Tina Li
Охотница

ГЛАВА 1. ♀

– Еще! – мой голос прозвучал резко, а пустой стакан, громко стукнувший о столешницу, заставил бармена вздрогнуть. Он молча кивнул и налил новую порцию. Внутри меня закипала ярость, горькая и едкая, как желчь.

Я залпом опрокинула напиток, и по лицу разлилась привычная гримаса: обжигающая горечь спирта хоть как-то отвлекала от едкого вкуса провала. Он снова ускользнул. Словно песок сквозь пальцы.

Мне нужно было выпустить пар. Не просто разрядиться – стереть в порошок. Я медленным, хищным взглядом окинула полутемный зал, сканируя, оценивая, отбраковывая.

Простые люди, такие хрупкие, такие… обыкновенные. Слишком слабые для того, что бушевало у меня внутри. Мне нужен был кто-то, кто выдержит удар. Кто поймёт язык силы, а не слов.

Я уже почувствовала привкус нового разочарования, как вдруг мой взгляд-радар выхватил в углу зала двоих. Они слишком явно выделялись своей природной, звериной мощью, словно два волка, небрежно притворившихся овцами. Оборотни.

«Да-а… – мысленно я одобрительно кивнула. – Ближе к цели».

Один из них, белокурый, жестикулировал, рассказывая что-то оживленно. Его светлые волосы отбрасывали золотистые блики под тусклым светом лампы, а беззаботная улыбка не сходила с лица. Милый щенок. Но не сейчас. Взгляд сам переключился на его спутника.

Тот сидел, откинувшись на спинку стула, в руке – кружка темного эля. Он не производил впечатления человека, ищущего внимания. Скорее, наоборот – его поза, плотно сжатые губы, коротко стриженные темные волосы и внимательный, умный взгляд карих глаз говорили о собранности и глубокой внутренней силе. А на смуглой коже шеи четко выделялась татуировка – стилизованный волк, ощетинившийся, но не сломленный, с разорванными цепями. Угловатые линии и четкая штриховка выдавали руку хорошего мастера. Он бы еще неоновую табличку на себя повесил «Осторожно, опасно».

Что-то внутри дрогнуло – не признание, а идентификация. Да, он. Идеальная мишень. Или… идеальная загадка? Вся его поза кричала «не трогай», но взгляд, брошенный вскользь на барную стойку, выдавал тлеющий фитиль. Именно он.

Без лишних раздумий я поднялась с места, оставив на столе скрученные купюры, и направилась к их столику. Легкая улыбка тронула уголки губ – притворная, но безупречно убедительная.

Я остановилась в шаге от стола.

Белокурый оборотень замолчал на полуслове, удивленно подняв брови, явно польщенный вниманием, оценивая меня взглядом. Нет, малыш, не сегодня… А вот его темноволосый спутник… Он медленно поднял на меня взгляд, и я поймала в его карих глазах неожиданную искорку – не смущения, нет, что-то глубже. Мимолетная растерянность? Словно мое появление нарушило некий невидимый барьер, который он тщательно выстраивал вокруг себя.

Он быстрым, почти незаметным движением провел ладонью по коротко стриженым волосам, словно проверяя, все ли на месте. Его взгляд скользнул по моему лицу, опустился к моим губам, задержался на секунду и тут же резко упал вниз, уткнувшись в рисунок колец на столе. Пальцы его непроизвольно сжали толстый стеклянный бокал, суставы побелели.

«Раненый зверь», – мелькнуло в голове. Знакомый типаж. Не трус. Тот, кто боится не меня, а того, что внутри него самого может вырваться наружу. Внешность могучего медведя, а внутри… словно стальная пружина, сжатая до предела. Эта внутренняя сдержанность, этот выстраданный контроль были куда интереснее простой дикости.

Эта неожиданная уязвимость лишь подстегнула мой интерес. Он стал еще более желанной добычей – сложной, интересной, настоящей.

– Простите за беспокойство, – мой голос намеренно смягчился, стал глубже, обволакивающим, как шёпот в полной темноте. – Я вижу, вы разбираетесь в хорошем эле. А этот проклятый бармен, кажется, наливает только то, что подороже. Не подскажете, какой стоит попробовать человеку, который… ищет чего-то покрепче?

Я наклонилась чуть ближе, чтобы поймать его взгляд, все еще упрямо устремленный в стол. Показывая всем своим видом, чей ответ меня интересует, я мягко положила руку на край их стола.

Блондин под столом одобрительно ткнул друга ногой, и я еле сдержала насмешливый вздох – прямо как школьники на задней парте.

Темноволосый парень резко поднял взгляд, но… не встретился со мной глазами. Его внимание уперлось прямо в вырез моего декольте, будто там была написана инструкция по спасению мира. Он замер, покраснел до корней волос и резко отвел глаза в сторону, сжавшись еще больше.

«Боже правый, – пронеслось в голове. – Только не говори, что ты…» Но я отогнала мысль. Неважно. Интереснее было другое: как этот сдерживаемый вулкан взорвется.

Моя улыбка стала не притворной, а самой что ни на есть настоящей – теплой, заинтригованной и чуть хищной.

– Кажется, твой друг считает, что ты должен мне что-то сказать, – мягко подбодрила я его, наклоняясь так, чтобы наши взгляды, наконец, встретились. – Или тебе удобнее вести беседу… вот так? – я легким движением поправила прядь волос, упавшую на грудь, давая ему понять, что заметила его взгляд, но не сержусь. Напротив.

Я отвела взгляд на блондинчика, и мои губы сами собой растянулись в ответную ухмылку. Он уже не скрывал смех, беззвучно трясясь плечами и прикрывая рот ладонью. Его глаза блестели от неподдельного веселья.

– Что-то мой вопрос, кажется, развеселил твоего друга до слёз, – сказала я, намеренно обращаясь к брюнету, но глядя на его спутника. – Надеюсь, он поделится со мной шуткой? Или это секретное общество по изучению этикета в баре?

Я игриво подмигнула светловолосому, давая ему понять, что играю по его правилам.

– Кир, прекрати корчить из себя монаха, – блондин хрипло прошептал своему другу, всё ещё давясь смехом. – Дама явно ждёт ответа, а ты уставился в её… э-э-э… декольте, как в учебник по квантовой физике.

Темноволосый оборотень сгрёб в кулак салфетку, и я услышала тихий хруст бумаги. Он, наконец, поднял на меня взгляд – смущённый, вымученный, но полный странной решимости.

– Извините, – его голос прозвучал тихо, но чётко, с приятной хрипотцой. – Меня зовут Кирилл. А это Тимур, он всегда ведёт себя как клоун. Просто… я не часто вижу таких…

Он запнулся, ища слово. В его глазах мелькнула та самая борьба – между тем, что нужно сказать, и тем, что хочется.

– Опасных женщин? – подсказала я, слегка наклонив голову.

– Нет, – он покачал головой, и в его глазах вспыхнула искра чего-то настоящего, не застенчивого, а честного. – Таких красивых.

Тимур фыркнул и отхлебнул пиво, бормоча что-то про «наконец-то заговорил». А я почувствовала, как ядовитый гнев внутри меня начал отступать, уступая место живому, жгучему любопытству. Он видел не только «опасность». Он увидел красоту. В этом была какая-то наивная, разоружающая прямота.

– Кирилл… – произнесла я, пробуя его имя на вкус. Оно звучало твёрдо и основательно, словно скала. – Меня зовут Камилла, но можно… просто Ками. И должна признаться, твой друг Тимур не так уж и неправ.

Я сделала шаг ближе, сократив дистанцию до неприличной для незнакомцев. Его запах – древесный, с ноткой дыма и чего-то глубокого, лесного – смешался с ароматом эля и моих духов.

– Но в отличие от квантовой физики, – продолжила я, слегка наклонив голову, – я куда проще для понимания. Если, конечно, задавать правильные вопросы.

Кирилл не отвёл взгляда. Первоначальная робость в его карих глазах таяла на глазах, уступая место чему-то более тёмному, интенсивному, животному. Он всё ещё сжимал в мощной ладони истерзанную салфетку, но теперь вся его поза говорила не о смущении, а о сдержанной силе, ожидающей своего часа. Пространство между нами уплотнилось, стало осязаемым.

В этот момент Тимур, наблюдавший за нами с неподдельным интересом, с громким скрипом отодвинул свой стул.

– Знаете что, детки – он поднялся во весь свой немалый рост, беззаботно потягиваясь. – Я тут почуял, что мёд скоро польётся рекой, а третий с сотами – явно лишний. Пойду-ка, поиграю в дартс.

Он подмигнул мне, по-дружески хлопнул Кирилла по плечу и бросил на прощание: – Только, чур, без меня не скучать!

Его удаляющаяся фигура скрылась в полумгле бара, и мы остались одни. Я села на его место, не дожидаясь приглашения. Внезапно образовавшееся пространство стало камерным, почти интимным. Гул голосов, смех и звон бокалов отступили, превратившись в приглушённый фон.

– Простите за Тимура, – тихо произнёс Кирилл. Голос его звучал глубже, без прежней стеснительности. – Он… своеобразный.

– Он забавный, – я пожала плечами, ловя его взгляд. – И, кажется, настоящий друг. Чувствуется, что вы очень близки.

Кирилл кивнул, и его взгляд на мгновение потянулся вслед уходящему Тимуру с той самой братской нежностью, которую не скроешь.

– Да, – просто ответил он. – Он больше чем друг. Он моя семья.

В этих словах сквозила такая искренняя преданность, что моё первоначальное намерение «стереть всё в порошок» поутихло, затаившись в глубине. Передо мной был не «объект», а человек. Со своей историей, своей болью, своей верностью. И это было неизмеримо интереснее.

– Семья… это ценно, – согласилась я, позволяя своему голосу стать томным, чуть приглушённым. Мои пальцы медленно провели по краю его бокала, собирая капли конденсата.

Он наблюдал за движением моих пальцев по стеклу, словно зачарованный.

– Ты сказал, что я красивая. Спасибо. Но знаешь, что я сейчас чувствую?

Я наклонилась ещё ближе, чтобы мой шёпот был слышен только ему.

– Я чувствую напряжение. Такое… густое, физическое. Как перед грозой.

Мой взгляд скользнул по его мощным плечам, сжатым кулакам, задержался на глазах, где уже плескалось что-то тёмное и признательное.

– А знаешь, что отлично снимает такое напряжение?

Мой палец легонько коснулся его руки, лежавшей на столе. Он вздрогнул, будто от удара током.

– Когда всё внутри кричит и стирается в порошок. Когда не надо думать. Именно это мне сейчас нужно. И я почти уверена, – я чуть склонила голову, не разрывая зрительного контакта, – что ты понимаешь, о чём я.

Его пальцы разжались, и смятая салфетка упала на стол. Воздух между нами сгустился до предела. В его глазах бушевала внутренняя буря – борьба между врождённой сдержанностью и звериным откликом на мой вызов.

Он медленно перевернул ладонь и захватил мой палец. Его прикосновение было обжигающе тёплым, шершавым, невероятно твёрдым. В этом жесте не было ни неуверенности, ни робости. Только смиренная решимость.

– Почти уверена? – его голос прозвучал низко, почти как рычание. В нём не осталось и следа прежней застенчивости.

Да, вот так, – мысленно похвалила я его, чувствуя, как ответная волна тепла разливается по моей груди. Мой намёк был предельно ясен, и он его поймал – не сорвавшись, но и не отступив.

Я томно вздохнула, медленно поднимаясь с места. Моё движение было плавным, но собранным, как у хищницы, отступающей в тень, чтобы за ней последовали. Я не потянула его за собой, а скорее позволила ему следовать за мной, бросив через плечо многообещающий, чуть затуманенный взгляд. Взгляд, который говорил: «Идём, или передумаешь?»

Тишина в коридоре была оглушительной после шума бара. Слышен был лишь его чуть сбивчивый выдох за моей спиной, скрип его подошв по полу и лёгкий звон заклёпок на моём поясе. Я не оборачивалась, но кожей чувствовала его взгляд, тяжёлый и полный того самого немого вопроса, на который скоро не понадобятся слова.

Дверь номера захлопнулась. Я резко развернулась и толкнула его спиной в деревянную панель. Удар глухо отдался в тишине. Его глаза расширились от неожиданности, но протеста не последовало – только короткий выдох и мгновенная вспышка в карих глазах.

Я прижалась к нему всем телом, чувствуя, как напряглись мышцы его живота под тонкой тканью футболки. Мои пальцы впились в его запястья, прижимая их к двери. Кожаные манжеты моих перчаток скрипели от натяжения.

Его дыхание стало прерывистым. Он попытался что-то сказать, но я грубо прижалась губами к его рту, заглушая слово. Поцелуй был не поцелуем, а укусом – в нём была вся ярость вечера, вся досада провала. Его губы ответили с той же жадностью, зубы столкнулись, и вкус крови заполнил рот.

И тогда в нём что-то рухнуло. Не сломалось – обрушилась дамба, сдерживавшая что-то древнее и тёмное. Робость в его глазах была сметена одним мгновением, и на меня взглянул уже не застенчивый человек, а тот, кто был скрыт под кожей. Зверь, поймавший, наконец, запах крови.

Он вырвал руки из моей хватки с такой силой, что я едва удержала равновесие. В следующее мгновение его ладони схватили меня за бёдра, и он легко поднял меня, оторвав от пола. Я обвила его ногами, чувствуя, как напряглись мышцы его спины.

