Современная политэкономия
Учебник
Рыбинец А.Г.

© Рыбинец А.Г., 2026

ISBN 978-5-0069-3579-2

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Автор:

Рыбинец Александр Геннадьевич, кандидат экономических наук, доцент кафедры МЭО и внешнеэкономических связей Дипломатической академии МИД России (г. Москва).

Рецензенты:

Ткаченко М. Ф. – доктор экономических наук, профессор, заведующая кафедрой МЭО и внешнеэкономических связей Дипломатической академии МИД России;

Мигранян А. А. – доктор экономических наук, профессор, ведущий научный сотрудник Центра постсоветских исследований Института экономики Российской академии наук.

ВВЕДЕНИЕ

Что такое современная политическая экономия

Современная политическая экономия представляет собой междисциплинарную науку о взаимодействии экономических, политических и социальных факторов в современном обществе, изучающую механизмы распределения власти и ресурсов, институциональную архитектуру экономических систем и траектории их исторического развития.

Это определение подчеркивает фундаментальное отличие от экономической теории. Если экономическая теория фокусируется на механизмах рыночной координации, ценообразовании и оптимизации при заданных ограничениях, то политическая экономия задает вопросы о самих этих ограничениях: кто их устанавливает, чьим интересам они служат, как они изменяются.

Ключевое положение: экономика не развивается сама по себе. Она встроена в политический и социальный контекст, определяется качеством институтов, направляется идеологическими установками и формируется балансом власти между различными социальными группами. Экономический рост, инновации, распределение доходов – все это результат не только действия рыночных сил, но и сознательного политического выбора, институциональной организации, культурных норм.

Современная политическая экономия объединяет несколько уровней анализа. На уровне ценностей и целеполагания она исследует, как идеологические системы определяют направление развития. На уровне институтов она анализирует формальные и неформальные правила, которые структурируют экономическое взаимодействие. На уровне конкретных экономических механизмов она изучает, как эти правила воплощаются в реальных процессах производства, обмена и распределения.

Методологическая архитектура учебника

Учебник выстроен вокруг четырех взаимосвязанных методологических элементов, которые образуют единую аналитическую рамку для понимания современных экономических процессов.

Первый элемент – типология политико-экономических систем, основанная на направлении конвертации между экономическим и политическим капиталом. Предлагаемая типология фокусируется не на форме собственности (частная/государственная) или механизме координации (рынок/план), а на институциональных механизмах взаимодействия экономической и политической власти: какой тип капитала (экономический или политический/административный), является первичным. Это позволяет объяснить сложные гибридные системы.

Капиталократии – это системы, в которых экономический капитал конвертируется в политическую власть. Владельцы капитала используют экономические ресурсы для влияния на политические процессы через финансирование избирательных кампаний, лоббирование, контроль над медиа. Элиты формируются преимущественно через накопление экономического капитала.

Меритократии – это системы, в которых политическая власть обеспечивает контроль над экономическими ресурсами. Государственные должности и партийные позиции открывают доступ к экономическому влиянию через государственные предприятия, регулирование, контроль над стратегическими отраслями. Элиты воспроизводятся через избрание или определение в государственные структуры.

Критически важно понимать: это не бинарная оппозиция, а континуум. Все реальные системы представляют собой гибриды, сочетающие элементы обеих моделей в различных пропорциях. Типология является аналитическим инструментом для понимания институциональных различий, а не идеологической оценкой.

Второй элемент – трехуровневая архитектура анализа, интегрирующая формационный, институциональный и поведенческий подходы на различных временных горизонтах.

Формационный подход (временной горизонт – столетия) анализирует долгосрочные трансформации способов производства и механизмов координации. Учебник предлагает новый подход – смены носителя координации, показывающий эволюцию от традиции к рынку, от рынка к формальным институтам, от институтов к алгоритмам. Это объясняет современные процессы цифровизации и автоматизации как потенциальный формационный сдвиг.

Институциональный подход (временной горизонт – десятилетия) исследует, как формальные и неформальные правила определяют экономическое поведение и результаты. Именно на этом уровне проявляется различие между капиталократиями и меритократиями: обе функционируют в рамках рыночной экономики, но различаются институциональными механизмами взаимодействия власти и капитала.

Поведенческий подход (временной горизонт – годы) объясняет краткосрочную динамику экономических решений с учетом когнитивных ограничений, эвристик, социальных норм. Он показывает, как конкретные агенты действуют в рамках существующих институтов.

Эти три уровня не конкурируют, а дополняют друг друга, обеспечивая комплексное понимание в разных временных масштабах.

Третий элемент – эволюция моделей экономического роста, показывающая трансформацию представлений об источниках развития. Учебник выделяет четыре поколения моделей роста.

Первое поколение (1950—1970-е годы) – факторные модели Солоу-Свана, объясняющие рост накоплением физического капитала и труда. Второе поколение (1980—2000-е годы) – технологические модели эндогенного роста Ромера и Лукаса, показывающие роль инноваций и научных исследований. Третье поколение (2000-е годы – настоящее время) – модели человеческого капитала и институционального качества Беккера, Аджемоглу и Робинсона, демонстрирующие, что образование и качество институтов определяют долгосрочное развитие. Четвертое поколение (2010-е годы – настоящее время) – модели устойчивого и инклюзивного развития, интегрирующие экологические ограничения и социальное неравенство.

Центральный тезис учебника: чем выше уровень развития человеческого капитала, тем выше развитие национальной экономики. Этот тезис подтверждается эмпирическими исследованиями, показывающими, что страны с высокими инвестициями в образование, здравоохранение и научные исследования демонстрируют более высокие темпы экономического роста и лучшие социальные результаты. Человеческий капитал становится ключевым фактором развития в условиях постиндустриальной экономики, основанной на знаниях.

Четвертый элемент – идеология как интегрирующий метауровень, определяющий цели и направление экономического развития. Идеология функционирует не как простая «надстройка» над экономическим базисом, а как активная сила, которая формирует институты, направляет инвестиции и придает смысл экономической деятельности.

Учебник показывает, как идеология работает через пирамиду целеполагания, связывающую цивилизационные ценности с конкретными экономическими механизмами. На вершине находятся глубинные культурные основания – для России это коллективизм, державность, социальная справедливость, историческая память. Эти ценности артикулируются через идеологемы – патриотизм, суверенитет, традиционные ценности. Идеологемы формируют стратегические цели развития. Стратегии воплощаются в институциональной архитектуре и конкретных экономических механизмах.

Либеральная идеология подчеркивает индивидуальную свободу, ограничение государства, защиту частной собственности, открытые рынки. Этатистская идеология акцентирует роль государства в развитии, стратегическом планировании, национальном суверенитете, балансе между индивидуальными и коллективными интересами.

Идеология также объясняет различие между формальной и субстантивной рациональностью. Формальная рациональность означает эффективность средств достижения заданных целей – максимизацию прибыли, минимизацию издержек. Субстантивная рациональность означает разумность самих целей с точки зрения ценностей и смыслов – справедливость, устойчивость, общее благо. Капиталократии тяготеют к формальной рациональности рынка, меритократии – к субстантивной рациональности государственного целеполагания.

Особенности подхода

Учебник отличается от традиционных курсов несколькими ключевыми особенностями. Интегрированная методологическая рамка связывает воедино четыре аналитических элемента в единую систему понимания. Эти элементы не просто сосуществуют, но усиливают друг друга, обеспечивая комплексное понимание современных экономических процессов.

Учебник последовательно двигается от классической политической экономии к современной, показывая преемственность и развитие идей. Работы Адама Смита, Давида Рикардо, Карла Маркса, российских экономистов – Михаила Туган-Барановского, Николая Кондратьева, Александра Чаянова, Станислава Струмилина, Леонида Канторовича – рассматриваются не как исторические артефакты, а как живой источник идей для понимания современности. Классические концепции переосмысливаются в контексте цифровой экономики, платформенного капитализма, технологической фрагментации.

В связи с усилением экономической регионализации и ростом геополитических противоречий, в учебнике предложено ввести понятие «техно-экономические блоки», которое отражает процесс формирования нескольких центров силы и влияния на международной арене, чтобы дать характеристику возникающему мировому устройству, отличному как от изоляции 1930-х годов, так и от гиперглобализации 1990-х.

Техно-экономические блоки представляют собой межнациональные объединения государств, формирующиеся на основе глубокой интеграции в сферах технологий, экономики и безопасности. Они характеризуются общим технологическим пространством с унифицированными стандартами, интегрированными производственными цепочками, согласованной технологической политикой, координацией экономической и оборонной стратегий. Каждый блок имеет трехуровневую структуру. Ядро блока составляют государства с технологическим лидерством, способностью устанавливать стандарты, полными технологическими циклами в критических отраслях. Периферия первого порядка включает страны с высокой степенью технологической интеграции с ядром, участием в общих цепочках создания ценности. Периферия второго порядка – государства, зависимые от технологических решений ядра, интегрированные на уровне среднетехнологичных компонентов.

Учебник также рассматривает цикличность глобализации, показывая чередование фаз интеграции и фрагментации мировой экономики. Анализ охватывает протоглобализацию (1870—1914), деглобализацию межвоенного периода (1914—1945), Бреттон-Вудскую глобализацию (1945—1971), гиперглобализацию (1990—2008) и современную технологическую фрагментацию (2008 – настоящее время).

Геоэкономический анализ включает классические концепции Хартленда (континентальная Евразия как «географическая ось истории» по Маккиндеру) и Римленда (прибрежные пояса Евразии как зоны морского влияния по Спикмену), переосмысленные в контексте современной технологической конкуренции. Контроль над критическими технологиями, цифровыми платформами, производством полупроводников становится новым измерением геополитического противостояния.

Политическая экономия представлена как живая, развивающаяся дисциплина, открытая к новым вызовам и вопросам. Учебник не претендует на окончательные ответы, но предлагает аналитические инструменты для самостоятельного осмысления сложной и быстро меняющейся экономической реальности. Критическое мышление, способность видеть за экономическими процессами политические отношения, институциональные структуры и идеологические системы – вот что стремится развить этот учебник у своих читателей.

Для кого предназначен учебник

Учебник адресован студентам экономических специальностей бакалавриата и магистратуры, аспирантам, преподавателям, а также всем, кто стремится к глубокому пониманию современных экономических процессов.

Для студентов учебник предоставляет систематическое введение в современную политическую экономию, альтернативное стандартным курсам экономической теории. Для аспирантов он служит методологической основой для исследований в области сравнительных экономических систем, институциональной экономики, политической экономии развития. Для исследователей является стимулом к дальнейшему развитию идей в направлениях сравнительного анализа капиталократий и меритократий, институциональной динамики техно-экономических блоков, взаимодействия идеологии и экономических институтов, траекторий развития стран с различным человеческим капиталом. Для практиков в области экономической политики предлагает аналитическую рамку для понимания ограничений и возможностей различных институциональных конфигураций.

РАЗДЕЛ I. ТЕОРЕТИКО-МЕТОДОЛОГИЧЕСКИЕ ОСНОВЫ СОВРЕМЕННОЙ ПОЛИТИЧЕСКОЙ ЭКОНОМИИ

ЧАСТЬ I: КОНЦЕПТУАЛЬНЫЕ ОСНОВЫ ДИСЦИПЛИНЫ

ГЛАВА 1. ПРЕДМЕТ И МЕТОД СОВРЕМЕННОЙ ПОЛИТИЧЕСКОЙ ЭКОНОМИИ

Современная политическая экономия переживает период фундаментальной методологической трансформации. В отличие от периодов доминирования единых парадигм, она представляет собой пространство сосуществования и диалога различных теоретических перспектив, интегрируя классическое наследие с инновационными подходами к анализу сложных социально-экономических процессов XXI века. Эта глава закладывает концептуальные основы для последующего изучения политической экономии, раскрывая её предмет, методологические принципы и место в системе общественных наук.

1.1. Современная политическая экономия в системе общественных наук

Политическая экономия как общественная наука обладает уникальной методологической позицией, объединяя концепции различных областей знания для комплексного понимания социально-экономических процессов. Это не случайное сочетание дисциплин, а необходимое условие адекватного анализа современных экономических явлений, которые невозможно понять через призму одной теоретической перспективы.

Определение и сущность дисциплины

В научной литературе существует множество подходов к определению современной политической экономии, отражающих различные исследовательские традиции и теоретические школы. Обобщая различные точки зрения, можно сформулировать следующее определение:

Современная политическая экономия представляет собой междисциплинарную науку о взаимодействии экономических, политических и социальных факторов в современном обществе, изучающую механизмы распределения власти и ресурсов, институциональную архитектуру экономических систем и траектории их исторического развития.

Это определение подчеркивает ключевые характеристики дисциплины. Междисциплинарность означает, что современная политическая экономия не ограничивается узко экономическим анализом, но интегрирует достижения смежных общественных наук для получения более полной картины социально-экономической реальности. Фокус на взаимодействии факторов отражает понимание того, что экономические процессы не происходят в вакууме, а формируются сложным переплетением экономических интересов, политических решений и социальных норм.

Внимание к распределению власти и ресурсов выделяет политическую экономию среди других экономических дисциплин, сосредоточенных преимущественно на эффективности, игнорируя вопросы справедливости и власти. Институциональная перспектива признает, что правила и организационные структуры определяют экономическое поведение и результаты не менее существенно, чем технологии или ресурсы. Историческое измерение подчеркивает, что современное состояние экономики невозможно понять без учета предшествующих траекторий развития и зависимости от предшествующего развития.

Место политической экономии в системе общественных наук определяется её способностью объединять различные аналитические перспективы. Экономическая теория предоставляет инструменты для анализа производства, распределения и обмена ресурсов, моделирования рыночных механизмов и оценки эффективности экономических решений. Политология вносит понимание механизмов формирования политических решений, функционирования институтов власти, взаимодействия групп интересов и динамики политических процессов. Социология объясняет социальные структуры и стратификацию, культурные нормы и их влияние на экономическое поведение, механизмы социальной мобильности и воспроизводства неравенства.

История предоставляет контекст для понимания эволюции экономических систем, демонстрирует разнообразие институциональных конфигураций и помогает выявить долгосрочные тенденции развития. Право определяет институциональные рамки экономической деятельности, механизмы защиты собственности и контрактных отношений, регулятивные режимы. Философия задает базовые вопросы о целях экономического развития, справедливости распределения, природе рациональности и пределах государственного вмешательства.

Объект и предмет исследования

Важно различать объект и предмет исследования современной политической экономии, поскольку это определяет границы дисциплины и её специфический вклад в систему общественного знания.

Объектом исследования современной политической экономии выступает вся система взаимодействия экономических, политических и социальных факторов в современном обществе. Это означает, что политическая экономия рассматривает не изолированные экономические процессы, а целостную систему социально-экономических отношений во всей их сложности и взаимозависимости. Экономика не существует отдельно от политики и общества – она встроена в институциональную среду, формируется политическими решениями и воспроизводит социальные структуры.

К предмету изучения современной политической экономии относятся различные аспекты этой системы взаимодействий. Механизмы распределения власти и ресурсов в обществе составляют центральное ядро политико-экономического анализа. Это включает изучение того, кто контролирует экономические ресурсы, как этот контроль осуществляется и воспроизводится, какие политические механизмы обеспечивают или ограничивают этот контроль, какие социальные последствия имеет существующее распределение власти.

Институциональная архитектура экономических систем представляет собой систему формальных и неформальных правил, определяющих экономическое поведение: правовые нормы, регулирующие собственность и контракты, политические институты, определяющие экономическую политику, социальные нормы, влияющие на экономические решения, организационные структуры, координирующие экономическую деятельность.

Политико-экономические процессы принятия решений охватывают анализ того, как формируется экономическая политика, какие группы интересов влияют на принятие решений, какова роль экспертного знания и идеологии, каковы механизмы имплементации политических решений. Динамика экономических систем и их трансформации включают изучение источников экономического роста и развития, причин экономических кризисов и их последствий, механизмов институциональных изменений, траекторий исторического развития и зависимости от предшествующего развития. Глобальные экономические взаимодействия и геополитика охватывают анализ международных экономических отношений и их политических детерминант, формирования региональных экономических блоков, механизмов экономического доминирования и зависимости, геоэкономической конкуренции сверхдержав.

1.2. Эволюция предмета политэкономии: от классических подходов к современным подходам

Предмет политической экономии исторически эволюционировал, отражая изменения в экономической реальности и развитие теоретических подходов. Понимание этой эволюции необходимо для осознания современного состояния дисциплины и перспектив её дальнейшего развития.

В период возникновения политической экономии, связанный с развитием капитализма в XVI – XVIII веках, объект изучения включал процессы производства, распределения и обмена материальными благами в условиях формирующейся рыночной экономики. Предметом анализа преимущественно являлись источники богатства наций, законы развития капиталистического производства, роль государства в экономическом развитии, формирование новых экономических отношений и институтов. Ранние представители политической экономии, такие как Антуан де Монкретьен, впервые употребивший термин «политическая экономия» в 1615 году, и меркантилисты, фокусировались на роли государства в накоплении богатства.

Классическая политическая экономия, начиная с работы Адама Смита «Исследование о природе и причинах богатства народов» (1776), существенно расширила предметную область. Объектом изучения стали процессы производства, торговли, роста богатства и накопления капитала в условиях развитого рыночного хозяйства. Предмет анализа включал учение о рыночной экономике и механизмах «невидимой руки», законы, определяющие стоимость товаров и распределение доходов, условия экономического роста, теорию международной торговли и сравнительных преимуществ. Адам Смит заложил основы систематического экономического анализа, показав, как индивидуальное преследование собственного интереса в условиях конкуренции ведёт к общественному благосостоянию.

Карл Маркс радикально трансформировал политическую экономию, поместив в центр анализа проблему власти и эксплуатации. В «Капитале» (1867) он показал, что за внешне нейтральными экономическими отношениями скрываются отношения власти между классами. Как отмечал Маркс, «капитал – это не вещь, а общественное отношение между людьми, опосредованное вещами» (Маркс, 1867, т. 1, с. 784). Это определение подчеркивает социальную природу капиталистических отношений и невозможность их адекватного анализа чисто экономическими инструментами.

Российская экономическая мысль конца XIX – начала XX века внесла оригинальный вклад в развитие политической экономии. Михаил Иванович Туган-Барановский в «Русской фабрике в прошлом и настоящем» (1898) провел глубокий анализ становления капиталистических отношений в России, выявив их специфические черты по сравнению с западной моделью. Александр Васильевич Чаянов в исследовании «Организация крестьянского хозяйства» (1925) разработал оригинальную теорию семейно-трудового хозяйства, альтернативную как капиталистической, так и социалистической модели, показав, что экономическое поведение определяется не только стремлением к максимизации прибыли, но и специфической логикой семейного производства.

Неоклассическая экономическая теория конца XIX – начала XX века сместила фокус с производственных отношений на индивидуальное поведение и рыночные механизмы. Объектом изучения стали поведение потребителей и предпринимателей, рыночное равновесие и ценообразование. Предмет анализа включал рациональные модели поведения, теорию предельной полезности, механизмы формирования спроса и предложения, условия общего равновесия. Хотя неоклассический подход предоставил мощный аналитический инструментарий, его абстрагирование от институтов, власти и истории вызвало критику со стороны институциональной экономики и политической экономии.

Современная политическая экономия представляет собой возвращение к широкому пониманию предмета, характерному для классической политической экономии, но на новом уровне теоретической и методологической сложности. Объект изучения включает все аспекты экономической жизни в их взаимосвязи: институциональные структуры, социальную справедливость, устойчивое развитие, роль государства, финансовые рынки, макроэкономические процессы, международные экономические отношения. Предмет анализа охватывает проблемы неравенства и распределения власти, экологические императивы и пределы роста, технологические изменения и цифровую трансформацию, геополитическую фрагментацию и формирование техно-экономических блоков.

Таким образом, эволюция предмета отражает расширение и углубление понимания экономических процессов, преодоление узко экономического детерминизма и признание сложной взаимосвязи экономики, политики и общества.

1.3. Междисциплинарный характер исследований

Центральной методологической особенностью современной политической экономии является междисциплинарность – интеграция теоретических концепций, аналитических инструментов и эмпирических методов различных общественных наук для более полного и адекватного понимания сложных социально-экономических процессов.

Междисциплинарный подход в научных исследованиях предполагает выход за рамки одной дисциплины и использование концепций и методов различных областей знания. Это не механическое сложение различных дисциплинарных вкладов, а формирование нового синтетического знания, качественно отличающегося от простой суммы составляющих частей. Такой подход необходим для понимания взаимодействия социально-экономических и политических факторов современного общества, поскольку реальные процессы не укладываются в границы отдельных дисциплин и требуют комплексного анализа.

Методология современной политической экономии

Методология современной политической экономии включает инструменты и методы различных дисциплин, каждая из которых вносит специфический вклад в понимание социально-экономических процессов.

Из экономики заимствуются модели равновесия, позволяющие анализировать условия стабильного функционирования экономических систем, анализ спроса и предложения для понимания рыночных механизмов, теория игр для исследования стратегических взаимодействий экономических агентов, эконометрические методы для эмпирической проверки теоретических гипотез, анализ эффективности и оптимизационные модели для оценки экономических решений. Василий Васильевич Леонтьев, получивший Нобелевскую премию по экономике в 1973 году за разработку метода «затраты-выпуск», продемонстрировал, как количественные методы могут быть использованы для анализа межотраслевых связей и структуры экономики.

Из политологии приходят методы анализа политических режимов и институтов, теория демократии и демократических процедур, исследование групп интересов и лоббизма, анализ политических процессов и выборов, теория государства и бюрократии. Мансур Олсон в работе «Логика коллективного действия» (1965) применил экономический анализ к политическим процессам, показав, почему малые организованные группы интересов часто доминируют над диффузными интересами большинства.

Из социологии заимствуются концепции социальной стратификации и мобильности, анализ социальных сетей и их роли в экономических процессах, теория социального капитала, исследование культурных норм и их влияния на экономическое поведение, методы качественного анализа для понимания субъективных смыслов экономических действий. Марк Грановеттер в работе «Экономическое действие и социальная структура» (1985) показал, что экономические транзакции «укоренены» в социальных отношениях и не могут быть поняты в отрыве от них.

Из истории приходит сравнительный исторический анализ, позволяющий выявить общие закономерности и специфические траектории развития, метод исторических кейсов для детального изучения ключевых трансформаций, концепция зависимости от предшествующего развития для понимания устойчивости институтов, анализ долгосрочных исторических трендов. Дуглас Норт, лауреат Нобелевской премии по экономике 1993 года, в работе «Институты, институциональные изменения и функционирование экономики» (1990) показал, как исторически сложившиеся институты определяют траектории экономического развития.

Из права заимствуются методы правового анализа экономических институтов, теория контрактов и трансакционных издержек, анализ регулятивных режимов, сравнительное правоведение для понимания разнообразия институциональных решений. Рональд Коуз в работе «Природа фирмы» (1937) показал, как правовые институты влияют на структуру экономической организации через механизм трансакционных издержек.

Из психологии заимствуются когнитивные модели принятия решений, анализ эвристик и систематических искажений, изучение влияния эмоций на экономическое поведение, экспериментальные методы исследования, нейроэкономические подходы. Даниэль Канеман и Амос Тверски в работах по поведенческой экономике (1970-е-1990-е гг.) продемонстрировали, что реальное экономическое поведение систематически отклоняется от модели рационального выбора, и эти отклонения предсказуемы и поддаются анализу. Канеман получил Нобелевскую премию по экономике в 2002 году за интеграцию психологических исследований в экономическую науку, показав, что люди используют простые эвристики (правила большого пальца) при принятии решений в условиях неопределенности, что приводит к систематическим когнитивным искажениям.

Из антропологии приходит понимание разнообразия экономических практик в различных культурах, роли традиций и обычаев в экономической жизни, нерыночных форм обмена и распределения, культурных оснований экономических институтов. Карл Поланьи в работе «Великая трансформация» (1944) продемонстрировал, что модель homo economicus представляет собой исторически специфическую конструкцию, характерную для рыночной экономики Нового времени, но не универсальную характеристику человеческой природы. В традиционных обществах экономическое поведение регулировалось реципрокностью, перераспределением и домашним хозяйством, а не рыночным обменом и индивидуальной максимизацией прибыли. Это показывает, что экономические институты укоренены в культурных практиках и социальных нормах.

Такая интеграция различных методологических подходов позволяет современной политической экономии анализировать сложные социально-экономические процессы во всей их многомерности, избегая редукционизма отдельных дисциплин и формируя более адекватное понимание реальности.

Конкретные методы политэкономического анализа

Современная политическая экономия разработала специфический набор методов исследования, которые отличаются от методов чистой экономической теории или политологии фокусом на взаимодействии власти, институтов и экономических процессов.

Методы анализа власти и распределения ресурсов занимают центральное место в политэкономическом исследовании. Эконометрический анализ концентрации экономической власти использует индексы Херфиндаля-Хиршмана для измерения рыночной концентрации, коэффициенты Джини и децильные соотношения для анализа неравенства доходов и богатства, регрессионный анализ для выявления связи между политическими институтами и экономическим неравенством. Сетевой анализ элит и групп влияния картографирует связи между экономическими и политическими элитами, выявляет структуру корпоративных сетей и переплетенных директоратов, анализирует лоббистские сети и механизмы влияния, использует методы социальных сетей для выявления ключевых акторов и брокеров. Например, исследования переплетенных директоратов в США показывают, как небольшое число индивидов одновременно заседает в советах директоров множества корпораций, создавая сеть экономической власти.

Институциональный анализ фокусируется на изучении правил и их влияния на экономические результаты. Качественный сравнительный анализ (QCA) позволяет систематически сравнивать институциональные конфигурации разных стран, выявлять необходимые и достаточные условия для определенных результатов, анализировать комбинации институциональных факторов. Метод исторических критических точек (critical junctures) изучает моменты фундаментального институционального выбора, анализирует последствия этих выборов для дальнейшего развития, выявляет механизмы path dependence и институциональной инерции. Метод отслеживания процессов (process tracing) детально реконструирует последовательность событий и решений, выявляет каузальные механизмы институциональных изменений, прослеживает, как политические решения трансформируются в экономические результаты. Владимир Полтерович использовал эти методы для анализа трансплантации институтов в постсоветских странах, показав, почему одни и те же формальные институты приводили к разным результатам.

Политико-экономический кейс-стади отличается от обычного кейс-анализа фокусом на взаимодействии политических и экономических факторов. Сравнительные кейсы институциональных конфигураций сопоставляют, как разные страны решают одинаковые экономические проблемы, анализируют роль политических факторов в формировании институтов, выявляют механизмы успеха и провала реформ. Исторические кейсы трансформаций изучают великие экономические трансформации (индустриализация, переходные экономики), анализируют взаимодействие экономических и политических кризисов, прослеживают долгосрочные последствия политических решений. Например, сравнительные кейсы приватизации в России и Китае показывают, как различия в политических институтах и последовательности реформ привели к радикально разным результатам.

Методы анализа идеологии и дискурса позволяют изучать, как идеи и нарративы формируют экономическую политику. Дискурс-анализ экономических нарративов исследует, как экономические проблемы конструируются в публичном дискурсе, анализирует конкуренцию различных идеологических интерпретаций, выявляет связь между дискурсивными и политическими решениями. Контент-анализ политических документов систематически изучает программы партий и правительственные документы, выявляет идеологические приоритеты через частоту упоминаний тем, прослеживает эволюцию экономических идеологий во времени. Анализ идеологических оснований институтов реконструирует связь между цивилизационными ценностями и институтами, показывает, как идеология встроена в формальные правила, выявляет противоречия между импортированными институтами и местными идеологиями.

Сравнительный историко-институциональный анализ комбинирует исторический и институциональный подходы для понимания траекторий развития. Метод сравнительных исследований (Most Similar Systems Design) сравнивает страны с похожими характеристиками, но разными результатами, для выявления критических различий. Метод сравнительных исследований (Most Different Systems Design) сравнивает страны с разными характеристиками, но похожими результатами, для выявления общих факторов. Дарон Аджемоглу и Джеймс Робинсон использовали сравнительно-исторический метод для анализа различий между инклюзивными и экстрактивными институтами в работе «Почему одни страны богатые, а другие бедные» (2012), сопоставляя исторические траектории десятков стран.

Интеграция количественных и качественных методов является отличительной чертой политэкономического анализа. Метод исследований, при котором сочетаются качественные и количественные методы в одном исследовании (Mixed methods research) комбинирует статистический анализ больших выборок для выявления общих закономерностей, качественные методы для понимания каузальных механизмов, используя триангуляцию данных для взаимной проверки выводов. Например, исследование влияния институциональных трансформаций на экономический рост может использовать панельную регрессию для выявления корреляций, детальные данные успешных и неуспешных изменений для понимания механизмов, исторический анализ для выявления долгосрочных эффектов.

Анализ больших данных в политической экономии открывает новые возможности для изучения власти и неравенства. Анализ цифровых следов позволяет изучать патронажные сети через данные о государственных контрактах, выявлять коррупционные схемы через аномалии в данных, анализировать географию экономической власти через пространственные данные. Машинное обучение применяется для предсказания институциональных кризисов, классификации политико-экономических систем, выявления скрытых схем в политико-экономических данных. Текстовый анализ больших корпусов документов автоматически классифицирует идеологическую ориентацию политических речей, выявляет эволюцию экономического дискурса, анализирует влияние идей на политические решения.

Эти методы не применяются изолированно, а комбинируются в зависимости от исследовательской задачи, создавая методологический плюрализм современной политической экономии. Ключевое отличие от методов других дисциплин – постоянный фокус на власти, институтах и их взаимодействии с экономическими процессами.

Примеры междисциплинарных исследований

Междисциплинарный характер современной политической экономии наиболее ярко проявляется в конкретных исследованиях, интегрирующих различные теоретические и методологические подходы для анализа сложных социально-экономических процессов.

Исследование экономического неравенства и его последствий требует интеграции экономического анализа распределения доходов и богатства, социологического исследования социальной стратификации и мобильности, политологического анализа влияния неравенства на политические процессы, психологического изучения восприятия справедливости и относительной депривации, исторического анализа долгосрочной динамики неравенства. Томас Пикетти в работе «Капитал в XXI веке» (2013) продемонстрировал продуктивность такого междисциплинарного подхода, соединив экономический анализ долгосрочной динамики неравенства с историческим исследованием институциональных изменений и политологическим анализом факторов, определяющих налоговую политику. Его работа показала, что неравенство не является результатом действия естественных экономических законов, но определяется политическими решениями и институциональной структурой общества.

Изучение экономических кризисов предполагает экономический анализ макроэкономических дисбалансов и финансовых механизмов, политологическое исследование процессов принятия решений в кризисных ситуациях, социологический анализ социальных последствий кризисов, психологическое изучение массовой паники и изменений в экономическом поведении, институциональный анализ регулятивных режимов и их провалов. Например, Хайман Мински в работах по теории финансовой нестабильности (1970-е-1990-е гг.) показал, что финансовые кризисы не являются внешними шоками, а эндогенно порождаются функционированием капиталистической экономики через постепенное накопление рисков в периоды стабильности. Его подход интегрировал анализ финансовых институтов, психологии инвесторов и макроэкономической динамики, предвосхитив многие аспекты финансового кризиса 2008 года.

Анализ институциональных реформ в переходных экономиках требует экономического анализа либерализации и приватизации, политологического исследования борьбы групп интересов и формирования коалиций, социологического изучения трансформации социальной структуры, исторического анализа предшествующих траекторий развития, культурологического анализа совместимости импортируемых институтов с местными традициями. Владимир Маурицевич Полтерович в работе «Трансплантация экономических институтов» (2001) показал, что механический перенос институтов из одной страны в другую часто приводит к дисфункциям, поскольку эффективность институтов зависит от институциональной среды, культурных норм и предшествующего развития.

1.4. Институциональный подход как методологическая основа

Институциональный подход образует методологический фундамент современной политической экономии, предлагая концептуальную рамку для анализа того, как правила в обществе формируют экономическое поведение и результаты.

Институты – это формальные и неформальные правила, регулирующие взаимодействия между людьми, а также механизмы принуждения к их исполнению. Как писал Дуглас Норт, «институты – это правила игры в обществе, или, выражаясь более формально, созданные человеком ограничительные рамки, которые организуют взаимоотношения между людьми» (Норт, 1990, с. 3). Институты структурируют экономическую жизнь, создавая систему стимулов и ограничений, определяющих поведение индивидов и организаций.

Формальные институты включают писаные правила – конституции, законы, соглашения, права собственности. Они кодифицированы в правовых документах, обеспечиваются государственной властью и могут быть изменены через официальные процедуры. Примерами являются корпоративное законодательство, регулирующее структуру управления компаниями, антимонопольное законодательство, определяющее границы конкуренции, трудовое право, регламентирующее отношения работников и работодателей.

Неформальные институты представляют собой неписаные правила – социальные нормы, культурные традиции, этические кодексы, деловые практики. Они передаются через социализацию и культурные механизмы, обеспечиваются социальным давлением и репутационными эффектами. Неформальные институты часто оказываются более устойчивыми, чем формальные, поскольку укоренены в культуре и повседневных практиках. Примерами служат нормы доверия в деловых отношениях, практика дарения подарков в азиатских деловых культурах, традиции взаимопомощи в локальных сообществах.

Взаимодействие формальных и неформальных институтов определяет реальное функционирование экономики. Формальные правила могут оказаться неэффективными, если они противоречат укоренившимся неформальным нормам.

Институциональные ловушки представляют собой устойчивые неэффективные институты, которые воспроизводятся, несмотря на их неполноценность для общества в целом. Механизмы, поддерживающие институциональные ловушки, включают эффекты координации (когда индивидам невыгодно менять поведение в одиночку), эффекты обучения (накопленные навыки использования существующих институтов), эффекты сопряжения (институты связаны с другими элементами системы), культурную инерцию (укорененность в ценностях и нормах). Примером институциональной ловушки служит широкое распространение в России бартерных сделок и взаимозачетов в 1990-е годы, которые воспроизводились, даже когда макроэкономические условия стабилизировались.

Зависимость от предшествующего развития (path dependence) означает, что текущие институциональные конфигурации определяются историческими траекториями развития. Однажды принятые институциональные решения создают самоусиливающиеся процессы, которые делают отклонение от выбранного пути все более затратным. Это объясняет, почему страны с похожими начальными условиями могут развиваться по очень разным траекториям, и почему институциональные изменения часто носят характер постепенной эволюции, а не радикальной трансформации.

Институциональный подход показывает, что экономическое развитие не является автоматическим результатом накопления физического и человеческого капитала, но зависит от качества институтов, определяющих, как эти ресурсы используются. Это делает институциональный анализ центральным элементом современной политической экономии и связывает его с типологией капиталократий и меритократий, которые представляют собой различные институциональные конфигурации организации власти и экономики.

1.5. Специфика политэкономического метода

Политэкономический метод отличается от подходов других экономических дисциплин целым рядом специфических характеристик, которые определяют его аналитические возможности и ограничения.

Холизм – рассмотрение экономики как целостной системы, встроенной в более широкий социальный и политический контекст. В отличие от методологического индивидуализма неоклассической экономики, политическая экономия признает, что целое обладает свойствами, не сводимыми к сумме частей. Экономические процессы невозможно понять, изолируя их от политических и социальных структур. Системные свойства, возникающие из взаимодействия элементов, часто оказываются более важными для понимания экономической динамики, чем характеристики отдельных агентов.

