пахло чернилами и воском. В углу горел камин, несмотря на утро, потому что в комнате было сыро и холодно.

При их появлении несколько голов поднялось, взгляды скрестились на Диего. Кто-то шепнул соседу, тот усмехнулся.

– Садись вон туда, – брат Франсиско указал на пустой стол в углу, рядом с окном. – Сейчас принесут бумаги. Великий инквизитор велел начать с сортировки. Будешь раскладывать доносы по стопкам. Правда, ложь, сомнительные. Понял?

– Понял, – сказал Диего.

– Если что – спрашивай у брата Хиля. Вон тот, с бородой.

Он указал на пожилого монаха за соседним столом и вышел.

Диего сел. Стол был старый, исцарапанный, с чернильными пятнами, въевшимися в дерево. Стул скрипел при каждом движении. Но это было его место.

Минуты через три принесли бумаги. Целую стопку – листов пятьдесят, не меньше. Мальчишка-послушник свалил их на край стола и убежал, даже не взглянув на Диего.

– Не обижайся, – раздался голос слева. – Они тут все занятые. Новеньких не любят, пока не докажешь, что ты не дурак.

Диего повернулся. Говорил тот самый брат Хиль – пожилой монах с окладистой бородой и умными, чуть насмешливыми глазами.

– Я и не обижаюсь, – сказал Диего.

– И правильно. Работай. Вечером поговорим, если силы останутся.

Диего взял верхний лист.

Это был донос на женщину, которая, по словам соседки, «дурно глядит на детей». Никаких подробностей, только обвинение в сглазе.

Он отложил его в левую сторону – «ложь».

Второй лист – торговец жалуется на другого торговца, что тот продает мясо в пятницу.

Сомнительно. Может быть конкуренция. – Диего положил в среднюю стопку.

Третий – крестьянин пишет, что его брат вступил в секту, которая собирается по ночам в лесу.

Диего поморщился. Стандартный набор. Он отправил лист в левую стопку.

Четвертый, пятый, десятый…

Час сменялся часом. Глаза начинали болеть, пальцы перепачкались чернилами, спина затекла. Но Диего продолжал читать, сортировать, откладывать.

– Обед, – объявил кто-то.

За столами зашевелились, люди потянулись к двери. Диего остался сидеть – есть не хотелось, хотелось понять, сколько еще.

– Идем, – брат Хиль тронул его за плечо. – Перерыв. Здесь правило: работаем, потом отдыхаем, потом снова работаем. Иначе к вечеру глаза вытекут.

Диего послушно встал и пошел за всеми.

Трапезная оказалась небольшой, но чистой. Пахло хлебом и похлебкой. Диего взял миску, сел за свободный стол.

К нему тут же подсел брат Хиль.

– Ну как, успеваешь?

– Успеваю.

– И что думаешь о наших бумажках?

Диего пожал плечами.

– Много грязи.

– Это точно. Люди пишут друг на друга всё, что в голову взбредет. Сосед на соседа, жена на мужа, дети на родителей. Иногда читаешь и диву даешься – как люди вообще живут, если столько зла вокруг?

– А что с этим делают?

– Проверяют. Если есть силы и время. Если нет – в архив, до лучших времен. Иногда лежат годами. Иногда всплывают, когда уже все умерли.

Диего молчал, жевал хлеб.

– Ты откуда сам? – спросил Хиль.

– Из монастыря Сан-Пабло. Под Вальядолидом.

– Долго там был?

– Три года.

– А до того?

Диего замялся.

– Сирота. Жил у дяди, потом дядя умер, отправили в монастырь.

Хиль кивнул, но в глазах мелькнуло что-то – недоверие? интерес?

– Ладно, – сказал он. – Доедай и пойдем. Вечером еще успеем поговорить.


После обеда работа продолжилась. Диего разобрал еще две стопки. К вечеру глаза действительно устали так, что буквы начинали плыть.

– Хватит на сегодня, – сказал подошедший брат Франсиско. – Завтра продолжишь.

Диего встал, размял спину. В комнате уже зажигали свечи – день выдался пасмурным, и света из окон не хватало.

– Идем, – позвал Хиль. – Покажу тебе город.

Они вышли во двор, потом через ворота – на улицу.

Толедо вечером был совсем другим, чем днем. Тише, темнее, пахло дымом из труб и жареным мясом из таверн. Где-то пели, где-то ругались, где-то плакал ребенок.

– Город большой, – сказал Хиль. – И опасный. Ночью лучше не ходить одному. Днем тоже, если честно. Но ты при канцелярии, тебя тронуть побоятся.

– А кто может тронуть?

– Воры. Разбойники. Пьяные солдаты. Или просто злые люди. Толедо – столица, тут всякого хватает.

Они прошли мимо собора – огромного, темного, с высокими башнями, уходящими в небо.

– Алькасар, – кивнул Хиль. – Королевский дворец. Там сейчас король Фердинанд с королевой Изабеллой. Если верить слухам.

– А вы не верите?

– Я верю только бумагам, – усмехнулся Хиль. – И то не всегда.

Они повернули обратно.

– Ты держись, – сказал Хиль на прощание. – Первые дни тяжело, потом привыкнешь. А если что – спрашивай. Я здесь двадцать лет, все знаю.

Диего кивнул, поблагодарил и пошел в свою келью.


Ночью он долго не мог уснуть.

Лежал, смотрел в потолок и думал о бумагах. О людях, которые их писали. О ненависти, страхе, зависти, которые стояли за каждым доносом.

Ветров, – подумал он про себя, – ты тридцать лет ловил преступников. Ты думал, что видел всё. А теперь ты сидишь в канцелярии инквизиции и читаешь доносы. Мир не меняется. Меняются только декорации.

За стеной выли собаки. Или это ветер.

Он закрыл глаза и провалился в сон без сновидений.

## Глава 8а. Соседи

Третья неделя в канцелярии подходила к концу.

Диего уже освоился с работой – утром приходил, садился за свой стол, разбирал доносы. Левая стопка – ложь, правая – правда, средняя – сомнительные. Руки двигались почти автоматически, глаза скользили по строчкам, выхватывая знакомые обороты, типичные жалобы, откровенные глупости.

– Хорошо идешь, – сказал однажды брат Хиль. – Быстро учишься.

– Стараюсь.

– Старайся, старайся. Только не забудь оглянуться по сторонам. Ты тут не один.

Диего поднял голову и впервые за эти недели посмотрел на канцелярию не как на рабочее место, а как на живой организм.

За соседним столом, слева, сидел монах лет сорока с тяжелым взглядом и вечно поджатыми губами. Он не писал – он читал какой-то донос, и лицо его при этом становилось все мрачнее.