Мы рухнули на кровать, сминая покрывало. Он оказался сверху, его вес придавил меня, и это было именно то, чего я жаждала – невозможность двигаться, полное подчинение его силе. Он оторвался от моего рта, его губы переместились на шею, кусая и обжигая кожу влажным огнём. Я выдохнула стон, впиваясь ногтями в его плечи сквозь ткань.

Его руки грубо скользнули по коже, отстёгивая пряжки, стаскивая одежду. Всё происходило стремительно – резко, почти до боли.

Он вошёл в меня без прелюдий, одним жёстким движением. Я вскрикнула, впиваясь ногтями в его спину. Он ответил низким стоном, заглушённым в моей шее, и его рот снова нашёл мои губы.

Не было слов – только кожа к коже, жадные толчки и удушающие поцелуи. Он двигался с яростной, почти болезненной интенсивностью, выбивая из меня всё – злость, разочарование, мысли. Я царапала ему спину, чувствуя, как под ногтями вздуваются красные полосы. Он отвечал тем же, его пальцы сжимали мои бёдра, оставляя синяки, а губы не отпускали мои.

Всё тело напряглось, мир сузился до толчков – до его взгляда, до его тяжёлого дыхания, до нестерпимого нарастающего напряжения внизу живота. Я закричала, когда волна накрыла меня, сжав зубы на его плече, чтобы заглушить звук. Он продержался ещё несколько мгновений, прежде чем его собственное тело содрогнулось в немом рывке, и он обрушился на меня всем весом, зарывая лицо в мои волосы.

Тишину нарушало только наше тяжёлое, выравнивающееся дыхание. Он не двигался, не пытался обнять или приласкать. Просто лежал, прижимая меня к матрасу, и его сердцебиение отдавалось в моей груди быстрым, грубым стуком. Именно так. Без нежностей. Без слов. Только чистая, грубая разрядка.

Когда мир перед глазами перестал вращаться, я провела кончиками ногтей по его вспотевшей спине – медленно, почти нежно, следя за каждой реакцией его тела. Он вздрогнул, и резко приподнялся на локтях. Его карие глаза, ещё секунду назад затуманенные желанием, теперь смотрели на меня с немым вопросом – и в них читалась та самая нотка отчаяния, будто он боялся, что всё кончено.

Но я лишь томно закусила распухшую от поцелуев губу, чувствуя, как по телу снова пробегает знакомая дрожь.

– Готов ко второму раунду? – прошептала я, и мой голос прозвучал хрипло и вызывающе.

В его глазах вспыхнул тот самый огонь, что плясал в баре – дикий, голодный, сметающий все сомнения.

Наши тела вновь сцепились в яростной схватке – медленнее, но ещё отчаяннее, ещё безумнее, будто мы пытались выжать друг из друга каждую каплю этой опьяняющей, животной близости.

В следующее мгновение я уже оказалась сверху, резко перекатившись и прижав его плечи к простыням. Он коротко ахнул от неожиданности, но сопротивление длилось лишь мгновение. Его руки тут же обхватили мои бёдра, пальцы впились в кожу, но не чтобы сбросить, а чтобы помочь мне найти ритм.

Я откинула голову, чувствуя, как влажные волосы прилипли к спине. Мои движения были медленнее, но не менее властными. Я смотрела на него сверху вниз – на его переполненные темным огнем глаза, на сведенные скулы, на капли пота на висках. Он был полностью в моей власти, и это знание било в голову крепче любого виски.

Его руки скользнули вверх по моему телу, грубо сжав грудь, и я позволила себе тихий стон. Но не останавливалась. Контролировала каждый сантиметр, каждый вздох, каждый стук сердца. Наклонившись вперед, почти касаясь губами его рта, но, не целуя – только чувствуя его прерывистое дыхание на своих губах.

Он застонал, запрокинув голову, и его пальцы впились в мои бедра еще сильнее, но уже не руководя, а лишь следуя. Отдаваясь. И в этой капитуляции было больше страсти, чем в любой атаке.

Он смотрел, снизу вверх не отрываясь – томно, жадно, почти испуганно. В нем не было ни тени прежней застенчивости – только животная, почти пугающая концентрация. Он наблюдал. Впитывал. Позволял мне вести, но его ответная волна была мощнее, яростнее. Каждый мускул его тела был напряжен, как тетива, но он не спешил – он выдерживал этот сокрушительный, медленный ритм, который я задала.

Я откинулась еще сильнее, оперлась ладонями о его мощную грудь, чувствуя под пальцами бешеный стук его сердца. Влажная кожа, солоноватый вкус пота на губах, прерывистое дыхание, вырывавшееся из его легких, – все слилось в единый, оглушительный гул.

Его пальцы вдруг сомкнулись на моих запястьях. Железная хватка, но не чтобы остановить, а чтобы почувствовать. Он приподнялся, не выходя из меня, и его губы обожгли кожу у меня на груди – влажный, жадный поцелуй, переходящий в укус. Я вскрикнула, и мой крик превратился в стон, когда он повторил это с другой стороны, уже не сдерживаясь.

– Ками… – его голос прозвучал хрипло, прорываясь сквозь стиснутые зубы. Это было не вопрос, не просьба. Это было признание. Констатация.

Он перевернул меня, одним резким, стремительным движением. Но теперь в этом не было ярости отчаяния – была точная, выверенная сила. Его вес снова придавил меня, но это уже не было подчинением. Это был танец, где ведущие менялись. Его бедра двинулись в новом ритме – неистовом, глубоком, вышибающем дух. Я обвила его ногами, впилась ногтями в спину, встречая каждый толчок.

Его рот нашел мой – на этот раз поцелуй был не укусом, а чем-то бесконечно более сложным: в нем была и ярость, и благодарность, и та самая уязвимость, что он пытался скрыть. Он пил меня, как умирающий от жажды, а я отвечала ему той же монетой.

Взрыв нарастал где-то глубоко внизу, разливаясь огненной волной по всему телу. Я не кричала на этот раз – воздух вырвался из легких беззвучным, прерывистым стоном. Мое тело выгнулось, застыло в немом крике, и я почувствовала, как его собственное напряжение достигает пика. Он издал низкий, сдавленный рык, уткнувшись лицом в мою шею, и его тело содрогнулось в последнем, продолжительном толчке.

Он рухнул на меня, тяжелый, весь мокрый от пота, дышащий на ухо горячим, прерывистым воздухом. Его сердцебиение отдавалось в моей груди частыми, глухими ударами. Мы лежали так, не двигаясь, пока мир медленно не начал возвращаться в свои рамки. Звуки с улицы, приглушенный гул музыки из бара, скрип кровати.

Он откатился набок, всё ещё шумно дыша. Пространство между нами заполнилось прохладным воздухом, но его рука тут же нашла мою. Он сжал её, будто знал, что я сбегу. Не чтобы удержать силой. Скорее… чтобы проверить. Чтобы убедиться.

Я повернула голову, встречаясь с его взглядом. Его карие глаза в полумраке комнаты казались почти чёрными, тяжёлыми от наступившего после спазма умиротворения. В них не было ни прежней робости, ни ярости – только глубокая, молчаливая усталость и… вопрос.

Его пальцы шевельнулись, переплетаясь с моими. Движение было неуверенным, почти неловким, словно он сам не до конца понимал, что делает, но остановиться уже не мог.

В его взгляде читалась какая-то внутренняя борьба.

– Камилла… – начал он, и моё имя на его языке звучало как-то по-новому, без сокращений, всерьёз. – Я не… я не так часто…

– Я поняла, – мягко прервала я его, не давая договорить и снова уйти в себя. – И это… было идеально.

И, желая доказать это, я перевернулась на бок, замирая в сантиметре от его губ.

– Это было лучше, чем идеально, – прошептала я ему в губы, нежно прикусив нижнюю и слегка оттянув её на себя.

Его руки притянули меня к нему вплотную, и я позволила себе немного побыть в его грубых, сильных объятиях. Иногда нужно дать себе волю и расслабиться, чувствуя чужую власть над собой, – нежели всегда быть сильнее.

Я дождалась, пока его дыхание стало глубоким и ровным, а рука, наконец, разжалась и безвольно опустилась на простыню. Тогда я бесшумно выскользнула из-под его руки, задержавшись на мгновение, чтобы накрыть его одеялом.

Одежда лежала там, где её сбросили – на полу, ещё храня тепло наших тел. Я быстро и бесшумно надела её, чувствуя, как материал холодком прикасается к разгорячённой коже. Пряжка ремня тихо щёлкнула в тишине комнаты.

На мгновение маска окончательно спала. Без гнева, без вызова, без притворства. Я смотрела на спящего оборотня, и что-то непривычно мягкое, почти щемящее, шевельнулось на дне холодной ямы внутри. И тут же было задавлено на корню. Не сейчас. Не с ним. Не с кем бы то ни было.

«Спи, застенчивый медвежонок», – прошептала я беззвучно и вышла в коридор, тихо притворив за собой дверь.

Я сделала глубокий вдох, снова ощущая знакомый холодный фокус внутри себя. Удовольствие – удовольствием, но охота продолжается. Это была вынужденная остановка, чтобы перегруппировать силы и выпустить пар.

Воздух в коридоре врезался в лёгкие ледяной иглой после душного тепла комнаты. Приятная слабость в мышцах тут же сменилась привычной, стальной собранностью. Я провела ладонью по лицу, смахивая остатки его тепла и запаха – древесного, с ноткой дыма и чего-то дикого, лесного. Вытеснила. Как и должно было быть.

Где-то впереди слышался смутный гул бара, доносился запах старого пива и сигарет. Я потянулась к карману, нащупывая холодную сталь зажигалки и пачку сигарет. Пламя чиркнуло, осветив на мгновение узкое пространство коридора. Первая затяжка обожгла легкие, проясняя мысли.

Он был… неожиданностью. Приятной. Но не более чем передышкой. Проклятый ублюдок всё ещё был на свободе. Тот, из-за кого во рту стоит вкус пепла и провала.

Я выдохнула дым колечками, наблюдая, как они тают в полумраке. Роли кончились. Актриса покинула сцену. Осталась только охотница.

Уголок губ дрогнул в подобии улыбки. Возможно, когда-нибудь потом. Если выживу.

Потушив сигарету, раздавив окурок каблуком, я двинулась вперед – к выходу, к ночи, к погоне. Холодная ярость снова заструилась по жилам, смывая последние следы тепла и своего мимолётного сожаления. Холодный фокус сжался в точку в груди. Охота продолжалась.

ГЛАВА 2. ♂

Я проснулся в полном одиночестве. Луч утреннего солнца пробивался сквозь щель в шторах, выхватывая из полумрака, пустую половину кровати. Я потянулся к ней рукой – простыня была холодной. Но в воздухе всё ещё витал её запах – дымчатый, горьковато-сладкий с ноткой дорогого парфюма и чего-то неуловимого, чисто её. Я втянул его полной грудью, закрыв глаза, пытаясь убедить себя: да, всё это было на самом деле. Не сон.

Обычно все мои попытки знакомств заканчивались провалом. Ирония судьбы – обладая внешностью, которая заставляла людей инстинктивно тянуться ко мне, внутри я оставался чертовски неуверенным в себе. Моя жизнь четко разделилась на «до» и «после» того рокового укуса. И хотя с тех пор прошло много лет, моё прежнее «я», тот застенчивый парень, всё никак не мог перебороть смущение рядом с женщинами. Их внимание парализовало, заставляя чувствовать себя не могущественным зверем, а нелепым подростком, не знающим, куда деть руки.

Ситуация начала потихоньку меняться с появлением в нашем доме Авроры – пары нашего альфы, Ярослава. Её присутствие было… успокаивающим. Она не боялась нас, её смех звенел в доме, разрушая мрачную атмосферу, и она могла запросто подойти и поправить воротник моей рубашки, не вызывая у меня паники. Волей-неволей мне пришлось привыкать к женскому обществу, учиться, не отстраняться от случайного прикосновения.

Но Камилла… С ней всё было иначе. Здесь не было безопасной дистанции, которую давало знание, что она «пара альфы». Она была стихией. Ураганом, который ворвался, перевернул всё с ног на голову и исчез, оставив после лишь смятые простыни и этот дурманящий запах в воздухе.

Я перевернулся на спину, уставившись в потолок. Лицо всё ещё горело от воспоминаний, а внутри бушевало странное, непривычное чувство – не просто смущение, а щемящая пустота. И тихая, навязчивая надежда, что это ещё не конец.

В голове вспыхнул её образ, яркий и нестерпимо чёткий. Волосы цвета воронова крыла, такие густые и тёмные, что отливали синевой, были жёстко стянуты в тугой хвост. Он открывал безупречный овал лица, делая её черты ещё более выразительными и где-то беззащитными. Тонкие, изящно изогнутые брови были чуть приподняты – не от удивления, нет, а в вечном, едва уловимом вопросе и вызове.

Стройная, почти хрупкая фигура, обтянутая чёрной кожей, подчёркивавшая каждый изгиб и линии. Не просто одежда – а доспехи, шкура хищницы. Вздёрнутый подбородок, бросавший вызов всему миру. Тонкие, упрямо сжатые губы, которые могли искриться насмешкой и тут же обжигать прикосновением. И глаза… Серые, как грозовое небо перед ливнем, глубокие и непрозрачные. В них плескалась буря – упрямая, неукротимая и манящая. В них можно было утонуть, забыв обо всём на свете.