Историзм – признание того, что экономические процессы и институты исторически специфичны и не могут быть поняты вне исторического контекста. Политическая экономия отказывается от поиска универсальных законов, одинаково применимых во все эпохи и во всех обществах. Вместо этого она исследует, как конкретные институциональные конфигурации возникают, эволюционируют и трансформируются в определенных исторических условиях. Николай Дмитриевич Кондратьев в работе «Большие циклы конъюнктуры» (1925) показал, что экономическая динамика подчиняется долгосрочным циклам, каждый из которых характеризуется специфической технологической и институциональной структурой.

Внимание к власти и конфликту – в отличие от неоклассической экономики, которая предполагает гармонию интересов через рыночные механизмы, политическая экономия признает центральную роль власти и конфликта в экономических процессах. Распределение ресурсов и доходов не является нейтральным техническим процессом, но отражают баланс власти между различными группами. Институты не обязательно эффективны – они часто служат интересам доминирующих групп, даже если это снижает общую эффективность. Политическая экономия изучает, как власть влияет на экономические результаты и как экономическая власть трансформируется в политическое влияние.

Методологический плюрализм – готовность использовать различные теоретические подходы и методы в зависимости от исследовательской задачи. Современная политическая экономия не стремится к единой всеобъемлющей теории, но признает, что разные подходы выделяют различные аспекты сложной реальности. Формационный анализ полезен для понимания долгосрочных исторических трансформаций, институциональный подход – для анализа средне – и краткосрочной динамики, поведенческая экономика – для понимания механизмов принятия решений.

Нормативная рефлексивность – в отличие от позитивистской идеи ценностно-нейтральной науки, политическая экономия признает, что исследователь неизбежно занимает определенную нормативную позицию. Выбор объекта исследования, теоретической рамки, интерпретация результатов всегда отражают ценностные ориентации. Современная политическая экономия не скрывает свои нормативные основания, но делает их явными и открытыми для критического обсуждения. Критическая политическая экономия требует постоянной рефлексии относительно того, чьи интересы обслуживают те или иные теории и политики.

Релевантность – ориентация на решение реальных проблем, а не только на академические дискуссии. Политическая экономия должна быть полезной для понимания и решения актуальных социально-экономических проблем: неравенства, экологических кризисов, технологических трансформаций, геополитической конкуренции. Это не означает отказа от теоретической строгости, но требует связи теории с практикой.

Строгость – при всей широте подходов, сохранение требований к логической последовательности аргументации, эмпирической обоснованности выводов, прозрачности методов. Методологический плюрализм не означает отказа от научной строгости. Различные подходы должны соответствовать стандартам научного исследования: прозрачность предпосылок, логическая последовательность выводов, эмпирическая проверяемость гипотез, возможность критики и опровержения.

Интердисциплинарность – активное использование достижений смежных дисциплин при сохранении собственной теоретической идентичности. Политическая экономия интегрирует концепции и методы экономики, политологии, социологии, истории, но не растворяется в них, сохраняя фокус на взаимодействии экономики и политики, на проблемах власти и распределения.

Эти принципы отличают методологию современной политической экономии от более узкого подхода мейнстримной экономической теории, делая политическую экономию более гибкой и адаптивной к сложности изучаемых феноменов, но и более требовательной к исследователю, который должен владеть широким спектром теоретических подходов и методов анализа.

1.6. Методологическая архитектура учебника и новый подход

Методологическая архитектура настоящего учебника базируется на четырех взаимосвязанных элементах, которые образуют единую аналитическую рамку для понимания современной политической экономии. Эти элементы обобщают различные теоретические традиции и предоставляют инструменты для анализа сложных социально-экономических процессов на различных уровнях абстракции и временных горизонтах.

Типология капиталократий и меритократий

Первым центральным элементом методологической архитектуры является типология политико-экономических систем, основанная на направлении конвертации между экономическим и политическим капиталом. Предлагаемая типология фокусируется не на форме собственности (частная/государственная) или механизме координации (рынок/план), а на институциональных механизмах взаимодействия экономической и политической власти.

Капиталократии (от лат. capitalis – «главный, доминирующий» и древнегреч. κράτος – «власть, правление») представляют собой системы, в которых экономический капитал конвертируется в политическую власть. Владельцы капитала используют экономические ресурсы для влияния на политические процессы через финансирование избирательных кампаний, лоббирование, контроль над медиа и другие механизмы. Элиты формируются преимущественно через накопление экономического капитала, который затем обеспечивает доступ к политическому влиянию. Примерами являются США, где корпорации и богатые индивиды играют ключевую роль в финансировании политики, большинство западноевропейских стран с различными вариациями модели.

Меритократии (от лат. meritus – «достойный» и древнегреч. κράτος – «власть, правление») представляют собой системы, в которых политическая власть обеспечивает контроль над экономическими ресурсами. Государственные должности и политический статус открывают доступ к экономическому влиянию и управлению. Элиты формируются через политические механизмы отбора и продвижения: партийную иерархию, государственную службу или военные структуры. Примерами являются Китай с системой отбора через Коммунистическую партию, Сингапур с особым устройством государственной службы, Россия, с государственно-центричным устройством: государственные институты в России выполняют интеграционную, мобилизационную и регулятивную функции; государство объединяет и скрепляет многонациональный народ, хранит уникальный исторический опыт предков; государство выступает системообразующей ценностью.

Важно подчеркнуть, что это деление представляет собой спектр, а не бинарную оппозицию. Реальные системы являются гибридами, сочетающими элементы обоих типов в различных пропорциях. Во всех капиталократиях существуют механизмы политического контроля над экономикой, а во всех меритократиях присутствуют элементы экономического влияния на политику. Различие заключается в доминирующем направлении конвертации и институциональных механизмах, которые его обеспечивают.

Эта типология позволяет анализировать различия между странами не через упрощенную оппозицию рынка и государства, а через более сложную концепцию взаимодействия экономической и политической власти. Она также связана с различными идеологическими основаниями: капиталократии базируются на либеральных принципах ограничения государства и приоритета индивидуальной свободы, тогда как меритократии опираются на этатистские идеи о направляющей роли государства и приоритете коллективных целей.

Трехуровневая архитектура анализа

Вторым центральным элементом методологической архитектуры является трехуровневая система анализа, объединяющая формационный, институциональный и поведенческий подходы. Эти три уровня соответствуют различным временным горизонтам и степеням агрегации, позволяя анализировать экономические процессы в их полной сложности.

Координационый подход к формациям фокусируется на долгосрочных исторических трансформациях, охватывающих столетия. В отличие от классического марксистского подхода, сосредоточенного на отношениях собственности и противоречии между производительными силами и производственными отношениями, в данном учебнике используется авторский подход, основанный на принципе смены носителя координации как фундаментальном механизме исторического развития. Этот подход анализирует формации через призму того, кто или что является ключевым узлом контроля над координацией человеческих усилий в обществе.

Выделяются пять фундаментальных архетипов формаций, каждый из которых характеризуется специфическим механизмом координации экономической деятельности. Органическая формация (власть как традиция) опирается на встроенные в общину обычаи и ритуалы как механизм координации. Персонифицированно-иерархическая формация (власть как личность) концентрирует координацию в руках конкретных властителей – вождей, монархов, феодальных сеньоров. Нормативно-институциональная формация (власть как закон) деперсонализирует координацию через формальные институты, правовые нормы и рыночные механизмы; именно в рамках этой формации существуют современные капиталократии и меритократии как различные институциональные конфигурации. Информационно-сетевая формация (власть как алгоритм) передаёт значительную часть координационных функций цифровым платформам и искусственному интеллекту. Техно-синтетическая формация (власть как система) представляет гипотетическое будущее, где координация осуществляется комплексными ИИ-системами.

Логика смены формаций объясняется ростом сложности общества, требующим всё более мощных механизмов координации. Численный рост населения, географическое расширение экономического пространства, усложнение разделения труда, развитие технологий увеличивают количество взаимодействий, которые необходимо координировать. Когда существующий механизм достигает пределов эффективности, создаются объективные предпосылки для перехода к новому типу организации. Главное противоречие XXI века формулируется как несоответствие между скоростью развития техносистем (искусственный интеллект, автоматизация, биотехнологии) и способностью человеческих институтов адаптироваться к этим изменениям.

Координационный подход к формациям позволяет рассмотреть фундаментальные трансформации механизмов координации экономической деятельности, глобальные переходы между различными типами организации общества, долгосрочные противоречия, создающие предпосылки для системных трансформаций. Анализ эффективен для ретроспективного объяснения произошедших изменений и идентификации текущих противоречий, но не обладает пророческой силой предсказания конкретных сценариев будущего – он предоставляет инструменты для размышления о возможных траекториях развития.

Институциональный подход концентрируется на средне – и краткосрочной динамике, охватывающей десятилетия. Он анализирует правила в экономике – формальные законы и неформальные нормы, которые структурируют экономическое поведение. Институциональный анализ изучает, как различные конфигурации институтов влияют на экономические результаты, почему одни институты эффективны, а другие нет, как происходят институциональные изменения. Временной горизонт институционального анализа составляет десятилетия, он изучает эволюцию правовых систем, регулятивных режимов, организационных форм.

Поведенческий подход фокусируется на краткосрочных процессах принятия решений индивидами и организациями. Он анализирует, как люди реально принимают экономические решения в условиях ограниченной рациональности, когнитивных искажений и социального влияния. Поведенческий анализ показывает, что экономическое поведение часто систематически отклоняется от модели рационального выбора, и эти отклонения предсказуемы. Временной горизонт поведенческого анализа составляет дни и месяцы, он изучает механизмы принятия потребительских и инвестиционных решений, формирование ожиданий.

Эти три уровня дополняют друг друга, образуя целостную картину экономических процессов. Формационный анализ помогает объяснить фундаментальную логику исторического развития, институциональный анализ показывает, как эта логика реализуется через конкретные правила и организации, поведенческий анализ раскрывает микромеханизмы, через которые институты влияют на решения людей. Выбор уровня анализа зависит от исследовательской задачи и временного горизонта изучаемых процессов.

Эволюция моделей экономического роста

Третьим центральным элементом методологической архитектуры является концепция эволюции моделей экономического роста, которая показывает историческую трансформацию представлений об источниках и механизмах экономического развития. Эта эволюция отражает не только прогресс экономической науки, но и реальные изменения в факторах, определяющих экономический рост.

Поколение 1: Факторные модели роста (1950-1970-е) отвечали на вопрос «ЧТО?». Они фокусировались на количестве ресурсов как источнике роста – физическом капитале (машины, оборудование, инфраструктура), трудовых ресурсах (количество работников), природных ресурсах (земля, полезные ископаемые). Модели Харрода-Домара и Солоу показывали, что рост определяется накоплением капитала и ростом населения. Эти модели отражали реальность эпохи послевоенного восстановления и индустриализации развивающихся стран, когда главной задачей было накопление производственных мощностей. Идеологическая основа – модернизационная идеология ускоренной индустриализации.

Поколение 2: Технологические модели роста (1980-2000-е) отвечали на вопрос «КАК?». Они признали, что не количество ресурсов, а способ их использования определяет рост. Эндогенные модели роста (Ромер, Лукас, Агион и Хоуитт) поместили в центр анализа технологический прогресс, инновации и исследования, эффекты обучения и накопления знаний, положительные экстерналии от инноваций. Эти модели отражали реальность эпохи информационно-технологической революции, когда успешные экономики инвестировали в исследования и разработки (R&D) и высокотехнологичные отрасли. Идеологическая основа – неолиберальная идеология инноваций и технологического предпринимательства.

Поколение 3: Модели человеческого капитала (2000-е – настоящее) отвечали на вопрос «КТО?». Они признали, что технологии создаются людьми, и качество человеческого капитала критично. Современные модели роста включают образование и профессиональные навыки, здоровье и продолжительность жизни, креативность и способность к инновациям, социальный капитал и институты. Эмпирические исследования показали, что страны с одинаковым физическим капиталом и технологиями демонстрируют разные темпы роста в зависимости от качества человеческого капитала и институтов. Идеологическая основа – социал-демократическая идеология инвестиций в человека и инклюзивного роста.

Поколение 4: Модели устойчивого развития (2010-е – настоящее) начинают отвечать на вопрос «ЗАЧЕМ и в каких пределах?». Они признают планетарные границы роста и необходимость согласования экономического развития с экологическими императивами. Модели включают природный капитал и экосистемные услуги, углеродные ограничения и климатические риски, циркулярную экономику и зеленые технологии, социальную устойчивость и справедливое распределение. Идеологическая основа – экологическая идеология планетарных границ и межпоколенческой справедливости.

Логическая цепь эволюции моделей прослеживается четко: факторы (ЧТО) → технологии (КАК) → человеческий капитал (КТО) → идеология и устойчивость (ЗАЧЕМ и КУДА). Каждое поколение моделей не отменяет предыдущее, а надстраивается над ним, признавая важность всех факторов, но смещая акцент на новые аспекты. Эта эволюция отражает как прогресс теории, так и реальные изменения в источниках конкурентных преимуществ стран.

Идеология как интегрирующий метауровень

Четвертым и интегрирующим элементом методологической архитектуры является признание роли идеологии как метауровня анализа, который определяет цели, ценности и направление экономического развития. Идеология связывает воедино все три предыдущих элемента через систему целеполагания и придает смысл экономическим процессам.

Идеология отвечает на фундаментальный вопрос: почему страны с одинаковым человеческим капиталом, технологиями и ресурсами развиваются по-разному? Ответ заключается в том, что они имеют разные идеологические основания, определяющие цели, приоритеты и направление использования имеющихся ресурсов. Идеология не является простой «надстройкой» над экономическим базисом в марксистском смысле, а активной силой, формирующей траектории развития.

Идеология базируется на цивилизационных основаниях – глубинных культурных кодах и ценностях, которые формируются веками и определяют восприятие мира. Эти цивилизационные основания через идеологемы (базовые идеологические концепты) трансформируются в конкретные идеологии, которые в свою очередь материализуются в государственных стратегиях развития. Например, западная цивилизационная основа индивидуализма породила идеологемы личной свободы и частной собственности, которые материализовались в либеральной идеологии и стратегиях минимизации государственного вмешательства. Конфуцианская цивилизационная основа коллективизма породила идеологемы общего блага и социальной гармонии, которые материализовались в меритократических идеологиях и стратегиях государственного направления развития.

Идеология работает на всех трех уровнях анализа. На формационном уровне идеологические кризисы предшествуют экономическим трансформациям – крушение феодальной идеологии предшествовало переходу к капитализму, кризис социалистической идеологии предшествовал распаду СССР. На институциональном уровне институты укоренены в идеологических системах – либеральные институты защиты частной собственности отражают идеологию индивидуализма, меритократические институты государственного планирования отражают идеологию коллективизма. На поведенческом уровне индивидуальные решения формируются идеологическими предпочтениями – отношение к риску, готовность к кооперации, восприятие справедливости определяются усвоенными идеологическими установками.

Связь идеологии с типологией стран очевидна: капиталократии базируются на либеральной идеологии, подчеркивающей приоритет индивидуальной свободы и ограничения государства, меритократии опираются на этатистские идеологии, подчеркивающие направляющую роль государства и приоритет коллективных целей. Связь с эволюцией моделей роста также прослеживается: каждое поколение моделей отражает доминирующие идеологические приоритеты эпохи – от модернизационной идеологии индустриализации к неолиберальной идеологии инноваций, затем к социал-демократической идеологии человеческого капитала и экологической идеологии устойчивости.

Важным аспектом идеологического анализа является различение формальной и субстантивной рациональности. Формальная рациональность (по Веберу) означает эффективность средств достижения заданных целей – максимизацию прибыли, минимизацию издержек. Субстантивная рациональность означает разумность самих целей с точки зрения ценностей и смыслов – справедливость, устойчивость, общее благо. Капиталократии тяготеют к формальной рациональности рынка, меритократии – к субстантивной рациональности государственного целеполагания.

Заключение

Первая глава заложила концептуальные и методологические основы изучения современной политической экономии. Мы определили современную политическую экономию как междисциплинарную науку, включающую достижения экономической теории, политологии, социологии, истории и других общественных наук для комплексного понимания взаимодействия экономических, политических и социальных процессов.

Проведенный исторический экскурс показал, что эволюция предмета политической экономии отражает расширение понимания экономики: от узкого фокуса классической школы на рыночных механизмах через марксистский анализ властных отношений к современному признанию роли институтов, культуры и исторических траекторий в формировании экономических результатов. Современная политическая экономия возвращается к широкому пониманию своего предмета, но обогащенному новыми теоретическими и методологическими инструментами.

Междисциплинарный характер политической экономии проявляется в интеграции концепций и методов экономики, политологии, социологии, истории, права, психологии и антропологии. Конкретные методы исследований включают как количественные (статистика, эконометрика, математическое моделирование), так и качественные подходы (интервью, кейс-стади, дискурс-анализ), а также современные информационные технологии. Примеры междисциплинарных исследований неравенства, кризисов и институциональных реформ демонстрируют продуктивность такого синтетического подхода.

Институциональный подход образует методологический фундамент анализа, показывая, как формальные и неформальные правила игры определяют экономическое поведение и результаты. Концепции институциональных ловушек и зависимости от предшествующего развития объясняют устойчивость неэффективных институтов и различия в траекториях развития стран.

Специфика политэкономического метода определяется принципами холизма, историзма, внимания к власти и конфликту, методологического плюрализма, нормативной рефлексивности, релевантности, строгости и интердисциплинарности. Эти принципы отличают политическую экономию от более узких экономических дисциплин и позволяют ей анализировать сложные социально-экономические процессы во всей их многомерности.

Методологическая архитектура учебника базируется на четырех взаимосвязанных элементах. Эти элементы обобщают различные теоретические традиции и предоставляют инструменты для анализа сложных социально-экономических процессов на различных уровнях абстракции и временных горизонтах. Новый подход предлагает рассмотреть формации через призму того, кто или что является ключевым узлом контроля над координацией человеческих усилий в обществе (координационный подход).

Эта методологическая рамка будет последовательно применяться в последующих главах учебника. Глава 2 раскроет роль власти как центральной категории политической экономии. Глава 3 углубит институциональный анализ, показав связь институциональных конфигураций с типами государств. Главы 4 и 5 применят формационный подход к анализу долгосрочных трансформаций. Глава 6 раскроет роль идеологии и философских оснований экономической политики. Последующие главы будут конкретизировать эту методологическую архитектуру применительно к анализу конкретных экономических систем, моделей роста, глобальных процессов и современных вызовов.

Контрольные вопросы

– Дайте определение современной политической экономии. Какие ключевые характеристики отличают её от других экономических дисциплин?

– Как эволюционировал предмет политической экономии с момента её возникновения до современного состояния? Какие факторы определяли эти изменения?

– Что такое междисциплинарный подход в научных исследованиях? Почему он является центральным для методологии современной политической экономии?

– Объясните принцип методологического плюрализма. Какие основные теоретические подходы сосуществуют в современной политической экономии?

– Дайте определение институтов и объясните их роль в экономической системе. Приведите примеры формальных и неформальных институтов.

– Что такое институциональные ловушки? Приведите примеры различных стран и объясните механизмы, поддерживающие неэффективные институты.

– Объясните концепцию зависимости от предшествующего развития (path dependence). Почему она важна для политико-экономического анализа?

– В чем заключается различие между политико-экономическим методом и методом неоклассической экономической теории? Какие аспекты экономической реальности выделяет каждый подход?

– Почему современная политическая экономия отказывается от позитивистской идеи ценностно-нейтральной науки? Как это влияет на методологию исследования?

– Раскройте суть трехуровневой архитектуры анализа учебника (формационный, институциональный, поведенческий подходы). Для каких типов исследовательских задач подходит каждый уровень?

– Опишите четыре поколения моделей экономического роста. Как эволюционировал ответ на вопрос об источниках экономического роста?

– Какова роль идеологии? Почему страны с одинаковым человеческим капиталом развиваются по-разному? Объясните, как четыре элемента методологической архитектуры учебника связаны друг с другом.

ГЛАВА 2. ВЛАСТЬ КАК ЦЕНТРАЛЬНАЯ КАТЕГОРИЯ СОВРЕМЕННОЙ ПОЛИТИЧЕСКОЙ ЭКОНОМИИ

Власть является фундаментальной категорией политической экономии, определяющей характер экономических отношений, распределение ресурсов и траектории развития обществ. В отличие от неоклассической экономической теории, которая не затрагивает вопросы власти, современная политическая экономия помещает анализ властных отношений в центр исследования экономических процессов. Понимание механизмов формирования, распределения и использования власти необходимо для объяснения того, почему одни общества процветают, а другие остаются бедными, почему возникает неравенство и как политические институты влияют на экономические результаты.

Власть – это система отношений, при которой одна сторона оказывает влияние на поведение другой. Политическая власть существует и реализуется в рамках всей политической системы общества и практически всеми её субъектами, и осуществляется не только в рамках государства, но и в рамках партий, профсоюзов, международных организаций. Государственная власть включает в себя совокупность органов, институтов и механизмов, через которые осуществляется управление, контроль, защита прав и свобод граждан отдельной страны. Экономическая власть неразрывно связана с политической властью, образуя сложную систему взаимодействий.

2.1. Концепция экономической власти и её формы

Концепция экономической власти

Экономическая власть представляет собой способность контролировать экономические ресурсы и процессы, влиять на экономические решения других агентов и определять условия экономического взаимодействия. Она проявляется в различных формах и на разных уровнях. Концепция экономической власти заключается в том, что поведение экономических агентов формируется под влиянием той системы власти, в рамках которой они существуют.

Исследование экономической власти имеет богатую теоретическую историю. Карл Маркс в «Капитале» (1867) показал, что власть в капиталистическом обществе коренится в контроле над средствами производства. Владельцы капитала обладают структурной властью над работниками, вынужденными продавать свою рабочую силу для выживания. Макс Вебер в работе «Хозяйство и общество» (1922) расширил это понимание, рассматривая власть как способность навязывать свою волю другим, даже вопреки их сопротивлению. Современные институционалисты, такие как Джон Кеннет Гэлбрейт («Новое индустриальное государство», 1967), показали, как крупные корпорации приобретают власть над рынками и политическими процессами через контроль над технологиями и информацией.

Формы экономической власти

Экономическая власть принимает множество конкретных форм в современной экономике.

Власть собственности – контроль над средствами производства, землей, капиталом, интеллектуальной собственностью. Собственность дает право принимать решения об использовании ресурсов, присваивать доходы и исключать других из доступа к ним. В капиталистических обществах частная собственность на средства производства является основой экономической, а через неё, и политической власти. Как писал Карл Маркс, «капитал – это не вещь, а общественное отношение между людьми, опосредованное вещами» (Маркс, 1867, т. 1, с. 784). Это определение подчеркивает социальную природу капиталистических отношений и властный характер собственности.

Рыночная власть – способность влиять на цены, условия поставок и другие параметры рыночного обмена. Рыночная власть возрастает с увеличением размера фирмы и концентрацией рынка. Монополии и олигополии обладают значительной рыночной властью, позволяющей им устанавливать цены выше конкурентного уровня и получать сверхприбыли. Классическая работа Джоан Робинсон «Экономическая теория несовершенной конкуренции» (1933) заложила основы понимания рыночной власти и механизмов ценообразования в условиях ограниченной конкуренции.

Финансовая власть – контроль над финансовыми ресурсами и институтами. Банки, инвестиционные фонды и другие финансовые институты обладают огромной властью, определяя доступ к кредиту, направляя инвестиционные потоки и влияя на цены активов. В современной финансиализированной экономике финансовая власть приобрела беспрецедентное значение. Рудольф Гильфердинг в работе «Финансовый капитал» (1910) первым проанализировал процесс сращивания банковского и промышленного капитала и формирование финансовой олигархии.

Технологическая власть – контроль над ключевыми технологиями, стандартами и платформами. В эпоху цифровой экономики технологические гиганты обладают огромной властью через контроль над данными, алгоритмами и цифровыми платформами. Технологическая власть становится основой формирования техно-экономических блоков. Йозеф Шумпетер в «Капитализме, социализме и демократии» (1942) показал, что инновации и технологический прогресс являются источником власти предпринимателей и могут разрушать существующие экономические структуры.

Организационная власть – способность координировать деятельность больших групп людей и ресурсов. Крупные корпорации, государственные бюрократии и международные организации обладают организационной властью, позволяющей им реализовывать масштабные проекты и влиять на экономические процессы. Рональд Коуз в работе «Природа фирмы» (1937) объяснил, что фирмы возникают как альтернатива рынку именно потому, что иерархическая организация в определенных условиях эффективнее рыночной координации.

Идеологическая власть – способность формировать представления о том, что является нормальным, справедливым и желательным в экономической сфере. Идеологическая власть реализуется через систему образования, средства массовой информации, экспертное сообщество. Она признает определенные формы экономической организации и делает другие немыслимыми. Антонио Грамши в «Тюремных тетрадях» (1929—1935) разработал концепцию культурной гегемонии, показав, что господствующий класс поддерживает свою власть не только через принуждение, но и через формирование консенсуса относительно естественности существующего порядка.

2.2. Концентрация и распределение экономической власти

Концентрация экономической власти – один из центральных процессов современности, имеющий глубокие последствия для экономики, политики и общества. Понимание механизмов и последствий концентрации власти достаточно важно для политической экономии. Распределение экономической власти в обществе определяет характер экономической системы и её результаты.

Механизмы концентрации богатства и власти

Процессы концентрации власти происходят через несколько механизмов. Накопление капитала создает самоусиливающийся процесс – капитал порождает доход, который может быть инвестирован для увеличения капитала. Те, кто начинает с большим капиталом, имеют возможность накапливать его быстрее. Возрастающая отдача от капитала создает самоусиливающийся процесс накопления. Согласно Томасу Пикетти в фундаментальной работе «Капитал в XXI веке» (2013), когда норма отдачи на капитал превышает темпы экономического роста, происходит автоматическая концентрация богатства. Владельцы капитала получают доход быстрее, чем растет общее благосостояние, что ведет к увеличению неравенства. Пикетти показал на основе анализа данных за три столетия, что неравенство в распределении капитала имеет тенденцию расти в долгосрочной перспективе, если не противодействовать этому через политические меры.

Эффекты масштаба и сетевые эффекты усиливают концентрацию. Сетевые эффекты особенно сильны в цифровой экономике – ценность платформы растет с увеличением числа пользователей, что создает тенденцию к формированию монополий. Политическое влияние богатства позволяет владельцам капитала формировать правила игры в свою пользу, что еще больше усиливает их экономическую власть. Барьеры входа, создаваемые крупными игроками, препятствуют конкуренции и закрепляют их доминирующее положение. Крупные компании получают преимущества от экономии на масштабе, доступа к дешевому финансированию, глобальных брендов.

Финансиализация экономики – растущая роль финансового сектора и финансовых рынков – создает возможности для концентрации богатства через финансовые операции, независимо от создания реальной стоимости. Глобализация и налоговая конкуренция позволяют богатым индивидам и корпорациям минимизировать налогообложение, используя офшорные юрисдикции и трансфертное ценообразование. Габриэль Цукман в работе «Скрытое богатство народов» (2015) оценил, что около 8% мирового финансового богатства домохозяйств находится в налоговых убежищах, что эквивалентно 7,6 триллионам долларов. Интеллектуальная собственность – патенты, авторские права и другие формы – создает монополии на знания и технологии, обеспечивая высокие прибыли их владельцам. Наследование богатства обеспечивает воспроизводство экономического неравенства независимо от индивидуальных способностей и усилий.

Концентрация власти в различных типах систем

В различных политико-экономических системах процессы концентрации власти различаются по механизмам и формам.

В капиталократиях концентрация происходит преимущественно в частном секторе через накопление капитала и контроль корпораций. Результат – олигархия богатых, обладающих огромными экономическими ресурсами и способных конвертировать их в политическое влияние.

Крупнейшие состояния в капиталократиях исчисляются сотнями миллиардов долларов. По данным Forbes за 2024 год, состояние десяти богатейших людей мира превышает 1,5 триллиона долларов, что сопоставимо с ВВП таких стран, как Австралия или Испания. Это создает фундаментальную асимметрию власти между экономической элитой и остальным населением.

В меритократиях власть может обладать долями в капитале крупных предприятий промышленности, банков и страховых компаний, участвовать через своих представителей в управлении объектами. Результат – формирование номенклатуры или бюрократической элиты, чье благосостояние зависит от занимаемых позиций в государственной иерархии.

В Китае крупнейшие государственные предприятия контролируются партийными кадрами. В арабских странах свои особенности концентрации власти, которые различаются в зависимости от политической системы и структуры управления: чаще, государство выступает «гарантом» соблюдения интересов различных экономических групп и контролирует особые сектора экономики, имеющие стратегическое значение.

Последствия концентрации власти

Чрезмерная концентрация экономической власти имеет множество негативных последствий для экономической эффективности, политической демократии и социальной справедливости.

Экономические последствия включают снижение конкуренции и инноваций, так как доминирующие игроки могут использовать свое положение для блокирования новых конкурентов. Неэффективное распределение ресурсов происходит, когда власть, а не рыночные сигналы, определяет размещение капитала и труда. Финансовая нестабильность возрастает, когда крупные институты создают системный риск, будучи слишком большими, чтобы обанкротиться.

Политические последствия включают подрыв демократии через несоразмерное влияние экономических элит на политические решения. Захват регулирования происходит, когда экономические интересы контролируют институты, призванные их регулировать. Ослабление социального государства и перераспределительных механизмов происходит под давлением элит, сопротивляющихся прогрессивному налогообложению.

Социальные последствия проявляются в росте неравенства возможностей, когда дети из богатых семей получают несравнимо лучший старт в жизни. Социальная фрагментация и рост напряженности между классами усиливаются. Ослабление социальной мобильности и закостенение классовой структуры подрывают меритократические принципы общества. Кризис возникает, когда растущая часть населения перестает воспринимать систему как справедливую.

Механизмы ограничения концентрации власти

Механизмы ограничения концентрации власти представляют собой комплекс, включающий различные элементы, направленные на предотвращение злоупотреблений властью и нарушений законодательства. Это антимонопольное регулирование, направленное на предотвращение чрезмерной концентрации рыночной власти; прогрессивное налогообложение, перераспределяющее богатство; защита прав работников через профсоюзы и трудовое законодательство; демократические институты, обеспечивающие политическое представительство различных социальных групп; общественный контроль через свободные СМИ, гражданское общество и механизмы подотчетности.

2.3. Асимметрия информации как источник власти

Одним из ключевых источников экономической власти в современной экономике является контроль над информацией. Асимметрия информации возникает, когда одна сторона экономического взаимодействия обладает большей информацией, чем другая, что дает ей преимущество.

Теория асимметричной информации

Классические работы Джорджа Акерлофа «Рынок лимонов» (1970), Майкла Спенса о рыночных сигналах (1973) и Джозефа Стиглица о скрининге (1975) заложили основы понимания роли информации в экономике. За эти исследования все трое были удостоены Нобелевской премии по экономике в 2001 году.

Проблема неблагоприятного отбора возникает, когда информационное преимущество одной стороны приводит к ухудшению качества рынка. Классический пример Акерлофа – рынок подержанных автомобилей, где продавцы знают о дефектах больше покупателей. Если покупатели не могут отличить качественные автомобили от некачественных, они готовы платить только среднюю цену. Это делает невыгодной продажу качественных автомобилей, которые постепенно уходят с рынка, оставляя только «лимоны» – автомобили низкого качества.

Проблема морального риска возникает, когда одна сторона может предпринимать действия, которые другая сторона не может наблюдать. Например, застрахованное лицо может вести себя более рискованно, зная, что убытки покроет страховщик. Йозеф Стиглиц и Эндрю Вайс показали в работе «Кредитное нормирование на рынках с несовершенной информацией» (1981), как моральный риск влияет на функционирование кредитных рынков.

Механизмы сигнализирования используются информированной стороной для передачи достоверной информации. Майкл Спенс показал, что образование может служить сигналом способностей работника на рынке труда. Получение образования требует затрат, которые легче нести способным людям, поэтому наличие диплома становится достоверным сигналом компетентности. Аналогично, гарантии служат сигналом качества продукта – производитель некачественного товара не станет предоставлять длительную гарантию.

Механизмы скрининга используются менее информированной стороной для выявления информации. Страховые компании предлагают различные контракты с разными соотношениями премии и франшизы, чтобы побудить клиентов раскрыть информацию о своих рисках. Клиенты с низкими рисками выберут контракт с низкой премией и высокой франшизой, тогда как клиенты с высокими рисками предпочтут высокую премию и низкую франшизу.

Информация как источник власти в цифровой экономике

В цифровую эпоху информация становится одним из важнейших источников экономической и политической власти. Крупные технологические платформы накапливают огромные объемы данных о пользователях, что дает им беспрецедентную власть.

Власть через данные проявляется в нескольких формах. Поведенческие данные позволяют предсказывать и формировать поведение людей, что используется для таргетированной рекламы, персонализации услуг и манипулирования выбором. Сетевые эффекты данных создают барьеры входа – чем больше данных имеет платформа, тем лучше её сервисы, что привлекает еще больше пользователей и данных. Это создает самоусиливающуюся динамику концентрации. Контроль над алгоритмами определяет, какая информация становится видимой для пользователей, что дает власть над формированием общественного мнения. Информационное преимущество на финансовых рынках позволяет получать сверхприбыли и создает систематическое преимущество для крупных игроков.

Асимметрия информации между государствами также становится источником геополитической власти. Развитые технологические державы обладают значительным преимуществом в сборе и анализе информации, что дает им стратегические преимущества. Это один из факторов формирования техно-экономических блоков – страны объединяются для противодействия информационному доминированию.

Регулирование информационной власти

Признание информации как источника власти ставит вопрос о необходимости её регулирования. Цифровой суверенитет – это способность государства контролировать и защищать свои цифровые ресурсы, данные и инфраструктуру, а также обеспечивать безопасность своих граждан в цифровом пространстве. Во многих странах мира наблюдается тенденция к усилению государственного регулирования в сфере информационных технологий.

В капиталократиях акцент делается на защите конкуренции и персональных данных при сохранении свободы предпринимательства. Европейский союз принял Общий регламент по защите данных (GDPR, 2018), устанавливающий строгие правила обработки персональных данных и предоставляющий пользователям контроль над своей информацией. Этот подход балансирует между защитой прав индивидов и сохранением инновационного потенциала цифровой экономики.

В меритократиях государство активнее вмешивается в регулирование информационных потоков, рассматривая информационный суверенитет как часть национальной безопасности. Китай развивает концепцию цифрового суверенитета, предполагающую государственный контроль над цифровым пространством и данными граждан. Закон о кибербезопасности КНР (2017) требует локализации данных и предоставляет государству широкие полномочия по мониторингу и контролю информационных потоков.

Российское государство регулирует сферу информационной власти через информационное законодательство; государственные органы участвуют в разработке и реализации целевых программ применения информационных технологий, создают информационные системы и обеспечивают доступ к содержащейся в них информации. Регулирование осуществляется на основе федеральных законов, имеющих равную юридическую силу на всей территории страны, например, закон «Об информации, информационных технологиях и о защите информации» (№149-ФЗ, 2006) – регулирует отношения, возникающие при осуществлении права на поиск, получение, передачу, производство и распространение информации, при применении информационных технологий, а также при обеспечении защиты информации; закон «О безопасности критической информационной инфраструктуры РФ» (№187-ФЗ, 2017) – регулирует отношения в области обеспечения безопасности критической информационной инфраструктуры – энергетики, транспорта, финансов, здравоохранения, связи.