Я лежал, вглядываясь в потолок, пока призрачное ощущение её пальцев на коже не стало таким же реальным, как утренний холодок на простыне.

Тимур давно смирился с моей странностью, лишь в шутку подталкивая локтем: «Ну же, Кир, они ведь сами лезут!» Но Камилла… Она не лезла. Она ворвалась. Взорвала все мои защитные механизмы одним лишь взглядом этих грозовых глаз.

«Чёрт. Тимур…» – пронеслось в голове, и я тихо застонал, но в этом звуке было не только отчаяние, но и смирение. Он наверняка уже всем сообщил, где я и почему не ночевал дома. Эта мысль вызывала жгучее желание провалиться сквозь землю.

Я сжал кулаки, чувствуя, как под кожей пробежала знакомая волна – тёплая, живая, пугающая. Зверь внутри тревожно зашевелился, улавливая след, но не ярости, а чего-то иного. Острого, как голод, и сладкого, как самый опасный яд.

Путь домой сопровождался нарастающим предвкушением неизбежных издевок Тимура. Яркие и абсолютно бестактные, они были его фирменным способом проявлять заботу.

Ступив на скрипучее крыльцо, я замер перед дверью, тщетно надеясь, что внизу никого нет и мне удастся проскользнуть в свою комнату незамеченным.

Но тут же ноздри уловили знакомый букет ароматов, безжалостно разрушавший все иллюзии: горьковатый душок подгоревших тостов, едкий запах прилипшего к раскаленной сковороде масла и ещё что-то странно-сладкое и неприятное… Мои желания не оправдались. Стая собралась.

Беззвучно выдохнув, я переступил порог. Судя по кулинарному хаосу, за плитой сегодня был Тимур – не повар от слова «совсем». Обычно готовка – моя зона ответственности, отдушина, где всё подчинялось логике рецептов. Иногда, в особые дни, для нас готовила Аврора, наполняя дом солнечными ароматами. Но сегодня явно был не тот день.

Дверь отворилась, и время словно замерло.

Тимур застыл у плиты с занесенной ложкой, на лице расцветая торжествующей ухмылкой, красноречивее любых слов говорившей: «Ну что, попался?»

Взгляд Ярослава был весомее и пристальнее. Он изучал меня не так откровенно, но с тем альфовским вниманием, что проникает под кожу, проверяя, цел ли я, в порядке ли, не принес ли беды. Брови его были слегка сдвинуты, но в глазах читалось скорее любопытство.

Аврора, сидевшая за столом, пыталась спрятать улыбку за кружкой с чаем. Её глаза смеялись, подернутые лёгкой дымкой тайны.

Лишь Арсений, уткнувшийся в толстенный фолиант, отреагировал с привычной сдержанностью. Его взгляд скользнул по мне, быстрый и оценивающий, будто считывая данные, и тут же вернулся к пожелтевшим страницам. Казалось, ничто не могло отвлечь его надолго от знаний прошлого.

Повисла пауза, густая и тягучая.

– Доброе утро, – проговорил я, изо всех сил стараясь, чтобы голос звучал ровно.

Но они все слишком хорошо знали меня.

– Доброе, – первой отозвалась Аврора. Её глаза открыто искрились весельем, а в уголках губ играли предательские ямочки.

Сомнений не было – все знали, где я провел ночь. Воздух в комнате буквально вибрировал от любопытства и подавленного смеха.

Тимур, наконец, опустил ложку и облокотился о стол с видом заготовившего сенсационный бюллетень.

– Ну что, Кир, – протянул он сладко-ядовито. – Как твоя… ночь? Не устал? Может, подкрепишься? – С преувеличенной щедростью он указал на дымящуюся сковороду, с которой несло гарью.

Ярослав покачал головой, но уголки его губ дрогнули:

– Тим… – предупредительно произнёс Ярослав, но в его глазах мелькнула искорка веселья.

– Что? Я просто проявляю заботу о нашем домоседе! – возмутился Тимур, прижимая руку к груди с видом невинной овечки. – Человек всю ночь… изучал звёзды. Или анатомию? Какая, кстати, разница?– Он подмигнул Авроре, которая фыркнула в кружку, пытаясь скрыть смех под видом кашля.

– Серьёзно, Кир, – Тимур не унимался, приближаясь и преувеличенно нюхая воздух. – От тебя так и несёт приключениями. И дорогими духами.

– Он обернулся к остальным: – Вы представляете? Наш Кир, который обычно от женского взгляда готов под землю провалиться, провёл ночь с женщиной, от одного взгляда которой у меня самого мурашки по спине побежали! Это вам не шутки.

Он театрально вздохнул:

—Ладно, брат, рассказывай по порядку. Как ты перешёл от изучения её… э-э-э… декольте к практическим занятиям? А то мы тут все обалдели, честно говоря.

– Может, хватит? – пробормотал я, чувствуя, как заливаюсь краской.

– Что, уже? – притворно удивился Тимур, широко раскрыв глаза. – А я только разогревался! Пока ты тут скромничаешь, я уже три версии сочинил! – Он начал загибать пальцы: – Первая: ты оказался тайным гуру пикапа и просто скромничал все эти годы. Вторая: она – учёный-биолог, изучающий редкие виды застенчивых оборотней… Ну а третья… – Он многозначительно поднял бровь. – Ты ей жизнью обязан, и она потребовала расплаты. Самой приятной расплаты, надо признать.

Я попытался пройти к лестнице, но Тимур ловко преградил путь, продолжая с воодушевлением:

– Ладно, не хочешь рассказывать – не надо! Но тогда я буду вынужден включить режим допроса с пристрастием. Начну с самого важного: она хотя бы оставила номер телефона? Или мы теперь будем встречать рассветы в баре в надежде на повторение чуда?

Из-за его спины донёсся сдавленный смешок Авроры. Даже Ярослав, скрестив руки на груди, смотрел на всю эту сцену с выражением, в котором усталое терпение смешивалось с искренней потехой.

– Ну что, Кир, – Тимур положил руку мне на плечо с притворной серьезностью. – Мы же стая. Мы переживем. Даже если тебе пришлось… пожертвовать собой. Главное – ты жив! Ну, более-менее жив.

Я попытался отодвинуться, но его хватка оказалась железной.

– Ладно, признавайся, – Тимур понизил голос до заговорщицкого шепота. – Она случайно не вампирша? Потому что выглядишь ты как выжатый лимон. Красиво выжатый, но все же.

– Тимур, – снова попытался вступиться Ярослав, но в его голосе уже слышалась смесь раздражения и любопытства.

– Что? Я просто проявляю заботу о физическом состоянии нашего брата! – возмутился Тимур. – Человек вернулся после ночной битвы, а мы даже не знаем, с кем он сражался! Может, ему нужна медицинская помощь? Или… поздравления?

– Хватит, – процедил я, уже немного раздражаясь. Хотя злиться на Тимура было все равно, что сердиться на щенка, который принес в дом половину парка – вроде и неудобства, но искренне рад видеть.

– Ладно, ладно, вижу – тебе нужна тактическая пауза, – Тимур поднял руки в жесте капитуляции, но хитрющий огонёк в глазах не погас. – Но учти, брат, от меня так просто не отделаешься. Я ведь как питбуль – вцепился в интересную историю и не разожму челюстей!

Он отошёл к плите, с комичным достоинством помешивая своё кулинарное «произведение искусства».

– Но предупреждаю, – бросил он через плечо, – как только ты восстановишь силы, я вернусь с новыми вопросами! С таблицей Excel и системой баллов! Хочу профессиональную оценку твоих… э-э-э… успехов!

Ярослав покачал головой, но на его лице, наконец, появилась настоящая улыбка. Аврора мягко прошептала:

—Держись, Кирилл. Ты знаешь, он никогда не сдается.

Тимур энергично кивнул, ни на секунду не прекращая помешивать:

—Верно! И особенно, когда речь идет о первом за два года романе нашего отшельника! Это ж историческое событие!

Дверь захлопнулась за мной, отсекая шум гостиной.

Привычный мир запахов – пыли, металла и остывшей электроники – обволакивал меня.

Я щелкнул выключателем, и мониторы ожили, отбрасывая синеватый свет на стены. Пальцы привычно пробежали по клавиатуре, выводя данные за последние часы. Логи периметра, энергетические считывания, сейсмические датчики – все в норме. Никаких прорывов границ, никаких аномалий.

Но это не принесло облегчения.

Она была аномалией, – пронеслось в голове. Неучтенная переменная. Красивая, опасная, непредсказуемая.

Я увеличил карту местности, бессмысленно вглядываясь в мерцающие точки. Мой мозг, всегда такой логичный и систематизированный, теперь работал против меня, выстраивая бесконечные цепочки вопросов без ответов.

Ее руки, – вспомнил я, и пальцы сами по себе замедлили бег по клавиатуре. Шрамы. Старые, тонкие, едва заметные. Не от бытовых порезов. И движение… Слишком точное. Слишком эффективное. Как у военного. И контраст был разрывающим: эта смертельная отточенность и… тепло её кожи под моими пальцами, тот сдавленный, хриплый стон, что вырвался у неё, когда я… Или у того, кто давно привык к опасности.

Я откинулся на спинку кресла, сжимая виски. Голова гудела. Обычно анализ успокаивал меня, приводил мысли в порядок. Сейчас же лишь сильнее ощущался хаос внутри.

Она ушла до рассвета. Бесшумно. Не оставив следов, кроме запаха на простынях и… этого чувства.

Я снова посмотрел на мониторы. Зеленые строки кода бежали вниз, кристально чистые. Никаких следов. Никаких угроз.

Я потянулся к столу и взял простой карандаш. Бездумно начал выводить на чистом листе геометрические фигуры. Треугольники, спирали, угловатые узоры. Моя рука двигалась сама собой, пока я не осознал, что рисую не абстракцию, а контур – изгиб плеча, линию шеи, угол скулы.

Я резко смял лист и швырнул его в урну.

Может быть, я слишком много анализирую, как всегда. Но что-то в этой ситуации не сходится. Обычные женщины не ведут себя так. Не смотрят так. Не исчезают так… бесследно.

Нужно найти её. Просто чтобы убедиться, что всё было реальным. Что я не придумал эту ночь от отчаяния.

Или… может быть, лучше оставить всё как есть? Сохранить это как прекрасное воспоминание, а не рисковать разочарованием?

Я вздохнул и поднялся из-за стола. Солнечный свет, падающий через окно, вдруг показался слишком ярким, слишком обнажающим. Каждая пылинка, кружащаяся в его лучах, напоминала о мимолетности того, что произошло. Но где-то глубоко внутри, под грузом всех сомнений и страхов, теплилась искра чего-то нового – слабой, но упрямой надежды.

Ближе к вечеру я держал оборону в своей комнате, словно крепость, осаждённую неугомонным варваром. Тимур дважды пытался штурмовать дверь – первый раз под предлогом срочной необходимости обсудить меню ужина, второй – с пафосным заявлением о «братской заботе о моём моральном состоянии».

– Кир, да я на минутку!

—Убирайся, Тим.

—Ну, хоть имя! Ладно, Камилла, это я помню. А отчество? Оно секретное? Может, она дочь олигарха? Или шпионка?

Оба раза он был отправлен обратно с обещаниями неминуемой расплаты. Дверь закрылась на замок с тихим, но решительным щелчком. Я был не готов исповедоваться даже ему – своему единственному другу, брату по оружию и главному источнику головной боли. Мысли были слишком свежи, слишком личными, а её образ – хрупким, чтобы выносить его на свет ядовитых, хоть и добрых, тимуровых шуток.

Тишина комнаты снова сомкнулась надо мной, но на этот раз она была другой – не убежищем, а коконом, где можно было остаться наедине с этим новым, странным чувством. Смесью страха, растерянности и той самой надежды, что теплилась где-то глубоко внутри, отказываясь гаснуть.

ГЛАВА 3. ♂

– Кир, подъем! – взревел Тимур, как лавина, врываясь в моё логово. Голос снёс последние осколки сна. Недолго думая, я швырнул в него тяжёлой, набитой перьями подушкой. Он поймал её на лету с привычной лёгкостью и тут же запустил обратно, точно в голову.

– Отвали, Тим, дай поспать, – прохрипел я, отворачиваясь к стене и натягивая одеяло с головой, пытаясь спрятаться в последних клочьях тепла.

До самого рассвета я просидел за мониторами, вглядываясь в мерцающие пиксели камер периметра. Глаза слипались, а спина ныла от неподвижности.

– А это… что у тебя на мониторе? – голос Тимура внезапно стал непривычно ровным и серьёзным. Насквозь сонный, я не уловил подвоха.

– Что мигает? – переспросил я, уже начиная соображать сквозь туман в голове.

– Там… точка. Мигает что-то. Третья камера, восточный сектор.

Сердце ёкнуло, выжигая остатки сна адреналином. Я сбросил одеяло и подскочил с кровати, в два прыжка оказавшись у стола. Пальцы судорожно пробежали по клавишам, увеличивая картинку.

На экранах было тихо. Никакого движения, только знакомые силуэты деревьев в предрассветной сизой дымке. Только тогда я осознал гробовую тишину в комнате и обернулся.

На лице Тимура расцвела довольная, до ушей, улыбка. Он смотрел на меня, как кот на мышку.

– Ну, раз уж ты всё равно проснулся и даже на посту, – невозмутимо протянул он, – приготовь завтрак. Жрать охота донельзя.

Я был готов прибить его на месте. Сжал кулаки, но он лишь беззаботно махнул рукой и исчез в дверях, уже напевая себе под нос какую-то дурацкую песенку.

Вот в этом весь Тимур и есть. Проведя ладонью по лицу, стирая последние следы сна, я натянул первое, что попалось под руку, и спустился вниз.

Он сидел, развалившись на диване с царственным видом, уткнувшись в телефон. Пальцы быстро стучали по стеклу, а с его лица не сходила довольная, самодовольная ухмылка.

«Опять с кем-то переписывается, – тут же щёлкнуло в голове. – Очередная дурочка, которая верит его сладким сказкам и дешёвым розовым соплям».

Меня аж передёрнуло от этой мысли.

И тут же вспыхнул образ Камиллы. Месяц, тридцать дней моих безрезультатных поисков её следов. Она словно призрак, галлюцинация – растворилась в воздухе, будто её и не было вовсе.

Я пробежался глазами по гостиной, но внизу больше никого не было. Ни Ярослава с Авророй, ни Арсения. В доме стояла непривычная для этого часа тишина.

– Я не понял, ты вообще оборзел? – начал я, подходя к дивану. – Сам найти, что поесть, не в состоянии? Обязательно надо было меня будить?

Тимур лениво отбросил телефон в сторону, и на его лице не было ни капли сожаления. Вместо этого в уголках губ заплясала насмешливая искорка.

– А чего будил-то? Ты сам как на пружине подскочил, – парировал он, беззаботно разваливаясь на подушках ещё шире. – К тому же твоя яичница с беконом – это единственное, что достойно называться завтраком в этом доме. Остальное – жалкие попытки. Так что давай, не томи, шеф-повар. Я свой подвиг уже совершил – тебя поднял. Теперь твоя очередь.

Я закатил глаза к потолку, сдерживая накатившую волну злости.

– Ладно, чёрт с тобой, – проворчал я, поворачиваясь к кухне. – Но если ты хоть слово скажешь про «мало соли» или «пережарил», в следующий раз получишь хлопья с водой. Понял, герой?

– Понял, принял! – Тимур довольно закивал, как будто ему только что вручили орден.

Я плеснул масла на раскалённую сковороду, и оно с шипением побежало к краям. Резкий, аппетитный запах сразу наполнил кухню. Из холодильника выудил пачку бекона, яйца. Действия были отточены до автоматизма – одно из немногих, что мозг, всё ещё липкий от недосыпа, позволял делать на автопилоте.

Мысли, однако, возвращались к пустым экранам и к дурацкой ухмылке Тимура. «Идиот. Совсем берега попутал. Что, если бы и правда, что-то было?» – ворчал я про себя, аккуратно разбивая скорлупу. Желтки, похожие на слепые солнца, задрожали на горячем металле. Я принялся нарезать бекон, лезвие ножа отстукивало по доске резкий, сердитый ритм.

С дивана доносилось бормотание и короткие смешки – Тимур снова уткнулся в телефон. Картина маслом: он развалился как царь, а я тут прыгаю у плиты по его первому хотению. Тимур был явлением природы. Стихийным, разрушительным и по-своему прекрасным в своём бесстыдстве.

– Эй, Кир! – донесся его голос. – Ты там не пережаривай! Я люблю, когда желток на секунду жидкий остаётся, понимаешь? Идеальная консистенция для обмакивания тоста!

– Молчи! – рявкнул я в ответ, но сам поймал себя на том, что слегка убавил огонь. Чёрт его побери.

Тим лишь довольно хмыкнул. Потом, уже более обыденным тоном, бросил вслед: – А где, кстати, все? Ты не в курсе?

– Не в курсе, – бросил я через плечо.

И замер на месте. И правда, где все? Ярослав с Авророй обычно к этому времени уже были внизу. Арсений… С Арсением никогда не угадаешь. Но такая мёртвая тишина по утрам не сулила ничего хорошего.

Я выложил яичницу на тарелки, разложил бекон. Движения были механическими, а мысли крутились вокруг пустоты в доме и неуловимой женщины, что запала мне прямо в душу. Слишком тихо.

– На, – я поставил тарелку перед Тимуром. Он уже сидел за столом, отложив телефон. – Ешь. И не ной.

Он кивнул, что-то не своё, сосредоточенное, мелькнуло у него в глазах. Мы ели молча, и тишина давила, становясь осязаемой. Звук вилки по тарелке казался неприлично громким.

– Ты это тоже чувствуешь? Что-то не так, да?

Тим согласно кивнул, перестал, есть и отодвинул тарелку. Его обычная лёгкость испарилась, словно её и не было.

– Да. Тишина какая-то… густая. Мертвая. Как будто дом затаился и ждёт.

Его слова точно назвали то, что висело в воздухе. Это не было просто отсутствием звуков. Это было напряжённое молчание, полное невысказанного.

Входная дверь с глухим стуком неожиданно распахнулась, ударившись о стопор. Мы с Тимом синхронно дёрнулись, оборачиваясь к звуку.

На пороге, на фоне утреннего света, стояла Аврора. А за её спиной, крепко, почти защищающе держа её за руку, виднелась фигура Ярослава.

– Вы чего такие нервные? – Аврора удивлённо вскинула брови, изучая наши напряжённые позы и бледные лица. Её голос, живой и реальный, разрезал гнетущее безмолвие.

– А вы где были? – Тим первым озвучил наш общий вопрос, выдыхая его почти обвинением.

Аврора обернулась, улыбнувшись Яру той особой, уставшей и счастливой улыбкой, которая многое объясняла сама по себе.

– Я же говорила, что они нас не слушают, – тихо сказала она ему.

Потом её взгляд, полный смеси укора и понимания, вернулся к нам.

– Мы ездили в больницу. И вчера, за ужином, вам об этом говорили. Помните?

Я мысленно застонал. Больница. В голове пронёсся обрывок вчерашнего разговора за пиццей. Как я мог забыть? На фоне ночного бдения за мониторами эта информация просто выскользнула, не оставив следа. Чувство вины, острое и неприятное, кольнуло под рёбра.

– И как всё прошло? – я решил хоть как-то реабилитироваться, сгладив резкость Тима. Мой голос прозвучал хрипло.

– Всё в порядке, – ответил Яр вместо Авроры, его голос был низким, успокаивающим. Он отпустил её руку, чтобы снять куртку.

– И кто у нас будет? – Тим подпрыгнул на месте, мгновенно возвращаясь к своему обычному, гиперактивному состоянию. Его тревога, казалось, испарилась без следа, уступив место любопытству.

Аврора хмыкнула, снимая шарф.

– Ещё рано об этом говорить. Мы и сами пока не знаем. Главное – дети здоровы и развиваются по сроку. – Она произнесла это мягко, но с лёгким намёком на то, что тема пока закрыта. Затем прошла вглубь комнаты, её шаги отдавались по деревянному полу привычным, успокаивающим стуком. – А у вас тут что, бомба замедленного действия? Воздух какой-то электрический.

– Да мы просто… – начал было Тим, но я громко кашлянул, заставляя его умолкнуть. И так было неловко, что мы упустили такую деталь – закапывать себя ещё глубже не хотелось.

После битвы с Поглотителем прошло всего три месяца, а мы всё ещё находились на взводе, ожидая какой-нибудь новой напасти. Каждый скрип дома, каждый сбой в камерах, каждая подозрительная тень за окном отзывалась в мышцах болезненным спазмом готовности.

Аврора, кажется, что-то почувствовала – её взгляд на секунду стал пристальным, изучающим, но она лишь покачала головой и направилась к кухне.

– Ладно, герои. Я сейчас чай сделаю, а вы приходите в чувство.

– Лучше кофе, – тут же добавил Тим, уже почти вернувшись к своей обычной нагловатой манере. – Бодрящий, крепкий, как раз чтобы снять это твоё «электричество».

Аврора, взяв в руки чайник, остановилась и медленно обернулась. На её лице появилось выражение, в котором смешались усталость, крайнее раздражение и мольба.

– Тимур, – сказала она, и её голос прозвучал хрипло. – Не искушай меня. Это выше моих сил. Я… я почти сутки не спала нормально, мы просидели три часа в этой душной очереди, а от запаха больничной столовой меня до сих пор мутит. Я сейчас готова продать душу за глоток твоего кофе. Но… – она сделала глубокий вдох, сжав ручку чайника так, что костяшки пальцев побелели. – Но мне нельзя. Категорически. Так что сделай одолжение, не напоминай мне о нём. Иначе я не ручаюсь за себя.

Яр фыркнул в сторону Тимура:

– Сдавайся, Тим. Проигрышный бой. У неё сегодня статус неприкосновенности, подкреплённый врачебными запретами.

Яр подошёл к Авроре, нежно целуя её в висок.

Тим обречённо вздохнул.

Арсений появился как обычно – бесшумно, возникнув в проёме. Его движения были чёткими, экономичными.

– Доброе утро, – сказал он голосом без интонаций, скользнув взглядом по всем присутствующим. Его глаза, непроницаемые, как речная галька, на секунду задержались на мне, будто считывая остатки напряжения в моих плечах.

Тим, вечный непоседа, тут же переключился на него.

– А ты где был?

Арсений смерил его ледяным, оценивающим взглядом.

– Патрулировал периметр, – ответил он коротко. – И твоя очередь ровно через час.

И вроде бы всё логично, всё на своих местах: Аврора с Яром вернулись, Арсений нёс вахту, Тим готовится к своему дежурству. В дом снова вернулись звуки жизни: шум воды из-под крана, скрип стула, тихий разговор. Но у меня в груди засел холодный, тяжёлый, как булыжник, ком. Тревожное чувство не покидало, а лишь притихло, затаилось в самом глубоком уголке сознания, насторожившись и выжидая. Оно напоминало о себе тихим, навязчивым гулом в ушах, который не заглушали даже бытовые звуки. Что-то было не так. Или должно было случиться.

После завтрака я вновь рухнул на кровать, в тщетной попытке выцарапать у дня хоть пару часов сна. Сегодня ночью – моя очередь на патруль, а для многочасового бдения в холодной, пронизанной ветрами темноте нужны хоть какие-то силы.

Я лежал на спине, уставившись в потолок. Сон не шёл. Он кружил где-то на окраинах, пугаясь каждого внутреннего вздрагивания. Вместо этого я погрузился в странное, полусознательное состояние, где главным занятием стало слушание.

Дом жил своей, отдельной от меня жизнью, и я стал его невольным аудионаблюдателем.

Я слышал, как Аврора с Ярославом о чём-то тихо, но горячо говорили. Слов не разобрать – лишь сдержанный, плотный гул двух голосов, перебивающих друг друга. Интонация была не ссорной, но напряжённой, полной скрытого напора, будто они что-то взвешивали, решали важное и непростое. Я нахмурился, уткнувшись лицом в подушку, пытаясь вспомнить: а спорили ли они вообще когда-нибудь на моей памяти? Всплыли лишь редкие, незначительные разногласия, быстро таявшие под тяжестью взаимного понимания. Этот разговор звучал иначе.

Из комнаты Тимура, смежной со стеной, доносилось энергичное насвистывание. Слышно было, как скрипит пол под быстрыми, нетерпеливыми шагами, как с глухим стуком падает на пол что-то мягкое – может, брошенная куртка. Потом ленивое бормотание: «Так, где же ты…» Он, видимо, собирался, настраивался, его внутренний мотор набирал обороты перед вылазкой. В его звуках чувствовалась не подготовка солдата, а нетерпение хищника перед охотой.

А уловить присутствие Арсения было сложнее всего. Он растворялся в тишине. Но если прислушаться… Да, кажется, он как обычно сидел в своём кресле у камина. Я почти физически ощущал ту неподвижную, сосредоточенную позу. И был звук – лёгкий, сухой, едва уловимый шелест. Раз, пауза, щёлк, ещё шелест. Шелест страницы, аккуратно переворачиваемой уверенными пальцами. Тот самый звук, что означал: мир пока не рушится, раз он читает. Но даже этот знакомый, успокаивающий шорох сегодня казался отстранённым, как будто он не просто читал, а изучал что-то, и страницы переворачивались с холодной, методичной точностью.

Окончательно поняв, что сон не придёт, я сбросил с себя одеяло. Воздух в комнате был прохладным, он обжёг кожу, завершая разводы усталости. Я сел за стол, и стул жалобно скрипнул подо мной.

Мои пальцы привычным движением провели по клавишам, выводя из спящего режима мониторы.

Запустил мониторинг территории. На экранах, разбитых на шесть квадратов, ожил знакомый пейзаж: восточный сектор с молодыми соснами, чьи верхушки покачивались под слабым ветром;

северный – с тёмным провалом старой лесной дороги; южный, где вдалеке тускло поблескивала гладь озера; западный с покосившимся забором и пустым полем за ним.

Я увеличил масштаб, заставив камеры медленно панорамировать. Ни движения, ни тепловых всплесков – ничего. Тишина эфира в наушниках была абсолютной, лишь изредка её прорезало короткое шипение помех.

После ночных бдений это безмолвие давило сильнее, чем любой сигнал тревоги. Оно было не пустотой, а ожиданием. Как затаившаяся ловушка.

Я откинулся на спинку кресла, не отрывая взгляда от мерцающих пикселей. В горле стоял ком. Адреналин, поднятый Тимуром, давно схлынул, оставив после себя тягучую, липкую усталость и это стойкое, необъяснимое чувство – будто где-то щёлкнул не тот выключатель, и мир теперь работает на едва слышных, чужих частотах.