2.4. Политические рынки и механизмы формирования элит

Политическая экономия изучает не только экономические рынки, но и политические рынки – процессы, через которые принимаются политические решения, и распределяется политическая власть. Понимание этих механизмов имеет значение для анализа взаимодействия экономики и политики.

Концепция политических рынков

Политические рынки – это системы, в которых политическая власть и влияние обмениваются на различные ресурсы. Подобно экономическим рынкам, политические рынки также имеют своих продавцов (политиков, предлагающих решения и представительство), покупателей (избирателей, групп интересов, доноров) и товары (политические решения, должности, доступ к ресурсам).

Теоретические основы анализа политических рынков заложены в работах школы общественного выбора. Джеймс Бьюкенен и Гордон Таллок в книге «Расчёт согласия» (1962) применили экономический анализ к политическим процессам, показав, что политики, избиратели и бюрократы действуют как рациональные агенты, максимизирующие свои интересы. Мансур Олсон в работе «Логика коллективного действия» (1965) объяснил, почему небольшие организованные группы интересов часто имеют непропорционально большое влияние на политику по сравнению с разрозненными массами избирателей.

При этом, политические рынки существенно отличаются от экономических. Они менее прозрачны, более подвержены манипуляциям, и механизмы конкуренции на них работают иначе. Роль денег, информации и организационных ресурсов на политических рынках огромна. В отличие от экономических рынков, где потребители платят за товары напрямую, на политических рынках связь между предпочтениями избирателей и политическими результатами опосредована множеством институтов и процессов.

Политические рынки разных стран зависят от сочетания факторов, структуры и регулирования. Политические рынки Китая работают в рамках политической системы. В современной России – государство выступает доминирующим субъектом и определяет содержание и уровни отношений всех участников политического рынка, который включает в себя рынок программ, партий, движений и лидеров.

Механизмы формирования элит в различных системах

Способы формирования и воспроизводства элит фундаментально различаются по характеру властных отношений.

В капиталократиях элиты формируются преимущественно через экономический успех. Накопление капитала создает экономическую власть, которая затем конвертируется в политическое влияние через лоббирование, финансирование политических кампаний, контроль над СМИ. Наследование богатства обеспечивает воспроизводство элит через поколения. Дети богатых родителей получают лучшее образование, социальные связи и финансовые ресурсы для карьерного роста.

Социальные сети богатых создают закрытые круги, в которых циркулируют возможности, информация и влияние. Престижные университеты, частные клубы, советы директоров служат институтами воспроизводства элит.

В меритократиях элиты формируются преимущественно через государственные и партийные структуры. Карьера осуществляется через систему государственной службы, где продвижение зависит от компетенций, лояльности и результативности. Историческим примером служит китайская императорская система экзаменов, существовавшая с династии Суй (581—618) до начала XX века. Современный Китай возродил эту традицию через систему отбора партийных кадров, сочетающую экзамены, оценку результативности и проверку лояльности. Через концепцию служения общему благу, элиты рассматриваются как наиболее компетентные управленцы, действующие в интересах нации. Ротация кадров между государственными, партийными и экономическими структурами позволяет политической власти иметь доступ к экономическому влиянию.

Механизм формирования элит в СССР характеризовался номенклатурной системой – иерархически построенным перечнем должностей, утверждаемых партийным комитетом определённого уровня.

Проблемы и искажения политических рынков

Политические рынки подвержены различным формам сбоев и искажений. Захват регулирования происходит, когда регулируемые отрасли получают контроль над регулирующими органами, используя их в своих интереса, вместо общественных. Джордж Стиглер в работе «Экономическая теория регулирования» (1971) показал, что регулирование часто служит интересам регулируемых отраслей, а не потребителей или общества в целом.

Неравенство политического влияния возникает, когда богатые граждане и группы интересов имеют несоразмерное влияние на политические решения по сравнению с обычными гражданами. Мартин Гиленс и Бенджамин Пейдж в исследовании американской политики (2014) показали, что предпочтения экономических элит и организованных бизнес-групп имеют существенное влияние на политику, тогда как предпочтения среднего гражданина практически не влияют на политические результаты.

Краткосрочность горизонта политиков, ориентированных на избирательные циклы, может препятствовать долгосрочным инвестициям и реформам. Популизм как искушение политиков обещать нереалистичные решения сложных проблем для получения электоральной поддержки.

Российский опыт демонстрирует специфические особенности формирования элит в переходный период. В 1990-е годы происходила быстрая конвертация советской номенклатурной элиты в экономическую элиту через приватизацию государственных активов. Александр Зудин в работе «Олигархия как политическая проблема посткоммунистической России» (1999) проанализировал механизмы формирования олигархической системы в России.

2.5. Дихотомия капиталократии и меритократии

Капиталократии и меритократии транслируют фундаментально различные способы организации отношений между экономической и политической властью. Эта типология дополняет традиционный формационный анализ, показывая институциональное разнообразие внутри политико-экономических систем.

Капиталократии: власть через капитал

Владение капиталом дает не только экономические преимущества, но и способность влиять на политические решения.

Структурные характеристики капиталократий включают доминирование частной собственности на средства производства с минимальными ограничениями, либеральные рынки труда с ограниченной ролью профсоюзов и коллективных переговоров, финансовые рынки как основной механизм распределения капитала, слабые механизмы корпоративного управления, позволяющие менеджерам и акционерам максимизировать краткосрочную прибыль, ограниченное государственное регулирование экономики и приоритет рыночных механизмов.

Механизмы конвертации капитала во власть разнообразны. Финансирование политических кампаний создает систему взаимных обязательств, где богатые доноры и корпорации обеспечивают ресурсы для избирательных кампаний, получая взамен доступ и влияние. Наиболее отчетливо этот механизм проявился в США после решения Верховного суда по делу Citizens United (2010), которое сняло ограничения на корпоративные расходы в избирательных кампаниях. В результате на президентских выборах 2012 года общие расходы превысили несколько миллиардов долларов, причем значительная часть средств поступила через так называемые Super PACs – комитеты политических действий, не имеющие ограничений по суммам пожертвований.

Лоббирование через профессионалов и отраслевые ассоциации влияет на законодательство и регулирование. В США расходы на лоббирование составляют миллиарды долларов ежегодно. Вращающиеся двери между бизнесом и правительством – когда руководители корпораций занимают ключевые государственные должности и наоборот – обеспечивают представительство корпоративных интересов в государственном аппарате. Контроль над СМИ позволяет формировать общественное мнение и политическую повестку. Финансирование аналитических центров и исследовательских центров обеспечивает производство идеологически благоприятной экспертизы.

Идеологические основания капиталократий включают либеральную идеологию индивидуализма, частной собственности и свободного рынка, систему, где экономический успех приносит власть. В узком смысле – рассматривает богатство как результат личных талантов и усилий на конкурентном рынке. Минимизация роли государства является идеологической установкой, даже когда реальная практика показывает значительное государственное вмешательство. Культ предпринимательства и инноваций представляет накопление капитала как социально полезную деятельность.

Соединенные Штаты Америки представляют наиболее чистую форму капиталократии среди развитых стран. Роль денег в политике огромна, корпорации обладают значительным политическим влиянием через систему лоббирования и финансирование кампаний. Многие страны Евросоюза, некоторые латиноамериканские страны демонстрируют характеристики капиталократий, часто в дисфункциональных формах с высокой концентрацией власти в руках узких элит.

Меритократии: власть через государство

Структурные характеристики меритократий включают значительную роль государственной собственности в ключевых секторах экономики, координированную рыночную экономику с активным государственным планированием и регулированием, государственный контроль над финансовым сектором и направлением кредитных потоков, ограничения на политическую деятельность частного капитала и его способность влиять на государственную политику, сильную бюрократическую традицию и профессиональную государственную службу.

Государственные предприятия и их руководящие позиции обеспечивают доступ к экономическим ресурсам через государственный сектор. Регулирование и лицензирование наделяет управленцев полномочиями координировать бизнес, что может приносить экономические выгоды. Государственные закупки и контракты распределяются под влиянием политических соображений. Контроль над земельными ресурсами и их распределением может служить источником значительной экономической власти. Ротация кадров между государственным и корпоративным секторами происходит с высокой оценкой политических связей.

Идеологические основания меритократий включают статистскую идеологию коллективного блага и государственного руководства развитием страны. Концепция меритократии в широком смысле предполагает, что власть должна принадлежать наиболее компетентным, действующим в интересах нации лицам. Национальный суверенитет и коллективные интересы могут преобладать над индивидуальными свободами, патриотическая риторика и акцент на цивилизационном пути обосновывают собственную траекторию развития государства.

Китайская Народная Республика представляет собой наиболее успешную современную меритократию. Экономику Китая контролируют Коммунистическая партия Китая и государственные институты, система отбора кадров включает экзамены, оценку результативности и проверку лояльности. Сингапур также демонстрирует элементы меритократии с сильной ролью государства в экономике и бюрократической элиты. Советский Союз был классической меритократией, где номенклатура контролировала все экономические ресурсы через государственный аппарат.

Сравнительный анализ и гибридные системы

Важно понимать, что рассматриваемые капиталократии и меритократии представляют собой идеальные типы, реальные же общества находятся в континууме между этими полюсами. Многие страны демонстрируют гибридные характеристики или элементы обеих систем.

Европейские социальные рыночные экономики (Германия, скандинавские страны, Франция) сочетают элементы капиталократии – сильный частный сектор, защита частной собственности – с элементами меритократии – активная роль государства, сильные профсоюзы, развитое социальное государство. Эта модель часто описывается как наиболее успешный компромисс между эффективностью и справедливостью. Работы Питера Холла и Дэвида Соскиса о разновидностях капитализма (2001) показали, что координированные рыночные экономики Европы демонстрируют иную институциональную логику, чем либеральные рыночные экономики англосаксонских стран.

Переходные экономики часто демонстрируют наиболее дисфункциональные сочетания – олигархический капитализм, где узкие элиты используют как экономическую власть, так и контроль над государственным аппаратом для личного обогащения без создания продуктивной экономики.

Динамика и трансформация систем

Политико-экономические системы не статичны – они могут эволюционировать и трансформироваться.

Движение к капиталократии происходит через приватизацию, дерегулирование, либерализацию рынков труда, ослабление профсоюзов, снижение налогов на капитал. Многие страны прошли по этому пути в эпоху неолиберализма, начавшуюся с реформ Рональда Рейгана в США и Маргарет Тэтчер в Великобритании в 1980-х годах.

Движение к меритократии происходит через национализацию ключевых отраслей, усиление государственного планирования, ограничение роли частного капитала в политике, укрепление государственного аппарата. Некоторые страны движутся в этом направлении в ответ на вызовы глобализации и геополитической конкуренции.

Циклические колебания могут происходить в ответ на экономические кризисы, войны, технологические трансформации. Великая депрессия 1930-х годов привела к усилению роли государства в западных капиталократиях через политику «Нового курса» в США. В Европе после Второй мировой войны получила распространение концепция «Государства всеобщего благосостояния». Кризис 2008 года также способствовал пересмотру роли государства в экономике многих стран.

Связь с формированием техно-экономических блоков

Быстрое развитие технологий и цифровизация экономики оказывают значительное влияние на геополитическую ситуацию в мире. В центре внимания – контроль над технологическими инновациями, доступ к цифровым ресурсам и развитие высокотехнологичных секторов экономики.

Различные идеологии могут отражать противоположные представления о том, как должно быть устроено общество и какими принципами оно должно руководствоваться в выборе своего развития. Формирование техно-экономических блоков может происходить по тем же принципам. Например, Североатлантический блок, включающий США, ЕС, Великобританию, Канаду, Австралию, преимущественно, капиталократии. Несмотря на то, что некоторые европейские страны демонстрируют значительную вариацию и содержат элементы меритократии, все они объединены либеральной идеологией. Евразийско-континентальный блок, формируемый вокруг ШОС и БРИКС+, преимущественно, меритократии или гибридные системы, с сильной ролью государства. Многие страны Центральной Азии и Глобального Юга также близки к этой модели.

Заключение

Власть является центральной категорией политической экономии, определяющей характер экономических отношений и распределение ресурсов. Концепция экономической власти была раскрыта через анализ её различных форм – власти собственности, рыночной власти, финансовой власти, технологической власти, организационной власти и идеологической власти. Каждая из этих форм играет свою роль в формировании экономических результатов и социальных структур. Понимание различных форм экономической власти необходимо для анализа функционирования современной экономики.

Асимметрия информации становится все более важным источником власти в цифровую эпоху, создавая новые формы неравенства и доминирования. Теория асимметричной информации, разработанная Акерлофом, Спенсом и Стиглицем, предоставляет инструментарий для понимания того, как информационное преимущество конвертируется в экономическую власть. В условиях цифровой экономики контроль над данными и алгоритмами становится центральным источником власти технологических гигантов.

Процессы концентрации экономической власти имеют глубокие последствия для экономической эффективности, политической демократии и социальной справедливости. Механизмы концентрации включают возрастающую отдачу от капитала, эффекты масштаба, финансиализацию, глобализацию и налоговую конкуренцию, интеллектуальную собственность и наследование богатства.

Анализ политических рынков и механизмов формирования элит показал фундаментальные различия между странами в процессах отбора и воспроизводства элит. Большинство стран сочетают в себе различные характеристики капиталократий и меритократий, но различаются механизмами конвертации между экономической и политической властью, структурными характеристиками и идеологическими основаниями. Понимание этого различия важно для анализа современных процессов, в том числе, принципов формирования техно-экономических блоков.

Государства по-разному инвестируют в человеческий капитал и создают институты, стимулирующие или ограничивающие инновации. Капиталократии, акцентирующие индивидуальную ответственность и рыночную конкуренцию, могут стимулировать в предпринимательство и инновации, но сталкиваются с проблемами растущего неравенства и недоинвестирования в человеческий капитал широких слоев населения. Меритократии, акцентирующие государственное руководство и социальную защиту, могут обеспечивать более высокие и равномерные инвестиции в человеческий капитал, но сталкиваются с рисками недостаточной инновационности и застоя элит.

Следующие главы будут развивать эти концепции, исследуя институциональные основы экономических систем более детально, исторические траектории развития различных обществ и современные вызовы глобальной экономики. Понимание властных отношений, заложенное в этой главе, служит фундаментом для анализа конкретных институтов, формаций и экономических процессов.

Контрольные вопросы

– Что такое экономическая власть, какие формы она принимает в современной экономике? Приведите примеры каждой формы и объясните значение.

– В чем различие между властью собственности, рыночной властью и финансовой властью. Как эти формы власти связаны между собой?

– Как асимметрия информации создает экономическую власть? Какие механизмы используются для преодоления информационной асимметрии в рыночной экономике?

– Почему данные становятся источником власти в цифровой экономике? Какие проблемы это создает для конкуренции и прав потребителей?

– Какие механизмы приводят к концентрации экономической власти? Приведите примеры из современной экономики разных стран.

– Проанализируйте утверждение Томаса Пикетти о том, что когда норма отдачи на капитал превышает темпы экономического роста, происходит автоматическая концентрация богатства. Какие механизмы противодействия этому процессу существуют?

– Каковы экономические, политические и социальные последствия чрезмерной концентрации экономической власти?

– Какие механизмы могут ограничивать концентрацию экономической власти? Насколько они эффективны?

– Что такое политические рынки? Чем они отличаются от экономических рынков и почему подвержены большим искажениям?

– Объясните различие между капиталократиями и меритократиями. Какие механизмы конвертации между экономической и политической властью характерны для каждой системы?

– Могут ли идеологические установки влиять на возникновение новых блоков государств?

ГЛАВА 3. ИНСТИТУТЫ В СИСТЕМЕ ЭКОНОМИЧЕСКИХ ОТНОШЕНИЙ

Институты представляют собой фундаментальную структуру, организующую экономическую жизнь общества. Они определяют правила взаимодействия между экономическими агентами, формируют стимулы для экономической деятельности и влияют на траектории долгосрочного развития. В контексте центральной методологической идеи учебника институты играют ключевую роль в воспроизводстве различий между странами, определяя механизмы конвертации экономического и политического капитала.

Именно институциональный анализ позволяет объяснить, почему страны с одинаковым уровнем развития производительных сил демонстрируют столь различные траектории экономического роста и различаются по качеству человеческого капитала.

3.1. Теория институтов и институциональных изменений

Центральной категорией институциональной экономики выступает понятие института. Дуглас Норт, лауреат Нобелевской премии по экономике 1993 года, дал классическое определение: институты представляют собой правила игры в обществе, или, выражаясь более формально, созданные человеком ограничения, которые организуют взаимоотношения между людьми (Норт, 1990). Подобно правилам в спортивной игре, институты создают рамки, в которых экономические агенты могут планировать свою деятельность, заключать сделки и создавать ценность.

Теоретические основы институциональной экономики были заложены в работах нескольких поколений исследователей. Торстейн Веблен в «Теории праздного класса» (1899) критиковал неоклассический подход за игнорирование социальных и культурных факторов экономического поведения, подчеркивая роль привычек и институций. Джон Коммонс в работе «Институциональная экономика» (1934) анализировал правовые основы экономических отношений, показав, что права собственности не являются естественными или данными, а создаются и защищаются коллективными действиями.

Рональд Коуз в статье «Природа фирмы» (1937) впервые систематически показал, что институты возникают как ответ на проблему трансакционных издержек. Фирма как институт существует потому, что организация транзакций внутри иерархической структуры может быть менее затратной, чем их осуществление через рыночные механизмы. Размер фирмы определяется точкой, в которой издержки на организацию дополнительной транзакции внутри фирмы сравниваются с издержками осуществления той же транзакции через рынок.

Оливер Уильямсон развил эти идеи в работе «Рынки и иерархии» (1975), создав теорию трансакционных издержек и экономических организаций. Он показал, что выбор между различными формами экономической организации – рынками, иерархиями и гибридными формами – определяется характеристиками транзакций и уровнем трансакционных издержек. За этот вклад Уильямсон был удостоен Нобелевской премии по экономике в 2009 году совместно с Элинор Остром.

Функции институтов в экономической системе

Институты выполняют несколько ключевых функций в экономической системе. Они снижают неопределенность, создавая предсказуемую среду для экономической деятельности. В отсутствие стабильных институтов экономические агенты не могут формировать надежные ожидания относительно поведения партнеров и государства, что блокирует долгосрочные инвестиции и кооперацию.

Институты структурируют стимулы, определяя, какие виды экономической активности будут вознаграждаться, а какие наказываться. Как отмечал Дуглас Норт, «институты создают основу для структуры производственных, политических и социальных обменов» (Норт, 1990, с. 3). В зависимости от институциональной среды, предпринимательские таланты могут направляться в продуктивную деятельность, создающую ценность, или в перераспределительную деятельность, перемещающую ценность от одних групп к другим.

Уильям Баумоль в работе «Предпринимательство: продуктивное, непродуктивное и деструктивное» (1990) показал, что распределение предпринимательских усилий между различными видами деятельности определяется структурой вознаграждений, задаваемой институтами. В обществах, где институты вознаграждают инновации и создание бизнеса, предприниматели становятся производителями. В обществах, где институты вознаграждают захват ренты через политические связи, предприниматели становятся искателями ренты.

Институты координируют ожидания различных экономических агентов, обеспечивая возможность долгосрочного планирования и инвестиций. Они создают общие стандарты поведения и точки координации, облегчающие взаимодействие. Институты легитимируют определенные формы распределения ресурсов и доходов, поддерживая стабильность экономического порядка через формирование представлений о справедливости существующих правил.

Институциональные изменения

Институты не являются статичными образованиями. Они эволюционируют под воздействием изменений в технологиях, демографии, идеологии и внешних условиях. Процессы институциональных изменений носят сложный характер и зависят от множества факторов.

Изменения в относительных ценах создают новые возможности для прибыли и побуждают экономических агентов искать новые институциональные решения. Дуглас Норт и Роберт Томас в работе «Подъем западного мира» (1973) показали, что институциональные инновации в средневековой Европе были ответом на изменения в относительных ценах факторов производства, вызванные демографическими сдвигами и технологическими изменениями.

Технологические трансформации меняют оптимальные формы организации экономической деятельности и требуют создания новых институтов. Промышленная революция потребовала формирования институтов фабричной дисциплины, трудового законодательства, защиты интеллектуальной собственности. Цифровая революция в настоящее время стимулирует создание институтов регулирования данных, платформенной экономики, искусственного интеллекта.

Идеологические сдвиги влияют на представления о справедливости и эффективности различных институциональных конфигураций. Дуглас Норт подчеркивал роль идеологии как механизма снижения издержек коллективного действия. Идеология формирует представления людей о том, как устроен мир и какие институты желательны, влияя на их готовность поддерживать или противостоять институциональным изменениям.

Важнейшей характеристикой институциональных изменений является их инкрементальный характер. Институты редко меняются революционно, чаще эволюционируя постепенно через накопление небольших изменений. Эта особенность связана с тем, что институты формируют сложные системы взаимозависимостей, где изменение одного элемента требует адаптации множества других элементов.

Институциональная архитектура обеспечивает конвертацию экономического капитала в политическое влияние в одних странах или обеспечивают контроль политических элит над экономическими ресурсами в других странах, через механизмы государственного планирования, регулирования и государственной собственности на стратегические активы.

3.2. Формальные и неформальные институты

Формальные и неформальные институты имеют ключевое значение для понимания реального функционирования экономических систем, отвечая на вопрос, почему простое копирование формальных институтов успешных стран часто не приводит к желаемым результатам?

Формальные институты представляют собой писаные правила, закрепленные в законодательных актах, контрактах и официальных регуляциях. К ним относятся конституции, определяющие базовые принципы организации власти и экономики; законы, регулирующие права собственности, договорные отношения и хозяйственную деятельность; контракты, устанавливающие конкретные обязательства между экономическими агентами; регулирования, определяющие правила функционирования рынков и отраслей.

Формальные институты обладают несколькими важными характеристиками. Они явно артикулированы и кодифицированы в письменной форме, что обеспечивает их прозрачность и верифицируемость. Формальные институты могут быть относительно быстро изменены через законодательные процедуры, что позволяет адаптировать их к меняющимся условиям. Их соблюдение обеспечивается формальными санкциями со стороны государства или судебной системы.

Однако эффективность формальных институтов зависит от их соответствия неформальным институтам и от качества механизмов принуждения к их исполнению. Законы, противоречащие глубоко укорененным социальным нормам, будут игнорироваться или выборочно применяться. Законы, не подкрепленные эффективной правоприменительной системой, останутся декларациями на бумаге.

Неформальные институты представляют собой неписаные кодексы поведения, укорененные в культуре, традициях и социальных нормах. К ним относятся обычаи и традиции хозяйственной деятельности, передаваемые из поколения в поколение; моральные нормы, определяющие представления о справедливости и приемлемом поведении; культурные установки, влияющие на отношение к труду, риску, предпринимательству; репутационные механизмы, регулирующие поведение через угрозу потери доверия и социального капитала.

Неформальные институты обладают принципиально иными характеристиками по сравнению с формальными. Они часто воспринимаются как само собой разумеющиеся, являясь частью культурного бессознательного общества. Неформальные институты крайне устойчивы к изменениям и эволюционируют очень медленно, часто на протяжении жизни нескольких поколений.

Дуглас Норт подчеркивал: «Хотя формальные правила могут быть изменены за одну ночь, неформальные ограничения, воплощенные в обычаях, традициях и кодексах поведения, гораздо более живучи и устойчивы к сознательным политическим усилиям» (Норт, 1990, с. 36). Соблюдение неформальных институтов обеспечивается социальными санкциями – угрозой остракизма (изгнания), потерей репутации, внутренними моральными убеждениями.

Неформальные институты часто оказываются более важными для реального экономического поведения, чем формальные правила. Эрнандо де Сото в работе «Загадка капитала» (2000) показал, что в развивающихся странах формальная правовая система охватывает лишь небольшую часть экономической деятельности, тогда как большинство транзакций регулируется неформальными правилами и договоренностями.

В странах арабского мира неформальные институты особенно влияют на политический процесс: традиции определяют правила ведения бизнеса, принципы взаимодействия между партнёрами, а также моральные и правовые основы предпринимательства. Неправительственные религиозно-политические организации оказывают влияние на регулирование всех аспектов жизни отдельной личности, общества и государства, в том числе и внешней политики.

В Японии существующая система неформальных институтов строится на давней традиции участия компаний в различных бизнес-ассоциациях, что способствует укреплению связей бизнеса с политическими кругами. В странах Центральной Азии неформальные институты играют значительную роль в политической и экономической сферах.

Взаимодействие формальных и неформальных институтов

Взаимодействие формальных и неформальных институтов определяет реальное функционирование экономических систем. Возможны несколько вариантов такого взаимодействия.

При комплементарности формальные и неформальные институты взаимно усиливают друг друга, создавая согласованную систему стимулов. Например, формальные законы защиты прав собственности эффективно работают, когда они поддерживаются неформальными нормами честности и уважения к чужой собственности. В странах с высоким уровнем социального доверия и развитыми неформальными нормами кооперации формальные контракты требуют меньшей детализации и проще в исполнении.

При конфликте между формальными и неформальными институтами возникает институциональный диссонанс. Формальные правила могут противоречить укорененным неформальным практикам, что приводит к их игнорированию или выборочному применению. Классический пример представляет попытка насаждения рыночных институтов в обществах с сильными традициями покровительства.

При замещении неформальные институты могут компенсировать недостатки формальных институтов или их отсутствие. В условиях слабости формальных институтов защиты контрактов экономические агенты полагаются на неформальные репутационные механизмы и сети доверия. Однако такое замещение имеет пределы и не может полностью компенсировать отсутствие эффективных формальных институтов в сложных современных экономиках.

Успешные институциональные трансформации требуют понимания и учета неформальных институтов. Попытки радикального изменения формальных правил без учета неформальных ограничений часто приводят к неожиданным и нежелательным последствиям. Опыт институциональных реформ в постсоветских странах 1990-х годов демонстрирует важность этого принципа. Страны, где рыночные реформы учитывали существующие неформальные институты или сопровождались постепенными изменениями в культуре, достигли большего успеха, чем страны, пытавшиеся имплантировать западные институты без адаптации к местным условиям.

3.3. Институциональные ловушки

Феномен институциональных ловушек представляет собой одну из наиболее важных и практически значимых концепций институциональной экономики. Институциональная ловушка представляет неэффективную, но устойчивую норму или институт, воспроизводящийся благодаря координационным эффектам и сетевым экстерналиям, несмотря на наличие более эффективных альтернатив.

Концепция институциональных ловушек была развита советским и российским экономистом Виктором Полтеровичем в серии работ 1990-2000-х годов. Он определил институциональную ловушку как неэффективный устойчивый институт или неэффективную устойчивую норму поведения, имеющий самоподдерживающийся характер (1999). Важнейшей характеристикой ловушки является ее устойчивость – система не может выйти из нее без внешнего вмешательства или координированного изменения поведения большого числа агентов.

Механизм возникновения институциональных ловушек

Механизм возникновения институциональных ловушек связан с эффектом координации и самоподдерживающимися ожиданиями. Когда большинство экономических агентов следует определенной практике, это создает стимулы для остальных также следовать ей, даже если существуют потенциально более эффективные альтернативы. Издержки переключения на альтернативную практику могут быть слишком высоки для отдельного агента, что блокирует переход к более эффективному институциональному равновесию.

Сетевые экстерналии усиливают этот эффект. Ценность следования определенной практике возрастает с увеличением числа агентов, использующих ее. Чем больше людей используют неэффективный институт, тем выше издержки перехода к альтернативе для каждого отдельного агента. Это создает эффект блокировки, когда неэффективная практика становится доминирующей просто потому, что она используется большинством.

Культурная инерция и идеологическая поддержка также способствуют устойчивости институциональных ловушек. Неэффективные институты могут поддерживаться культурными нормами и идеологическими представлениями, оправдывающими существующий порядок. Группы, извлекающие выгоду из существующих институциональных конфигураций, активно сопротивляются изменениям и инвестируют ресурсы в защиту статус-кво.

Примеры институциональных ловушек

Классические примеры институциональных ловушек в постсоветских экономиках включают бартер и неплатежи в 1990-е годы. Когда многие предприятия начали использовать бартер вместо денежных расчетов из-за кризиса ликвидности, это создало систему, в которой отдельному предприятию стало невыгодно требовать денежной оплаты, поскольку это снижало количество потенциальных контрагентов. Бартерная экономика стала самоподдерживающейся, несмотря на огромную неэффективность.

Уклонение от налогов также может стать институциональной ловушкой. Когда значительная часть бизнеса уходит в тень, легальный бизнес сталкивается с неравной конкуренцией. Чрезмерное налоговое бремя на оставшихся налогоплательщиков создает дополнительные стимулы для ухода в тень, запуская порочный круг сжатия налоговой базы и роста теневой экономики.

Международные примеры институциональных ловушек включают клавиатуру QWERTY, ставшую классическим случаем технологической блокировки. Пол Дэвид в работе «Clio and the Economics of QWERTY» (1985) показал, как исторически случайный выбор стандарта может блокировать переход к более эффективным альтернативам из-за накопленных инвестиций в комплементарные активы и обучение.

Выход из институциональных ловушек

Выход из институциональных ловушек требует координированных действий множества или целенаправленного государственного вмешательства. Одностороннее изменение поведения обычно неэффективно и невыгодно. Требуется либо одновременное изменение поведения критической массы участников, либо создание государством новых правил и стимулов, делающих старую практику невыгодной для всех.

Виктор Полтерович выделил несколько стратегий преодоления институциональных ловушек. Стратегия компенсации предполагает субсидирование или иное стимулирование перехода к более эффективному институту до тех пор, пока критическая масса агентов не переключится на него. Стратегия выращивания институтов предполагает постепенное формирование условий для функционирования нового института и накопление комплементарных институциональных изменений. Стратегия институционального шока предполагает принудительное одномоментное переключение всех агентов на новый институт через законодательные или административные меры.

Различным странам характерны разные типы институциональных ловушек. Капиталократии часто страдают от ловушки захвата регулирования, когда крупные корпорации используют политическое влияние для создания барьеров входа и защиты от конкуренции. Меритократии могут попадать в ловушки бюрократизма и застоя элит, когда политические элиты формируют самовоспроизводящиеся сети покровительства, патронажа, блокирующие инновации и обновление.

Понимание механизмов институциональных ловушек имеет значение для разработки эффективных стратегий институциональных реформ.

3.4. Зависимость от траектории и историческая обусловленность

Концепция зависимости от траектории предшествующего развития (path dependence)

Концепция зависимости от траектории предшествующего развития представляет собой один из фундаментальных вкладов институциональной экономики в понимание долгосрочного экономического развития. Эта концепция утверждает, что текущее состояние экономических систем в значительной степени определяется историческими событиями и решениями, принятыми в прошлом, причем небольшие различия в начальных условиях могут привести к кардинально разным траекториям развития.

Теоретические основы концепции зависимости от траектории были заложены Брайаном Артуром в работах о возрастающей отдаче и положительных обратных связях в экономике (1989, 1994). Артур показал, что в условиях возрастающей отдачи экономические системы могут иметь множественные равновесия, причем достигнутое равновесие зависит от исторической последовательности событий, а не только от фундаментальных параметров.

Пол Дэвид применил эти идеи к анализу технологических стандартов, показав, как исторически случайные события могут блокировать экономику на субоптимальных технологических траекториях. Дуглас Норт распространил концепцию на институциональную эволюцию, утверждая, что институциональные траектории обладают инерцией и устойчивостью, определяемой накопленными инвестициями в комплементарные структуры.

Механизмы зависимости от траектории

Механизм зависимости от траектории основан на нескольких взаимосвязанных эффектах. Возрастающая отдача от институтов создает самоусиливающуюся динамику. Чем дольше функционирует определенный институт, тем больше инвестиций осуществляется в комплементарные структуры, компетенции и практики. Это повышает издержки перехода к альтернативным институциональным конфигурациям.

Эффекты обучения усиливают зависимость от траектории. Экономические агенты накапливают знания и компетенции, специфичные для существующих институтов. Переход к новым институтам требует отказа от этих накопленных инвестиций в специфический человеческий капитал, что создает сопротивление изменениям. Координационные эффекты создают дополнительные механизмы закрепления траектории. Когда институты формируют взаимосвязанные системы, изменение одного элемента требует адаптации множества других элементов.

Адаптивные ожидания также поддерживают зависимость от траектории. Экономические агенты формируют ожидания о поведении других участников на основе исторического опыта. Эти ожидания влияют на текущие решения, создавая самореализующиеся пророчества. Если агенты ожидают, что определенные институты будут продолжать функционировать, они инвестируют в комплементарные активы и компетенции, что закрепляет существующую институциональную конфигурацию.

Заключение

Институты представляют собой фундаментальную структуру, организующую экономическую жизнь общества. Институты определяют правила взаимодействия между экономическими агентами, формируют стимулы для экономической деятельности и влияют на траектории долгосрочного развития.

Теория институтов и институциональных изменений, развитая Дугласом Нортом, Рональдом Коузом, Оливером Уильямсоном и другими исследователями, предоставляет мощный аналитический инструментарий для понимания различий в экономическом развитии стран. Институты выполняют ключевые функции снижения неопределенности, структурирования стимулов, координации ожиданий и легитимации экономического порядка.

Различение формальных и неформальных институтов важно для понимания реального функционирования экономических систем. Формальные институты – писаные правила, закрепленные в законодательстве, – могут быть относительно быстро изменены, но их эффективность зависит от соответствия неформальным институтам – неписаным кодексам поведения, укорененным в культуре и традициях. Попытки радикального изменения формальных правил без учета неформальных ограничений часто приводят к институциональному диссонансу и провалу реформ.

Концепция институциональных ловушек, развитая Виктором Полтеровичем, объясняет, почему неэффективные институты могут быть устойчивыми и самоподдерживающимися. Эффекты координации, сетевые экстерналии и культурная инерция создают барьеры для перехода к более эффективным институциональным конфигурациям. Выход из институциональных ловушек требует координированных действий множества агентов или целенаправленного государственного вмешательства.

Концепция зависимости от траектории предшествующего развития, разработанная Брайаном Артуром, Полом Дэвидом и Дугласом Нортом, показывает, что текущее состояние экономических систем определяется историческими событиями и накопленными институциональными инвестициями. Возрастающая отдача от институтов, эффекты обучения и координационные эффекты создают инерцию институциональных траекторий, делая их устойчивыми к изменениям.

Различие между капиталократиями и меритократиями находит свое конкретное выражение в различиях институциональных конфигураций. В капиталократиях институты создают механизмы конвертации экономического капитала в политическую власть через защиту частной собственности, финансирование политических кампаний и лоббирование. В меритократиях институты обеспечивают контроль политических элит над экономическими ресурсами через государственную собственность, планирование и регулирование.

Институты функционируют на среднесрочных временных горизонтах, находясь между долгосрочными формационными изменениями и краткосрочной поведенческой динамикой. Они объясняют, почему страны с одинаковым уровнем развития производительных сил демонстрируют различные траектории экономического роста. Различия в институциональных конфигурациях определяют различия в инвестициях в человеческий капитал, инновационной активности и траекториях технологического развития.

Эволюция моделей экономического роста связана с изучением роли институтов в формировании устойчивых траекторий развития: третье поколение моделей роста подчеркивает роль качества институтов как фундаментальной детерминанты долгосрочного развития.

Успешные реформы требуют системного подхода, учитывающего комплементарности между различными институтами, их связь с неформальными нормами и зависимость от исторических траекторий развития.

Следующие главы будут развивать эти концепции, исследуя исторические траектории формирования различных институциональных систем, эволюцию общественно-экономических формаций и современные вызовы институционального развития в условиях глобализации и технологических трансформаций.