Когда сумерки сгустились до цвета мокрого асфальта, я вышел на крыльцо. Чувство тревоги, копившееся весь день, не покидало, настойчиво свербя под рёбрами. Холодный воздух, пахнущий гниющими листьями и изморозью, ударил в лицо. Внутри всё было готово к работе. Кости знали очередь, мышцы помнили форму. Это не было больно – скорее, мощно, как глубокий вдох перед рывком.

Я стянул с себя одежду, сложил аккуратно на крыльце под навесом. Потом закрыл глаза, отпустил контроль и позволил зверю внутри меня выйти на первый план.

Тело перестроилось в суставах, кости заныли знакомой, сладкой болью, мир расширился, впуская тысячи запахов. Звуки ворвались с новой, оглушительной силой: шёпот крыс под поленницей в ста метрах, шуршание полёвки в сухой траве, далёкий гул машины на шоссе. Запахи расцвели калейдоскопом – сырая земля, металл ограды, грибная прель из-под корней… и что-то ещё. Слабый, чужеродный, едва ощутимый след – приторный, как миндаль, и едкий, как хлор. Запах нездешней медицины, странной алхимии, от которой зашевелилась шерсть на загривке.

Чужой.

Тело, большое, сильное, покрытое густой, тёмно-коричневой шерстью, выпрямилось во весь рост. Ладони с плотными подушечками сжались, чувствуя под собой холодные доски. Я спрыгнул в траву, бесшумно, как падающая тень, и двинулся вдоль опушки леса, сливаясь с наступающей ночью.

Патруль был ритуалом. Я двигался легко, почти неслышно, лишь изредка хрустела под лапой обломанная ветка. Всё было знакомо, предсказуемо. Даже тот странный, химический запах то появлялся, то исчезал, будто его носило ветром, которого не было.

Пока я не вышел к ручью.

Здесь, у старого, полуразрушенного мостика, воздух повис иным. Стояла неестественная, принудительная тишина – ни сверчков, ни птиц. И запах. Тот самый, чужой. Не просто след теперь, а густое, тяжёлое облако, висящее меж деревьев.

Я замер, втягивая воздух, пытаясь определить источник. Шерсть на спине и плечах встала дыбом, губы невольно оттянулись, обнажая клыки в беззвучном рыке. Взгляд метнулся к грудам бурелома, к тени огромной ели.

Её появление было неестественно тихим. Она не вышла – просто материализовалась из тени ствола, словно сама ночь на мгновение сгустилась в человеческую форму. Худая, высокая фигура в тёмной, облегающей одежде, с капюшоном, наглухо скрывающим лицо. В руках у неё было не ружьё, а что-то более архаичное и оттого более смертоносное в умелых руках – компактный, изогнутый арбалет с призматическим прицелом.

Её внимание, весь её напряжённый, как тетива, стан был направлен не на меня, а куда-то через ручей, в самую гущу леса. Она целилась. В кого?

Инстинкт был проще и древнее любых вопросов: чужая угроза на своей территории. Устранить. Сейчас.

Мышцы задних лап сжались, как стальные пружины, и я рванул с места, переставая быть тенью, превращаясь в метательный снаряд из плоти, когтей и чистой ярости. Расстояние должно было исчезнуть за пару секунд.

Она среагировала молниеносно. Не так, как реагирует испуганный человек. Её движение было резким, точным и безжалостно эффективным. Она не стала разворачиваться ко мне. Она просто, с невозмутимой скоростью профессионального убийцы, развернула арбалет в мою сторону и спустила тетиву.

Шщ-х!

Что-то тонкое и жёсткое, с ледяным жалом, впилось мне в грудь, чуть левее центра. Боль была острой, колющей, но не оглушающей. Адреналин заглушил её, превратив в далёкий, досадный укол. Внутри что-то щёлкнуло – кость или хрящ. Шок ударил сильнее боли: меня пробили. Просто так. С первого выстрела. Броня из мышц, шкуры и звериной мощи оказалась не толще картона перед этой тихой штукой.

Я не остановился. Не мог. Дальше. Ещё три метра.

Шщ-х!

Вторая стрела вонзилась ниже, в основание передней лапы. Боль хлестнула горячей, рвущей волной, заставив споткнуться. Я грохнулся на землю, пролетев по инерции и остановившись в каких-то десяти шагах от неё. Из ран сочилась тёплая кровь, пропитывая шерсть, её медный запах смешивался с едким химическим смрадом, исходящим от стрел.

Она не стала стрелять в третий раз. Она отступила на шаг, её капюшон слегка повернулся, и я успел мельком увидеть взгляд из-под тени. Не страх. Даже не ненависть. Холодную, почти клиническую оценку. Как хирург смотрит на помеху. И в ту долю секунды, пока её взгляд скользнул по мне, что-то ёкнуло в памяти – не лицом, нет, его не видно, а самой манерой держаться, этим безжизненным, точным сосредоточением… Но мысль утонула в накатывающем параличе. Потом её рука мелькнула у пояса, и в воздух взмыла маленькая дымовая шашка, с шипением испуская едкое, непроглядное облако серого дыма, которое мгновенно поглотило её фигуру.

Я вскочил на трёх лапах, рыча от боли и ярости, бросился в дым, рвя его когтями. Но там никого не было. Только смрад химии да следы – быстрые, лёгкие шаги, ведущие вглубь леса и теряющиеся среди корней.

А потом я почувствовал не боль и не ярость, а нечто гораздо страшнее – ледяную пустоту, растекающуюся из точек попадания. Стрелы жгли не ядом, а каким-то леденящим душу седативом, который не просто расслаблял мышцы, а вытравливал из них волю, превращая кости в свинец, а кровь в ледяную воду. Я рухнул на сырую землю, на подстилку из хвои и гниющих листьев. Мир поплыл, краски сползли в серую муть. Тёмный лес наклонился надо мной, готовый поглотить.

Сознание, эта последняя искра «меня», утекало сквозь пальцы, как вода. Я попытался собрать его по крупицам, сжаться вокруг одного древнего, заложенного в генах инстинкта – позвать своих. Больше не было сил на рык, только хриплый, надрывный звук, вырвавшийся из перехваченного горла. Протяжный, тоскливый вой, который должен был прорезать ночь и долететь до дома, – предсмертный крик раненого зверя.

Вой замер, растворившись в гулком безмолвии леса. Последним, что я ощутил перед тем, как тьма накрыла с головой, был едкий химический запах от ран, холодная влага земли, въедающаяся в шерсть, и одна мысль, прошипевшая в темнеющем сознании:

Услышат ли?

А потом – только тьма.

ГЛАВА 4. ♂

Сознание вернулось ко мне не вспышкой, а медленным, тягучим подъёмом со дна чёрной, вязкой смолы. Первой пришла не мысль, а ощущение – чудовищной тяжести в каждой клетке. Моё тело больше не было инструментом, а стало неподъёмным, чужим грузом.

Попытка открыть глаза провалилась с первого раза. Веки, будто свинцовые, не слушались. Где-то вдалеке гудел навязчивый, низкочастотный звук, а в горле пылала сухость, раскалённая и абсолютная, как в сердце пустыни.

На вторую, отчаянную попытку свет всё же просочился – мутный, размытый, будто я смотрел сквозь толщу грязного льда. В нём проплывало и медленно обретало черты знакомое лицо. Аврора. Её образ колебался, как мираж, но взгляд был острым и сосредоточенным.

– Тише, – её голос прозвучал приглушённо, словно из-за толстого стекла. – Не двигайся. Не пытайся встать. Сейчас будет немного легче.

Я ощутил прикосновение её ладони ко лбу. Чувство было странным, оторванным – словно кто-то дотронулся не до меня, а до скафандра, в котором я заточён. Я знал, что это её рука, но не мог ощутить ни тепла, ни текстуры кожи, лишь смутное, давящее присутствие.

И тут, сквозь туман, пронзила ледяная, животная догадка. Яд. В стрелах был яд. И она… она тянет его в себя. Через прикосновение. Через свой дар, который всегда балансировал на грани с проклятьем.

Ужас, острый и ясный, на секунду пробил наркотическую пелену. Нет! Не смей! Это же дрянь, которой меня накачали! Её организм, её состояние…

Я попытался крикнуть, рвануться, оттолкнуть её – но моё тело было парализованной глыбой. Из пересохшего горла вырвался лишь сдавленный, бессильный хрип – хрип раненого зверя, а не человеческий голос. Ни звука, ни движения. Только паническое сознание, запертое в теле-тюрьме, и её ладонь на моём лбу.

Лёгкое покалывание у лба не просто прошло – оно развернулось. Что-то вроде тихого электрического разряда пробежало от точки её касания, рассыпалось по нервным путям миллиардами крошечных, жгучих искр. Они неслись с молниеносной, почти болезненной скоростью, выжигая на своём пути липкую, чужеродную хмарь седатива. С каждой проходящей секундой в теле появлялись просветы – сначала способность ощутить мягкий матрац под спиной, потом дрожь в пальцах, наконец, свинцовая тяжесть в конечностях начала отступать, сменяясь леденящей пустотой, но уже своей, знакомой.

Становилось легче. Дышать стало проще. Мысли – чётче.

И от этой ясности в груди сжался ледяной комок. Но какой ценой?

Перед мысленным взором, ярче любой реальности, встал тот день. Аврора, бледная, едва дышавшая, тянула яд вампира из Тимура, когда мы думали, что потеряем его. Само воспоминание сжимало всё внутри тисками беспомощной ярости.

И теперь это повторялось. Из-за меня. Я не хотел быть следующим. Не хотел быть тем, чьё спасение она купит ценой собственного дыхания, ценою жизни, которая теперь важнее всех наших, вместе взятых. Эта мысль была горше любого яда, острее любой стрелы.

Я заставил веки дрогнуть, пытаясь поймать её взгляд, передать хоть каплю своего отчаяния, своего немого протеста. Но сил хватило лишь на то, чтобы увидеть, как тень усталости легла глубокими синяками под её глазами, а губы плотно сжались в тонкую, сосредоточенную ниточку. Она платила за моё очищение. И счёт уже шёл.

– Батарейка! – взревел Тимур. Его фигура колыхалась в дверном проёме, как размытое пятно, но голос был нарочито резким и оглушительно громким, словно он пытался пробиться сквозь туман в моей голове.

– Яр тебя и меня на атомы разнесёт, если узнает, что ты опять за своё! – Он в два шага оказался у кровати, его взгляд метался от бледного лица Авроры ко мне, неподвижному и мокрому от испарины. В руке он сжимал здоровенный, несуразный бутерброд. Вечно голодный оборотень. Даже в момент кризиса.

Аврора медленно, будто сквозь силу, убрала руку с моего лба. Её пальцы слегка дрожали, но голос она постаралась сделать ровным, почти учительским:

– Он мучается от паралича нервной системы, Тим. Каждая мышца в спазме. Я могу это остановить. Смотри, – она подняла ладонь, показывая ему, – со мной всё в порядке. Это не смертельный токсин. Я не тяну яд, я всего лишь… снимаю блокировку с его нейронных связей.

Она солгала. Я это чувствовал в лёгкой дрожи её ресниц, в едва уловимой тени под глазами, которая стала чуть глубже. Но солгала мастерски, с холодной убедительностью, на которую способна только она.

– Ему становится легче, – промолвила Аврора, но её взгляд был прикован ко мне с такой интенсивностью, будто она видела не лицо, а сами токсины, рассеивающиеся в моей крови. Её глаза, казалось, читали что-то за пределами физического – ритм, поток, цену.

Я собрал остатки воли в кулак, заставив парализованные голосовые связки вибрировать.

– Во… ды, – вырвалось у меня хриплым, рваным шёпотом.

Аврора тут же перевела этот едва уловимый звук, не отрывая от меня взгляда.

– Тимур, хватит стоять как вкопанный с этим бутербродом! Иди, принеси воды. И побольше.

Тим что-то буркнул, но послушно развернулся. Его шаги поскрипывали по полу, удаляясь в коридор. Не успел звук окончательно стихнуть, как её ладонь снова легла мне на лоб. Прохладная, твёрдая, неумолимая. Вот же упрямая. Мысль пронеслась с горьким восхищением.

– Терпи, – её шёпот был еле слышен, но полон железной решимости. – Осталось совсем немного.

Она закончила ровно за мгновение до того, как в дверном проёме снова загородил свет силуэт Тимура с полным кувшином в руке. Её ладонь оторвалась от моего лба – резко, как будто обожглась, – и в тот же миг со мной случилось чудо.

Словно сорвалась гиря, пригвождавшая меня к кровати, или растворился бетон, залитый в каждую мышцу. Воздух ворвался в лёгкие полной, свободной грудью. Мир, до этого плывущий и размытый, щёлкнул на место, обретя резкие, чёткие границы. Зрение сфокусировалось так ясно, что я разглядел каждую пылинку, пляшущую в луче света из окна.

Аврора поднялась с края кровати, её движения были немного замедленными, будто через силу, но она постаралась сделать их лёгкими. Она кивком указала Тимуру на меня, уступая место у изголовья.

– Вот, пей, небось, сохнешь, – буркнул Тим, суя мне в руки тяжёлый, прохладный кувшин.