Контрольные вопросы

– Дайте определение институтов, согласно Дугласу Норту. Какие ключевые функции выполняют институты в экономической системе?

– Объясните вклад Рональда Коуза в институциональную экономику. Как концепция трансакционных издержек объясняет существование фирм?

– В чем заключается различие между формальными и неформальными институтами? Приведите примеры каждого типа.

– Почему неформальные институты часто оказываются более важными для реального экономического поведения, чем формальные правила?

– Проанализируйте взаимодействие формальных и неформальных институтов в современной экономике конкретной страны по вашему выбору.

– Объясните механизм возникновения институциональных ловушек. Какие факторы способствуют их устойчивости?

– Приведите примеры институциональных ловушек из постсоветской экономики. Как эти ловушки влияли на экономическое развитие?

– Какие стратегии преодоления институциональных ловушек выделяет Виктор Полтерович? Приведите примеры успешного применения этих стратегий.

– Объясните на исторических примерах, как небольшие различия в начальных условиях могут привести к кардинально разным траекториям институционального развития.

– Почему попытки слепого копирования институтов успешных стран часто приводят к провалу реформ? Какие факторы необходимо учитывать при институциональных заимствованиях?

– Объясните роль идеологии в институциональной эволюции. Как идеологические сдвиги влияют на формирование и изменение институтов?

– Что такое зависимость от траектории предшествующего развития? Какие механизмы создают инерцию институциональных траекторий? Каким образом институциональная дивергенция может влиять на формирование блоков стран в мировой экономике?

ЧАСТЬ II: ИСТОРИКО-ФИЛОСОФСКИЕ ОСНОВАНИЯ ЭКОНОМИЧЕСКИХ КОНЦЕПЦИЙ

ГЛАВА 4. МЕТОДОЛОГИЧЕСКИЕ ОСНОВЫ ИСТОРИЧЕСКОГО МАТЕРИАЛИЗМА

Исторический материализм представляет собой одну из фундаментальных методологических традиций в современной политической экономии, предлагающую комплексный подход к анализу долгосрочных трансформаций социально-экономических систем. В отличие от подходов, рассматривающих экономические процессы как изолированные явления, исторический материализм интегрирует экономический анализ с изучением социальной структуры, политических институтов и культурных трансформаций, показывая их взаимообусловленность и историческую динамику.

Данная глава раскрывает методологические принципы исторического материализма и демонстрирует их применимость к анализу современных экономических процессов. Особое внимание уделяется диалектическому методу, концепции противоречия между производительными силами и производственными отношениями, а также возможностям формационного анализа в условиях глобализации и цифровизации экономики.

4.1. Диалектический подход к анализу экономических явлений

Диалектический метод является философским и методологическим фундаментом исторического материализма, определяющим специфический способ анализа экономических и социальных процессов.

Диалектика – это учение о наиболее общих закономерностях становления и развития, о внутренних движущих силах изменения всех явлений природы, общества и мышления. В применении к политической экономии диалектический метод означает рассмотрение экономических систем не как статичных конструкций, а как динамичных, внутренне противоречивых образований, развивающихся через разрешение этих противоречий.

Основы диалектического метода были заложены немецкой классической философией, особенно Георгом Вильгельмом Фридрихом Гегелем в работе «Наука логики» (1812—1816), где он разработал систематическую теорию диалектики как логики развития. Карл Маркс и Фридрих Энгельс переосмыслили гегелевскую идеалистическую диалектику на материалистической основе, создав диалектический материализм как философскую основу политической экономии. Как писал Маркс в послесловии ко второму изданию «Капитала» (1873), «мой диалектический метод не только в корне отличается от гегелевского, но представляет собой его прямую противоположность. Для Гегеля процесс мышления… есть творец действительного… У меня же, наоборот, идеальное есть не что иное, как материальное, пересаженное в человеческую голову и преобразованное в ней» (Маркс, 1873, с. 21).

Ключевые принципы диалектического анализа экономических процессов

Первым фундаментальным принципом диалектики является признание внутренней противоречивости всех экономических явлений. Противоречие рассматривается не как логическая ошибка или случайное столкновение, но как внутренняя пружина развития. Любая экономическая система содержит внутри себя противоположные тенденции, единство и борьба которых обеспечивает её развитие. В капиталистической экономике таким фундаментальным противоречием является противоречие между общественным характером производства и частной формой присвоения его результатов. Производство становится всё более кооперированным, интегрированным, взаимосвязанным в глобальных цепочках создания стоимости, но результаты этого общественного процесса присваиваются частным образом владельцами капитала.

Это противоречие проявляется на различных уровнях экономической системы. На уровне предприятия оно выражается в противоречии между трудом и капиталом, между интересами работников и собственников. На уровне рынка – в противоречии между конкуренцией и монополией, где свободная конкуренция закономерно ведёт к концентрации и централизации капитала, подрывая основы самой конкуренции. На макроэкономическом уровне – в противоречии между производственными возможностями и платёжеспособным спросом, порождающем циклические кризисы перепроизводства. Признание противоречий как источника развития отличает диалектический подход от статических теорий равновесия, которые рассматривают противоречия как временные отклонения от равновесного состояния.

Вторым принципом является понимание развития как процесса количественных и качественных изменений. Диалектика различает два типа изменений в экономических системах. Количественные изменения представляют собой постепенное накопление элементов нового в рамках существующей системы без изменения её качественной определённости. Качественные изменения означают переход системы в новое состояние с принципиально иными свойствами и закономерностями функционирования. Переход количественных изменений в качественные происходит скачкообразно, через революционную трансформацию системы.

В экономической истории этот закон иллюстрируется процессом промышленной революции конца XVIII – начала XIX веков. Длительное количественное накопление технологических усовершенствований, развитие мануфактурного производства, распространение наёмного труда в какой-то момент привели к качественному скачку – переходу к машинному производству и фабричной системе. Изменился не просто масштаб производства, но вся организация экономических отношений, структура общества, характер труда. Аналогичный процесс наблюдается в современную эпоху цифровой трансформации, где количественное накопление вычислительных мощностей, объёмов данных, сетевых взаимодействий создаёт предпосылки для качественного перехода к новому технологическому состоянию с принципиально иными способами производства и организации экономической деятельности.

Третий принцип – отрицание отрицания – означает, что развитие происходит не по прямой линии и не по замкнутому кругу, а по спирали, где новое состояние системы воспроизводит некоторые черты прошлого на качественно ином уровне. Каждая стадия развития отрицает предыдущую, но это отрицание не есть простое уничтожение, а диалектическое снятие, сохраняющее всё жизнеспособное и прогрессивное из отрицаемого содержания. Последующее отрицание создаёт новый синтез, включающий элементы обеих предыдущих стадий на более высоком уровне развития.

В истории экономических систем этот закон проявляется в чередовании форм собственности и организации производства. Первобытная община характеризовалась общественной собственностью на средства производства. Она сменилась частной собственностью и классовым обществом (рабовладением, феодализмом, капитализмом), что обеспечило резкий рост производительности труда, но породило эксплуатацию и социальное неравенство. Марксистская теория предполагает последующее отрицание частной собственности новой формой обобществления средств производства, которая воспроизводит коллективный характер присвоения первобытной общины, но на качественно ином технологическом и организационном уровне, обеспечиваемом высокоразвитыми производительными силами.

Метод восхождения от абстрактного к конкретному

Важнейшим элементом диалектического метода в политической экономии является метод восхождения от абстрактного к конкретному, разработанный Марксом в «Капитале». Этот метод определяет последовательность и логику теоретического анализа экономических систем.

Анализ начинается с выделения простейшей, наиболее абстрактной экономической формы, содержащей в зародыше все противоречия системы. В «Капитале» такой исходной абстракцией служит товар – элементарная клеточка капиталистического богатства. Товар анализируется в его внутренней противоречивости: как единство потребительной стоимости и стоимости, конкретного и абстрактного труда, частного и общественного труда. Эти противоречия товарной формы содержат в зародыше все основные противоречия капиталистического способа производства.

Затем анализ движется от простого к сложному, последовательно раскрывая более конкретные и богатые определения системы. От товара к деньгам, от денег к капиталу, от капитала к прибавочной стоимости, от прибавочной стоимости к прибыли, от прибыли к различным её формам (промышленная прибыль, торговая прибыль, процент, рента). Каждая новая ступень анализа сохраняет предыдущие определения, но добавляет к ним новые, более конкретные характеристики. В итоге воспроизводится конкретное как единство многообразных определений, как богатая совокупность связей и отношений.

Этот метод противоположен эмпирическому подходу, который начинает с конкретного многообразия явлений и пытается индуктивно выявить общие закономерности. Диалектический метод исходит из того, что непосредственная данность конкретного хаотична и поверхностна. Чтобы понять действительное конкретное во всей полноте его определений, необходимо сначала осуществить аналитическое восхождение к абстрактному, выделив простейшие отношения и формы, а затем синтетическое восхождение к конкретному, последовательно развёртывая систему категорий от абстрактного к конкретному.

Применение диалектического метода к современным экономическим процессам

Диалектический метод сохраняет аналитическую ценность для понимания современных экономических процессов, особенно тех, которые характеризуются глубокими внутренними противоречиями и качественными трансформациями.

Финансиализация современной экономики демонстрирует углубление противоречия между реальным и финансовым секторами. Финансовые рынки, первоначально обслуживавшие процессы накопления производительного капитала, постепенно превратились в относительно автономную сферу с собственной логикой функционирования. Финансовый капитал стремится к максимизации краткосрочной доходности, что вступает в противоречие с долгосрочными потребностями развития реального производства. Это противоречие периодически разрешается через кризисы, наиболее острым из которых стал глобальный финансовый кризис 2008 года. Диалектический анализ позволяет рассмотреть кризис не как случайное событие или результат злоупотреблений, а как закономерное проявление внутренних противоречий финансиализированного капитализма.

Цифровая трансформация экономики также может быть проанализирована диалектически. Цифровые технологии, с одной стороны, многократно увеличивают производительность труда, создают предпосылки для свободного распространения информации и знаний, обеспечивают возможность децентрализованной координации экономической деятельности. С другой стороны, они порождают новые формы концентрации экономической власти в руках владельцев цифровых платформ, усиливают возможности контроля и надзора, создают цифровое неравенство. Это противоречие между децентрализующим потенциалом технологий и централизующей логикой капиталистического присвоения является важным противоречием современной экономики, определяющим направление её дальнейшего развития.

Экологический кризис представляет собой проявление фундаментального противоречия между безграничной логикой накопления капитала и ограниченностью природных ресурсов и ассимиляционной способности биосферы. Капиталистическое производство по своей природе ориентировано на непрерывное расширение, безотносительно к экологическим ограничениям. Количественное накопление экологического ущерба приближает момент качественного скачка – перехода к состоянию, когда биосферные системы утрачивают способность к самовосстановлению. Диалектический подход показывает: устойчивое развитие невозможно как простое дополнение к существующей системе, но требует качественной трансформации способа производства и потребления.

Вклад российских мыслителей в развитие диалектического метода

Российская философская и экономическая мысль внесла значительный вклад в развитие и применение диалектического метода. Владимир Ильич Ленин в работах «Философские тетради» (1914—1916) и «Материализм и эмпириокритицизм» (1909) систематизировал принципы материалистической диалектики применительно к анализу империализма и монополистического капитализма. Его работа «Империализм как высшая стадия капитализма» (1916) представляет собой образец диалектического анализа трансформации капиталистической системы на рубеже XIX – XX веков.

Александр Александрович Богданов в работе «Тектология: Всеобщая организационная наука» (1913—1922) разработал оригинальную систему, предвосхитившую многие идеи кибернетики и системного анализа. Хотя Богданов выступал с критикой некоторых положений диалектического материализма, его тектология интегрировала диалектические принципы в более широкий контекст организационной науки. Богданов показал универсальность диалектических закономерностей для анализа процессов организации и дезорганизации в природе, обществе и мышлении.

Николай Иванович Бухарин в работе «Экономика переходного периода» (1920) применил диалектический метод к анализу трансформации капиталистической системы в социалистическую, рассматривая этот процесс как разрешение противоречий капитализма через революционное отрицание. Хотя конкретные прогнозы Бухарина не реализовались, его методологический подход к анализу системных трансформаций сохраняет значение для понимания качественных переходов в экономических системах.

Диалектический метод в современной политической экономии не является догматической системой, но представляет собой гибкий инструментарий анализа процессов развития, противоречий и трансформаций. Его применение требует критического отношения к схематизму и механическому использованию диалектических законов, но при творческом подходе диалектика позволяет схватывать динамику экономических процессов в их становлении и развитии.

4.2. Взаимосвязь производительных сил и производственных отношений

Концепция взаимосвязи производительных сил и производственных отношений составляет ядро материалистического понимания истории и формационного анализа. Эта концепция предлагает ключ к пониманию механизмов социально-экономического развития, показывая, как технологические изменения трансформируют общественные отношения и институты.

Производительные силы – это совокупность средств производства и рабочей силы, при помощи которых общество производит материальные блага. Они включают орудия труда (инструменты, машины, оборудование, инфраструктуру), предметы труда (сырьё, материалы, энергия) и самих работников с их знаниями, навыками, опытом. Производительные силы представляют собой материально-техническую основу производства, определяющую его производительность и возможности.

Производственные отношения – это совокупность отношений между людьми в процессе производства, распределения, обмена и потребления материальных благ. Центральным элементом производственных отношений являются отношения собственности на средства производства, которые определяют положение различных групп людей в системе общественного производства и характер присвоения результатов труда.

Карл Маркс в «Предисловии к критике политической экономии» (1859) сформулировал основной принцип взаимосвязи производительных сил и производственных отношений: «В общественном производстве своей жизни люди вступают в определённые, необходимые, от их воли не зависящие отношения – производственные отношения, которые соответствуют определённой ступени развития их материальных производительных сил. Совокупность этих производственных отношений составляет экономическую структуру общества, реальный базис, на котором возвышается юридическая и политическая надстройка и которому соответствуют определённые формы общественного сознания» (Маркс, 1859, с. 6—7).

Диалектика производительных сил и производственных отношений

Взаимосвязь производительных сил и производственных отношений носит диалектический характер. С одной стороны, производственные отношения должны соответствовать уровню и характеру производительных сил. Определённый способ производства возможен только при наличии соответствующих технологических возможностей. Феодальное хозяйство базировалось на аграрных технологиях с преобладанием ручного труда, капиталистическое – на машинном производстве, современная экономика – на цифровых технологиях и автоматизации.

С другой стороны, производственные отношения обладают относительной самостоятельностью и оказывают обратное воздействие на развитие производительных сил. Они могут либо стимулировать технологическое развитие, либо тормозить его. Капиталистические производственные отношения в период своего становления и расцвета мощно стимулировали развитие производительных сил через механизмы конкуренции, накопления капитала и технологических инноваций. Феодальные отношения, напротив, на определённом этапе превратились в препятствие для технического прогресса, что стало одной из причин буржуазных революций.

Развитие производительных сил происходит непрерывно и относительно автономно, движимое логикой технологического прогресса, накопления знаний и опыта. Производственные отношения, будучи закреплёнными в правовых нормах, институтах, формах собственности, изменяются медленнее и дискретно. Это различие в темпах изменения создаёт противоречие между динамично развивающимися производительными силами и относительно консервативными производственными отношениями.

На определённом этапе развития производительные силы перерастают рамки существующих производственных отношений. Старые формы собственности, организации производства, распределения становятся препятствием для дальнейшего развития. Возникает структурный кризис, разрешение которого требует качественной трансформации производственных отношений. Как писал Маркс, «на известной ступени своего развития материальные производительные силы общества приходят в противоречие с существующими производственными отношениями… Из форм развития производительных сил эти отношения превращаются в их оковы. Тогда наступает эпоха социальной революции» (Маркс, 1859, с. 7).

Исторические примеры противоречия производительных сил и производственных отношений

Переход от феодализма к капитализму в Западной Европе XVI – XIX веков демонстрирует механизм разрешения противоречия между производительными силами и производственными отношениями. Развитие товарного производства, формирование мануфактур, технологические усовершенствования создавали новые производительные силы, которые не могли эффективно функционировать в рамках феодальных ограничений. Цеховая регламентация сковывала внедрение новых технологий, крепостное право препятствовало формированию рынка свободной рабочей силы, феодальная раздробленность и многочисленные таможенные барьеры затрудняли развитие национальных рынков.

Буржуазные революции XVII – XIX веков (Английская революция 1640—1660 годов, Великая французская революция 1789—1799 годов) разрешили это противоречие через радикальную трансформацию производственных отношений. Были ликвидированы феодальные привилегии и ограничения, установлены принципы свободы предпринимательства и торговли, закреплена частная собственность на средства производства, создана правовая система, соответствующая потребностям капиталистического хозяйства. Это открыло простор для бурного развития производительных сил в форме промышленной революции.

Российский опыт предоставляет пример попытки форсированного изменения производственных отношений с целью стимулирования развития производительных сил. После революции 1917 года была осуществлена радикальная трансформация отношений собственности – национализация крупной промышленности, транспорта, банков, позднее – коллективизация сельского хозяйства. Создание плановой экономики позволило мобилизовать ресурсы для индустриализации 1930-х годов. Николай Дмитриевич Кондратьев в работах 1920-х годов анализировал возможности различных моделей экономического развития СССР, указывая на необходимость сбалансированного развития промышленности и сельского хозяйства.

Однако созданные в СССР производственные отношения, эффективные для решения задач индустриализации и мобилизации в условиях военной экономики, со временем превратились в препятствие для дальнейшего развития производительных сил. Централизованное планирование не обеспечивало эффективного распределения ресурсов в условиях усложнения экономики, отсутствие конкуренции и рыночных стимулов тормозило технологические инновации, бюрократизация препятствовала экономической инициативе. К 1980-м годам противоречие между требованиями научно-технической революции и существующими производственными отношениями стало одним из факторов системного кризиса, завершившегося распадом СССР и рыночными реформами 1990-х годов.

Современные проявления противоречия производительных сил и производственных отношений

Цифровая экономика и развитие информационных технологий порождают новое противоречие между характером современных производительных сил и существующими производственными отношениями. Цифровые технологии создают предпосылки для принципиально иной организации производства и распределения. Информация и знания, в отличие от материальных ресурсов, могут быть тиражированы с минимальными издержками и использоваться одновременно неограниченным числом людей. Это подрывает основы традиционного капиталистического присвоения, базирующегося на дефиците и исключительности.

Возникают новые формы коллективного производства, не укладывающиеся в рамки традиционных капиталистических отношений. Движение открытого программного обеспечения (open source), научные онлайн-хранилища (preprint archive) демонстрируют возможность эффективного производства сложных продуктов на основе добровольного сотрудничества без рыночного обмена и частного присвоения. Одновременно владельцы цифровых платформ стремятся восстановить механизмы присвоения через интеллектуальную собственность, контроль над данными, создание закрытых экосистем. Это противоречие между потенциалом свободного распространения знаний и стремлением к монополизации цифровых ресурсов определяет конфликтность современного этапа цифровизации.

Автоматизация и искусственный интеллект создают производительные силы, способные функционировать с минимальным участием человеческого труда. Это ставит под вопрос центральный механизм капиталистической экономики – извлечение прибавочной стоимости при использовании наёмного труда. Если производство может осуществляться практически без труда работников, откуда будет извлекаться прибыль, и как будет организовано распределение создаваемых благ? Эти вопросы указывают на потенциальное фундаментальное противоречие между автоматизированными производительными силами и капиталистическими производственными отношениями.

Экологические ограничения также создают противоречие между характером современных производительных сил и логикой капиталистического накопления. Технологически человечество обладает средствами для устойчивого производства на основе возобновляемых источников энергии, замкнутых циклов использования материалов, восстановления экосистем. Однако реализация этого потенциала требует долгосрочных инвестиций и ограничения потребления, что противоречит логике максимизации краткосрочной прибыли. Разрешение этого противоречия требует изменения критериев экономической эффективности и механизмов принятия хозяйственных решений.

Российская специфика взаимодействия производительных сил и производственных отношений

Российская экономическая история демонстрирует специфические формы взаимодействия производительных сил и производственных отношений. Модернизация производительных сил часто осуществлялась государством сверху при сохранении архаичных производственных отношений. Индустриализация Сергея Юльевича Витте в конце XIX века создала современные по тем временам отрасли промышленности и транспорта при сохранении самодержавия и значительных пережитков крепостничества в сельском хозяйстве. Советская индустриализация 1930-х годов обеспечила создание мощного промышленного потенциала, но в рамках жёстко централизованной административной системы.

Современная российская экономика характеризуется некоторым противоречием между относительно развитыми производительными силами в отдельных секторах (особенно в сырьевых отраслях, оборонной промышленности, отдельных высокотехнологичных нишах) и институциональной средой, не всегда достаточной эффективному использованию этого потенциала и стимулированию инноваций. На развитие производительных сил влияют высокие трансакционные издержки, ограниченная конкуренция в ряде секторов.

Центром макроэкономического анализа и краткосрочного прогнозирования (ЦМАКП) в аналитической записке «О ситуации в российской экономике», сформулированы пять ключевых противоречий, от разрешения которых, будет зависеть будущее российской экономики в ближайшие 20—25 лет (2025). Выбор средств и форм разрешения экономических противоречий основывается на анализе каждого конкретного противоречия. С помощью институциональных преобразований – это создание среды, благоприятствующей инновационному развитию: упрощение процедур регистрации и лицензирования МСП, внедрение правовой и инфраструктурной поддержки предпринимательства, содействие обновлению средств производства, упрощение экспортного контроля, совершенствование нормативного регулирования, направленного на увеличение внутреннего спроса на отечественную продукцию и т. д. В последние годы акцент социально-экономического развития смещается в сторону стимулирования научных исследований и инновационной деятельности, выступающих драйверами устойчивого роста.

Концепция взаимосвязи производительных сил и производственных отношений предоставляет аналитический инструментарий для понимания долгосрочной динамики экономических систем. Она показывает, что технологические изменения не являются нейтральными, но требуют соответствующей трансформации социально-экономических институтов. Игнорирование этого противоречия ведёт к структурным кризисам, тогда как его осознанное разрешение открывает возможности для устойчивого развития.

4.3. Современные интерпретации исторического материализма

Исторический материализм как методология анализа социально-экономических систем продолжает развиваться и адаптироваться к изменяющейся реальности. Современные интерпретации исторического материализма пересматривают некоторые классические положения, интегрируют достижения других теоретических школ и применяют материалистический подход к анализу новых явлений глобализированной и цифровизированной экономики.

Критическое переосмысление экономического детерминизма

Одна из центральных проблем классического исторического материализма связана с интерпретацией отношений между экономическим базисом и надстройкой. Упрощённое понимание материализма как жёсткого экономического детерминизма, где политические, правовые, культурные явления механически выводятся из экономических отношений, подвергалось критике как со стороны оппонентов марксизма, так и внутри марксистской традиции.

Современные интерпретации подчёркивают относительную автономию различных сфер общественной жизни и их взаимное влияние. Политические институты, правовые системы, культурные нормы не просто отражают экономические отношения, но активно воздействуют на характер и направление экономического развития. Государство не является пассивным инструментом господствующего класса, но представляет собой относительно автономное поле борьбы различных социальных групп, обладающее собственной логикой функционирования.

Роль идеологии также переосмысливается не как простое отражение классовых интересов, но как активная сила, формирующая представления о возможном и желаемом, легитимирующая или делегитимирующая существующие институты. Антонио Грамши в «Тюремных тетрадях» (1929—1935) разработал концепцию культурной гегемонии, показав, что господство в капиталистическом обществе поддерживается не только экономическим и политическим принуждением, но и идеологическим консенсусом, формируемым через образование, СМИ, культурные институты. Это расширяет понимание механизмов воспроизводства социально-экономических систем за пределы чисто экономических отношений.

Интеграция институционального анализа

Современный материалистический анализ активно интегрирует достижения институциональной экономики. Институты рассматриваются как опосредующее звено между материальными условиями производства и конкретными формами экономической организации. Производственные отношения реализуются через систему институтов – формальных правил, неформальных норм, организационных структур, механизмов принуждения к их исполнению.

Теория институциональных ловушек и трансплантации институтов, показывает, что эффективность институтов зависит от институциональной среды, в которую они встроены. Прямой перенос институтов из одной страны в другую без учёта специфики институциональной среды часто приводит к дисфункциям. Это положение согласуется с материалистическим пониманием обусловленности институтов материальными условиями и исторической траекторией развития общества.

Концепция разновидностей капитализма (varieties of capitalism), разработанная Питером Холлом и Дэвидом Соскисом (2001), также может быть интегрирована в материалистический анализ. Различные институциональные конфигурации капитализма (либеральные рыночные экономики, координированные рыночные экономики, государственно-капиталистические системы) представляют собой различные формы организации производственных отношений при общем капиталистическом способе производства. Эти вариации обусловлены исторически сложившимися институциональными комплементарностями, балансом сил между социальными группами, культурными особенностями.

Анализ когнитивного капитализма и экономики знаний

Современные материалистические подходы активно анализируют трансформацию капитализма в условиях возрастающей роли знаний, информации и интеллектуального труда. Концепция когнитивного капитализма, развиваемая итальянскими и французскими исследователями (Карло Верчеллоне, Андре Горц, Яннис Мулье-Бутан), рассматривает современный капитализм как систему, где основным источником стоимости становится не физический труд, а производство знаний, информации, культурных продуктов.

В когнитивном капитализме меняется характер использования труда. Если в индустриальном капитализме – это контроль над средствами производства и извлечение прибавочной стоимости из физического труда работников на предприятии, то в когнитивном капитализме – новая форма присвоения результатов интеллектуальной деятельности, через механизмы интеллектуальной собственности, контроля над данными и сетевыми платформами, извлечения ренты из коллективно созданных знаний.

Производство знаний носит принципиально коллективный характер. Научные открытия, технологические инновации, культурные произведения создаются на основе всей предшествующей культуры и коллективного интеллекта общества. Однако результаты этого коллективного творчества присваиваются частным образом через патенты, авторские права, коммерческую тайну. Это противоречие между коллективным характером производства знаний и частной формой их присвоения представляет собой новую форму противоречия.

Глобальные цепочки стоимости и новый международный порядок

Современный материалистический анализ международных экономических отношений фокусируется на изучении глобальных цепочек создания стоимости и новых форм зависимости в мировой экономике. Производство большинства современных товаров распределено между множеством стран, каждая из которых специализируется на определённых стадиях производственного процесса. Это создаёт сложную систему международного разделения труда, где различные позиции в глобальных цепочках стоимости обеспечивают неравное присвоение создаваемой стоимости.

Страны, контролирующие высокотехнологичные стадии производства (разработка, дизайн, брендинг, маркетинг), и страны, располагающие крупными рынками сбыта, присваивают большую часть создаваемой стоимости. Страны, специализирующиеся на простой сборке или производстве промежуточной продукции, получают меньшую долю при больших затратах труда и ресурсов. Это воспроизводит и углубляет международное неравенство в новых формах.

Преобладание сырьевого экспорта и зависимость от импорта технологий и потребительских товаров создают структурные ограничения для устойчивого развития и технологической модернизации. Преодоление этой зависимости требует целенаправленной политики формирования полных технологических цепочек и развития секторов с высокой добавленной стоимостью. Сергей Юрьевич Глазьев анализирует позицию России в современной мировой экономике с точки зрения технологических укладов и места в международном разделении труда (термин «технологический уклад» впервые был предложен в 1986 году экономистами Д. С. Львовым и С. Ю. Глазьевым в статье «Теоретические и прикладные аспекты управления НТП»).

Экологический материализм

Развитие экологического кризиса стимулировало формирование экологического материализма, который интегрирует анализ взаимодействия общества и природы в материалистическое понимание истории. Маркс в «Капитале» указывал на тенденцию капитализма к истощению природных ресурсов и разрушению естественных основ производства, но этот аспект долгое время оставался на периферии марксистского анализа.

Современный экологический материализм, представленный работами Джона Беллами Фостера, Джейсона Мура, Андреаса Мальма, рассматривает капитализм как систему, которая по своей природе несовместима с экологической устойчивостью. Логика безграничного накопления капитала требует постоянного расширения производства и потребления, тогда как биосфера имеет конечные пределы. Это противоречие не может быть разрешено в рамках капиталистической системы через технологические инновации или рыночные механизмы, но требует фундаментальной трансформации способа производства и потребления.

Концепция метаболического разрыва, развиваемая Фостером на основе идей Маркса, описывает нарушение естественных циклов обмена веществ между обществом и природой. Капиталистическое сельское хозяйство извлекает питательные вещества из почвы, но не возвращает их обратно, что ведёт к истощению плодородия. Индустриальное производство извлекает ресурсы из биосферы, но возвращает отходы и загрязнения. Преодоление метаболического разрыва требует перехода к замкнутым циклам производства и потребления, основанным на принципах экологической устойчивости.

Критика и ограничения материалистического подхода

Несмотря на развитие и обогащение материалистического анализа, он продолжает подвергаться критике с различных теоретических позиций. Основные направления критики связаны с обвинениями в экономическом редукционизме, недооценке роли культуры и идей, телеологизме и евроцентризме.

Критики указывают, что материалистический подход недостаточно учитывает автономию культурной сферы и роль идей как независимого фактора исторического развития. Религиозные, философские, этические системы не просто отражают экономические интересы, но обладают собственной логикой развития и оказывают самостоятельное влияние на социальные процессы. Макс Вебер в «Протестантской этике и духе капитализма» (1905) показал, что протестантские религиозные идеи сыграли важную роль в формировании капиталистического духа, не сводимую к экономическим факторам.

Обвинения в телеологизме связаны с тем, что классический исторический материализм иногда представлял историю как закономерный прогресс от низших к высшим формациям с неизбежным переходом к коммунизму. Такое понимание действительно содержит элементы телеологии и исторического детерминизма. Современные интерпретации материализма отказываются от жёстких схем исторического прогресса, признавая открытость истории, возможность различных траекторий развития, роль случайности и человеческого действия.

Критика евроцентризма указывает на то, что классический материализм строился на основе анализа европейской истории и некритически распространял её закономерности на весь мир. Формационная схема (рабовладение – феодализм – капитализм) не всегда применима к неевропейским обществам с их специфическими траекториями развития. Современный материалистический анализ признаёт множественность путей исторического развития и необходимость учёта специфики различных цивилизаций и регионов.

Ответом на эту критику является не отказ от материалистического подхода, но его развитие в направлении большей гибкости, открытости к диалогу с другими теоретическими традициями, признания сложности и многомерности исторических процессов. Материалистический подход сохраняет свою ценность как методология, фокусирующая внимание на материальных основах социальной жизни, отношениях производства и власти, противоречиях развития, но он должен применяться недогматически, с учётом автономии различных сфер общественной жизни и множественности факторов исторического развития.

4.4. Формационный анализ в условиях глобализации

Формационный подход, разработанный для анализа национальных экономических систем, требует адаптации к реалиям глобализированного мира, где экономические процессы всё меньше замыкаются в национальных границах, а различные регионы мира оказываются интегрированными в единую, хотя и глубоко неравномерную мировую экономическую систему.

Проблема применения формационного анализа к мировой экономике

Классический формационный анализ исходил из предположения о последовательной смене общественно-экономических формаций в рамках отдельных стран или регионов. Каждое общество проходит стадии первобытнообщинного строя, рабовладения, феодализма, капитализма, а в перспективе – социализма и коммунизма. Однако реальная история показала, что различные регионы мира находятся на разных стадиях развития, а их взаимодействие создаёт гибридные формы, не укладывающиеся в линейную схему.

Мировая система не представляет собой совокупность изолированных национальных экономик, последовательно проходящих одинаковые стадии. Скорее, она являет собой единое, хотя и внутренне неоднородное целое, где развитие одних регионов обусловлено их взаимодействием с другими. Иммануил Валлерстайн в работах по мир-системному анализу (1970-е-2000-е годы) предложил рассматривать капиталистическую мир-экономику как единую систему с внутренним разделением на ядро, полупериферию и периферию, выполняющие различные функции в международном разделении труда.

Страны ядра специализируются на высокотехнологичном производстве, финансовых услугах, производстве знаний и контроле над ключевыми узлами глобальных цепочек стоимости. Периферийные страны встроены в мировую экономику как поставщики сырья, дешёвой рабочей силы, рынков сбыта. Полупериферия занимает промежуточное положение, сочетая элементы того и другого. Это разделение воспроизводится и углубляется механизмами неэквивалентного обмена, перетоком капитала и квалифицированной рабочей силы из периферии в ядро, контролем ядра над технологиями и интеллектуальной собственностью.

Глобализация и трансформация производственных отношений

Современная глобализация качественно изменила характер производственных отношений, создав транснациональные структуры, не привязанные к отдельным национальным государствам. Транснациональные корпорации организуют производство в глобальном масштабе, размещая различные стадии производственного процесса в странах с наиболее благоприятными условиями для данного вида деятельности.

Это создаёт новые формы использования труда и перераспределения стоимости в мировом масштабе. Работники, занятые в различных звеньях глобальных цепочек стоимости, формально могут не находиться в отношениях прямого найма с конечным владельцем капитала, но фактически их труд используется через систему субподряда, франчайзинга, аутсорсинга.

Финансовая глобализация создала международные финансовые рынки, на которых перемещаются колоссальные объёмы капитала, многократно превышающие потребности обслуживания реальной торговли и инвестиций. Финансовый капитал приобрёл высокую мобильность и способность быстро перемещаться между странами в поисках максимальной доходности, что ограничивает возможности национальных государств по регулированию экономических процессов. Страны вынуждены конкурировать за привлечение капитала, снижая налоги, ослабляя социальную защиту, либерализуя трудовое законодательство, что ведёт к «гонке ко дну» в области социальных и экологических стандартов.

Интеллектуальная собственность становится важнейшим механизмом присвоения стоимости в глобализированной экономике. Патенты, торговые марки, авторские права позволяют транснациональным корпорациям извлекать ренту из знаний и технологий, созданных коллективными усилиями множества работников и исследователей в разных странах. Соглашения по защите интеллектуальной собственности, навязываемые развивающимся странам через международные торговые договоры, закрепляют технологическое отставание периферии и создают барьеры для её развития.

Особенности российской интеграции в глобальную экономику

Позиция России в современной мировой экономике характеризуется противоречивым сочетанием элементов, характерных для стран ядра и полупериферии. С одной стороны, Россия обладает значительным научно-техническим потенциалом, развитой системой образования, диверсифицированной экономикой, включающей высокотехнологичные сектора. С другой стороны, структура российского экспорта с высокой долей сырьевых товаров, зависимость от импорта технологий и потребительских товаров, ограниченное присутствие российских компаний в глобальных высокотехнологичных цепочках стоимости указывают на периферийные характеристики.

После распада СССР и рыночных реформ 1990-х годов Россия интегрировалась в мировую экономику преимущественно как экспортёр энергоносителей и сырья. Доходы от экспорта нефти и газа обеспечили относительное благосостояние в 2000-х годах, но одновременно создали структурные диспропорции и зависимость от конъюнктуры мировых сырьевых рынков. Попытки диверсификации экономики и развития несырьевых секторов сталкивались с институциональными барьерами, недостаточной конкурентоспособностью многих отраслей, ограничениями доступа к передовым технологиям.

Геополитическая напряжённость и санкционное давление последних лет стимулировали процессы импортозамещения и развития внутреннего производства в ряде отраслей, что представило новые перспективы для технологической модернизации и формирования полных производственных цепочек, но требует значительных инвестиций, времени и целенаправленной промышленной политики. Успех этих усилий будет определять будущую позицию России в международном разделении труда.

Формирование региональных экономических блоков

Одной из важных тенденций современного этапа глобализации является формирование региональных экономических блоков и усиление экономической интеграции внутри отдельных макрорегионов при одновременной фрагментации глобального экономического пространства. Евразийский экономический союз, объединяющий Россию, Казахстан, Белоруссию, Армению и Киргизию, представляет попытку создания интегрированного экономического пространства на постсоветском пространстве.

Формирование региональных блоков отражает стремление государств повысить свою коллективную переговорную силу в глобальной экономике, создать более благоприятные условия для взаимной торговли и инвестиций, развивать региональные производственные цепочки. Эффективность региональной интеграции зависит от экономической комплементарности участников, сбалансированности выгод и издержек, качества институтов координации, политической воли к углублению интеграции.

Рассмотрение техно-экономических блоков в учебнике, представляет попытку адаптировать формационный подход к реалиям многополярного мира, где различные регионы реализуют специфические институциональные конфигурации. Североатлантический, Евразийский континентальный, Азиатско-Тихоокеанский блоки представляют собой различные варианты организации производственных отношений, адаптированные к региональным условиям и исторической траектории развития.

Перспективы формационных трансформаций в глобализированном мире

Вопрос о возможности и характере будущих формационных трансформаций в условиях глобализации остаётся открытым и дискуссионным. Классический марксизм предполагал, что социалистическая революция произойдёт в наиболее развитых капиталистических странах, где противоречия системы достигнут наивысшего развития, а рабочий класс обретёт необходимую организованность. Исторический опыт XX века показал, что социалистические революции происходили преимущественно в развивающихся странах (Россия, Китай, Куба, Вьетнам), а в развитых капиталистических странах социальные конфликты разрешались через реформы и интеграцию рабочего движения в систему через социальное государство.

Некоторые современные исследователи полагают, что глобализация делает невозможными изолированные национальные пути. Любая страна, попытавшаяся радикально трансформировать производственные отношения в направлении посткапиталистической системы, столкнётся с давлением глобальных рынков, санкциями, утечкой капитала, технологической блокадой. Это означает, что системная трансформация возможна только как глобальный процесс или, по крайней мере, как координированное движение достаточно крупных регионов мировой экономики.

Другие исследователи указывают на возможность постепенной трансформации через накопление элементов нового способа производства внутри старого. Развитие кооперативного движения, социальной экономики, открытого программного обеспечения, децентрализованных цифровых платформ создаёт ростки посткапиталистических отношений, основанных на сотрудничестве, а не конкуренции, на общественном присвоении, а не частном. Накопление этих элементов в сочетании с углублением противоречий традиционного капитализма может создать основу для качественного перехода.

Экологический кризис может стать катализатором формационной трансформации. Невозможность обеспечить устойчивое развитие в рамках логики безграничного накопления капитала может вынудить человечество перейти к новым формам экономической организации, ориентированным на удовлетворение потребностей в пределах экологических ограничений, а не на максимизацию прибыли. Однако такой переход потребует не только технологических инноваций, но и глубокой трансформации институтов, социальных отношений, культурных ориентиров.

Формационный анализ в условиях глобализации должен учитывать как единство мировой экономической системы, так и её внутреннее разнообразие. Он должен фокусироваться на противоречиях, которые могут стать движущими силами трансформации, но избегать телеологических схем и признавать открытость исторического процесса. Будущее не предопределено, но формируется через борьбу различных социальных сил, выбор институциональных траекторий, технологические инновации и культурные изменения.

4.5. Применимость марксистских категорий к анализу современной экономики

Вопрос о применимости марксистских категорий к анализу современной экономики является предметом интенсивных дебатов. Критики утверждают, что категории, разработанные для анализа индустриального капитализма XIX века, устарели и неприменимы к постиндустриальной, глобализированной, цифровизированной экономике XXI века. Сторонники марксистского подхода настаивают, что фундаментальные категории сохраняют аналитическую силу, хотя и требуют развития и адаптации к новым условиям.

Категория стоимости и прибавочной стоимости

Центральными категориями марксистского анализа капитализма являются стоимость и прибавочная стоимость. Стоимость товара, согласно трудовой теории стоимости, определяется количеством общественно необходимого рабочего времени, затраченного на его производство. Прибавочная стоимость представляет собой неоплаченную часть труда наёмных работников, присваиваемую владельцами капитала и являющуюся источником прибыли, процента, ренты.

В современной экономике непосредственное измерение стоимости через рабочее время затруднено усложнением производственных процессов, ростом доли нематериального производства, глобализацией производственных цепочек. Однако это не отменяет, что в основе всякого производства лежит человеческий труд, и что распределение создаваемой стоимости между различными социальными группами остаётся центральным вопросом политической экономии.

В сфере цифровой экономики создание стоимости часто осуществляется не наёмными работниками в прямом смысле, а пользователями платформ, которые генерируют данные, создают контент, оценивают товары и услуги. Эта деятельность не оплачивается в денежной форме, но создаёт стоимость, присваиваемую владельцами платформ через рекламу, продажу данных, комиссионные сборы. Это можно рассматривать как новую форму присвоения прибавочной стоимости.

Категория класса в современном обществе

Марксистский анализ рассматривает общество через призму классовых отношений, определяемых положением в системе производства и отношением к средствам производства. Классическая схема противостояния буржуазии и пролетариата, разработанная для индустриального капитализма, требует существенного переосмысления применительно к современной экономике.

Структура занятости радикально изменилась. Доля промышленных рабочих в развитых странах сократилась, а выросла занятость в сфере услуг, интеллектуального труда, управления. Значительная часть работников обладает высокой квалификацией, получает относительно высокие доходы, владеет акциями через пенсионные фонды. Это размывает чёткие границы между классами и усложняет идентификацию классовых интересов.

Однако фундаментальное деление на тех, кто владеет и контролирует средства производства, и тех, кто вынужден продавать свою рабочую силу, сохраняется. Несмотря на владение небольшими пакетами акций через пенсионные и другие фонды, подавляющее большинство работников не участвует в принятии стратегических решений. Основная часть дохода по-прежнему поступает от продажи труда, а не от владения капиталом.

Современный анализ классовой структуры должен учитывать множественность позиций и противоречивость классовых интересов. Эрик Олин Райт в работах по неомарксистскому классовому анализу (1970-2000-е годы) разработал концепцию противоречивых классовых позиций, показав, что многие работники (менеджеры, специалисты, мелкие предприниматели) занимают промежуточное положение между классическими буржуазией и пролетариатом, сочетая элементы эксплуатации и эксплуатируемости, автономии и подчинения.

Категория отчуждения труда

Маркс в «Экономическо-философских рукописях 1844 года» разработал концепцию отчуждения труда при капитализме. Отчуждение означает, что работник не контролирует процесс и результаты своего труда, не реализует в труде свои творческие потенции, но выполняет навязанные извне функции ради получения средств существования. Труд превращается из самоценной деятельности в средство для других целей, из источника самореализации – в тягостную необходимость.

В современной экономике формы отчуждения изменились, но не исчезли. Для значительной части работников труд остаётся монотонным, рутинным, не требующим творчества и инициативы. Прекаризация труда, распространение нестандартных форм занятости (временные контракты, фриланс, гиг-экономика) усиливают неопределённость и незащищённость, ослабляют связь работника с рабочим коллективом и организацией.

С другой стороны, для части высококвалифицированных работников в креативных отраслях, науке, технологическом секторе труд обрёл большую автономию и содержательность. Они обладают значительным контролем над процессом труда, возможностью творческой самореализации, высокими доходами. Однако и эти работники подвергаются специфическим формам отчуждения: интенсификация труда, размывание границ между рабочим и личным временем, давление постоянных дедлайнов и требований инноваций.

Тенденция нормы прибыли к понижению

Маркс в третьем томе «Капитала» (1894) сформулировал закон тенденции нормы прибыли к понижению. По мере развития капитализма происходит рост органического строения капитала – доли постоянного капитала (машины, оборудование, сырьё) относительно переменного капитала (заработная плата). Поскольку источником прибавочной стоимости является только живой труд, а не машины, рост органического строения капитала при прочих равных условиях ведёт к понижению средней нормы прибыли.

Эмпирическая проверка этого закона затруднена сложностью измерения переменных и действием противодействующих тенденций (удешевление элементов постоянного капитала, повышение степени использования труда, внешняя торговля, финансовые операции). Тем не менее, длительные периоды низких темпов роста и прибыльности в развитых капиталистических странах в 1970-е годы и после кризиса 2008 года интерпретируются некоторыми марксистскими экономистами как проявления этой тенденции.

Капитал реагирует на снижение прибыльности различными стратегиями: интенсификацией труда, снижением реальных зарплат, перемещением производства в страны с дешёвой рабочей силой, финансиализацией, технологическими инновациями. Эти стратегии могут временно восстанавливать прибыльность, но не устраняют фундаментального противоречия, что воспроизводит циклический характер капиталистического развития.

Цикличность и кризисы

Марксистская теория рассматривает циклические кризисы не как случайные сбои, но как закономерное проявление внутренних противоречий капитализма. Кризисы выполняют функцию насильственного восстановления пропорций, разрушая избыточный капитал, обесценивая активы, приводя производственные мощности в соответствие с платёжеспособным спросом.

Глобальный финансовый кризис 2008 года подтвердил актуальность марксистского анализа кризисов. Кризис возник из противоречия между возможностями производства и ограниченностью платёжеспособного спроса, усугублённого финансиализацией и ростом неравенства. Попытки отсрочить кризис через расширение потребительского кредитования привели к образованию пузыря на рынке недвижимости, лопнувшего в 2007—2008 годах. Последовавшая рецессия и длительный период медленного восстановления демонстрируют трудности преодоления структурных противоречий.

Николай Дмитриевич Кондратьев в работе «Большие циклы конъюнктуры» (1925) разработал теорию длинных волн экономического развития продолжительностью 40—60 лет. Хотя Кондратьев не был марксистом в строгом смысле, его теория соотносится с марксистским анализом, показывая, что циклическая динамика капитализма проявляется не только в среднесрочных бизнес-циклах, но и в долгосрочных волнах, связанных с технологическими революциями и структурными трансформациями.

Ограничения и необходимость развития марксистских категорий

Применение марксистских категорий к современной экономике требует критического отношения и готовности к их развитию. Некоторые категории (например, жёсткое деление на производительный и непроизводительный труд) плохо работают в экономике услуг и интеллектуального производства. Другие категории (например, закон стоимости) требуют переосмысления в условиях информационной экономики, где предельные издержки тиражирования продукта близки к нулю.

Тем не менее, базовые принципы марксистского анализа – фокус на производственных отношениях и отношениях собственности, анализ использования труда и присвоения прибавочной стоимости, понимание противоречий как движущей силы развития, исторический подход к экономическим системам – сохраняют свою ценность. Они предоставляют критическую перспективу, которая не затушёвывает противоречия и конфликты, но делает их центром анализа, показывая, что существующая экономическая система не является естественной и вечной, но представляет собой исторически специфичную форму организации производства, которая может быть трансформирована.

Заключение

В данной главе мы рассмотрели методологические основы исторического материализма. Было показано, что диалектический метод предоставляет инструментарий для анализа экономических процессов в их становлении, развитии и внутренней противоречивости. Концепция взаимосвязи производительных сил и производственных отношений объясняет механизмы долгосрочных социально-экономических трансформаций и возникновение структурных кризисов.

Исторический материализм не является застывшей доктриной, но продолжает развиваться, интегрируя достижения институционального анализа, реагируя на новые явления цифровой экономики и глобализации, переосмысляя отношения общества и природы в контексте экологического кризиса. Современные интерпретации материализма преодолевают экономический редукционизм, признают относительную автономию различных сфер общественной жизни, отказываются от телеологических схем исторического прогресса.

Применение формационного анализа в условиях глобализации требует учёта единства мировой экономической системы при признании её внутренней неоднородности и иерархичности.

Проведённый анализ применимости марксистских категорий показал, что базовые концепции стоимости, прибавочной стоимости, классов, отчуждения труда сохраняют аналитическую ценность при условии их критического развития и адаптации к новым условиям (актуальность категории класса для анализа современного общества зависит от точки зрения исследователя). Цифровая экономика, автоматизация, финансиализация, экологический кризис – создают новые формы противоречий, анализ которых обогащается использованием материалистической методологии.

Понимание методологических оснований исторического материализма создаёт фундамент для интеграции формационного, институционального и поведенческого подходов в единую трёхуровневую архитектуру анализа, которая является центральной методологической особенностью настоящего учебника. Формационный анализ наиболее продуктивен для понимания долгосрочных трансформаций и перехода между качественно различными типами общественной организации, что будет детально рассмотрено в следующей главе, посвящённой эволюции общественно-экономических формаций.

Контрольные вопросы

– Что такое диалектический метод, и каковы его ключевые принципы применительно к анализу экономических явлений? Приведите примеры противоречий в современной экономике, которые могут быть проанализированы диалектически.

– Объясните концепцию метода восхождения от абстрактного к конкретному. Почему Маркс начинает анализ капитализма с категории товара?

– В чём состоит диалектическая взаимосвязь производительных сил и производственных отношений? Как это противоречие проявляется в современной экономике?

– Проанализируйте переход от феодализма к капитализму в Западной Европе как пример разрешения противоречия между производительными силами и производственными отношениями. Какие уроки из этого опыта применимы к пониманию современных трансформаций?

– Как цифровые технологии изменяют характер производительных сил? Какие противоречия возникают между потенциалом цифровых технологий и существующими производственными отношениями?

– Каковы основные направления современного переосмысления исторического материализма? Почему критикуется упрощённый экономический детерминизм?

– Что такое когнитивный капитализм? Как меняется характер трудовых отношений в экономике, основанный на производстве знаний?

– Объясните проблему применения формационного анализа к глобализированной мировой экономике. В чём состоит концепция мир-системы Иммануила Валлерстайна?

– Охарактеризуйте позицию России в современной глобальной экономике с точки зрения концепции ядра, полупериферии и периферии. Какие факторы определяют эту позицию?

– Как марксистская категория прибавочной стоимости может быть применена к анализу цифровых платформ? Кто создаёт стоимость в платформенной экономике и кто её присваивает?

– Сохраняет ли актуальность категория класса для анализа современного общества? Как изменилась классовая структура по сравнению с индустриальным капитализмом XIX века?

ГЛАВА 5. ЭВОЛЮЦИЯ ОБЩЕСТВЕННО-ЭКОНОМИЧЕСКИХ ФОРМАЦИЙ
⠀

5.1. Исторический генезис концепции общественно-экономических формаций

Общественно-экономическая формация – это система экономических производственных отношений, определяемая ступенью развития производительных сил общества, которая характеризует качественно определённый тип социальной организации. Понятие формации отражает исторические процессы в контексте экономических и социальных изменений, включая производственные отношения, классовые структуры, формы собственности и механизмы общественного воспроизводства.

Концепция общественно-экономических формаций обладает богатой интеллектуальной историей, корни которой уходят в работы французских историков эпохи Реставрации. Формационный подход к истории восходит к трудам Огюстена Тьерри (1795—1856) и Франсуа Гизо (1787—1874), которые приобрели значительную популярность в начале XIX века во Франции и оказали влияние на состояние общественного самосознания. Огюстен Тьерри в работе «История завоевания Англии норманнами» (1825) впервые системно применил концепцию классовой борьбы как движущей силы исторического развития, показав, как противостояние между завоевателями-норманнами и побеждённым саксонским населением определило характер развития английского общества на протяжении столетий.

Франсуа Гизо развил эти идеи в «Истории цивилизации во Франции» (1828—1830), где показал, что борьба между различными социальными классами – аристократией, буржуазией, крестьянством – представляет собой не случайные эпизоды, а закономерный процесс, определяющий эволюцию общественных институтов. Как писал Гизо, «история Франции есть не что иное, как борьба различных классов за социальное и политическое господство» (Гизо, 1828, т. 1, с. 42). Гизо и Тьерри уделяли пристальное внимание развитию общества и различным историческим эпохам, их экономическим и социальным формациям, а также меняющимся социальным отношениям. В их работах рассматривались роль экономических факторов, технологического прогресса, классовой борьбы и другие важные аспекты формирования общественных структур.

Вклад французских историков в формирование формационного подхода был высоко оценён Карлом Марксом, который писал: «Что касается меня, то мне не принадлежит ни та заслуга, что я открыл существование классов в современном обществе, ни та, что я открыл их борьбу между собой. Буржуазные историки задолго до меня изложили историческое развитие этой борьбы классов, а буржуазные экономисты – экономическую анатомию классов» (Маркс, 1852, с. 424). Это замечание подчёркивает преемственность марксистской концепции формаций по отношению к работам французской исторической школы.

Карл Маркс и Фридрих Энгельс переосмыслили и систематизировали идеи предшественников, создав целостную теорию общественно-экономических формаций на основе исторического материализма. В «Немецкой идеологии» (1845—1846) Маркс и Энгельс впервые системно изложили понимание истории как последовательной смены способов производства, обусловленной развитием производительных сил и изменением производственных отношений. В «Предисловии к критике политической экономии» (1859) Маркс сформулировал ключевой принцип исторического материализма: «Способ производства материальной жизни обусловливает социальный, политический и духовный процессы жизни вообще. Не сознание людей определяет их бытие, а, наоборот, их общественное бытие определяет их сознание» (Маркс, 1859, с. 7).

Российская экономическая мысль также внесла существенный вклад в развитие формационного анализа. Георгий Валентинович Плеханов (1856—1918) в работе «К вопросу о развитии монистического взгляда на историю» (1895) адаптировал марксистскую теорию к российским условиям, показав применимость формационного анализа к странам с менее развитым капитализмом. Владимир Ильич Ленин в работе «Империализм как высшая стадия капитализма» (1916) развил марксистскую теорию, показав эволюцию капиталистической формации, и её переход к качественно новой стадии, характеризующейся господством монополий, финансового капитала и борьбой за передел мира.

Важно отметить, что изучение марксистских подходов, преимущественно в западных странах, часто подвергалось политическим и идеологическим ограничениям в период холодной войны, что повлияло на масштабы исследований в этом направлении. В развитых капиталистических странах исследования обычно затрагивали другие аспекты социальных и исторических процессов – политические и правовые институты, технологические инновации, культурные изменения, в результате чего формационный подход не получил должного внимания в мейнстриме западной академической науки. Вместе с тем следует признать, что марксистская традиция сохранялась в работах западных неомарксистов, таких как Поль Баран, Поль Суизи, Имманиул Валлерстайн, развивавших концепцию мир-системы и зависимого развития.

Из-за отсутствия однозначного и детализированного перечня общественно-экономических формаций в трудах Маркса и Энгельса, формационный подход развивался в ходе методологических дискуссий в СССР, в которых участвовали многие специалисты. В окончательном виде, сформировавшемся к 1930-м годам, классификация стала выглядеть как схема из пяти основных стадий: первобытно-общинная, рабовладельческая, феодальная, капиталистическая и коммунистическая формации. Эта схема была зафиксирована в работах Иосифа Виссарионовича Сталина, в частности в «Кратком курсе истории ВКП (б)» (1938), и стала каноничной для советского обществоведения.

5.2. Содержание формационного анализа

Понятие общественно-экономической формации

Общественно-экономическая формация представляет собой целостную систему общественных отношений, где экономический базис определяет характер политической и идеологической надстройки. Базис включает производительные силы и производственные отношения, тогда как надстройка охватывает политические институты, правовые нормы, формы общественного сознания, культуру и идеологию. Как отмечал Маркс в «Предисловии к критике политической экономии» (1859), «совокупность производственных отношений составляет экономическую структуру общества, реальный базис, на котором возвышается юридическая и политическая надстройка и которому соответствуют определённые формы общественного сознания» (Маркс, 1859, с. 6—7).

Формация определяется, прежде всего, способом производства – единством производительных сил и производственных отношений. Способ производства характеризует то, как общество организует процесс создания материальных благ, кто контролирует средства производства, как распределяется произведённый продукт, какие классы существуют и как они взаимодействуют.

Центральным элементом каждой формации является система отношений собственности на средства производства. Именно характер собственности определяет положение различных классов в процессе производства, механизмы присвоения прибавочного продукта и характер социальных конфликтов. В рабовладельческом обществе раб сам являлся собственностью, не имея прав на результаты своего труда. В феодальном обществе крестьянин обладал ограниченными правами на землю и был вынужден отдавать часть продукта феодалу в форме ренты. В капиталистическом обществе формально свободный работник продаёт свою рабочую силу, а капиталист присваивает прибавочную стоимость, создаваемую в процессе производства.

Докапиталистические системы

Первобытно-общинная формация характеризуется общинной собственностью на средства производства и коллективным трудом. Отсутствие развитого разделения труда и низкий уровень производительных сил обусловливали примитивный характер производства, при котором весь произведённый продукт потреблялся непосредственно производителями. Классовое разделение отсутствовало, распределение осуществлялось на уравнительных началах. Эта формация охватывает наиболее длительный период человеческой истории – от возникновения человека современного типа до появления классовых обществ в различных регионах мира.

Рабовладельческая формация представляет собой первую классово-антагонистическую систему в истории человечества. Основу производственных отношений составляет частная собственность рабовладельца не только на средства производства, но и на работника – раба, который рассматривается как «говорящее орудие». Рабовладельческое общество включает в себя рабовладельцев, рабов и свободных граждан, не владеющих значительной собственностью. Основным источником богатства является эксплуатация принудительного труда рабов. Классическими примерами рабовладельческих обществ являются Древняя Греция и Древний Рим, где рабство достигло наиболее развитых форм.

Важно отметить, что рабовладельческая формация не являлась универсальным этапом для всех обществ. Во многих регионах мира переход от первобытно-общинного строя происходил непосредственно к раннеклассовым государствам с иными формами эксплуатации. Российский историк Юрий Семёнов в работе «Философия истории» (2003) показал, что рабовладельческий способ производства в его классической форме был характерен преимущественно для античного Средиземноморья, тогда как в других регионах господствовали азиатский способ производства или иные формы ранних классовых обществ.

Феодальная формация возникает в результате разложения рабовладельческого строя в Западной Европе и характеризуется господством крупной земельной собственности и эксплуатацией лично зависимых крестьян. Экономической основой феодализма является феодальная рента в различных формах: отработочная (барщина), продуктовая (натуральный оброк) и денежная. Общество делится на класс феодалов-землевладельцев и класс зависимых крестьян, прикреплённых к земле. Преобладает натуральное хозяйство с низким уровнем товарного обмена. Феодализм характеризуется также политической раздробленностью, иерархической структурой феодального класса (сеньоры и вассалы) и господством религиозной идеологии.

Российская специфика феодализма нашла отражение в работах Бориса Дмитриевича Грекова «Киевская Русь» (1939) и Льва Владимировича Черепнина «Образование Русского централизованного государства» (1960), показавших, что феодализм в России развивался при доминировании государственной власти над феодальной раздробленностью, что создало предпосылки для формирования централизованного государства с сильной самодержавной властью.

Капиталистическая формация

Капиталистическая формация представляет собой систему общественных отношений, основанную на частной собственности на средства производства и использовании наёмного труда. В отличие от феодализма, где работник был лично зависим от феодала, при капитализме формально свободный работник продаёт свою рабочую силу как товар. Капиталист, владеющий средствами производства, покупает рабочую силу и присваивает прибавочную стоимость, создаваемую трудом наёмных работников. Как писал Маркс в «Капитале» (1867), «капитал – это не вещь, а общественное отношение между людьми, опосредованное вещами» (Маркс, 1867, т. 1, с. 784).

Капитализм характеризуется господством товарно-денежных отношений, рыночной конкуренцией, постоянным стремлением к накоплению капитала и максимизации прибыли. Разделение общества на классы приобретает экономический характер: буржуазия владеет средствами производства, пролетариат обладает только своей рабочей силой. Развитие капитализма сопровождается урбанизацией, индустриализацией, ростом производительности труда на основе технологического прогресса, формированием мирового рынка.

Ленин в работе «Империализм как высшая стадия капитализма» (1916): на рубеже XIX – XX веков капитализм перешёл в новую стадию – империализм, характеризующийся господством монополий, сращиванием банковского капитала с промышленным в финансовый капитал, экспортом капитала наряду с экспортом товаров, экономическим разделом мира международными монополиями и завершением территориального раздела мира между крупнейшими капиталистическими державами. Империалистическая стадия капитализма, по Ленину, представляет собой «умирающий капитализм».

Развитие капитализма в XX веке показало более сложную картину, чем предполагали классические марксистские теории. Формирование социального государства в развитых капиталистических странах, рост благосостояния рабочего класса, развитие среднего класса, изменение характера труда в постиндустриальном обществе поставили под вопрос некоторые заключения. Вместе с тем, основные противоречия капитализма – между трудом и капиталом, между общественным характером производства и частной формой присвоения проявились в новых формах.

Российский опыт капиталистического развития обладает значительной спецификой. Михаил Иванович Туган-Барановский в «Русской фабрике в прошлом и настоящем» (1898) показал, что капитализм в России развивался при активной роли государства, которое стимулировало индустриализацию, защищало отечественную промышленность протекционистскими тарифами, создавало инфраструктуру. Александр Иванович Чупров в работах по аграрному вопросу демонстрировал, что капиталистическая трансформация российской деревни происходила медленно из-за сохранения общинного землевладения и слабости буржуазных элементов в деревне.

Социалистический опыт XX века

Коммунистическая формация представляет собой бесклассовое общество, основанное на общественной собственности на средства производства, плановой организации производства и распределении по потребностям. Социализм рассматривается как первая, низшая фаза коммунизма, на которой действует принцип распределения по труду, сохраняются товарно-денежные отношения и государство как аппарат управления.

XX век стал эпохой масштабных социалистических экспериментов, начавшихся с Октябрьской революции 1917 года в России. Советский Союз представлял собой попытку построения социализма в отдельно взятой стране в условиях капиталистического окружения. Николай Иванович Бухарин в работе «Экономика переходного периода» (1920) разработал концепцию форсированного социалистического строительства через национализацию промышленности, ликвидацию рынка, централизованное планирование. Как писал Бухарин, «процесс воспроизводства при диктатуре пролетариата есть процесс расширенного воспроизводства пролетарского государственного хозяйства и соответствующих производственных отношений при одновременном суженном воспроизводстве частнокапиталистических элементов» (Бухарин, 1920, с. 86).

Советская модель социализма характеризовалась государственной собственностью на средства производства, централизованным планированием экономики, отсутствием рыночной конкуренции, административным распределением ресурсов, монополией коммунистической партии на политическую власть. Эта модель обеспечила форсированную индустриализацию СССР в 1930-е годы, позволив в сжатые сроки трансформировать преимущественно аграрную страну в индустриальную державу. В то же время командно-административная система в дальнейшем, вследствие отказа от перехода к неоиндустриальной модели развития, столкнулась с нарастающими ограничениями эффективности в условиях формирования постиндустриального общества.

Китайский опыт социалистического строительства пошёл по иному пути. После реформ Дэн Сяопина, начавшихся в 1978 году, Китай создал модель «социализма с китайской спецификой», сочетающую однопартийную политическую систему с рыночной экономикой, государственную собственность на ключевые отрасли с частным предпринимательством, централизованное планирование с рыночными механизмами. Эта модель обеспечила беспрецедентные темпы экономического роста и превращение Китая во вторую экономику мира.

5.3. Актуальность формационного подхода в современных условиях

Формационный анализ сохраняет свою релевантность для понимания долгосрочных трендов общественного развития в условиях глобализации и технологических трансформаций XXI века. Хотя классическая пятичленная схема формаций создавалась для анализа европейской истории и не всегда адекватна для описания траекторий развития незападных обществ, концептуальное ядро формационного подхода – понимание способа производства как единства производительных сил и производственных отношений, анализ противоречий между ними как движущей силы развития – остаётся продуктивным инструментом исследования.

Новые формы социального неравенства

Французский экономист Тома Пикетти в работе «Капитал в XXI веке» (2013) показал, что в последние десятилетия происходит усиление концентрации богатства и доходов, возврат к уровням неравенства, характерным для XIX века. Пикетти документирует, что доходность капитала систематически превышает темпы экономического роста, что ведёт к увеличению доли капитала в национальном доходе и воспроизводству имущественного неравенства между поколениями. Это подтверждает марксистский тезис о тенденции к накоплению капитала и концентрации богатства в руках немногих.

Британский социолог Гай Стэндинг в книге «Прекариат: новый опасный класс» (2011) выделил возникновение нового социального слоя – прекариата, характеризующегося нестабильной занятостью, отсутствием социальных гарантий, фрагментацией идентичности. Прекариат включает временных работников, фрилансеров, мигрантов, молодёжь без постоянной работы. Формирование прекариата связано с неолиберальной политикой дерегулирования рынка труда, ослабления профсоюзов, сокращения социального государства.

Цифровое неравенство и платформенный капитализм

Цифровая экономика порождает новые формы неравенства, связанные с доступом к технологиям, цифровым навыкам, возможностям участия в цифровых рынках. Цифровое неравенство проявляется как на глобальном уровне (между развитыми и развивающимися странами), так и внутри стран (между социальными группами с различным уровнем образования и доходов). Владение цифровыми технологиями и компетенциями становится новым фактором социальной стратификации, определяя доступ к качественным рабочим местам, образованию, услугам.

Платформенный капитализм, анализируемый британским исследователем Ником Срничеком в одноимённой работе (2016), представляет собой новую модель организации экономики, где цифровые платформы (Google, Amazon, Alibaba, Uber) выступают посредниками между различными группами пользователей, извлекая ренту из контроля над данными и сетевыми эффектами. Платформы создают новые формы зависимости, контролируя доступ к рынкам и информации. Работники платформенной экономики (водители Uber, курьеры, фрилансеры на цифровых биржах) лишены трудовых прав и социальных гарантий, формально являясь самозанятыми, но фактически находясь в отношениях подчинения алгоритмам платформы.

Американский социолог Шошана Зубофф в работе «Эпоха надзорного капитализма» (2019) показала, что цифровые корпорации создали новую форму капитализма, основанную на добыче и коммерциализации личных данных пользователей.

Трансгуманистические перспективы и технологическая стратификация

Развитие биотехнологий, генной инженерии, технологий улучшения человека (human enhancement) создаёт потенциал для возникновения новых форм социальной стратификации, основанных на биологических различиях. Израильский историк Юваль Ной Харари в книге «Homo Deus» (2015) предупреждает, что технологии генетического редактирования, имплантов, улучшения когнитивных способностей могут привести к формированию биологически различающихся классов – улучшенной элиты и обычных людей. Если доступ к технологиям улучшения человека будет определяться экономическим капиталом, это может привести к закреплению и углублению социального неравенства на биологическом уровне.

Автоматизация и искусственный интеллект трансформируют рынок труда, создавая риск массовой технологической безработицы. Под угрозой оказываются не только рутинные физические работы, но и значительная часть офисных профессий, связанных с обработкой информации. Это может привести к углублению неравенства между высококвалифицированными специалистами, создающими и управляющими технологиями, и основной массой населения, вытесняемой с рынка труда.

Формационный анализ позволяет поставить вопрос о характере общественных отношений в условиях высокоавтоматизированной экономики. Если значительная часть производства осуществляется роботами и искусственным интеллектом, каким образом будет организовано распределение создаваемых благ? Сохранится ли капиталистическая система наёмного труда, если труд перестанет быть основным источником дохода для большинства населения? Концепция безусловного базового дохода, обсуждаемая экономистами и политиками, представляет собой попытку адаптировать систему распределения к условиям автоматизации, но она не решает вопроса о собственности на средства производства и контроле над технологиями.

5.4. Координационный подход к формациям

Традиционные схемы формационного анализа, разработанные в XIX—XX веках, сталкиваются с серьезными трудностями при объяснении трансформаций современного общества. Классическая пятичленная схема (первобытно-общинная, рабовладельческая, феодальная, капиталистическая, коммунистическая) была ориентирована на европейский исторический опыт и предполагала линейную последовательность стадий развития. Однако реальность XXI века демонстрирует более сложную картину: гибридные институциональные конфигурации, нелинейные траектории развития, возникновение качественно новых механизмов координации экономической деятельности, которые не укладываются в традиционные категории.

Цифровизация экономики, развитие искусственного интеллекта, платформенных бизнес-моделей, биотехнологий и автоматизации производства создают предпосылки для качественных сдвигов в организации экономических отношений. Эти процессы ставят под вопрос применимость категорий, разработанных для анализа индустриального капитализма, к постиндустриальной реальности. Необходимость переосмысления формационного подхода в условиях XXI века обусловлена не его устареванием как метода анализа долгосрочных трансформаций, а необходимостью развития его категориального аппарата для адекватного описания современных процессов.

Данная подглава предлагает авторский подход – «Координационный подход» – альтернативный взгляд на эволюцию общественно-экономических формаций, основанный на принципе смены носителя координации как фундаментальном механизме исторического развития. В отличие от классического марксистского подхода, фокусирующегося на отношениях собственности и противоречии между производительными силами и производственными отношениями, координационный подход к формациям позволяет анализировать исторические этапы через призму того, кто или что является ключевым узлом контроля над координацией человеческих усилий. Такой подход позволяет объяснить как исторические переходы между формациями, так и современные трансформации, связанные с алгоритмизацией управления и автоматизацией принятия решений.

Координационный подход позволяет анализировать сложные гибридные конфигурации, где рыночные механизмы сочетаются с различными формами государственного регулирования и традиционными институтами; исследует новые формы производственных отношений в условиях цифровой экономики, платформенного капитализма и глобальных цепочек стоимости; учитывает неравномерность развития и иерархические отношения между регионами мира (ядро-полупериферия-периферия); фокусируется на выявлении противоречий между развивающимися производительными силами (искусственный интеллект, автоматизация, биотехнологии) и существующими производственными отношениями как потенциальных источников системных трансформаций, избегая при этом телеологических предсказаний о неизбежности определенных исходов.

Принцип смены носителя координации: новая аналитическая рамка

В основе предлагаемого анализа лежит идея, что история движется не столько борьбой классов или культурными сдвигами, сколько ростом сложности общества, требующим всё более мощных механизмов координации. Каждая формация представляет собой определённый способ организации совместной деятельности людей, характеризующийся специфическим механизмом координации распределения ресурсов, труда, информации, принуждения и доверия. Смена формаций происходит тогда, когда существующий механизм координации оказывается неспособным справиться с возросшей сложностью социально-экономической системы.

Это концептуальное направление опирается на центральную категорию данного учебника – власть (управление) как способность контролировать распределение ресурсов и определять правила взаимодействия (глава 2). Формации различаются по фундаментальной логике того, как организована и осуществляется власть над экономическими процессами.

Ключевое отличие данного подхода – в смещении фокуса анализа. Классический формационный анализ основывается на категории способа производства, понимаемого как единство производительных сил и производственных отношений. Противоречие между развивающимися производительными силами и отстающими производственными отношениями создаёт объективные предпосылки для перехода к новой формации. Предлагаемая альтернативная модель не отрицает значимости этого противоречия, но дополняет его анализом того, какая структура управляет распределением ресурсов, труда, информации и власти на каждом историческом этапе.

Рост сложности общества проявляется в увеличении численности населения, усложнении разделения труда, расширении территории экономического взаимодействия, развитии технологий, дифференциации социальных ролей и институтов. Каждый качественный скачок в сложности требует перехода к новым механизмам координации. То, что эффективно работало для координации деятельности небольшой общины охотников-собирателей, оказывается неадекватным для управления аграрной империей. Механизмы координации, подходящие для индустриального общества, сталкиваются с ограничениями при попытке управлять глобальными цифровыми экономиками с миллиардами участников и триллионами ежесекундных транзакций.