Но мой взгляд был прикован к ней. К Авроре. Она поймала его и, отходя к стене, её губы тронула лёгкая, едва заметная улыбка. Но это была не улыбка облегчения. Это было тайное, заговорщицкое прикосновение к уголкам рта, полное молчаливого понимания, общего секрета и той тихой, выстраданной победы, о которой никто, кроме нас двоих, не должен был узнать.

Она постояла ещё мгновение, наблюдая, как я жадно, большими глотками опорожняю кувшин, смывая со слизистых остатки химической горечи и страха. Потом, сделав шаг назад, её слегка качнуло. Почти неуловимо – лишь тень сместилась по стене, да прядь волос соскользнула на лоб. Но она тут же, с железной волей, выровняла спину, вжав лопатки и подняв подбородок. Движение было настолько отточенным и быстрым, что его можно было принять за обычный перенос веса.

– Пойду, приготовлю что-нибудь лёгкое, – тихо, почти отстранённо добавила она, уже делая новый, на этот раз твёрдый шаг к двери.

Тимур, озабоченно хмурясь на мой кувшин и свой недоеденный бутерброд, ничего не заметил.

А я заметил. И этого было достаточно. Адреналин ударил в виски, призывая сорваться с постели, подхватить её, не дать ей сделать и шага. Но тело, только что освобождённое от паралича, ответило предательской слабостью. Мышцы дрогнули, но не слушались, словно налитые свинцом. Всё, что я смог – это сжать пальцы на кувшине так, что костяшки побелели, и проводить её взглядом, полным немой тревоги, в который она так и не обернулась.

Допив до дна, я с глухим стуком поставил пустой кувшин на тумбочку и рухнул на подушку, будто подрезанный. Голова гудела, но ясность мысли возвращалась, а вместе с ней – острое, ледяное беспокойство. Я повернул голову к Тимуру, ловя его взгляд.

– Тим, – мой голос всё ещё звучал хрипло, но уже обрёл твёрдость. – Иди, присмотри за ней. Пожалуйста. Я… я уже в норме.

Последние слова я выжал из себя, пытаясь звучать убедительно. Но мы оба знали – «норма» сейчас была очень относительным понятием. Главное было в том, чтобы он ушёл. Чтобы не оставлял Аврору одну в ту секунду, когда её сила могла окончательно покинуть её.

Он понял. Без слов. Его обычная, чуть нарочитая резкость в глазах сменилась на секунду чем-то другим – острым, мгновенным осознанием. Он не кивнул. Не сказал ни слова. Просто резко развернулся и вышел из комнаты, движения его были уже не размашистыми, а собранными, целеустремлёнными. Дверь за ним прикрылась почти беззвучно.

Тишина, которую он оставил после себя, была теперь иной – не тягучей и парализующей, а напряжённой, звенящей ожиданием. Я остался один, прислушиваясь к отдалённым звукам дома, пытаясь различить за ними её шаги, её голос. И чувствуя, как под кожей, на смену химическому оцепенению, медленно разливается новая волна – беспомощной, яростной тревоги.

Как я мог это допустить? Вопрос, острый и беспощадный, вонзился в сознание острее любой стрелы. Я зажмурился, пытаясь снова проиграть тот миг в лесу. Её скорость, её расчёт, моя ярость, ослепившая бдительность. Непростительная ошибка. Ошибка новичка, а не того, кто должен был знать лучше.

Я скосил взгляд на плечо – туда, где перед падением в темноту я видел вонзившийся болт и ощущал рвущую боль. Теперь там была лишь гладкая, чистая кожа. Даже шрама не осталось. Регенерация оборотня. Тело затянуло раны за часы, будто их и не было. Физически я был цел.

Но эта мысль не принесла облегчения, только горечь. Физически – да. А вот та дрянь, что проникла в кровь вместе с остриём, сделала своё чёрное дело. Она не оставила шрамов на коже – она оставила шрам на моей уверенности. И, что гораздо страшнее, заставила Аврору снова рисковать собой, чтобы его выжечь. Я сжал кулаки, чувствуя, как под ладонями снова оживает здоровая, предательская сила. Сила, которая оказалась бесполезной против холодного расчёта и химии.

Перевернувшись на бок, я закрыл глаза, отсекая всё лишнее, и направил весь остаток сил в слух.

Звуки дома доносились приглушённо, но слова ловились. Из кухни. Тимур говорил быстро, отрывисто, сквозь зубы – так он всегда говорил, когда был серьёзно зол или напуган. «…С ума сошла… Яр… если б видел… себя не жалеешь…» Обрывки фраз, полные упрёка и той грубой заботы, на которую только он был способен.

В ответ – тишина. Такая густая, что её было слышно. И потом – едва уловимый, усталый вздох. Сквозь стены, через пол, похожий на шорох опавшего листа. Больше ничего. Она не спорила. Не оправдывалась. Она просто принимала этот шквал, потому что сил тратить на возражения у неё не осталось, или потому что в глубине души знала – он прав.

Потом внизу щёлкнул замок, и тяжёлая входная дверь со скрипом распахнулась. В дом ворвалась струя холодного воздуха и… до боли знакомые шаги.

Сначала – мерные, тяжёлые, уверенные. Ярослав. Каждый его шаг отдавался в фундаменте, как удар каменотёса, отсекающего всё лишнее. За ним – абсолютное беззвучие, и лишь чуткому уху можно было уловить почти бесшумное скольжение подошв по дереву. Арсений. Тень, вернувшаяся в дом.

Напряжение, сжимавшее мне грудную клетку, наконец, отпустило. Я облегчённо выдохнул, чувствуя, как из плеч уходит стальная пружина. Дом снова был под защитой.

Яр не позволит, чтобы с Авророй случилось даже самое малое. Он возведёт вокруг неё стену из собственного тела, если понадобится. А Арсений… Арсений найдёт угрозу и обезвредит её, ещё до того, как она успеет пошевелиться.

С этой мыслью, горькой от собственного бессилия, но твёрдой, я позволил векам сомкнуться. На несколько часов этот дом, наша крепость, снова был в безопасности. А значит, и время для слабости – пока что – было.

Проснулся я не от света и не от мысли – от звука. Тяжёлого, осознанного присутствия за дверью. Шаги замерли на пороге, и в тишине повисло напряжённое, чуткое ожидание. Яр. Он стоял там, не двигаясь, лишь слушая моё дыхание, улавливая малейший признак бодрствования.

И как только ритм моего дыхания изменился, дверь без стука, плавно открылась. Он вошёл, заполнив собой проём, и пространство комнаты сразу стало меньше, плотнее.

– Как ты? – Его голос был низким, без намёка на суету, но в нём слышалась стальная струна предельного внимания. Он пересёк комнату в два широких шага и остановился у края кровати, не садясь. Взгляд – быстрый, сканирующий, безжалостно точный – прошёлся по мне, считывая всё: остаточную бледность, тени под глазами, скованность в плечах. Он оценивал не слова, а факты – поставленные на организме. Это был взгляд командира, видящего состояние бойца после боя.

Я с усилием оттолкнулся от подушки, приняв сидячее положение. Тело отозвалось глухой ломотой, но послушалось.

– Лучше, – выдохнул я, тут же переводя взгляд на него. – Как Аврора?

В его глазах, обычно таких твёрдых и непроницаемых, мелькнуло что-то – не вспышка, а скорее глубокое, затаённое беспокойство. Он знал. Не мог не знать.

– Она в порядке, – ответил он, и в его голосе не было ни капли лжи, лишь тяжесть. – Спит. Выдохлась, но спит.

– Я не хотел… Я не смог её остановить, – сорвалось у меня, голос хриплый от чувства вины. Я искал в его взгляде укор, готовый принять его.

Но Яр лишь медленно покачал головой, и в его спокойствии не было ни гнева, ни осуждения.

– Это её решение, – сказал он тихо, но так, что каждое слово врезалось в сознание. – Даже будь я рядом, я не смог бы её остановить. Никто не смог бы.

И в этом не было слабости или покорности. Была лишь чистая, горькая правда. Он не злился на неё и даже, кажется, не злился на меня. Он принимал её – всю, целиком, с её даром, упрямством и готовностью платить любую цену. Принимал, как принимают закон природы: не для того, чтобы одобрить, а потому что иного выбора просто нет.

Яр отошёл к моему рабочему столу, его мощная фигура заслонила тусклый свет мониторов. На экранах, как всегда, тихо плыли знакомые картинки периметра – спокойные, безжизненные, обманчивые.

– Расскажи мне всё, что помнишь, – он бросил через плечо, не отрывая взгляда от мерцающих пикселей, будто ища в них подтверждение моим словам.

И я рассказал. Всё, что смог вытащить из клейкой мути воспоминаний: мгновение перед выстрелом, её скорость, леденящий укол стрел, химический туман, в котором она растворилась. Голос мой звучал хрипло, но чётко.

Когда я закончил, в комнате повисла тяжёлая тишина, нарушаемая лишь тихим гудением системного блока.

– Это была не случайность, – наконец произнёс Яр так тихо, что слова едва долетели. – Это охотница. Профессионал.

– Вы нашли её? – мой вопрос прозвучал тише, чем я хотел, но отчётливо.

Яр медленно повернулся ко мне. Свет от мониторов лёг на его профиль, выхватывая жёсткую линию скулы и непроницаемый, тёмный взгляд.

– Нет, – ответил он без колебаний, чеканя каждое слово. – Она ушла до того, как мы вышли по твоему зову. Арсений дошёл по следам до шоссе. Там они обрываются. Уходят в асфальт и городской поток.

Он сделал паузу, давая мне переварить информацию, а потом добавил, и в его голосе впервые зазвучала не привычная твёрдость, а холодное, безличное, стратегическое предостережение:

– Она знает, как замести следы. Это значит, что она не ушла далеко. Она всё ещё здесь. Где-то рядом. Ждёт.

Он сделал ещё одну паузу, и его следующая фраза прозвучала ещё весомее, страшнее:

– И если охота велась не на тебя, – он посмотрел на меня прямо, и в его взгляде читалась безжалостная, железная логика солдата, – значит, ей нужен кто-то другой. Кто-то, кто прячется на нашей территории. И она не уйдёт, пока не доберётся до своей цели. Или пока мы не доберёмся до неё первыми. – Отдыхай, – его голос прозвучал уже из коридора, не оставляя пространства для дискуссий. – Тебе нужно восстановиться. Полностью.

Дверь прикрылась с тихим, но окончательным щелчком, оставив меня наедине с гулом системного блока и новой, куда более страшной и многослойной тишиной.

Слова Яра повисли в воздухе тяжёлым грузом, но уже не могли удержать меня на месте. Информация, холодный анализ – это было лекарство, горькое, но необходимое. С усилием, опираясь на тумбочку, я поднялся с кровати. Ноги дрожали, как у новорождённого оленёнка, но выдержали. Каждое движение отзывалось глухой ломотой в мышцах, но адреналин – теперь уже чистый, свой, боевой – гнал вперёд, к действию.

Я дошёл до стола и опустился в кресло перед панелью мониторов. Холодный пластик кресла, знакомый запах пыли, металла и озона от техники – всё это возвращало ощущение контроля, пусть и призрачного. Нужно было отмотать время назад. Найти то, что упустил.

Мои пальцы, ещё немного одеревеневшие, но уже послушные, набрали на клавиатуре пароль и вызвали архив записей. Камеры периметра вели запись в режиме 24/7 с хранением на трое суток. Где-то в этих терабайтах сырых данных была правда.

Возможно, одна из камер зафиксировала то, зачем она охотилась. Ту самую цель, которая была важнее, чем нейтрализация внезапно появившегося оборотня. Ту цель, что, возможно, и навела эту тварь на нашу территорию. То, что упустил я, ослеплённый яростью и неожиданностью нападения.

Экран разделился на несколько окон с замедленным воспроизведением. Предрассветная тьма, скупая чёрно-белая картинка, неподвижные силуэты деревьев. Я вглядывался в каждый пиксель, ловил любое, самое слабое движение в глубоких тенях. Сердце билось чаще, сливаясь с тиканьем системных часов в углу экрана. Где-то там была правда. Отгадка. И я должен был её найти. Первым.

ГЛАВА 5. ♀

– Чёрт! – выругалась я, с силой хлопнув дверью номера отеля на самых задворках этого сонного городишки. Дверь жалобно взвизгнула, но замок щёлкнул, отрезая меня от всего внешнего мира.

Номер соответствовал окружению: пожелтевшие от времени и сырости обои, тяжёлый запах табака, въевшийся в шторы, и затхлость, которую не мог перебить даже резкий аромат дешёвого чистящего средства. Идеальная дыра, чтобы залечь на дно. Чтобы тебя не нашли.

– Оборотень, – прошипела я сквозь стиснутые зубы, швыряя компактный арбалет на засаленное пятнами одеяло. Гнев, холодный и острый, пульсировал в висках.

Он всё испортил.

Внутри бушевало не просто раздражение от провала. Копилось невыносимое, ледяное недовольство собой. Почему я заметила его так поздно?

Цель была не человек. «Объект «Вепрь». Гипер-оборотень. Биологическое оружие, сбежавшее из лаборатории «Нектар». Мутант с ускоренной регенерацией и подавленным инстинктом самосохранения, заменённым чистой агрессией. Он не просто убивал – он сеял заразу, оставляя после себя испорченных, обезумевших тварей. Мой контракт – чистая ликвидация. Тихая, как тень. Без шума, без свидетелей, и, самое главное, без прямого конфликта с местной стаей, на чьей территории он, судя по всему, нашёл временное укрытие.