Пять архетипов: от традиции к техносистемам

На основе принципа смены носителя координации выделяется пять фундаментальных архетипов, каждый из которых характеризуется специфическим механизмом организации совместной деятельности. Важно подчеркнуть, что речь идёт именно об архетипах – идеальных типах в веберовском смысле, а не о строгой исторической последовательности. Реальные общества могут сочетать элементы различных архетипов, демонстрировать гибридные конфигурации или переходить от одного типа к другому, минуя промежуточные стадии.

1. Органическая (натурально-координационная) формация

Носитель координации: сама община как биосоциальный организм, традиция как встроенный алгоритм поведения.

Органическая формация характеризуется тем, что координация экономической деятельности встроена в саму ткань социальной жизни и осуществляется через неформализованные традиции, обычаи и ритуалы. Решения принимаются эмпирически, на основе накопленного коллективного опыта, закреплённого в форме «так всегда делали». Системной власти в современном понимании не существует, есть лишь ситуативный авторитет старейшин или наиболее опытных членов общины. Ресурсы распределяются по неформальным нормам реципрокности – взаимного обмена дарами и услугами, создающего систему социальных обязательств.

Российский экономист Александр Васильевич Чаянов в работе «Организация крестьянского хозяйства» (1925) показал, что традиционное крестьянское хозяйство функционирует по логике, радикально отличающейся от капиталистической. Целью такого хозяйства является не максимизация прибыли, а обеспечение воспроизводства семьи при минимизации тягот труда. Чаянов продемонстрировал, что попытки применить категории капиталистической экономики к анализу крестьянского хозяйства приводят к парадоксам, поскольку в традиционной экономике отсутствует наёмный труд, а труд членов семьи не имеет рыночной оценки.

Важно отметить, что органическая формация не тождественна первобытно-общинной формации в классической марксистской схеме. Элементы органической координации сохраняются в традиционных обществах вплоть до настоящего времени, особенно в сельских общинах развивающихся стран, где формальные институты государства и рынка играют ограниченную роль, а основная часть экономических взаимодействий регулируется традицией и реципрокностью. В России архаичные элементы общинной координации сохранялись в институте сельской общины – мира, который существовал до столыпинской реформы начала XX века и в трансформированном виде сохранялся в колхозах советского периода (но в период коллективизации община была разрушена).

2. Персонифицированно-иерархическая формация (власть-как-человек)

Носитель координации: реальная фигура или кастовая группа, монополизирующая принуждение и распределительные функции.

Персонифицированно-иерархическая формация возникает с формированием первых государств и характеризуется концентрацией координационных функций в руках конкретных лиц или узких групп, контролирующих силовые механизмы. Контроль осуществляется через личную зависимость, вертикальную лояльность. Экономика опирается на принуждение – прямое (рабство, крепостное право) или косвенное (через монопольный контроль над ресурсами). Социальная структура носит сословный или кастовый характер, где принадлежность к определённому слою определяется происхождением и личными связями с носителем власти.

Этот архетип охватывает широкий диапазон исторических форм – от древних деспотий Месопотамии и Египта через античное рабовладение и феодальные иерархии к военно-бюрократическим автократиям Нового времени. Общим для всех этих форм является то, что личность правителя или характер правящей группы имеют решающее значение для функционирования системы. Смена правителя может радикально изменить экономическую политику, поскольку правила не формализованы в безличных институтах, а зависят от воли конкретных людей.

Немецкий социолог Макс Вебер в работе «Хозяйство и общество» (1922) выделял патримониальное господство как особый тип власти, где управление осуществляется через личную преданность правителю, а не через безличные правила. Патримониализм характеризуется отсутствием различия между публичной сферой и частным хозяйством правителя, произволом в отношении подданных, раздачей должностей и привилегий на основе личной лояльности. Вебер показал, что патримониальное господство создаёт препятствия для развития рационального капитализма, поскольку отсутствие предсказуемых правил делает невозможным долгосрочное экономическое планирование.

Российский исторический опыт демонстрирует устойчивость элементов персонифицированно-иерархической координации. От вотчинного характера московского царства, через имперскую эпоху XIX века к советской партийно-государственной номенклатуре – во всех этих системах личные связи, лояльность и положение в иерархии играли ключевую роль наряду с формальными правилами. Михаил Иванович Туган-Барановский в «Русской фабрике в прошлом и настоящем» (1898) показал, как отношения между фабрикантами и рабочими в дореволюционной России сочетали элементы личной зависимости с формально капиталистическими трудовыми отношениями.

3. Нормативно-институциональная формация (власть-как-право)

Носитель координации: формальные нормы, юридические институты, договорные системы, бюрократия.

Нормативно-институциональная формация характеризуется деперсонализацией власти – переходом от личного господства к господству безличных правил. Институты становятся важнее персоналий, правила применяются формально единообразно независимо от личности участника. Собственность превращается из физического контроля в юридическую конструкцию, защищённую системой права. Рынок функционирует как механизм координации, основанный на договорах и ценовых сигналах, а не на личных распоряжениях. Бюрократия действует как машина коллективного управления, следующая формальным процедурам.

Этот архетип охватывает период от зрелого феодализма с развитой системой ленного права и городских хартий через становление буржуазного государства с конституционализмом и верховенством закона к современным рыночным демократиям с развитыми регуляторными системами. Ключевой характеристикой является то, что текст закона становится управляющим фактором, а не воля конкретного правителя. Это создаёт предсказуемость экономической среды и возможность долгосрочного планирования.

Дуглас Норт, лауреат Нобелевской премии по экономике 1993 года, в работах «Институты, институциональные изменения и функционирование экономики» (1990) и «Насилие и социальные порядки» (совместно с Джоном Уоллисом и Барри Вайнгастом, 2009) показал значение перехода от порядка ограниченного доступа к порядку открытого доступа. В порядке ограниченного доступа элиты контролируют ренты через персонализированные привилегии и ограничение конкуренции. В порядке открытого доступа безличные институты обеспечивают равные правила для всех участников, что создаёт стимулы для инноваций и экономического роста.

Важно подчеркнуть связь с центральной типологией данного учебника. Нормативно-институциональная формация может реализовываться в двух институциональных конфигурациях: капиталократической и меритократической (главы 14—15). Обе конфигурации существуют в рамках одной формации, характеризующейся господством формальных институтов, но различаются направлением конвертации между экономическим и политическим капиталом.

4. Информационно-сетевая формация (власть-как-алгоритм)

Носитель координации: алгоритмы обработки данных, цифровые платформы, сетевые эффекты.

Информационно-сетевая формация представляет собой переходный этап, который разворачивается на наших глазах с конца XX века. Её ключевой характеристикой является передача координационных функций от людей и формальных институтов к алгоритмическим системам. Платформы координируют поведение миллионов участников через поведенческую инженерию – рекомендательные системы, персонализированные интерфейсы, алгоритмы ранжирования. Данные становятся главным ресурсом, определяющим конкурентные преимущества. Рынок трансформируется в алгоритм подбора и рекомендаций. Политическая власть эрозируется алгоритмами управления вниманием и формирования информационных пузырей.

Британский исследователь Ник Срничек в работе «Капитализм платформ» (2016) показал, что цифровые платформы создают новую модель организации экономики, где платформы выступают посредниками между различными группами пользователей, извлекая ренту из контроля над данными и сетевыми эффектами. Срничек выделяет различные типы платформ – рекламные (Googl), облачные (Amazon Web Services), индустриальные (GE, Siemens), продуктовые (Spotify, Netflix), бережливые (Uber, Airbnb), демонстрирующие разные стратегии монетизации данных и контроля над экосистемами.

В рамках информационно-сетевой формации формируется новая структура. Алгоритмическая элита – создатели и владельцы систем принятия решений (ИИ-платформы, рекомендательные системы) – контролирует ключевые узлы координации. Алгоритмически зависимые массы – пользователи платформ, работники гиг-экономики, чьи данные служат сырьём для алгоритмов – находятся в положении структурной зависимости. Инструментальный технокласс – программисты, дата-инженеры, специалисты по машинному обучению – обслуживают алгоритмические системы, не контролируя их стратегически.

Важно отметить, что в России платформенная экономика развивается в контексте меритократической институциональной конфигурации, где государство сохраняет значительный контроль над технологическими платформами через регуляторные механизмы и прямое участие государственных структур в капитале крупнейших цифровых компаний. Российские примеры платформенной экономики включают Яндекс (поисковая система, электронная коммерция, образование, различные услуги), Сбербанк (трансформировавшийся в технологическую экосистему), Госуслуги (информационно-справочная платформа, онлайн сервис услуг), Ozon и Wildberries (электронная коммерция), и другие. Эти платформы также демонстрируют характерные черты информационно-сетевой координации: алгоритмическое управление предложением и спросом, создание экосистем взаимосвязанных сервисов и др.

5. Техно-синтетическая формация (власть-как-система)

То, что сегодня называют «посткапитализм», «технофеодализм», «цифровой социализм» и активно обсуждают на площадках международных форумов, в экспертных структурах ООН и ведущих исследовательских институтах в контексте этики технологий, прав человека и контроля над стратегическими ресурсами нового типа, можно определить как техно-синтетическая формация – гипотетически будущий этап, контуры которого начинают проявляться в современных тенденциях.

Носитель координации: комплексные ИИ-системы, симуляторно-контурная координация, технологические метасети.

Это возможная ступень развития, где производство может быть полностью автоматизировано, труд перестаёт быть основой воспроизводства общества, распределение ресурсов определяется ИИ-системами, способными к прогнозированию и оптимизации на уровне, недоступном человеческому разуму. Собственность трансформируется из права владения в право доступа к техносистемам. Политические решения принимаются не голосованием или бюрократическими процедурами, а на основе симуляции последствий в виртуальных моделях.

Ключевой вопрос техно-синтетической формации: кто контролирует ИИ-системы, определяющие ключевые параметры жизни общества?

Для России, выстраивающей долгосрочную стратегию суверенного развития на основе собственных цивилизационных ценностей и национальных интересов, выбор между сценариями – это не абстрактный теоретический вопрос: на каких ценностных основаниях строится архитектура цифрового будущего и кому принадлежат алгоритмы управления критической инфраструктурой? но прямо определяет траектории экономического, социального и политического развития, и цена ошибочных решений в этой сфере несопоставима с издержками от неверных шагов в иных областях экономической политики.

Логика эволюции формаций: от сложности к координации

Смена формаций в предлагаемой модели обусловлена не борьбой классов как таковой, а глубинной причинной связью: рост сложности общества требует более мощных механизмов координации. Каждая последующая формация представляет собой ответ на рост сложности социально-экономической системы. Когда существующий механизм координации достигает пределов своей эффективности в условиях возросшей сложности, создаются объективные предпосылки для перехода к новому типу организации.

Таблица демонстрирует, что эволюция формаций – это эволюция способов упорядочивания социальной сложности. Численный рост населения, географическое расширение экономического пространства, усложнение разделения труда, развитие технологий – все эти факторы увеличивают количество взаимодействий, которые необходимо как-то координировать. Традиция эффективна для координации сотен людей в относительно изолированной общине, но бессильна перед задачей управления империей с миллионами подданных. Личный контроль правителя может обеспечить координацию в рамках раннего государства, но достигает пределов при попытке управлять развитой рыночной экономикой с множеством автономных агентов.

Формальные институты нормативно-институциональной формации способны координировать экономическую деятельность сотен миллионов людей через систему права, рыночные механизмы, бюрократические процедуры. Однако с появлением глобальных цифровых экономик, где миллиарды участников взаимодействуют в реальном времени, генерируя триллионы транзакций, традиционные институты начинают испытывать перегрузку. Алгоритмы способны обрабатывать и координировать объёмы информации, недоступные человеческому разуму и формальным процедурам.

Главное противоречие: технологическая скорость против институциональной адаптации

В предлагаемом типе анализа главное противоречие: скорость развития техносистем превышает скорость адаптации человеческих институтов. Искусственный интеллект развивается быстрее, чем государство может создавать регулирующие нормы. Автоматизация производства происходит быстрее, чем система занятости способна адаптироваться к массовому вытеснению людей с рынка труда. Биотехнологии создают возможности редактирования генома быстрее, чем общество формирует этические рамки их применения. Платформенные бизнес-модели трансформируют целые отрасли быстрее, чем формируется адекватное антимонопольное регулирование.

Это создаёт новую ось социального противоречия: «Техносистемы» против «Антропосоциальные структуры». С одной стороны – технологические системы, развивающиеся по экспоненциальной логике, детерминированные внутренней логикой технологического прогресса. С другой – человеческие институты, культура, этические нормы, политические системы, эволюционирующие значительно медленнее.

Американский исследователь Элвин Тоффлер в работе «Шок будущего» (1970) одним из первых обратил внимание на проблему ускорения изменений и неспособности людей и институтов адаптироваться к этому ускорению. Тоффлер ввёл понятие футурошока – психологического стресса, вызванного слишком быстрыми изменениями в короткий период времени. Шестьдесят лет спустя эта проблема многократно обострилась. Цифровая трансформация, развитие ИИ, генетические технологии создают темп изменений, к которому не готовы ни индивиды, ни институты, ни политические системы.

Это противоречие проявляется в различных сферах. В сфере занятости – это разрыв между скоростью автоматизации рабочих мест и способностью системы образования и переквалификации адаптировать работников к новым требованиям. По данным исследований Всемирного экономического форума (WEF) – около 40% текущих рабочих мест подвержены высокому риску автоматизации к 2035 году, при этом система профессионального образования развивается значительно медленнее, чем меняются требования к компетенциям. По оценкам аналитиков Высшей школы экономики – если темпы автоматизации в РФ будут продолжаться на текущем уровне без эффективных мер по адаптации работников, то к 2030 году уровень безработицы может увеличиться на 7—9%.

В сфере регулирования технологий разрыв между темпом инноваций и скоростью формирования регуляторных норм создаёт зоны правовой неопределённости. Развитие криптовалют опередило способность государств создать адекватные регуляторные рамки. Технологии распознавания лиц внедряются быстрее, чем общество достигает консенсуса по поводу баланса между безопасностью и приватностью. Генеративный искусственный интеллект создаёт возможности для массового производства дезинформации быстрее, чем формируются механизмы верификации контента.

Именно это противоречие может способствовать переходу к техно-синтетической формации, где происходит синтез человеческого, институционального, алгоритмического и биологического.

Формой разрешения противоречия может стать либо подчинение технологического развития человеческому контролю через создание адаптивных институтов и демократических механизмов управления технологиями, либо адаптация человека и институтов к требованиям техносистем, либо формирование гибридных систем, где человеческое и технологическое интегрированы на новом уровне.

Ограничения формационного анализа и эпистемическая скромность

Формационный анализ, несмотря на свою полезность для понимания долгосрочных трансформаций, обладает существенными ограничениями, осознание которых критически важно для корректного применения метода.

Первое ограничение связано с ретроспективным характером анализа. Формационный подход эффективен для объяснения того, что уже произошло, но обладает ограниченной предсказательной силой. История показывает, что ни один учёный не смог точно спрогнозировать развитие общества в долгосрочной перспективе, кроме очевидных краткосрочных трендов. Карл Маркс предсказывал неизбежную пролетарскую революцию в развитых капиталистических странах, но она произошла в аграрной России. Советские экономисты не предвидели распада СССР. Западные теоретики модернизации не предсказали китайское экономическое чудо без политической либерализации.

Это означает, что формационный анализ позволяет идентифицировать тенденции и противоречия, но не может с уверенностью предсказать конкретную форму их разрешения. Мы можем констатировать противоречие между скоростью технологического развития и способностью институтов адаптироваться, но не можем с определённостью сказать, приведёт ли это к техно-плюралистической демократии, цифровому феодализму или иному варианту. Формационный анализ даёт инструменты для размышления о возможных траекториях, но не пророческое знание о будущем.

Второе ограничение – это опасность телеологического мышления, приписывания истории заранее определённой цели или направления. Классическая марксистская схема грешила телеологизмом, постулируя неизбежность перехода от капитализма к коммунизму. Предлагаемая концепция избегает этой ловушки, признавая многовариантность траекторий развития. Переход к техно-синтетической формации не предопределён и может принять различные формы или вообще не состояться, если человечество столкнётся с катастрофическими рисками или сознательно выберет ограничение технологического развития.

Третье ограничение касается нелинейности исторического процесса. Реальная история не следует строгой последовательности формаций. Возможны откаты, гибриды, параллельное существование различных формационных элементов. То, что исторически европоцентричная схема выделяла как обязательную последовательность (рабовладение, феодализм, капитализм), на деле оказывается лишь одним из возможных путей развития.

Четвёртое ограничение – это экономический редукционизм, риск сведения всех социальных явлений к экономическим детерминантам. Формационный анализ должен дополняться анализом культурных, идеологических, геополитических факторов. Именно поэтому в данном учебнике формационный подход интегрирован с институциональным анализом, идеологией как мета-уровнем и концепцией техно-экономических блоков.

Заключение

В данной главе мы рассмотрели концепцию общественно-экономических формаций как инструмент анализа долгосрочных исторических трансформаций.

Формационный подход, восходящий к работам французских историков эпохи Реставрации и систематизированный Карлом Марксом и Фридрихом Энгельсом, сохраняет свою аналитическую ценность для понимания фундаментальных закономерностей общественного развития. Рассмотрение последовательной смены общественно-экономических формаций – от первобытно-общинной через рабовладельческую и феодальную к капиталистической – продемонстрировало, как развитие производительных сил приводит к изменению производственных отношений и изменению социальной структуры общества.

Актуальность формационного подхода в современных условиях подтверждается его способностью выявлять новые формы социального неравенства в условиях цифровой экономики, платформенного капитализма, автоматизации труда. Анализ цифрового неравенства, технологической стратификации, трансгуманистических перспектив показывает, что фундаментальные противоречия капиталистического способа производства – между трудом и капиталом, между общественным характером производства и частным присвоением результатов – сохраняются, проявляясь в новых формах в условиях технологической революции XXI века.

Координационный подход (предложенный в учебнике) позволяет объяснить как исторические переходы между формациями, так и современные трансформации, связанные с алгоритмизацией управления и автоматизацией принятия решений.

Понимание формационной динамики создаёт основу для анализа современных трансформаций глобальной экономики, которые будут детально рассмотрены в последующих главах, посвящённых эволюции моделей экономического роста, принципам формирования техно-экономических блоков и роли идеологии в определении траекторий экономического развития.

Контрольные вопросы

– Что такое общественно-экономическая формация и какие ключевые элементы она включает?

– Какой вклад внесли французские историки Огюстен Тьерри и Франсуа Гизо в формирование концепции общественно-экономических формаций? Как их идеи повлияли на марксистскую теорию?

– Объясните диалектику производительных сил и производственных отношений. Как противоречие между ними становится движущей силой смены формаций?

– Сравните характер использования труда в рабовладельческой, феодальной и капиталистической формациях. Как изменяется механизм присвоения прибавочного продукта?

– Почему рабовладельческая формация не была универсальным этапом развития для всех обществ? Приведите примеры альтернативных путей развития ранних классовых обществ.

– Сравните советскую и китайскую модели социалистического строительства. В чём состоят принципиальные различия между административно-командной экономикой СССР и «социализмом с китайской спецификой»?

– Что такое платформенный капитализм и как он трансформирует характер труда? Приведите примеры из российской практики.

– Какие новые формы социального неравенства возникают в современном обществе? Какие социальные группы оказываются в наиболее уязвимом положении в эпоху цифрового развития?

– Какие перспективы и угрозы создаёт развитие биотехнологий и искусственного интеллекта с точки зрения социальной стратификации? Может ли технологический прогресс привести к формированию биологически различающихся классов?

ГЛАВА 6. ИДЕОЛОГИЯ И ФИЛОСОФСКИЕ ОСНОВЫ СОВРЕМЕННОЙ ЭКОНОМИЧЕСКОЙ ПОЛИТИКИ: МЕТАУРОВЕНЬ ЭКОНОМИЧЕСКОГО АНАЛИЗА

Современная политическая экономия не ограничивается анализом производственных отношений, институциональных структур или поведения экономических агентов. Для полного понимания траекторий экономического развития необходимо обратиться к метауровню – системе ценностей, убеждений и целеполагания, которая определяет направление экономической политики и придает смысл экономическим процессам. Этот метауровень представлен идеологией как активной силой, формирующей институты, направляющей инвестиции в человеческий капитал и определяющей стратегии развития.

Идеология не является простой «надстройкой» над экономическим базисом в марксистском смысле. Современные исследования демонстрируют двустороннюю причинную связь: экономические условия порождают идеологические системы, которые, в свою очередь, активно формируют экономическую реальность через воздействие на институциональную организацию, образовательную политику и стратегии развития. Различия в идеологических системах объясняют, почему страны с сопоставимым уровнем человеческого капитала и технологического развития демонстрируют кардинально различные траектории роста и институциональные конфигурации.

В данной главе будет показано, как либеральная идеология капиталократий и этатистская идеология меритократий определяют механизмы воспроизводства элит, как идеология работает на всех уровнях экономического анализа, и как каждое поколение моделей роста отражает доминирующие идеологические приоритеты своей эпохи.

6.1. Концептуализация идеологии в политической экономии

Идеология представляет собой систематизированную совокупность ценностей, убеждений и представлений о желаемом устройстве общества и экономики, которая определяет цели развития и легитимирует определенные институциональные практики. В отличие от культуры, представляющей собой более широкую совокупность норм, традиций и практик, идеология является более артикулированной и рефлексивной системой, содержащей явные программные установки, относительно экономической организации общества.

Первые систематические исследования идеологии в экономическом контексте связаны с работами Карла Маркса и Фридриха Энгельса. В «Немецкой идеологии» (1845—1846) Маркс рассматривал идеологию как систему представлений господствующего класса, которая легитимирует существующие производственные отношения и маскирует реальные механизмы эксплуатации. Однако марксистский подход к идеологии как исключительно «ложному сознанию», детерминированному экономическим базисом, оказался слишком редукционистским для объяснения сложной взаимосвязи между идеями и экономическими структурами.

Карл Мангейм в работе «Идеология и утопия» (1929) предложил более сложную концепцию, различая партикулярную и тотальную идеологию. Мангейм показал, что идеологические системы не сводятся к классовым интересам, но отражают социальное положение различных групп и формируют их видение социальной реальности. Важным вкладом Мангейма стало признание того, что все социальные группы, включая интеллектуалов, обладают идеологически обусловленным мышлением.

Современная экономическая наука признает эндогенность идеологии – взаимную причинность между экономическими условиями и идеологическими системами. Дарон Аджемоглу, Саймон Джонсон и Джеймс Робинсон в серии работ 2000-х годов продемонстрировали, как идеологические представления о роли государства и рынка формируются под влиянием исторического опыта и, в свою очередь, определяют институциональный выбор обществ (Acemoglu, Johnson, Robinson, 2005). Дэни Родрик в работе «Парадокс глобализации» (2011) показал, как идеологические установки относительно открытости экономики влияют на выбор между глобальной интеграцией и национальным суверенитетом.

Советская экономическая мысль также внесла вклад в понимание идеологии. Николай Бухарин в «Экономике переходного периода» (1920) анализировал роль идеологии в мобилизации ресурсов для индустриализации. Евгений Варга в своих работах 1950—1960-х годов исследовал идеологические основания капиталистической и социалистической систем, показывая их влияние на экономическую политику.

Принципиально важным является различие между идеологией, культурой и институтами. Культура представляет собой совокупность неформальных норм, традиций, обычаев и верований, передаваемых из поколения в поколение и формирующих повседневное поведение людей. Культурные нормы часто являются неосознанными и принимаются как само собой разумеющееся. Идеология, напротив, представляет собой артикулированную систему взглядов, содержащую явную программу действий и сознательно транслируемую через образование, СМИ и политический дискурс. Институты – это формальные и неформальные правила, структурирующие взаимодействия между людьми.

Идеология воздействует на экономическое развитие через несколько ключевых механизмов. Во-первых, она определяет выбор институциональных форм, легитимируя определенные механизмы координации экономической деятельности – рыночные или плановые, централизованные или децентрализованные. Во-вторых, идеология формирует приоритеты инвестиций в человеческий капитал, определяя, кого обучать (элитаризм против эгалитаризма), чему обучать (профессиональные навыки, критическое мышление или конформизм) и для чего обучать (индивидуальная мобильность или служение коллективным целям).

В-третьих, идеология функционирует как «невидимая рука», направляющая развитие человеческого капитала. Если Адам Смит описывал невидимую руку рынка как механизм координации индивидуальных эгоистических интересов для достижения общественного блага, то идеология действует как метакоординатор, определяющий сами цели, к которым должна стремиться экономика. Идеология отвечает на фундаментальный вопрос: развитие ради чего? Экономический рост ради максимизации индивидуального потребления, ради национального могущества, ради социальной справедливости или ради экологической устойчивости?

Российская экономическая традиция обращала особое внимание на идеологические основания хозяйственной деятельности. Сергей Булгаков в «Философии хозяйства» (1912) разработал концепцию хозяйства как духовно-материального процесса, в котором экономическая деятельность неразрывно связана с религиозными и этическими ценностями. Булгаков критиковал как материализм марксизма, так и утилитаризм классической политэкономии, настаивая на необходимости духовных оснований экономической жизни.

Александр Чаянов в работах 1920-х годов показал, как идеология крестьянского семейного хозяйства, основанная на принципах трудового потребительского баланса, определяет поведение крестьян, которое не может быть объяснено с позиций капиталистической рациональности. Крестьянская идеология самодостаточности и минимизации рисков приводила к экономическим решениям, отличным от тех, которые принимали бы капиталистические предприятия, ориентированные на максимизацию прибыли.

6.2. Идеология и типология государств

Различие между капиталократиями и меритократиями – имеет глубокие идеологические основания. Эти два типа государств опираются на фундаментально различные идеологические системы, которые определяют механизмы формирования элит, структуру стимулов для экономической деятельности и траектории институционального развития.

Капиталократии основываются на либеральной идеологии, восходящей к философским работам Джона Локка «Два трактата о правлении» (1689), Адама Смита «Исследование о природе и причинах богатства народов» (1776) и Джона Стюарта Милля «О свободе» (1859). Центральными принципами либеральной идеологии являются:

Индивидуализм как базовая ценность – приоритет прав и свобод отдельной личности над коллективными интересами. Либеральная идеология исходит из того, что общественное благо достигается через реализацию индивидуальных интересов в условиях свободной конкуренции. Каждый человек рассматривается как суверенный носитель прав, способный самостоятельно определять свои цели и средства их достижения.

Святость частной собственности и свободного договора – защита права индивидов владеть, использовать и распоряжаться собственностью без произвольного вмешательства государства. Частная собственность рассматривается не просто как экономический институт, но как гарантия личной свободы и условие ответственного поведения.

Вера в саморегулирующуюся способность рынка и скептицизм относительно государственного вмешательства. Либеральная традиция, от Адама Смита до Фридриха Хайека, утверждает, что децентрализованные рыночные механизмы более эффективно координируют экономическую деятельность, чем централизованное планирование, поскольку они используют рассеянное знание миллионов экономических агентов.

Либеральная идеология объясняет экономическое неравенство как результат различий в талантах, усилиях и предпринимательской активности. Успех рассматривается как вознаграждение за индивидуальные заслуги, а бедность – как следствие недостаточных усилий или неудачного выбора.

Милтон Фридман в книге «Капитализм и свобода» (1962) обосновал связь между экономической и политической свободой, утверждая, что свободный рынок является необходимым, хотя и недостаточным, условием политической демократии. Фридман выступал за минимальное государство, ограниченное функциями защиты прав собственности, обеспечения исполнения контрактов и поддержания конкуренции.

В капиталократиях либеральная идеология обеспечивает легитимность механизма конвертации экономического капитала в политическую власть. Финансирование политических кампаний, лоббирование, вращающиеся двери между бизнесом и государственной службой – все эти практики оправдываются идеологией свободы слова, права на политическое участие и эффективности влияния бизнеса на регулирование. Экономическая элита получает политическое влияние не только через формальную власть, но и через способность формировать институциональные правила игры в свою пользу.

Меритократии опираются на этатистскую идеологию, исторические корни которой можно проследить в различных традициях государственного управления – от конфуцианской концепции ученого-чиновника в имперском Китае до европейского камерализма XVII—XVIII веков и русской традиции служилого государства.

Приоритет коллективного блага и национальных интересов над индивидуальными правами. Этатистская идеология исходит из того, что индивиды обретают смысл и цель через принадлежность к большему целому – нации, государству, цивилизации. Общественные интересы не сводятся к сумме индивидуальных предпочтений, но представляют собой объективное благо, которое может противоречить частным интересам.

Государство – как воплощение долгосрочных национальных интересов и главный агент модернизации. Этатистская идеология утверждает, что рыночные механизмы, ориентированные на краткосрочную прибыль, не способны обеспечить стратегические прорывы в ключевых отраслях и технологиях. Государство, свободное от давления частных интересов, может принимать решения с учетом долгосрочной перспективы и координировать инвестиции в стратегически важные направления.

Необходимость планирования и государственное руководство экономическим развитием. Этатистская идеология подчеркивает важность сознательного проектирования экономической структуры, индикативного или директивного планирования, стратегического управления структурными сдвигами в экономике.

Меритократия понимается как продвижение на основе компетентности и преданности в рамках государственных институтов. Легитимность элиты основывается не на богатстве, а на профессиональных достижениях, образовании и способности служить национальным целям. Доступ к власти обеспечивается через систему конкурсных экзаменов, оценку результативности и вертикальную мобильность внутри государственной иерархии.

Фридрих Лист в работе «Национальная система политической экономии» (1841) показал, что свободная торговля выгодна развитым странам, но препятствует индустриализации отстающих экономик. Лист обосновал необходимость протекционизма и государственной поддержки «воспитывающих» отраслей промышленности как условие достижения экономической независимости и национальной мощи.

Советская идеология государственного социализма представляла крайнюю форму этатизма, полностью отрицавшую частную собственность на средства производства и рыночные механизмы координации. Советская модель индустриализации 1930-х годов, описанная Евгением Преображенским в теории первоначального социалистического накопления, опиралась на идеологию государственного регулирования, вытеснения рыночных начал.

Современный китайский этатизм, отраженный в концепции «социализма с китайской спецификой», сочетает централизованное политическое руководство с использованием рыночных механизмов под контролем государства. Китайская идеология подчеркивает приоритет национального возрождения, технологической самодостаточности и социальной гармонии над индивидуальными правами и свободами. Успех китайской модели развития в последние десятилетия бросил вызов либеральному тезису о неразрывной связи между рыночной экономикой и политической демократией.

Гибридные модели, такие как скандинавская социал-демократия, представляют собой идеологический синтез либеральных и этатистских элементов. Социал-демократическая идеология, разработанная Эдуардом Бернштейном в «Предпосылках социализма» (1899) и развитая шведскими социал-демократами в концепции «народного дома» (Folkhemmet) 1930-х годов, признает ценность рыночной экономики для создания богатства, но настаивает на активной роли государства в перераспределении доходов, обеспечении социальной защиты и инвестициях в человеческий капитал.

Гуннар Мюрдаль в работе «За пределами государства благосостояния» (1960) обосновал скандинавскую модель как оптимальное сочетание экономической эффективности и социальной справедливости. Мюрдаль показал, что инвестиции в образование, здравоохранение и социальную защиту не противоречат экономической эффективности, а напротив, создают более продуктивную и инновационную рабочую силу.

Социал-демократическая идеология легитимирует высокое налогообложение и масштабное перераспределение через апелляцию к ценностям солидарности, равенства возможностей и коллективной ответственности за благополучие всех членов общества. Скандинавские страны демонстрируют, что возможно сочетание высокого уровня экономического развития с низким неравенством и развитыми социальными гарантиями.

6.3. Идеология и модели экономического роста

Эволюция теоретических моделей экономического роста, рассмотренная в предыдущих главах учебника, не является простым процессом накопления научного знания. Каждое поколение моделей отражает доминирующие идеологические приоритеты своей эпохи, определяющие, какие факторы развития считаются ключевыми и заслуживающими внимания исследователей и политиков.

Факторные модели роста (1950—1970-е годы) возникли в период послевоенной реконструкции и деколонизации, когда доминировала идеология индустриализации как универсального пути к процветанию. Модель Харрода—Домара (1946—1947) и неоклассическая модель Солоу (1956) отражали веру в то, что массированные инвестиции в физический капитал – заводы, машины, инфраструктуру – автоматически приведут к экономическому росту.

Эта идеология была характерна как для капиталистического Запада, где план Маршалла предусматривал огромные ресурсы на восстановление европейской промышленности, так и для социалистического блока, где пятилетки СССР делали акцент на строительстве тяжелой промышленности. Развивающиеся страны Азии, Африки и Латинской Америки также приняли идеологию индустриализации, реализуя стратегии импортозамещения и создания государственных промышленных предприятий.

Идеология индустриализации часто исходила из того, что количество важнее качества, а накопление важнее эффективности. Уолт Ростоу в работе «Стадии экономического роста» (1960) сформулировал влиятельную теорию модернизации, согласно которой все страны проходят универсальные стадии развития от традиционного общества к обществу массового потребления через «взлет» (take-off), требующий резкого увеличения нормы инвестиций. Ростоу явно противопоставлял свою теорию марксизму, подзаголовок его книги гласил: «Некоммунистический манифест».

Советские экономисты внесли вклад в развитие факторных моделей. Григорий Фельдман в 1920-х годах разработал двухсекторную модель экономического роста, предвосхитившую многие идеи Харрода и Домара. Фельдман показал, что для максимизации долгосрочного роста необходимо направлять инвестиции преимущественно в производство средств производства (сектор I) в ущерб текущему потреблению. Эта модель легла в основу советской стратегии форсированной индустриализации.

Технологические модели роста (1980—2000-е годы) отразили триумф неолиберальной идеологии, подчеркивавшей роль инноваций, предпринимательства и творческого разрушения. Эндогенные модели роста Пола Ромера (1986, 1990) и Роберта Лукаса (1988) показали, что технологический прогресс не является внешним фактором, но результатом целенаправленных инвестиций фирм в исследования и разработки, стимулируемых перспективой монопольных прибылей.

Идеология «экономики знаний» и «новой экономики» 1990-х годов утверждала, что технологические инновации, порождаемые свободным рынком и конкуренцией, являются ключом к процветанию. Джозеф Шумпетер, чьи идеи были пересмотрены в этот период, в работе «Капитализм, социализм и демократия» (1942) описывал капитализм как процесс «созидательного разрушения», в котором инновации постоянно подрывают устаревшие структуры и создают новые возможности.

Неолиберальная идеология этого периода подчеркивала важность защиты интеллектуальной собственности, дерегулирования рынков, снижения налогов и сокращения государственного вмешательства для стимулирования инновационной активности. «Вашингтонский консенсус», сформулированный Джоном Уильямсоном в 1989 году, предписывал развивающимся странам либерализацию торговли, приватизацию и фискальную дисциплину как универсальный путь к росту.

Джозеф Стиглиц, главный экономист Всемирного банка, в работе «Глобализация и недовольство ею» (2002) критиковал неолиберальную идеологию за игнорирование роли институтов, социального капитала и государства в обеспечении устойчивого развития.

Модели человеческого капитала и институционального качества (2000-е годы – настоящее время) отразили сдвиг к социал-демократической идеологии, подчеркивающей важность инвестиций в людей и качество институтов. Работы Гэри Беккера «Человеческий капитал» (1964) и Теодора Шульца о роли образования в экономическом развитии (1961) были переосмыслены в контексте идеологии инклюзивного роста.

Дарон Аджемоглу и Джеймс Робинсон в работе «Почему одни страны богатые, а другие бедные» (2012) продемонстрировали, что качество институтов (инклюзивных против экстрактивных), является фундаментальной детерминантой долгосрочного развития. Инклюзивные институты, обеспечивающие защиту прав собственности для широких слоев населения, равенство возможностей и политическую подотчетность, создают стимулы для инноваций и предпринимательства. Экстрактивные институты, концентрирующие власть и богатство в руках узких элит, подрывают стимулы к продуктивной деятельности.

Идеология инклюзивного развития подчеркивает, что рост бессмыслен, если его плоды не достигают большинства населения. Индийский экономист Амартия Сен в работе «Развитие как свобода» (1999) переопределил развитие не как рост ВВП, а как расширение реальных свобод и возможностей людей. Сен показал, что инвестиции в образование, здравоохранение и социальную защиту являются не издержками, а инвестициями в производительные способности людей.

Российские экономисты также внесли вклад в понимание роли человеческого капитала. Станислав Струмилин еще в 1920—1930-х годах исследовал экономическую эффективность образования, показав высокую отдачу от инвестиций в обучение рабочих.

Модели устойчивого развития (2010-е годы – настоящее время) включают экологические ограничения в экономический анализ, отражая рост влияния экологической идеологии. Доклад Римского клуба «Пределы роста» (1972), хотя и подвергался критике, но также содержал важные выводы, которые привлекли внимание мирового сообщества: осознание конечности природных ресурсов и несовместимости бесконечного роста потребления с планетарными границами.

Концепция устойчивого развития, сформулированная в докладе Брундтланд «Наше общее будущее» (1987), определила устойчивое развитие как «развитие, которое удовлетворяет потребности настоящего, не ставя под угрозу способность будущих поколений, удовлетворять свои потребности». Эта идеология подчеркивает международную справедливость и необходимость учета экологических и социальных издержек экономической деятельности.

Растущая популярность экологических идеологий влияет на подписание совместных документов многими странами, один из которых – Цели устойчивого развития, разработанные на период до 2030 года Генеральной Ассамблеей ООН. Документ принят всеми государствами – членами организации в 2015 году. Россия является одним из мировых лидеров по выполнению ЦУР и достигает высоких показателей: 63% (ПМЭФ-2025).

Экологическая идеология бросает вызов традиционному пониманию экономического роста как безусловного блага. Она ставит вопрос о качестве роста, его экологической и социальной устойчивости.

6.4. Идеология и развитие человеческого капитала

Идеология играет центральную роль в формировании систем образования и развития человеческого капитала, определяя ответы на три фундаментальных вопроса: кого обучать, чему обучать и для чего обучать. Различия в идеологических установках приводят к радикально различным конфигурациям образовательных систем, которые, в свою очередь, формируют траектории экономического и социального развития.

Вопрос «кого обучать» отражает фундаментальное идеологическое противоречие между элитаризмом и эгалитаризмом в образовании. Элитаристская идеология, исторически доминировавшая в аристократических и ранних капиталистических обществах, исходит из того, что качественное образование должно быть доступно только тем, кто обладает выдающимися способностями или принадлежит к привилегированным классам. Эта идеология легитимирует селективные образовательные системы с ранним отбором и дифференцированными образовательными траекториями.

Британская система с её традицией элитных публичных школ (Eton, Harrow, Winchester) и университетов Оксфорда и Кембриджа исторически воплощала элитаристскую идеологию. Наполеон Бонапарт, создавая систему лицеев во Франции в начале XIX века, также следовал элитаристской логике, отбирая наиболее способных учеников для подготовки государственных служащих и военных офицеров. Немецкая система с её делением на гимназии, реальные училища и народные школы также отражала элитаристскую идеологию социальной стратификации.

Эгалитаристская идеология, напротив, утверждает, что качественное образование должно быть доступно всем членам общества независимо от социального происхождения, расы, пола или имущественного положения. Эта идеология исходит из предпосылки, что таланты распределены в обществе относительно равномерно, но их реализация зависит от доступа к образовательным ресурсам. Депривация образовательных возможностей приводит к огромным потерям для общества из-за нереализованного потенциала.

Советская идеология подчеркивала всеобщность и бесплатность образования. Хорас Манн, реформатор образования в США XIX века, обосновал концепцию «общей школы» (common school), доступной для всех детей независимо от социального происхождения. Манн рассматривал всеобщее образование как «великий уравнитель» социальных условий и основу демократического общества.

Скандинавские страны наиболее последовательно реализовали эгалитаристскую идеологию в образовании. Финская система образования, признанная одной из лучших в мире по результатам международных сравнительных исследований (PISA), основана на принципах единой общеобразовательной школы, отказе от раннего отбора, высоком качестве подготовки учителей и равном финансировании школ независимо от их расположения.

Вопрос «чему обучать» отражает идеологический выбор между различными целями образования: формированием узких профессиональных навыков, развитием критического мышления или воспитанием конформизма и лояльности. Этот выбор определяет содержание учебных программ, методы обучения и систему оценивания.

Инструменталистская идеология образования, характерная для раннего капитализма и индустриальной эпохи, подчеркивает важность формирования конкретных профессиональных навыков, востребованных рынком труда. Эта идеология легитимирует узкую специализацию, профессионально-техническое образование и ориентацию на практические умения в ущерб общему развитию личности. Фредерик Тейлор в работах по научной организации труда (1911) обосновал необходимость дробления сложных трудовых операций на простые элементы, что требовало от работников лишь узких навыков без понимания целостного процесса производства.

Либеральная идеология образования, восходящая к гуманистической традиции Возрождения и Просвещения, подчеркивает важность развития критического мышления, способности к самостоятельному анализу и принятию решений. Джон Дьюи в работе «Демократия и образование» (1916) обосновал концепцию прогрессивного образования, в центре которого находится активное обучение через решение проблем, развитие способности к рефлексии и подготовка к участию в демократическом обществе.

Паулу Фрейре в «Педагогике угнетенных» (1968) критиковал «банковскую модель» образования, в которой учитель «вкладывает» знания в пассивных учеников, и противопоставлял ей проблемно-ориентированное образование, развивающее критическое сознание и способность к трансформации социальной реальности. Фрейре показал, как образовательные системы могут либо воспроизводить существующие властные отношения, либо способствовать эмансипации угнетенных классов.

Авторитарная идеология образования подчеркивает роль школы в воспитании лояльности, дисциплины и конформизма. Эта идеология характерна для разных обществ: ее элементы могут присутствовать через скрытые учебные программы, воспроизводящие социальную иерархию и властные отношения. Луи Альтюссер в работе «Идеология и идеологические аппараты государства» (1970) анализировал школу как один из ключевых механизмов воспроизводства капиталистических производственных отношений через интериоризацию учащимися идеологии подчинения.

Вопрос «для чего обучать» отражает более широкие идеологические представления о целях экономического развития и роли человека в обществе. Различные идеологии дают принципиально разные ответы на этот вопрос.

Либеральная идеология рассматривает образование как инвестицию в человеческий капитал, повышающую производительность индивида и его заработки на рынке труда. Гэри Беккер в «Человеческом капитале» (1964) разработал теорию, согласно которой решения об инвестициях в образование принимаются рациональными индивидами на основе сравнения ожидаемых выгод (рост будущих заработков) и издержек (плата за обучение, упущенный заработок). Эта идеология подчеркивает индивидуальную мобильность через образование – способность человека улучшить своё социальное положение благодаря приобретенным знаниям и навыкам.

Этатистская идеология рассматривает образование как инструмент достижения национальных целей – технологической независимости, военной мощи, экономической конкурентоспособности. Образовательная система проектируется для подготовки кадров в соответствии с потребностями национальной экономики и государства. Советская система образования была ориентирована на подготовку инженеров, ученых и квалифицированных рабочих, в том числе, для решения политических и экономических задач государства. Решение кадровых вопросов осуществлялось централизованно и регламентировалось государством.

Современный Китай также следует этатистской логике, массированно инвестируя в образование в области науки, технологий, инженерии и математики (STEM) для достижения технологического лидерства и преодоления зависимости от западных технологий. Китайская стратегия «Сделано в Китае 2025» отражает цели образовательной политики в терминах национальной технологической самодостаточности.

Социал-демократическая идеология рассматривает образование как общественное благо и механизм обеспечения равенства возможностей. Эта идеология подчеркивает позитивные экстерналии образования – образованное население создает более инновационную экономику, более устойчивую демократию, более здоровое и законопослушное общество. Поэтому инвестиции в образование должны финансироваться за счет общества через прогрессивное налогообложение, а не возлагаться на индивидов.

Джон Ролз в «Теории справедливости» (1971) обосновал принцип равенства образовательных возможностей как требование справедливости. Ролз утверждал, что дистрибуция образовательных ресурсов должна компенсировать неравенство стартовых позиций, обусловленное социальным происхождением, чтобы обеспечить честную конкуренцию талантов.

Идеологические различия в подходах к образованию имеют долгосрочные последствия для экономического развития. Страны, инвестирующие в массовое качественное образование на основе эгалитаристской идеологии, создают более широкую базу для инноваций и технологического развития. Напротив, элитаристские системы образования, ограничивающие доступ к качественному обучению узкими социальными барьерами, приводят к недоиспользованию человеческого потенциала и закреплению социального неравенства.

6.5. Основные идеологические парадигмы

Современный мир характеризуется сосуществованием и конкуренцией различных идеологических парадигм, каждая из которых предлагает собственное видение оптимального устройства экономики и общества. Понимание этих парадигм особенно важно для анализа экономической политики различных государств и траекторий их развития.

Либерализм как идеологическая парадигма базируется на принципах индивидуализма, свободы рынка и минимального государства. Классическая либеральная традиция, восходящая к Джону Локку, Адаму Смиту и Джону Стюарту Миллю, утверждает приоритет индивидуальных прав и свобод над коллективными интересами. Либеральная идеология исходит из того, что индивиды лучше знают свои интересы и способны принимать рациональные решения, максимизирующие их благосостояние.

Экономический либерализм подчеркивает эффективность рыночных механизмов координации и критикует государственное вмешательство как источник неэффективности и коррупции. Людвиг фон Мизес в работе «Человеческая деятельность» (1949) обосновал концепцию экономической свободы как необходимого условия рационального расчета и эффективного распределения ресурсов. Мизес показал, что социалистическое планирование невозможно из-за проблемы экономического расчета в отсутствие рыночных цен.

Современный неолиберализм, представленный чикагской школой экономики, развил либеральную идеологию в направлении более радикального свободного рынка. Милтон Фридман выступал за минимизацию государственного регулирования, приватизацию государственных предприятий, дерегулирование финансовых рынков и введение ваучерных систем в образовании и здравоохранении для расширения потребительского выбора.

Либеральная идеология доминировала в англосаксонских странах – США, Великобритании, Канаде, Австралии, Новой Зеландии – и оказала значительное влияние на экономическую политику через международные организации, такие как МВФ и Всемирный банк, особенно в период 1980—2000-х годов.

Консерватизм как идеология подчеркивает ценность традиций, социальной иерархии и постепенных изменений. Консервативная мысль, сформулированная Эдмундом Бёрком в «Размышлениях о революции во Франции» (1790), критикует радикальные преобразования и утопические проекты переустройства общества. Бёрк утверждал, что традиционные институты воплощают мудрость поколений и их разрушение приводит к хаосу и насилию.

Экономический консерватизм сочетает защиту частной собственности и рыночной экономики с признанием важности социального порядка, моральных ценностей и ограничений индивидуалистического эгоизма. Консерваторы подчеркивают роль семьи, церкви, местных сообществ как институтов социализации и поддержки, смягчающих жесткость рыночной конкуренции.

Консерватизм может проявляться по-разному, в зависимости от социокультурного фона. Российская консервативная традиция, представленная Николаем Карамзиным, Константином Леонтьевым и Константином Победоносцевым, подчеркивала ценность самодержавия, православия и народности как основ российской государственности. Современный российский консерватизм апеллирует к традиционным ценностям, исторической правде, национальному суверенитету и социальной солидарности.

Социализм и социал-демократия как идеологии подчеркивают ценности коллективизма, социальной справедливости и государственного регулирования. Социалистическая традиция, восходящая к работам Карла Маркса, критикует капитализм как систему эксплуатации и неравенства, порождаемую частной собственностью на средства производства. Марксистский социализм предполагал революционное преобразование общества и установление общественной собственности.

Социал-демократия, развившаяся в начале XX века, отказалась от революционной стратегии в пользу постепенных реформ в рамках демократической политической системы. Эдуард Бернштейн в «Предпосылках социализма» (1899) обосновал ревизионистский подход, утверждая, что улучшение положения рабочего класса возможно через профсоюзную борьбу, социальное законодательство и расширение демократических прав.

Социал-демократическая модель, реализованная в скандинавских странах, сочетает рыночную экономику с развитым государством благосостояния, сильными профсоюзами, прогрессивным налогообложением и активной политикой полной занятости. Эта модель продемонстрировала возможность сочетания экономической эффективности с социальной справедливостью и низким неравенством.

Экологизм как идеология подчеркивает ограниченность природных ресурсов, необходимость сохранения экосистем. Экологическая идеология критикует традиционную экономику роста за игнорирование экологических издержек и истощение природного капитала. Экологическая экономика, развиваемая Германом Дейли, Кеннетом Боулдингом и другими исследователями, предлагает переход от экономики бесконечного роста (cowboy economy) к стационарной экономике (spaceship economy), функционирующей в пределах несущей способности экосистем.

Национализм и популизм как идеологии подчеркивают приоритет национального суверенитета и противопоставление «народа» космополитическим элитам. Национализм утверждает, что нация является естественной формой политической организации, а национальные интересы должны иметь приоритет над интересами других наций или абстрактными универсальными принципами.

Экономический национализм выступает за протекционизм, промышленную политику, ограничение иммиграции и скептицизм относительно глобализации. Популистская риторика противопоставляет «честных производителей» финансовым элитам и транснациональным корпорациям, обвиняя последних в предательстве национальных интересов ради глобальной прибыли.

Успехи правопопулистских партий европейских стран с начала 2000-х годов отражают частичное разочарование широких слоев населения в неолиберальной глобализации и её последствиях – росте неравенства, культурных изменениях, связанных с миграцией.

Цивилизационные идеологии подчеркивают уникальность культурных, религиозных и исторических традиций различных цивилизаций и их влияние на экономическое развитие. Концепция «азиатских ценностей», сформулированная Ли Куан Ю и другими лидерами восточноазиатских стран, утверждает, что конфуцианские ценности коллективизма, уважения к иерархии, трудолюбия и образования способствуют экономическому успеху без необходимости принятия западной либеральной демократии.

Исламская экономика предлагает альтернативную модель хозяйствования, основанную на принципах шариата – запрете процентных займов (риба), обязательной благотворительности (закят), запрете спекуляции и неопределенности в контрактах. Исламские финансовые институты демонстрируют, что возможно функционирование современной экономики на основе религиозных принципов.

Евразийство как идеология подчеркивает уникальность России как особой цивилизации, синтезирующей европейские и азиатские элементы. Николай Трубецкой, Петр Савицкий и другие теоретики евразийства 1920-х годов критиковали слепое подражание Западу и обосновывали необходимость собственного пути развития, учитывающего геополитическое положение и культурные традиции России.

6.6. Идеология и техно-экономические блоки

Формирование техно-экономических блоков в современной глобальной экономике имеет существенное идеологическое измерение и не сводится только к технологическим и экономическим факторам, но отражает фундаментальные идеологические расхождения относительно роли государства, рынка, индивида и коллектива в экономическом развитии.

Рассмотрим варианты таких объединений (предполагаемые).

Североатлантический блок (США, Западная Европа) исторически опирается на либерально-демократическую идеологию, подчеркивающую ценности индивидуальной свободы, прав человека, верховенства права и демократической подотчетности. Экономическая политика блока базируется на принципах открытых рынков, защиты частной собственности и относительно ограниченной роли государства в экономике.

Североатлантический блок продвигает идеологию либерального международного порядка, основанного на правилах (rules-based international order), многосторонних институтах и свободной торговле. Эта идеология подразумевает лидерство США и их союзников через апелляцию к универсальным ценностям демократии и прав человека, которые противопоставляются альтернативным идеологиям.

Джозеф Най разработал концепцию «мягкой силы» (soft power), согласно которой способность страны влиять на других через привлекательность своих ценностей, культуры и политических институтов не менее важна, чем военная и экономическая мощь. Либеральная идеология демократии и прав человека служит ключевым источником мягкой силы Запада.

Восточноазиатский блок (Китай, частично страны АСЕАН) представляет модель, сочетающую рыночную экономику с политической монополией правящей партии и активной ролью государства в направлении экономического развития. Китайская идеология «социализма с китайской спецификой» легитимирует однопартийное правление Коммунистической партии Китая через апелляцию к национальному возрождению, экономическим достижениям и социальной стабильности.

Концепция «азиатских ценностей», сформулированная Ли Куан Ю (Сингапур), Махатхиром Мохамадом (Малайзия) и китайскими лидерами, утверждает, что конфуцианская традиция коллективизма, социальной гармонии, уважения к иерархии и образованию обеспечивает основу для экономического успеха без необходимости политического плюрализма западного образца. Эта идеология оспаривает универсальность западной либеральной модели, утверждая культурный релятивизм ценностей.

Китайская стратегия «Один пояс, один путь» (Belt and Road Initiative) не только создает экономическую инфраструктуру, но и продвигает альтернативную идеологическую модель развития. Китай предлагает развивающимся странам модель государственного капитализма и инфраструктурных инвестиций без политических условий демократизации и прав человека (которые обычно сопровождают западную помощь).

Джошуа Купер Рамо в концепции «Пекинского консенсуса» (2004) противопоставил китайскую модель неолиберальному Вашингтонскому консенсусу. Пекинский консенсус подчеркивает важность национального суверенитета, прагматических экспериментов, постепенных реформ и активной роли государства в противовес либерализации, приватизации и дерегулированию.

Евразийский блок (Россия, частично страны СНГ и ШОС) опирается на идеологемы сувереннитета и многополярного мира. Россия особенно подчеркивает важность сохранения традиционных ценностей, цивилизационной идентичности, исторической правды. Концепция многополярности подразумевает открытость, взаимосотрудничество, справедливое мироустройство.

Идеология евразийства, разработанная в 1920-х годах Николаем Трубецким, Петром Савицким и другими мыслителями, была частично реактуализирована в современной России. В действующей концепции внешней политики Российской Федерации, утверждённой Указом Президента РФ Владимиром Путиным 31 марта 2023 года №229 говорится, что Россия «самоопределилась в качестве самобытной страны-цивилизации, обширной евразийской и евро-тихоокеанской державы, оплота Русского мира, одного из суверенных центров мирового развития». В данном контексте, евразийство подчеркивает уникальность России как особой цивилизации, синтезирующей европейские и азиатские элементы. Такое самоопределение базируется на тысячелетней истории и культуре, историческом опыте.

Идеологическая конкуренция между блоками является важнейшим аспектом геополитического противостояния. Западный блок продвигает идеологию либеральной демократии и прав человека как универсальных ценностей. Восточноазиатский блок противопоставляет этому идеологию азиатских ценностей и прагматического авторитаризма, обеспечивающего экономическое развитие и социальную стабильность. Евразийский блок подчеркивает многообразие цивилизационных моделей и право каждой страны иметь собственный путь развития. Идеологическое измерение блоков проявляется в конкуренции за глобальное влияние через продвижение альтернативных моделей развития, создание международных институтов, отражающих различные ценности.

Сэмюэл Хантингтон в работе «Столкновение цивилизаций» (1996) предполагал, что конфликты XXI века будут определяться не идеологическими противоречиями (как в холодную войну), а цивилизационными различиями между западной, конфуцианской, исламской и другими цивилизациями. Хантингтон утверждал, что культурная идентичность станет главным источником конфликтов в будущем.

6.7. Идеологические ловушки и path dependence

Идеология может становиться источником институциональной инерции и барьером для необходимых адаптаций, когда идеологические убеждения препятствуют признанию изменившейся реальности и поиску альтернативных решений. Концепция идеологических ловушек и зависимости от идеологической траектории (ideological path dependence) объясняет, почему общества часто продолжают следовать неэффективным политикам даже при наличии очевидных свидетельств их провала.

Идеологическое пленение представляет собой ситуацию, когда доминирующая идеология создает когнитивные рамки, ограничивающие способность общества и элит представить альтернативные модели организации экономики и общества. Антонио Грамши в «Тюремных тетрадях» (1929—1935) разработал концепцию культурной гегемонии, показав, как господствующий класс поддерживает власть не только через принуждение, но и через создание идеологических систем, которые представляют существующий порядок как естественный и неизбежный.

Классическим примером идеологического пленения является отношение советской плановой экономики к рыночным механизмам. Идеологический догмат о превосходстве планового хозяйства над рыночной анархией препятствовал признанию определенных недостатков командно-административной системы и экспериментам с рыночными реформами вплоть до кризиса 1980-х годов. Попытки реформаторов внедрить элементы хозрасчета и стоимостных показателей в планирование наталкивались на идеологическое сопротивление, рассматривавшее эти предложения как отступление от социалистических принципов.

Неолиберальная идеология также демонстрирует признаки идеологического пленения. Вера в саморегулирующиеся финансовые рынки и эффективность дерегулирования препятствовала признанию нарастающих системных рисков в преддверии финансового кризиса 2008 года. Алан Гринспен, председатель Федеральной резервной системы США (1987—2006), признал после кризиса наличие «изъяна» в идеологии, которая предполагала, что финансовые институты будут действовать в собственных долгосрочных интересах без необходимости регулирования.

Path dependence как идеологическая инерция означает, что идеологические системы, сформировавшиеся в определенных исторических условиях, продолжают воздействовать на экономическую политику даже после изменения обстоятельств. Пол Пирсон в работе «Политика во времени» (2004) проанализировал, что институциональные и идеологические выборы прошлого создают траектории развития, от которых сложно отклониться из-за возрастающей отдачи, эффектов координации и политических интересов.

Немецкая ордолиберальная идеология, сформировавшаяся после Второй мировой войны как реакция на опыт нацизма и гиперинфляции, создала устойчивую приверженность ценовой стабильности, сбалансированным бюджетам и ограничению государственного долга. Эта идеология, институционализированная в независимости Бундесбанка и позднее Европейского центрального банка, определяет немецкую экономическую политику и позицию Германии в европейских дискуссиях о фискальной политике.

Британская идеологическая приверженность свободной торговле, сформировавшаяся в XIX веке в период промышленного доминирования Великобритании, продолжала влиять на экономическую политику даже после утраты конкурентных преимуществ, препятствуя принятию протекционистских мер для защиты отечественной промышленности. Историк Корелли Барнетт в работе «Крах британской мощи» (1972) анализировал, как идеологическая приверженность либеральным принципам способствовала ослаблению британской экономики в XX веке.

Когнитивный диссонанс возникает, когда идеология сталкивается с реальностью, противоречащей её базовым постулатам. Теория когнитивного диссонанса Леона Фестингера (1957) показывает, что люди испытывают психологический дискомфорт при столкновении с информацией, противоречащей их убеждениям, и стремятся уменьшить этот дискомфорт различными способами, включая отрицание фактов, поиск подтверждающей информации или рационализацию.

Идеологический когнитивный диссонанс проявился в реакции на крах социалистических экономик Восточной Европы и СССР. Приверженцы марксизма объясняли провал социализма не фундаментальными недостатками плановой экономики, а искажениями и отступлениями от подлинного социализма. Аналогично, сторонники неолиберализма после кризиса 2008 года объясняли провал не избыточным дерегулированием, а недостаточной либерализацией и вмешательством государства.

Механизмы идеологической адаптации и трансформации показывают, что идеологии не являются полностью статичными, но способны эволюционировать под давлением изменяющихся обстоятельств. Томас Кун в работе «Структура научных революций» (1962) описал процесс смены парадигм в науке, который имеет аналогии в идеологических трансформациях.

Идеологические кризисы, такие как Великая депрессия 1930-х годов или финансовый кризис 2008 года, создают возможности для идеологических сдвигов. Великая депрессия дискредитировала идеологию laissez-faire и способствовала принятию кейнсианской идеологии активной фискальной политики и регулирования финансовых рынков. Кризис 2008 года частично подорвал доверие к неолиберальной идеологии дерегулирования и возродил дискуссии о необходимости более активной роли государства.

Альберт Хиршман в работе «Сдвигающиеся вовлеченности» (1982) описал циклические колебания между публичными и частными интересами в общественном сознании, показывая, как разочарование в доминирующей идеологии создает возможности для идеологических изменений. Общества колеблются между периодами акцента на индивидуальное потребление и материальное благополучие и периодами акцента на общественные ценности и коллективные действия.

Выход из идеологических ловушек требует рефлексивности – способности критически анализировать собственные идеологические предпосылки и признавать их ограничения. Карл Поланьи в работе «Великая трансформация» (1944) показал, как общества защищаются от разрушительных последствий нерегулируемых рынков через «двойное движение» – создание социальных и политических механизмов защиты от рыночной стихии.

6.8. Критика и идеологический плюрализм

Признание роли идеологии в экономической политике ставит вопрос о возможности объективного экономического знания и необходимости идеологического плюрализма для устойчивого развития. Критическая теория идеологии показывает, что претензии на идеологическую нейтральность, сами являются идеологическими конструкциями, маскирующими определенные интересы и властные отношения.

Марксистская критика идеологии рассматривала идеологию как форму «ложного сознания», которая маскирует реальные отношения и представляет интересы господствующего класса как универсальные интересы общества. Карл Маркс и Фридрих Энгельс в «Немецкой идеологии» (1845—1846) утверждали, что «идеи господствующего класса являются в каждую эпоху господствующими идеями», поскольку контроль над материальными средствами производства обеспечивает контроль над производством и распространением идей.

Однако марксистская концепция идеологии содержала внутреннее противоречие: если все идеи детерминированы классовым положением, то каким образом сам марксизм избегает идеологической обусловленности и претендует на научную истину? Эта проблема получила название «парадокса Мангейма» – невозможности одновременно утверждать социальную обусловленность всего знания и претендовать на абсолютную истинность собственной теории.

Карл Мангейм в работе «Идеология и утопия» (1929) предложил концепцию «тотальной идеологии», согласно которой все социальное знание, включая науку, обусловлено социальным положением познающего субъекта. Мангейм различал партикулярную идеологию (сознательное искажение истины для защиты групповых интересов) и тотальную идеологию (структуру мышления, обусловленную социальным положением).

Выход из релятивизма Мангейм видел в «свободно парящей интеллигенции» – социальной группе, относительно автономной от классовых интересов благодаря образованию и способной к рефлексивному анализу различных идеологических перспектив. Однако концепция Мангейма подверглась критике за наивную веру в способность интеллектуалов преодолеть идеологическую обусловленность.

Современная критическая теория продолжает традицию критики идеологии, фокусируясь на анализе неолиберальной идеологии как доминирующей системы легитимации современного капитализма. Дэвид Харви в работе «Краткая история неолиберализма» (2005) показал, как неолиберальная идеология ведёт к разобщению социума, вместо того чтобы объединять людей во имя общих интересов. Пьер Бурдьё в работе «Практический смысл» (1980) и других исследованиях разработал концепцию символического насилия – способности доминирующих групп навязывать свои категории восприятия и оценки социальной реальности как естественные и универсальные. Экономическая наука, согласно Бурдьё, участвует в символическом насилии, натурализуя исторически специфические социальные конструкции, такие как рынок, конкуренция и эффективность.

Необходимость идеологического плюрализма для устойчивого развития вытекает из признания ограниченности любой отдельной идеологической перспективы. Джон Стюарт Милль в работе «О свободе» (1859) обосновал ценность многообразия мнений для поиска истины, утверждая, что даже ложные мнения содержат долю истины, а столкновение различных взглядов способствует более глубокому пониманию.

Идеологический монизм – доминирование единственной идеологии без конкуренции альтернатив – создает риски догматизма, неспособности адаптироваться к изменяющимся обстоятельствам и подавления инноваций в экономической политике. Опыт как социалистических стран с идеологической монополией марксизма-ленинизма, так и периодов неолиберального консенсуса на Западе демонстрирует опасности идеологического монизма.

Идеологический плюрализм не означает релятивизма или равной ценности всех идеологий. Некоторые идеологии (например, расизм, фашизм) несовместимы с принципами человеческого достоинства и должны быть отвергнуты. Однако в рамках спектра полезно рассматривать конкуренцию различных идеологических перспектив – либерализма, консерватизма, социал-демократии, – каждая из которых подчеркивает различные аспекты экономической и социальной реальности.

Дэни Родрик в работе «Экономические правила» (2015) обосновал необходимость методологического плюрализма в экономической науке, критикуя доминирование единственной теоретической парадигмы. Родрик показал, что различные экономические модели делают акцент на различных причинно-следственных механизмах, и задача экономиста состоит в выборе модели, адекватной конкретному контексту, а не в догматическом применении универсальных рецептов. Идеологический плюрализм в академической среде требует институциональной поддержки: защиты академической свободы, разнообразия исследовательских программ, открытости дискуссиям и критике.

Финансовый кризис 2008 года стимулировал движение за реформу экономического образования, требующее включения в учебные программы альтернативных теоретических перспектив – институциональной экономики, посткейнсианства, экологической экономики, феминистской экономики. Студенческие движения «Rethinking Economics» в Великобритании и подобные инициативы в других странах требовали идеологического плюрализма в преподавании экономики.

Настоящий учебник также следует принципу методологического плюрализма, интегрируя различные теоретические перспективы – формационный, институциональный и поведенческий подходы – и признавая роль идеологии как метауровня, определяющего цели и направления экономического развития. Этот подход позволяет студентам развить критическое мышление и способность анализировать процессы с различных идеологических позиций.

6.9. Современная идеология России

Современная идеология России – это формирующаяся в постсоветский период система идеологических ориентиров, основанная на совокупности идеологем (патриотизм, суверенитет, социальная справедливость, традиционные ценности, многополярность), которые при конституционном запрете единой государственной идеологии выражают цивилизационные ценности многонационального российского общества (коллективизм, державность, историческая память). Политическая власть направляет экономическое развитие в целях обеспечения национального суверенитета, социальной стабильности и сохранения культурно-цивилизационной идентичности в условиях глобальной конкуренции.

Современная Россия представляет уникальный случай идеологического самоопределения в постсоветскую эпоху. После распада СССР и краха коммунистической идеологии российское общество оказалось перед необходимостью формирования новой системы ценностей и целей, способной обеспечить консолидацию многонационального государства и определить долгосрочную траекторию развития. Процесс идеологического поиска продолжается более трёх десятилетий и отражает сложное взаимодействие цивилизационных ценностей, исторического наследия, геополитических реалий и современных вызовов глобализации.

Конституционный запрет государственной идеологии и практика идеологического плюрализма

Статья 13 Конституции Российской Федерации 1993 года устанавливает принципиальное положение: «Никакая идеология не может устанавливаться в качестве государственной или обязательной». Это конституционное положение отражает реакцию на советский опыт идеологической монополии, когда марксизм-ленинизм был единственной легитимной системой взглядов, а идеологический контроль пронизывал все сферы общественной жизни. Как отмечал Владимир Путин на большой пресс-конференции в декабре 2019 года, «советский основной закон был сильно идеологизирован, это было ошибкой. Это был один из пусковых крючков развала единого государства».

Однако отсутствие официальной государственной идеологии не означает идеологического вакуума в практической политике. Современное российское государство развивает систему идеологических ориентиров, основанных на совокупности идеологем, отражающих различные аспекты национальной идентичности и целеполагания. Идеологемы – это ключевые идейные элементы, выражающие фундаментальные ценности и убеждения определённого сообщества, служащие строительными блоками для формирования более широких идеологических конструкций. Они представляют собой основные ориентиры (ценности и символы), отражающие мировоззрение и идентичность конкретной культурно-социальной группы.

Цивилизационные ценности – это глубинные культурные основания, определяющие коллективные цели и поведенческие модели общества, формировавшиеся на протяжении столетий под влиянием исторического опыта, религиозных традиций, географических условий и социальных практик. В отличие от идеологий, которые представляют собой более или менее артикулированные системы политических и экономических принципов, цивилизационные ценности носят более органический, менее рационализированный характер и передаются через культурные практики, язык, семейное воспитание, религиозные ритуалы.

Взаимосвязь между идеологемами, идеологиями и цивилизационными ценностями носит сложный, многоуровневый характер. Цивилизационные ценности формируют культурную почву, на которой произрастают идеологии, определяя, какие идеологические конструкции будут восприняты обществом как легитимные, а какие отторгнуты как чуждые. Идеологии, в свою очередь, стремятся артикулировать, систематизировать и использовать цивилизационные ценности для достижения политических целей. Идеологемы служат своего рода «языком» этого взаимодействия, превращая диффузные культурные ценности в политически операционализируемые концепции.

Формула «Свой путь – достойное будущее»

При наличии конституционного запрета на единую государственную идеологию и множественности идеологем, выражающих различные аспекты национального самосознания, возникает задача их концептуальной интеграции – создания объединяющей формулы, которая придавала бы разрозненным идеологическим элементам смысловое единство и целеполагание.

На основе анализа всех идеологем современной России наиболее подходящей могла бы стать формула «Свой путь – достойное будущее». Она связывает цивилизационные ценности российского общества с конкретными стратегиями развития, создавая смысловой мост между глубинными культурными основаниями и практической политикой.

Формула состоит из двух взаимосвязанных элементов, образующих диалектическое единство:

«Свой путь» выражает принцип суверенного развития на основе собственных цивилизационных ценностей, исторического опыта и институциональных традиций. Этот элемент вмещает идеологемы суверенитета (технологического, финансового, культурного), патриотизма и цивилизационной идентичности. «Свой путь» означает не изоляцию, а право на самостоятельный выбор траектории развития без внешнего давления и навязывания универсальных моделей. В контексте типологии стран, «свой путь» означает модель особой конфигурации политико-экономических отношений, не сводимую ни к западным, ни к восточноазиатским системам. Ее можно было бы охарактеризовать как государственно-центричную.

«Достойное будущее» определяет цель и качественные характеристики развития. Ключевым является слово «достойное», которое указывает на то, что цель не может достигаться любой ценой. Развитие должно быть человечным, справедливым, инклюзивным, экологически ответственным. Этот элемент интегрирует идеологемы социальной справедливости, традиционных ценностей и ответственности перед будущими поколениями. «Достойное будущее» противостоит как утилитаристской логике максимизации ВВП без учёта социальных и экологических издержек, так и застойному консерватизму, отказывающемуся от необходимых изменений.

Формула «Свой путь – достойное будущее» построена по принципу лаконичных смыслообразующих конструкций, сочетающих ёмкость выражения с глубиной содержания. Четыре слова образуют целостную концепцию, допускающую многоуровневую интерпретацию – от философско-цивилизационной до практико-политической. Структура «откуда – куда»: формула задаёт вектор движения от настоящего (укоренённого в собственной традиции) к будущему (определяемому качественными, а не только количественными параметрами). Структура «средство – цель»: «свой путь» выступает средством (методом, способом), «достойное будущее» – целью. Это соответствует методологической архитектуре учебника, где идеология отвечает на вопрос «ЗАЧЕМ» (цель), а экономическая модель – на вопрос «ЧТО делать» (средства). Структура «условие – результат»: только следуя своим путём (условие), можно достичь достойного будущего (результат). Заимствование чужих моделей не гарантирует достойного результата, что подтверждается опытом болезненного транзита 1990-х годов, когда попытка механического копирования западных институтов привела к экономическому коллапсу и социальной катастрофе.