Я сняла плащ, под которым была плотная, чёрная тактическая одежда, и потянулась к походной аптечке. Протирая ссадину на запястье, полученную при отходе, я ловила себя на одной мысли, которая злила ещё сильнее.

Я бы могла убить его. С первого выстрела. В сердце или в глазницу.

Но не сделала этого. Почему?

Он был угрозой? Безусловно. Но не прямой. Не той, за которой я сюда приехала. Он был… помехой. Предсказуемой, яростной, слепой в своей агрессии, но всего лишь помехой на пути к настоящей цели. И всё равно я проиграла тот миг. Его чисто животная скорость оказалась выше моих, пусть и молниеносных, расчётов. Его ярость, лишённая тактики, стала слепой, но эффективной силой, опрокинувшей холодную логику.

Я взглянула на своё отражение в мутном зеркале над умывальником. Капюшон был сброшен, и на меня смотрело привычное лицо – бледное, с острыми скулами и жёсткой линией губ. В глазах, однако, горел невысказанный вопрос, адресованный самой себе.

Почему? Почему я, лучшая в своём деле, чьё досье помечено грифом «Абсолютная эффективность», допустила такую ошибку? Потому что недооценила местного зверя, посчитав его просто частью ландшафта? Или потому, что где-то в самых глубинах, за многослойными стенами дисциплины и отточенных инстинктов, мной в тот решающий миг управлял не чистый расчёт, а что-то иное?

Оборотни – существа шумные. Даже лучшие из них, те, кто научился усмирять зверя, не могут полностью скрыть свой энергетический след. Особенную «звонкость» для таких, как я. Это как чёрная дыра на радаре – не излучение, а его полное, неестественное отсутствие на фоне живого леса. Я должна была почувствовать его приближение за десятки метров. А ощутила лишь в тот миг, когда коричневая громада уже летела на меня со спины, а его рык, низкий и яростный, уже давил на барабанные перепонки.

Его ярость была слепой, животной, лишённой тактики. И именно эта слепая сила оказалась эффективнее всех моих расчётов. Он проигнорировал первую стрелу, как комар. Второй выстрел, в опорную лапу, лишь на секунду вывел его из строя. Этого хватило, чтобы отступить, но не чтобы завершить миссию.

«Вепрь», встревоженный шумом, исчез. След простыл. Провал.

Я резко отвернулась от зеркала. Самокопание – роскошь, которую я не могла себе позволить. Щемящее, личное недовольство нужно было упаковать, спрессовать в холодный, твёрдый шар и отложить в самый дальний угол сознания. Сейчас нужны были факты и действия.

Я подошла к столу, где рядом с арбалетом лежал матово-чёрный планшет. Экран ожил от касания, показав карту местности и единственную мерцающую точку – сигнал нано-маячка, вживлённого в цель во время предыдущей разведки. Сигнал скакал, терял стабильность. Цель либо активировала подавитель, либо ушла в зону с естественным экранированием. В любом случае, время работало против меня. «Вепрь» теперь знал, что за ним охотятся.

– Ничего, – прошептала я себе, и голос прозвучал хрипло, но уже без дрожи. – Ты ещё не проиграла. Ты только начинаешь.

Я развернула на столе бумажную карту, наложив её на цифровую. Палец лег на точку стычки у ручья, затем пополз по извилистым линиям троп, оврагов, просёлков. Выстраивалась сеть вероятных путей отхода. Не только цели. Но и моих.

Прямая охота провалилась. Территория теперь наверняка будет усиленно патрулироваться. Мой главный козырь – скрытность – был под угрозой. Нужен был новый план. Не выманивать. Не выслеживать. Заставить цель выйти самой. Или, что ещё лучше, заставить её хранителей… ошибиться.

Я схватила телефон – дешёвый одноразовый «грызун» с криптованным каналом. Палец привычно нашёл кнопку быстрого набора. Ровно один гудок – и на том конце взяли трубку.

– Успех? – голос Дэна был похрипывающим, сонным, будто я выдернула его из глубокого цикла дефрагментации данных, который он называл сном.

– Провал, – рыкнула я, и даже сама удивилась хриплой злости в собственном голосе. – Помеха. Крупный самец, оборотень. Парализован, жив.

– Оборотень? – его голос прояснился, в нём появился профессиональный интерес.

– Именно. Пробей местность. Мне нужна вся информация.

– Уже приступаю, – его ответ был коротким, и на фоне послышался частый, яростный стук по клавишам.

Я отключилась, положив телефон на тумбочку. Физическая ярость ушла, сменившись холодным, методичным кипением. Я провалила чистую разведку. В поле зрения теперь была переменная, которую я не учла.

Мы с Дэном работали напарниками вот уже три года. Он – мои глаза и уши в цифровом мире, гений-самоучка, сидящий в тени за стеной мониторов. Я – его точечное, безжалостно точное оружие в мире реальном. Он находил цели, а я их устраняла. Или, как в этот раз, выходила на след. Но эта схема дала сбой.

Дэн – не просто технарь. Он параноидальный гений, который последние десять лет в одиночку вязал свою «Паутину» – глобальную сеть самодельных, гибридных датчиков. Не тех, что продают в магазинах электроники. Он паял их сам из старых радиодеталей, списанных метеорологических датчиков, деталей военной техники с барахолок и даже… фрагментов разобранных ритуальных артефактов низшего порядка, которые я ему иногда приносила с заданий. Эти коробочки с проводами и странными кристаллами висели на вышках сотовой связи, лежали в заброшенных шахтах, были закопаны в лесах и прикручены к водостокам в городах по всему миру. Они ловили всё: от стандартных колебаний магнитного поля и радиосигналов до едва уловимых выбросов пси-энергии, аномальных температурных скачков и следов малых магических воздействий.

Я подошла к узкому, грязному окну, отодвинула край шторы. На улице этого городишки, тонущего в предрассветной мгле, было тихо и пустынно. Где-то там, за этими тёмными крышами, в лесу, лежал огромный зверь, в которого я выстрелила.

Я стукнула костяшками пальцев по холодному подоконнику, не в силах сдержать всплеск досады. Ошибка на ошибке.

Я повернулась от окна и принялась методично, со стылой злостью, проверять и чистить оружие. Каждый болт, каждую деталь арбалета. Потом – ножи, инструменты, снаряжение. Ритуал подготовки. Очищение.

Следующий выход будет другим. Ошибки не повторятся. Если кто-то или что-то встанет на моём пути снова – я пройду через это. Без колебаний.

Рассвет за окном постепенно размывал чёрное в синее. Ночь кончилась. Пора было готовиться к новому дню. И к новой охоте.

Приняв горячий душ – единственное, что можно было получить в этом убогом месте из удобств, – я села за стол, натянув на себя чёрный тренировочный лонгслив. Влажные волосы холодными прядями прилипли к шее.

Телефон ожил на столе лёгкой, почти призрачной вибрацией. И тут же на экране ноутбука вспыхнуло уведомление о входящем файле от Дэна. Я взяла трубку, одним пальцем нажимая на файл, ожидая загрузки тяжёлого, зашифрованного пакета данных.

– Информации, как и ожидал, мало, – голос Дэна был сухим, отстранённым, как шелест переворачиваемых страниц в архивном деле. – Стая. Компактная. Четыре особи. Чёткая, военная иерархия. Держатся особняком, почти отшельниками.

Я не удержалась от короткого, презрительного фырканья, которое вырвалось само собой, пропитанное усталостью и раздражением.

– Ты серьёзно сейчас назвал это стаей? Четверо? Это не стая, Дэн. Это банда. Или семья с очень специфическими проблемами.

– Я бы не стал их недооценивать, – спокойно, без тени обиды или эмоций ответил он. – Они не просто «держатся». Они обосновались. У них есть своя чётко очерченная, хорошо охраняемая территория. Дом в глубине леса, на удалении от любых коммуникаций. И они его защищают. Жёстко, эффективно, без лишнего шума. Что интересно – их защита носит преимущественно превентивный, сдерживающий характер. Агрессию первыми не проявляют, но на вторжение реагируют… окончательно. Бесследно.

Я молча слушала, пока на экране медленно вырисовывались страницы досье. Четыре фотографии, добытые, судя по всему, с камер наблюдения, из архивов или соцсетей с огромным временным лагом. Четыре имени под ними, выведенные строгим шрифтом.

Альфа/Ярослав. Опытный, осторожный. Не атакует первым. Защищает свою территорию и своих с беспощадной эффективностью. Избегать прямого конфликта.

Бета/Стратег: Арсений. Самый опасный. Аналитик, следопыт. Высокий интеллект, холодная логика.

Воин/Тимур. Импульсивный, быстрый, сильный. Уязвим из-за горячности. Возможная точка давления, но шумная.

Техник/Страж: Кирилл…

На его имени я остановилась. Строки текста как будто замерли. «Ответственный за наблюдение и безопасность периметра. Предпочитает технические средства прямому конфликту. Застенчив, малообщителен. Не представляет значительной угрозы в открытом столкновении, но его системы наблюдения – ключевое препятствие для скрытного проникновения».

Застенчив. Слово вызвало в памяти не образ стражника, а тёмную комнату, тяжёлое дыхание и его руку, сжимающую мою – сначала неуверенно, потом с железной решимостью. «Камилла…» – как он сказал моё имя. Не «Ками». Всё, целиком. Серьёзно.

Несвоевременная мысль. Опасная мысль. Она была как крошечная трещина в броне концентрации. Он был частью проблемы. Частью стаи, которая, пусть и невольно, укрывала «Вепря». Он был тем, кто мог меня обнаружить. Помехой.

Но почему тогда, в лесу, я не выбрала летальный патрон для того бурого оборотня? Почему инстинктивно перешла на транквилизатор? Потому что он был «местным»? Или потому, что где-то в подсознании уже маячила тень карих глаз, и мысль о возможном родстве вызывала… что? Микроскопическую задержку?

Слабость. Чистейшая слабость. И она едва не стоила мне жизни.

Я с силой выдохнула, стирая образ. Он не имел значения. Он был переменной в уравнении, которую нужно было учесть, а лучше – нейтрализовать или использовать.

– Как они не засекли тебя раньше – загадка, – продолжил Дэн, и в его голосе сквозь привычную монотонность пробилась тонкая, но отчётливая нить профессионального любопытства. – Их периметр, судя по косвенным данным – потреблению энергии, редким радиопомехам, – должен быть покрыт не только физическими датчиками движения. У них есть свой технарь. Бывший студент политеха, подававший надежды, ушёл в тень и исчез из всех баз много лет назад. Он мог настроить системы наблюдения и оповещения, о которых мы можем только догадываться.

Я быстро ещё раз пробежалась глазами по скудным строчкам досье. Сухие факты: возраст, предполагаемое место базирования, редкие, размытые фотографии. Ничего по-настоящему важного. Ни происхождения, ни мотивации, ни… специфики.

– И в чём их сила? – спросила я. – Помимо зубов, когтей и регенерации, разумеется. Что выделяет эту конкретную четвёрку? Почему они до сих пор не вскрыты и не помещены в реестр?

На том конце повисло секундное, но красноречивое молчание. Я услышала, как Дэн отпивает глоток чего-то – скорее всего, холодного кофе.

– Этого… я не знаю, – наконец признался он, и в его голосе впервые зазвучала не неуверенность, а досада исследователя, упёршегося в глухую информационную стену. – Данные обрывочны. Следы намеренно запутаны, причём грамотно. Но есть паттерн. Все, кто пытался посягнуть на их территорию или… проявить к ним активный, враждебный интерес в последние два года, либо бесследно исчезали, либо уходили. Причём уходили тихо. Без шума, без скандалов, без попыток мести.

Он сделал паузу, давая мне осознать вес этих слов.

– Но три месяца назад, – продолжил он тише, – через тот район прокатилась волна. Не моя епархия, данные с третьих рук. Какая-то внешняя сила. Мощная, организованная. Она искала что-то – или кого-то. И она наткнулась на них. Волна… схлынула. Рассеялась. А они остались. На своём месте. Не как победители, выставляющие трофеи. А как… скала, о которую разбилась буря. И тишина после этого стала ещё глубже.

Я медленно откинулась на спинку стула, не отрывая взгляда от четырёх лиц на экране. Горячий душ и кофе не могли прогнать тяжёлую усталость, но теперь к ней примешивалось нечто иное. Не страх. Предварительное уважение. Опасение хищника, нашедшего на своей тропе следы другого, незнакомого зверя.

Ошибка в лесу теперь виделась в ином свете. Это была не просто помеха. Это был часовой. И за ним стояла не просто «стая» из четырёх оборотней. Стояла структура. Со своей историей, своей силой и своими тайнами.

Я положила трубку, не прощаясь. Дэн понял бы. На экране ноутбука четыре пары глаз смотрели на меня из прошлого. Ярослав. Арсений. Тимур. Кирилл.

И один из них сейчас, наверняка, чувствовал жгучую боль в мышцах от моих болтов. Это точно был не Альфа – по фото Ярослав казался массивнее, его взгляд нёс другую тяжесть. Один из бет, значит. Техник или воин. Неважно. Факт в том, что я оставила на их территории свою визитную карточку. И подпись.

Мне предстояло выяснить, кто они на самом деле – случайное скопление монстров или организованная сила. И что, а вернее, кто стоит за ними. И готова ли я выслушать их доводы, если они решат их предъявить. Или моя охота только что усложнилась в геометрической прогрессии.

Но хаос в мыслях длился лишь мгновение. Дисциплина, вбитая годами тренировок и выживания, взяла верх. Злость и досада схлынули, оставив после себя чистый, ледяной концентрат.

В голове уже выстраивался план, чёткий и безэмоциональный, как боевой алгоритм. Ни эмоций, ни предположений. Только последовательность действий.

Шаг первый: разведка и картография. Найти логово. Установить точки наблюдения. Не приближаться, не вступать в контакт – они теперь на взводе, как и я. Наблюдение на предельной дистанции, с применением всей имеющейся техники. Пусть Дэн копнёт глубже, попробует взломать их периферийные сети, если они есть.

Шаг второй: анализ и профилирование. Изучить не просто распорядок, а паттерны поведения каждого члена группы. Их роли, их слабые места. Каждый их выход за периметр, каждое отклонение от рутины – ниточка, которую можно будет потянуть, чтобы найти слабину в их обороне или выманить нужного.

Шаг третий: оценка угрозы и принятие решения. Цель остаётся неизменной. Но если эта четвёрка окажется непреодолимым препятствием или прямой угрозой миссии… я найду способ их обойти. Изолировать. Или, в крайнем случае, устранить, но уже не как помеху, а как рассчитанную цель. Эмоций к монстрам, какими бы интересными они ни были, у меня не было и не могло быть. Только профессиональная, холодная оценка уровня угрозы.

С этой мыслью, холодной и отточенной, как клинок ритуального ножа, я погасила свет на ноутбуке и потянулась к выключателю. Комната погрузилась в темноту, нарушаемую лишь тусклым отсветом уличного фонаря из-за грязных штор.

Я легла на жёсткий, продавленный матрац, не раздеваясь. Тактическая одежда была вторым слоем кожи. Тело, закалённое годами изнурительных тренировок, но измотанное сегодняшней неудачей и выбросом адреналина, требовало отдыха. Каждая мышца ныла, но это была знакомая, почти успокаивающая боль – цена профессии. Сон был таким же оружием, как и арбалет. Топором, который нужно было точить, чтобы зарядить его.

В полной темноте, под отдалённый, монотонный гул машин с шоссе, я закрыла глаза. Сознание сопротивлялось, пытаясь снова прокрутить тот миг в лесу: коричневую массу, летящую на меня, ощущение провала. Я насильно вытеснила эти образы, сосредоточившись на ритме собственного дыхания. Вдох. Выдох. Сердцебиение, постепенно замедляющееся до боевого, экономичного ритма покоя.

Их лица всё ещё стояли перед внутренним взором. Ярослав. Арсений. Тимур. Кирилл. Четыре переменные в уравнении, которое мне предстояло решить.

Завтра, – подумала я, уже на грани сна. Завтра начнётся настоящая охота. И на этот раз я буду готова.

Тьма сомкнулась над сознанием, но даже во сне пальцы правой руки непроизвольно сжались, повторяя привычное движение – взвод тетивы, прицеливание, плавный спуск.

ГЛАВА 6. ♂

Время за мониторами растянулось в бесконечную, монотонную петлю. Часы слились в одно серое пятно, отмеряемое лишь мерцанием экранов и сухим щелчком мыши при перемотке. Я вглядывался в пиксели до рези в глазах, пока знакомые тропы и деревья не начали мерещиться даже на обратной стороне век.

И – ничего. Ровным счётом, абсолютно ничего. Только призрачные тени от облаков, только ветер, качающий ветви. Никакого следа таинственной цели охотницы, никакого движения, кроме привычного ритма леса.

Лишь на двух кадрах, за несколько минут до моего выхода на патруль, восточная и северная камеры на долю секунды зафиксировали смутное пятно – неясный силуэт, скользнувший между деревьев на самом краю обзора. Без деталей, без лица. Всего лишь тень, подтверждающая то, что я уже знал: она была здесь. Но куда она целилась? Что она высматривала? Ответа не было.

Чувство беспомощности, острое и едкое, сжало горло металлической горечью. Я проиграл в лесу, и теперь проигрывал здесь, перед экранами, которые должны были быть моим главным козырем.

В конце концов, я сдался. Лоб с глухим стуком опустился на сложенные на столе руки. Веки сами сомкнулись от усталости и разочарования. В ушах стоял назойливый гул, а перед глазами, даже закрытыми, всё ещё плыли чёрно-белые квадраты пустых лесных дорожек. Я проиграл этот раунд. И от этой мысли было хуже всего.

Взглянув на окно, я понял – солнце уже встало. Свет, бледный и холодный, пробивался сквозь стекло, рисуя на полу длинные, усталые тени. Ночь караула закончилась, а вместе с ней и моё одинокое бдение у экранов.

И тут – лёгкие шаги. Едва уловимые, словно шорох опавшего листа по паркету. Арсений. Точно по внутренним, неведомым никому часам, он уже бодрствовал.

Я знал его утренний ритуал наизусть. Сейчас он спустится вниз, беззвучно, как призрак. Не зажжёт свет, не произведёт лишнего звука. В темноте кухни найдёт свою чугунную турку, отмерит ложку молотого кофе – крепкого, горького, без грамма сахара. Через несколько минут по дому поползёт горький, бодрящий запах, который он, кажется, впитывал вместо воздуха.

А потом он займёт своё кресло у камина. Сядет, откинется на спинку, возьмёт в руки книгу и погрузится в чтение. Станет ещё одной деталью интерьера, неподвижной и наблюдающей.

О сне не могло быть и речи. Мозг, перегруженный пустыми кадрами и чувством провала, гудел, как растревоженный улей. Я встал, стараясь не скрипеть половицами, и спустился вниз, ведомый глухим, животным требованием организма – нужна была еда. Топливо, чтобы продолжать думать, искать, быть наготове. Даже если поиски пока не давали результата.

Внизу, в гостиной, царил полумрак, нарушаемый лишь холодным утренним светом из окна. И как я и предполагал, в своём кресле у камина сидел Арсений. Неподвижный, как изваяние, слившийся с тенями.

Ошибся я только в одной, казалось бы, незначительной детали.

В его длинных, уверенных пальцах была не привычная книга в кожаном переплёте, а планшет. Тусклый синеватый свет экрана освещал снизу его непроницаемое лицо, подчёркивая резкие скулы и делая взгляд ещё более отстранённым, будто он смотрел не на пиксели, а сквозь них, в какую-то другую, цифровую реальность. Он что-то изучал. Или искал. И эта малейшая перемена в ритуале – книга на планшет – казалась тревожным знаком. Даже Арсений менял привычки. Значит, обстановка того требовала.

– Доброе утро, – пробубнил я хриплым от недосыпа голосом, направляясь к холодильнику.

Арсений не оторвался от экрана. Лишь едва уловимо кивнул – короткое, механическое движение, означающее ровно одно: «Я тебя слышал». Его пальцы продолжали скользить по стеклу быстрыми, точными касаниями.

Тишина повисла густая, нарушаемая лишь едва слышным жужжанием холодильника и тихим щелчком его ногтя по экрану.

Спустя минуту, ровно столько, сколько требовалось, чтобы я успел достать молоко и яйца, его голос нарушил молчание. Тихий, ровный, лишённый всякой окраски:

– Ты нашёл что искал?

Я замер с пакетом в руке, спиной к нему. Холод от дверцы холодильника вдруг показался леденящим. От него ничего не скроешь. Он не спрашивал «что ты делал». Он знал. Всегда знал.

– Нет, – ответил я так же тихо, почти шёпотом, врезаясь взглядом в полки холодильника, но не видя их. Одно короткое слово, в котором был весь мой ночной провал, вся бесполезная усталость и тлеющее раздражение на самого себя.

Он больше ничего не спросил. Всё его внимание, казалось, было поглощено мерцающей синевой экрана, куда ушла та часть сознания, что обычно была направлена на книгу. Безмолвие снова стало его территорией.

Ровно до того момента, пока сверху не послышались шаги – тяжёлые, мерные, не оставляющие сомнений. Ярослав. Он спустился вниз один.

Я посмотрел туда, к пустому пространству на лестнице. Один. Значит, Аврора всё ещё наверху. Значит, она либо спит, либо… не в состоянии спуститься. Тревога, приглушённая на время, снова кольнула под рёбра острым холодком. Но спрашивать вслух я не стал. Ответ читался в самой осанке Яра – в той сдержанной, бдительной напряжённости, с которой он занял своё место у окна, будто его тело, даже в покое, оставалось щитом, развёрнутым в сторону верхнего этажа. Вопрос был бы лишним. И ответ, скорее всего, был бы тем же, что и вчера: «Она в порядке». А я уже знал, какую цену скрывает за собой эта «норма».

Я молча налил ему чашку кофе – крепкого, чёрного, как он любил, – и поставил на стол рядом с ним. Он кивнул, не глядя. Наше «спасибо» всегда было немногословным.

Сам же я развернулся к плите. Кухня – моя территория. Здесь царили не инстинкты и не магия, а чёткая, предсказуемая логика. Точность рецептов, температура масла, время приготовления – всё подчинялось законам, которые можно было понять и контролировать. Здесь не было места скрипам на чердаке, ядовитым стрелам и невидимым охотницам. Здесь был только запах подрумянивающегося бекона и шипение масла, в которое я аккуратно разбил яйца. Это был маленький, но твёрдый островок порядка в мире, который снова начинал раскалываться по швам.

– Она вернётся. – Арсений неожиданно отложил планшет на подлокотник кресла. Экран погас с тихим щелчком, и его ледяной, пронзительный взгляд перевёлся на Яра. – Это не вероятность. Это вопрос времени. Дня. Возможно, двух.

В комнате повисла тяжёлая, звенящая тишина. Даже шипение масла на плите казалось теперь слишком громким.

Ярослав, сидевший у окна, медленно повернул голову. Его лицо оставалось каменным, но в глубине глаз вспыхнула холодная искра – не страха, а готовности. Готовности к бою, который уже был предрешён.

– Знаю, – ответил он. Одно слово, низкое, как отдалённый раскат грома. В нём не было сомнений. Была лишь признанная неизбежность.

– Вопрос в другом, – продолжил Арсений, его голос оставался ровным, аналитическим, бесстрастным, будто он обсуждал погоду. – За кем ведётся охота. И каковы будут последствия. Воевать с Гильдией напрямую, из-за одного, пусть и наглого, мёртвого охотника… – Он сделал микроскопическую, но очень весомую паузу, дав этим словам просочиться в наше сознание, как медленному яду. – Есть ли в этом стратегический смысл?

У меня по спине пробежал ледяной, точечный холодок, будто кто-то приложил к позвоночнику остриё ножа. Он говорил не о том, стоит ли убивать её. Он говорил о том, что её смерть может быть не решением, а спусковым крючком. Гильдия не прощает потерь. Один мёртвый агент мог потянуть за собой цепочку новых, более серьёзных угроз. Арсений взвешивал не право и не мораль. Он взвешивал цену. И от этой холодной, беспристрастной логики стало ещё страшнее.

Запах еды – хрустящего бекона, сливочного масла и поджаренного хлеба – заполнил всё пространство первого этажа, пробиваясь сквозь атмосферу тяжёлых раздумий. Он действовал безотказно, как самый древний и верный сигнал.

С лестницы послышалось громкое, растянутое зевание, а через мгновение в гостиную ворвался Тимур. Он спустился вниз не шагами, а каким-то шумным, стремительным обвалом энергии.

– Еда! – провозгласил он, широко улыбаясь, его глаза сразу же нашли сковородки. – Наконец-то что-то путное! Я там наверху с ума сходил от запаха.

Я не удержался и хмыкнул. Даже Яр, с мрачным видом, позволил лёгкой, почти невидимой улыбке тронуть уголки губ. Только Арсений бесшумно вздохнул – едва уловимое движение грудной клетки, – и его пальцы снова потянулись к планшету, будто в цифровых лабиринтах скрывался спасительный бастион от этого шумного, бесцеремонного вторжения в его упорядоченный мир. В доме, пусть и ненадолго, воцарилось что-то похожее на обычное утро.

Не хватало только одного человека. Одного самого важного.

Накрывая на стол, я расставил тарелки с той автоматической точностью, которая успокаивала больше, чем любая медитация. Тимур, не дожидаясь, пока все сядут, с характерной для него жадностью тут же приступил к завтраку, словно боялся, что еда испарится.

Взгляд Яра сам собой потянулся наверх, к потолку, за которым она оставалась. Их связь – та самая, двойная печать – с каждым днём нарастала, крепла, как корни старого дуба. Но до прежней, изначальной силы, до того полного, безмолвного понимания, которое было между ними раньше, ещё не вернулось. Что-то в ней всё ещё было зыбким, словно тонкий лёд после оттепели, и он чувствовал это каждой клеткой своего существа. Он не просто ждал – он прислушивался, стоя на страже у этого неустойчивого спокойствия.

Наконец по лестнице послышались шаги. Медленные, осторожные, но её шаги. Аврора. И на минуту леденящее чувство вины внутри меня дрогнуло, отступило перед простым облегчением от того, что она встала, что она здесь.

Но облегчение это оказалось мимолётным. Оно испарилось в тот же миг, когда я её увидел.

Она спускалась, держась за перила, и казалась бледной, почти прозрачной, будто её вырезали из утреннего тумана. Тени под глазами были глубже, движения – замедленными, обдуманными, будто каждое требовало концентрации.