Формула как интегратор ключевых идеологем

Формула «Свой путь – достойное будущее» сочетает в себе все ключевые идеологемы современной России, создавая из разрозненных элементов целостную систему целеполагания:

Суверенитет – «свой путь» непосредственно выражает право на самостоятельное определение траектории развития, технологическую, финансовую и культурную независимость. Суверенитет понимается не как изоляция, а как способность самостоятельно определять национальные приоритеты и защищать их в условиях глобальной конкуренции.

Патриотизм – «свой» указывает на принадлежность, связь с Родиной, готовность работать на её развитие. Это деятельный патриотизм, ориентированный на будущее. Как подчёркивал Владимир Путин, «патриотизм заключается в том, чтобы посвятить себя развитию страны, её движению вперёд».

Традиционные ценности – «путь» подразумевает преемственность, укоренённость в традиции. Путь – это не точка, а линия, связывающая прошлое с будущим через настоящее. Обращение к традиционным ценностям не означает отказа от модернизации, но требует, чтобы модернизация осуществлялась в формах, совместимых с цивилизационной идентичностью.

Социальная справедливость – «достойное» означает, что будущее должно быть справедливым, инклюзивным, обеспечивающим благополучие всех слоёв общества. Развитие, углубляющее неравенство и социальное расслоение, не может считаться достойным, даже если оно обеспечивает высокие темпы роста ВВП.

Многополярность – «свой путь» подразумевает право каждой цивилизации на собственную траекторию развития, что является основой многополярного (полицентричного) мира.

Историческая память – «будущее» связано с ответственностью перед потомками, а «путь» – с памятью о предках. Формула выражает межпоколенческую преемственность: мы – звено в цепи поколений, и от нашего выбора зависит, что мы передадим следующим поколениям.

Связь формулы с трёхуровневой методологической архитектурой учебника

В контексте трёхуровневой методологической архитектуры учебника – формационный, институциональный и поведенческий уровни анализа и идеологии как интегрирующего метауровня – формула «Свой путь – достойное будущее» функционирует на всех уровнях, связывая их в единую систему:

На формационном уровне (столетия) формула отражает цивилизационную траекторию России, не сводимую к линейным схемам смены формаций по западному образцу. «Свой путь» – это признание уникальности российской формационной конфигурации, сочетающей рыночные механизмы с государственным направлением развития, капиталистические отношения с сохранением традиций коллективизма и державности.

На институциональном уровне (десятилетия) формула легитимирует создание собственных институтов развития, адекватных российским условиям и задачам. «Свой путь» оправдывает формирование институтов стратегического планирования, отраслевых корпораций развития, Банка развития, региональных агентств развития – институциональной архитектуры, описанной в Приложении 6 настоящего учебника. Эти институты не являются копиями западных или восточноазиатских аналогов, но рассматриваются с учётом российской специфики: масштаба территории, многонациональности, исторических традиций государственной роли.

На поведенческом уровне (годы) формула создаёт смысл и мотивацию для экономических агентов. Она отвечает на вопрос «зачем участвовать в проекте развития» – ради достойного будущего своей страны, а не ради абстрактных показателей роста или обогащения узкой группы. Как показывает опыт успешной модернизации в Восточной Азии (Япония, Южная Корея, Сингапур, Китай), массовая мобилизация населения для участия в проекте развития требует убедительного идеологического обоснования, выходящего за пределы материальных стимулов. Формула «Свой путь – достойное будущее» выполняет эту мобилизующую функцию, создавая ощущение участия в историческом проекте национального возрождения.

Связь формулы с экономической моделью «Стратегическое ядро + рыночная периферия»

Формула «Свой путь – достойное будущее» выступает идеологическим основанием экономической модели, представленной в Приложении 6 настоящего учебника. Экономическая модель отвечает на вопрос «ЧТО делать», формула отвечает на вопрос «ЗАЧЕМ и ПОЧЕМУ», образуя целостную концепцию суверенного развития.

«Свой путь» обосновывает стратегическое ядро с элементами планирования. Рынок сам по себе не решает задачу суверенного развития – он ориентируется на краткосрочную прибыль и следует сигналам глобальных рынков, которые могут противоречить национальным интересам. Государственное направление экономики в критически важных отраслях (энергетика, оборонная промышленность, космос, микроэлектроника, фармацевтика, критические инфраструктуры) необходимо для обеспечения технологического суверенитета и защиты от внешних угроз. Стратегическое планирование позволяет координировать усилия государства, крупного и среднего бизнеса для достижения долгосрочных целей развития.

«Достойное будущее» определяет критерии успеха модели. Успех измеряется не любым ростом ВВП, а развитием, обеспечивающим:

– социальную справедливость – снижение неравенства, доступность качественного образования и здравоохранения, социальная защита уязвимых групп;

– региональную сбалансированность – развитие всей территории России, а не только столичных агломераций (см. Приложение 6);

– демографическую устойчивость – рост рождаемости, повышение ожидаемой продолжительности жизни, улучшение здоровья населения;

– экологическую ответственность – сохранение природных ресурсов для будущих поколений;

– приоритет человеческого капитала – инвестиции в образование, науку, культуру, здравоохранение как основу долгосрочного развития.

Таким образом, формула связывает идеологический метауровень («ЗАЧЕМ») с экономической моделью («ЧТО делать»), образуя целостную концепцию суверенного развития России, где средства соответствуют целям, а институциональные механизмы – ценностным ориентирам общества.

Ключевые идеологемы современной России

Формула «Свой путь – достойное будущее» также раскрывается через совокупность российских идеологем, каждая из которых выражает определённый аспект национального самосознания и целеполагания. Рассмотрим подробнее содержание этих идеологем и их роль.

Патриотизм как основа современной российской идеологии

Президент Владимир Путин неоднократно определял патриотизм как центральную идею, способную объединить российское общество. На встрече с активом «Клуба лидеров» в феврале 2016 года он заявил: «У нас нет никакой, и не может быть никакой другой объединяющей идеи, кроме патриотизма. Это и есть национальная идея. Она не идеологизирована, не связана с деятельностью какой-то партии». В ноябре 2016 года на совете по межнациональным отношениям президент развил эту мысль: «Заменить это не идеологией, а патриотизмом. Но не в квасном, а в серьёзном и глубоком смысле этого слова… Это воспитание любви к общему большому отечеству, к России, при ясном понимании, что это означает для каждого народа и этноса, проживающего на российской территории».

Патриотизм в российском идеологическом дискурсе понимается не как узконациональный шовинизм или этнический национализм, а как гражданский патриотизм – любовь к общей многонациональной Родине, основанная на сознании исторической общности судеб народов России, признании ценности культурного разнообразия и готовности служить развитию страны. Это понимание патриотизма противопоставляется «квасному патриотизму» – затхлому, ретроградному национализму без конструктивной ориентации на будущее. Как пояснял Владимир Путин в программе «Москва. Кремль. Путин» в мае 2020 года: «Патриотизм заключается в том, чтобы посвятить себя развитию страны, её движению вперёд. Это совсем не значит, что нужно всё время хвататься только за наше героическое прошлое, нужно смотреть в наше не менее героическое и успешное будущее, и в этом залог успеха».

Исторические корни российского патриотизма глубоки и многообразны. Патриотическая идея прошла длительную эволюцию от средневекового православного мессианизма концепции «Москва – третий Рим» через имперский патриотизм XIX века, выраженный в триаде «православие, самодержавие, народность» Сергея Уварова, к советскому интернационализму, который, несмотря на формальную классовую основу, включал мощный патриотический компонент, особенно усилившийся в годы Великой Отечественной войны. Обращение Иосифа Сталина к русской истории и национальной традиции в 1940-е годы фактически означало возрождение патриотических мотивов в рамках советской идеологии.

Современный российский патриотизм опирается на несколько взаимосвязанных оснований. Историческая память о Великой Отечественной войне 1941—1945 годов остаётся центральным элементом патриотического самосознания, объединяющим поколения и этносы через общий нарратив жертвенности и победы. Культурное наследие, включающее литературу, искусство, науку, спорт, создаёт чувство гордости за вклад России в мировую цивилизацию. Восстановление геополитической роли России после кризиса 1990-х годов формирует патриотизм державности – убеждённость в праве России на статус значимой державы с собственной сферой влияния. Наконец, противостояние внешнему давлению и санкциям усиливает защитный, оборонительный компонент патриотизма.

Традиционные ценности как фундамент идеологического самоопределения

Концепция традиционных ценностей занимает центральное место в современной России, выполняя функцию цивилизационного самоопределения в контексте глобализации и размывания культурной идентичности. Указ Президента Российской Федерации от 9 ноября 2022 года «Об утверждении Основ государственной политики по сохранению и укреплению традиционных российских духовно-нравственных ценностей» определяет эти ценности как «нравственные ориентиры, формирующие мировоззрение граждан России, передаваемые от поколения к поколению, лежащие в основе общероссийской гражданской идентичности и единого культурного пространства страны».

К традиционным, российским, духовно-нравственным ценностям официальный документ относит: жизнь, достоинство, права и свободы человека; патриотизм, гражданственность, служение Отечеству и ответственность за его судьбу; высокие нравственные идеалы; крепкую семью; созидательный труд; приоритет духовного над материальным; гуманизм, милосердие, справедливость, коллективизм, взаимопомощь и взаимоуважение; историческую память и преемственность поколений; единство народов России.

Философские основания концепции традиционных ценностей восходят к русской религиозной философии конца XIX – начала XX века. Приоритет соборности – органического единства личности и общности – над западным индивидуализмом подчёркивали славянофилы, в частности А. С. Хомяков, И. В. Киреевский, К. С. Аксаков, Ю. Ф. Самарин в 30—40-е годы XIX века. Николай Бердяев в работе «Русская идея» (1946) характеризовал русскую духовность через коммюнотарность (общинность), эсхатологическую устремлённость, жертвенность и мессианское сознание. Иван Ильин в работе «О сущности правосознания» (1956) обосновывал православные основы российской государственности и права, противопоставляя их западному юридическому рационализму.

Забота государства об обществе, которая гарантирует защиту культурной самобытности всех многочисленных народов страны и сохранение языкового и этнокультурного многообразия, систему экономических, политических, социальных и правовых мер и условий, направленных на защиту достоинства каждого человека и достижение им законных интересов и индивидуальных свобод – эти элементы идеологически подтверждают значительную роль государства как выразителя общего блага. В контексте типологии стран – акцент на традиционных ценностях и исторических основах государственной политики, определяет российскую модель как особую.

Владимир Путин в интервью известному журналисту современности в феврале 2024 года так объяснял укоренённость патриотизма в России: «Люди, которые исповедуют разные религии в России, они Россию считают своей Родиной – у них нет другой Родины. Мы вместе, это одна большая семья. И ценности традиционные у нас очень схожи. Вот почему в России так развит патриотизм». Это высказывание подчёркивает связь между патриотизмом как идеологемой и глубинными цивилизационными ценностями многонационального народа.

Суверенитет и многополярность в геополитическом измерении идеологии

Тема национального суверенитета и необратимости процесса становления многополярного (полицентричного) мира занимает важное место в российском идеологическом дискурсе, особенно после 2014 года, когда геополитическое противостояние с Западом радикально обострилось. Суверенитет понимается не только в классическом смысле как верховенство государственной власти на своей территории и независимость в международных отношениях, но и как культурно-цивилизационная автономия – право определять собственную систему ценностей, институциональную модель развития, траекторию экономической и социальной политики без внешнего давления и навязывания универсальных стандартов.

Концепция многополярного справедливого мира, активно продвигаемая различными странами, является альтернативой либеральному международному порядку, основанному на гегемонии и распространении западных институтов демократии и рыночной экономики как универсальных моделей. Министр иностранных дел Сергей Лавров неоднократно формулировал эту позицию: «Эпоха западного доминирования в мировых делах подходит к концу. Мы движемся к действительно демократическому и справедливому миропорядку, который будет полицентричным».

Идеологическое обоснование концепции многополярности восходит к евразийской традиции 1920-х годов. Николай Трубецкой в работе «Европа и человечество» (1920) критиковал европоцентризм и утверждал равноценность различных цивилизаций. Пётр Савицкий развил концепцию России-Евразии как особого географического и культурного мира, синтезирующего европейские и азиатские элементы.

В рамках рассмотрения техно-экономических блоков настоящего учебника (см. Главу 20), Россия позиционируется как ядро формирующегося Евразийского блока в контексте географического положения, исторического значения, политического и экономического влияния.

Социальная справедливость и государственный патернализм

Тема социальной справедливости занимает важное место в российском идеологическом комплексе, отражая как советское наследие, так и традиционные представления о роли государства как защитника слабых и гаранта социального порядка. Социальные опросы устойчиво показывают, что значительная часть российского общества ожидает от государства активной социальной политики, эффективных мер, направленных на улучшение благосостояния населения, обеспечения качественного образования и здравоохранения, защиты от экономической нестабильности и внешних угроз.

Социальные ожидания от государства остаются доминирующими в российском общественном сознании, несмотря на десятилетия рыночных реформ: за увеличение роли государства в жизни граждан высказались 65% опрошенных, согласно всероссийскому исследованию, проведенному «ВЦИОМ-Спутник» в 2021 году.

Концепция социального государства закреплена в Конституции РФ (статья 7): «Российская Федерация – социальное государство, политика которого направлена на создание условий, обеспечивающих достойную жизнь и свободное развитие человека». Практическая реализация этого конституционного принципа сталкивается с ограниченностью бюджетных ресурсов, необходимостью поддержания обороноспособности в условиях геополитической конфронтации.

Историческая память и конструирование национального нарратива

Политика памяти занимает центральное место в современной России. Интерпретация советского периода, особенно Великой Отечественной войны, сталинской индустриализации, перестройки и распада СССР, определяет национальное самосознание и современную политическую организацию. Официальный нарратив подчёркивает преемственность российской государственности от Древней Руси через Российскую империю и Советский Союз к современной России, представляя всю эту тысячелетнюю историю как единый процесс создания и защиты огромной и значимой державы.

Великая Отечественная война 1941—1945 годов занимает центральное место в коллективной памяти. Празднование 9 мая – Дня Победы – представляет главный общенациональный праздник, объединяющий поколения и этносы. Акция «Бессмертный полк», начавшаяся снизу в 2012 году и быстро получившая государственную поддержку, превратилась в масштабное публичное проявление исторической памяти.

От идеологем к государственным стратегиям развития

Современное российское мировоззрение не существует как застывшая доктрина, а трансформируется в конкретные государственные стратегии развития, которые определяют институциональную эволюцию и направление экономической политики. Эти стратегии базируются на взаимодействии идеологем, коренящихся в цивилизационных особенностях российского общества, и институциональной архитектуры государственно-центричной меритократии.

Концепция «суверенного развития», оформившаяся в стратегических документах последних лет, представляет собой операционализацию идеологемы национального суверенитета в конкретные экономические приоритеты: технологический суверенитет через импортозамещение критически важных технологий, продовольственную независимость, финансовый суверенитет через дедолларизацию и развитие национальной платёжной системы, энергетическую безопасность через диверсификацию экспортных рынков. Эта стратегия отражает понимание экономики не только как сферы создания благосостояния, но и как инструмента обеспечения геополитической независимости.

Идеологема социальной справедливости трансформируется в стратегию «социального государства», включающую сохранение бесплатного образования и здравоохранения, пенсионное обеспечение, социальную поддержку уязвимых групп населения, регулирование базовых цен на продукты питания и коммунальные услуги.

Демографическая стратегия, опирающаяся на идеологему традиционной семьи, включает материальное стимулирование рождаемости через материнский капитал и другие меры поддержки семей с детьми, пропаганду традиционных семейных ценностей через систему образования и государственные СМИ, государственное регулирование в сфере семейных ценностей и демографической политики. Эта стратегия призвана не только решить демографическую проблему, но и укрепить цивилизационную идентичность российского общества.

Идеологический плюрализм и внутренние противоречия

Задача формирования единой национальной идеологии требует согласования интересов различных групп и комплексного подхода с учётом множества факторов. Несмотря на усиление официального идеологического дискурса, российское общество остаётся идеологически плюралистичным.

Заключение

Современная идеология России представляет собой сложный и динамично развивающийся идеологический комплекс, формирующийся в условиях конституционного запрета государственной идеологии, но при наличии совокупности идеологем, выражающих цивилизационные ценности российского общества. Изучение этого комплекса помогает лучше ориентироваться в общественных вопросах, участвовать в формировании будущего и осознавать собственную идентичность.

Взаимосвязь между цивилизационными ценностями, идеологемами и государственными стратегиями выглядит как процесс последовательной конкретизации. Цивилизационные ценности (нравственность, справедливость, взаимопомощь, взаимоуважение, труд) формируют культурную почву. Идеологемы (патриотизм, традиционные ценности, суверенитет, социальная справедливость, многополярность) артикулируют эти ценности. Государственные стратегии (суверенное развитие, социальное государство, демографическая политика) – расставляют конкретные экономические и социальные приоритеты.

На основе проведенного анализа всех идеологем современной России, был рассмотрен наиболее подходящий вариант, объединяющий разрозненные идеологемы в целостную систему целеполагания – формула «Свой путь – достойное будущее. Эта формула выполняет несколько взаимосвязанных функций. На уровне смыслообразования она помогает ответить на фундаментальный вопрос «зачем», придавая экономическому развитию моральное измерение и цивилизационный смысл. На уровне легитимации она встраивается в институциональную конфигурацию, адекватную российским условиям и задачам, которую можно охарактеризовать как государственно-центричную. На уровне мобилизации она создаёт мотивацию для участия населения в проекте национального развития и процветания.

В контексте методологической архитектуры настоящего учебника идеология выполняет функцию интегрирующего метауровня, связывающего формационный, институциональный и поведенческий уровни анализа. Формула «Свой путь – достойное будущее» выступает идеологическим основанием экономической модели «Стратегическое ядро + рыночная периферия», представленной в Приложении 6 учебника. Она отвечает на вопрос «ЗАЧЕМ и ПОЧЕМУ», в то время как экономическая модель отвечает на вопрос «ЧТО делать». Вместе они выражают целостную концепцию суверенного развития России, где средства соответствуют целям, а институциональные механизмы – ценностным ориентирам общества.

Контрольные вопросы

– Есть ли идеология у России и каковы ее ключевые характеристики?

– Объясните различие между цивилизационными ценностями, идеологемами и идеологией. Как они взаимосвязаны в российском контексте?

– Раскройте содержание формулы «Свой путь – достойное будущее». Какие два элемента образуют её диалектическое единство? Почему развитие должно быть «достойным», а не любой ценой?

– Как формула «Свой путь – достойное будущее» интегрирует ключевые идеологемы (суверенитет, патриотизм, традиционные ценности, социальная справедливость, многополярность, историческая память)? Приведите свой пример формулы, обоснуйте.

– В чём различие между гражданским патриотизмом и этническим национализмом?

– Как традиционные ценности России связаны с типологией стран? Можно ли охарактеризовать российскую модель как государственно-центричную, меритократическую модель?

– Какое место занимает Россия в формирующейся архитектуре глобальной экономики? Как вы понимаете многополярность?

– Как идеологемы трансформируются в конкретные государственные стратегии развития (суверенное развитие, социальное государство, демографическая политика)? Приведите примеры.

РАЗДЕЛ II. ФУНДАМЕНТАЛЬНЫЕ КАТЕГОРИИ СОВРЕМЕННОЙ ПОЛИТИЧЕСКОЙ ЭКОНОМИИ

ЧАСТЬ III: ЧЕЛОВЕЧЕСКИЙ КАПИТАЛ КАК ЦЕНТРАЛЬНАЯ КАТЕГОРИЯ СОВРЕМЕННОЙ ПОЛИТИЧЕСКОЙ ЭКОНОМИИ

ГЛАВА 7. ТЕОРИЯ ЧЕЛОВЕЧЕСКОГО КАПИТАЛА

7.1. Эволюция концепции человеческого капитала: от Адама Смита и Карла Маркса к Теодору Шульцу и Гэри Беккеру

Человеческий капитал – это совокупность знаний, навыков, способностей и других характеристик, воплощенных в людях, которые создают экономическую ценность и включены в процесс производства товаров и услуг. В отличие от физического капитала, человеческий капитал неотделим от своего носителя и представляет собой результат инвестиций в образование, здравоохранение, профессиональную подготовку и другие формы развития человеческого потенциала.

Концепция человеческого капитала имеет глубокие исторические корни в экономической науке. Уже Адам Смит в «Исследовании о природе и причинах богатства народов» (1776) признавал, что приобретенные способности работников представляют собой капитал, который требует инвестиций и приносит отдачу. Смит писал о том, что различия в заработной плате между профессиями частично отражают различия в издержках на приобретение необходимых навыков.

Карл Маркс в «Капитале» (1867) развил концепцию «рабочей силы» как товара особого рода, стоимость которого определяется издержками на её воспроизводство, включая расходы на содержание, образование и подготовку работника. Хотя Маркс не использовал термин «человеческий капитал», его анализ содержал ключевые элементы этой концепции, особенно идею о том, что способность к труду требует затрат на её формирование и что квалифицированный труд создает большую стоимость, чем простой труд.

В российской экономической мысли важный вклад в понимание роли образования внес Станислав Густавович Струмилин (1877—1974), который еще в 1920-1930-х годах проводил новаторские исследования экономической эффективности образования. В работах «Квалификация и зарплата» (1925) и «Проблемы экономики труда» (1925) Струмилин эмпирически доказал, что инвестиции в образование обеспечивают высокую отдачу как для индивида, так и для общества. Он рассчитал, что каждый год обучения рабочего увеличивает его производительность на 10—15%, что значительно превышает издержки на образование. Эти выводы на несколько десятилетий опередили западные исследования о человеческом капитале.

Однако систематическая разработка современной теории человеческого капитала началась только в 1960-е годы. Теодор Уильям Шульц (1902—1998), лауреат Нобелевской премии по экономике 1979 года, стал одним из основоположников этой теории. В своей президентской речи на собрании Американской экономической ассоциации «Инвестиции в человеческий капитал» (1961) Шульц обратил внимание на парадокс: традиционная экономическая теория не могла объяснить значительный рост производительности в развитых странах, который не соответствовал росту физического капитала и труда, измеряемого в человеко-часах.

Шульц предположил, что значительная часть экономического роста объясняется не количеством, а качеством труда – накоплением человеческого капитала. Он выделил несколько форм инвестиций в человеческий капитал: формальное образование; обучение на рабочем месте; медицинское обслуживание и питание, влияющие на здоровье и продолжительность жизни; миграция рабочей силы в поисках лучших экономических возможностей. Ключевая идея Шульца состояла в том, что расходы на эти цели следует рассматривать не как потребление, а как инвестиции, приносящие отдачу в виде повышенной производительности труда и доходов.

Гэри Стэнли Беккер (1930—2014), лауреат Нобелевской премии по экономике 1992 года, развил и формализовал теорию человеческого капитала в своей фундаментальной работе «Человеческий капитал: теоретический и эмпирический анализ с особым вниманием к образованию» (1964). Беккер создал микроэкономическую теорию решений об инвестициях в человеческий капитал, показав, что индивиды и семьи принимают рациональные решения об образовании, сравнивая ожидаемые выгоды (рост будущих заработков) с издержками (прямые затраты на обучение и упущенные заработки в период учебы).

Беккер формализовал концепцию отдачи от инвестиций в образование, используя модель дисконтированных потоков доходов. Индивид инвестирует в образование до тех пор, пока приведенная стоимость дополнительных заработков от дополнительного года обучения превышает издержки на это обучение. Эта модель объясняет, почему разные люди получают разное количество образования: различия в способностях, доступе к финансированию, ставках дисконтирования и ожидаемой продолжительности трудовой жизни приводят к различным оптимальным уровням инвестиций в человеческий капитал.

Важным вкладом Беккера было различение общего и специфического человеческого капитала. Общий человеческий капитал включает знания и навыки, которые повышают производительность работника в любой фирме (например, базовая грамотность, математические способности, общетехнические знания). Специфический человеческий капитал повышает производительность только в конкретной фирме (например, знание корпоративных процедур, специализированного оборудования, деловых связей). Эта дихотомия объясняет, кто платит за обучение: работники готовы оплачивать приобретение общего человеческого капитала, поскольку они могут использовать его на любом месте работы, тогда как фирмы склонны финансировать специфическую подготовку, поскольку от неё выигрывает преимущественно данная фирма.

В советской экономической науке развитие концепции человеческого капитала происходило в специфических идеологических рамках. Василий Васильевич Немчинов (1894—1964) и Леонид Витальевич Канторович (1912—1986) применяли математические методы к анализу эффективности образования и размещения трудовых ресурсов. Канторович, лауреат Нобелевской премии по экономике 1975 года, в работах по оптимальному планированию учитывал дифференциацию труда по квалификации и обосновывал необходимость инвестиций в подготовку высококвалифицированных кадров.

Современная теория человеческого капитала была обогащена работами Роберта Лукаса (р. 1937), лауреата Нобелевской премии по экономике 1995 года. В статье «О механизмах экономического развития» (1988) Лукас включил человеческий капитал в модели эндогенного экономического роста, показав, что накопление человеческого капитала может обеспечивать устойчивый долгосрочный рост без убывающей отдачи. Ключевым элементом модели Лукаса было признание внешних эффектов человеческого капитала: повышение среднего уровня образования в обществе увеличивает производительность всех работников через механизмы обмена знаниями и идеями.

Виктор Меерович Полтерович (р. 1937) в работах 2000-х годов развил институциональный подход к анализу человеческого капитала, показав, что эффективность инвестиций в образование зависит от качества институтов и возможностей применения полученных знаний. Полтерович обосновал концепцию трансплантации институтов с учетом накопленного человеческого капитала, объясняя неудачи экономических реформ в странах с недостаточным институциональным и человеческим потенциалом.

7.2. Структура человеческого капитала: образование, здоровье, профессиональные навыки и когнитивные способности

Человеческий капитал представляет собой многомерную концепцию, включающую различные компоненты, которые взаимодействуют друг с другом и совместно определяют производительность труда и способность индивида создавать экономическую ценность. Понимание структуры человеческого капитала необходимо для разработки эффективной политики его развития.

Образование является наиболее исследованным и количественно измеримым компонентом человеческого капитала. Оно включает несколько уровней: базовое образование (грамотность, счет, базовые когнитивные навыки); среднее образование (специализированные академические или профессиональные знания); высшее образование (углубленные теоретические знания, научно-исследовательские компетенции); послевузовское образование (магистратура, аспирантура, докторантура). Каждый дополнительный уровень образования требует возрастающих инвестиций времени и ресурсов, но также обеспечивает дополнительную отдачу в виде более высоких заработков и расширенных возможностей занятости.

Эмпирические исследования показывают устойчивую положительную зависимость между уровнем образования и заработками. По данным Организации экономического сотрудничества и развития (ОЭСР, 2023), в развитых странах заработки работников с высшим образованием в среднем на 55—60% выше заработков работников со средним образованием. Эта премия за образование варьируется по странам: она выше в капиталократиях США и Великобритании (60—65%) и ниже в социал-демократических государствах Скандинавии (40—45%), что отражает различия в институциональном устройстве и дистрибуции доходов.

Однако формальное образование не исчерпывает образовательную составляющую человеческого капитала. Важную роль играет неформальное образование – самообразование, профессиональное развитие, участие в краткосрочных курсах и тренингах. В условиях быстрых технологических изменений способность к постоянному обучению и адаптации становится критически важной характеристикой человеческого капитала.

Здоровье представляет собой фундаментальный компонент человеческого капитала, определяющий способность индивида к труду и продолжительность его трудовой жизни. Здоровье влияет на производительность через несколько механизмов: физическая работоспособность и выносливость; когнитивные функции и способность к концентрации; продолжительность здоровой жизни и период экономической активности; частота пропусков работы по болезни.

Экономисты-исследователи здоровья, такие как Майкл Гроссман (р. 1942), разработали модели, в которых здоровье рассматривается как капитал, в который индивиды инвестируют через расходы на медицинское обслуживание, здоровое питание, физическую активность и отказ от вредных привычек. Эти инвестиции приносят отдачу в виде увеличения количества и качества здоровых дней, которые могут быть использованы для труда и заработка.

Существует тесная взаимосвязь между образованием и здоровьем. Более образованные люди склонны делать более здоровый выбор, лучше понимают медицинскую информацию и эффективнее управляют своим здоровьем. В России, согласно исследованию, основанному на данных Росстата за 1979 и 2015 годы, средняя продолжительность жизни лиц с высшим образованием, на 5—10 лет выше, чем у лиц с основным общим образованием, что отражает как прямое влияние образования на здоровье, так и корреляцию обоих факторов с социально-экономическим статусом.

Профессиональные навыки включают специализированные умения и компетенции, необходимые для выполнения конкретных видов трудовой деятельности. Эти навыки могут быть: техническими (умение работать с оборудованием, программным обеспечением, инструментами); коммуникативными (способность к эффективному взаимодействию с коллегами, клиентами, партнерами); управленческими (навыки планирования, организации, координации, принятия решений); предпринимательскими (способность выявлять возможности, принимать риски, создавать новые предприятия).

Профессиональные навыки формируются через формальное профессиональное образование, обучение на рабочем месте и накопление опыта. Экономическая ценность профессиональных навыков зависит от их редкости на рынке труда и востребованности в производственных процессах. Технологические изменения постоянно трансформируют структуру спроса на профессиональные навыки: одни навыки обесцениваются, другие приобретают повышенную ценность.

Современные тенденции на рынках труда свидетельствуют о поляризации спроса на навыки. С одной стороны, растет спрос на высококвалифицированный труд, требующий сложных когнитивных навыков, креативности и способности решать нестандартные задачи. С другой стороны, рутинные профессиональные навыки, связанные с выполнением повторяющихся задач, подвергаются автоматизации, что снижает их экономическую ценность. По оценкам МВФ, до 40% занятых в развитых странах и 26% в развивающихся, работают в профессиях с высоким риском автоматизации в ближайшие 10—15 лет.

Когнитивные способности представляют собой базовые интеллектуальные характеристики индивида, определяющие его способность обрабатывать информацию, решать проблемы и обучаться новому. Когнитивные способности включают: вербальный интеллект (способность понимать и использовать язык); математический интеллект (числовые и логические способности); пространственный интеллект (способность оперировать визуальной и пространственной информацией); рабочую память и внимание; скорость обработки информации.

Психологические исследования показывают, что когнитивные способности частично определяются генетическими факторами, но значительно зависят от воздействия окружающей среды, особенно в раннем детстве. Нобелевский лауреат по экономике Джеймс Хекман (р. 1944) в своих работах продемонстрировал, что инвестиции в развитие детей в дошкольном возрасте обеспечивают чрезвычайно высокую отдачу, формируя когнитивные и некогнитивные навыки, которые определяют траектории человеческого капитала на протяжении всей жизни.

Экономическое значение когнитивных способностей подтверждается множеством эмпирических исследований. Результаты стандартизированных тестов когнитивных способностей устойчиво коррелируют с заработками даже при контроле уровня образования. Индивиды с более высокими когнитивными способностями не только зарабатывают больше, но и быстрее адаптируются к технологическим изменениям и с большей вероятностью занимают руководящие позиции.

Некогнитивные навыки – личностные характеристики и социально-эмоциональные компетенции – в последние десятилетия признаны важным компонентом человеческого капитала. К некогнитивным навыкам относятся: добросовестность и настойчивость; эмоциональная стабильность; экстраверсия и коммуникабельность; открытость новому опыту; самоконтроль и отложенное удовлетворение; эмпатия и способность к сотрудничеству.

Исследования Хекмана и других экономистов показали, что некогнитивные навыки имеют независимое влияние на экономические результаты – заработки, занятость, вероятность завершения образования – помимо влияния когнитивных способностей и формального образования. Более того, некогнитивные навыки легче поддаются формированию через образовательные и социальные интервенции по сравнению с когнитивными способностями, которые в значительной степени кристаллизуются в раннем возрасте.

Структура человеческого капитала характеризуется комплементарностью различных компонентов: они усиливают и дополняют друг друга. Образование повышает отдачу от здоровья, позволяя более эффективно использовать здоровые годы жизни. Когнитивные способности повышают эффективность обучения и скорость приобретения профессиональных навыков. Некогнитивные навыки помогают реализовать потенциал, заложенный в когнитивных способностях и образовании. Эта комплементарность объясняет, почему неравенство в человеческом капитале имеет тенденцию к самовоспроизводству и кумулятивному нарастанию на протяжении жизненного цикла.

7.3. Измерение человеческого капитала: индексы человеческого развития, образовательные показатели и методологические проблемы

Измерение человеческого капитала представляет собой сложную методологическую проблему, поскольку человеческий капитал является многомерным концептом, включающим разнородные компоненты, которые трудно агрегировать в единый показатель. Тем не менее, попытки количественной оценки человеческого капитала необходимы для сравнительного анализа стран, оценки эффективности образовательной политики и эмпирической проверки теоретических гипотез о роли человеческого капитала в экономическом развитии.

Наиболее широко используемым интегральным показателем является Индекс человеческого развития (ИЧР), разработанный Программой развития ООН (ПРООН) и впервые представленный в 1990 году. ИЧР был создан пакистанским экономистом Махбубом уль-Хаком и индийским экономистом Амартией Сеном как альтернатива узко экономическим показателям развития, таким как ВВП на душу населения. ИЧР основан на концепции развития как расширения человеческих возможностей и включает три измерения: долголетие и здоровье (измеряемое ожидаемой продолжительностью жизни при рождении); знания (измеряемое средней продолжительностью обучения для взрослых и ожидаемой продолжительностью обучения для детей); достойный уровень жизни (измеряемый валовым национальным доходом на душу населения по паритету покупательной способности).

ИЧР принимает значения от 0 до 1, при этом страны классифицируются на четыре группы: очень высокий уровень человеческого развития (ИЧР ≥ 0,800), высокий уровень (0,700—0,799), средний уровень (0,550—0,699) и низкий уровень (<0,550). По данным ПРООН (2023), Норвегия, Швейцария и Исландия возглавляют рейтинг с ИЧР выше 0,96, тогда как страны Африки к югу от Сахары занимают нижние позиции с ИЧР ниже 0,50. Россия с ИЧР 0,822 находится в группе стран с очень высоким уровнем человеческого развития, занимая 52-е место в мировом рейтинге.

Несмотря на широкое использование, ИЧР подвергается критике по нескольким основаниям. Во-первых, произвольность выбора компонентов и весов: почему именно эти три измерения, а не другие? Во-вторых, линейная агрегация компонентов предполагает полную взаимозаменяемость между ними, что может быть неоправданным. В-третьих, ИЧР не учитывает неравенство внутри стран: страны с одинаковым средним ИЧР могут иметь радикально различное распределение возможностей между гражданами.

В ответ на эту критику ПРООН разработала Индекс человеческого развития, скорректированный на неравенство (ИЧРН), который дисконтирует значения каждого измерения ИЧР с учетом степени неравенства в его распределении. ИЧРН всегда ниже или равен ИЧР, причем разница между ними показывает потери в человеческом развитии из-за неравенства. В странах с высоким неравенством, таких как США и Бразилия, ИЧРН существенно ниже ИЧР, тогда как в эгалитарных скандинавских странах разрыв минимален.

Образовательные показатели являются наиболее распространенными прокси-переменными для измерения человеческого капитала в эмпирических исследованиях. Простейшим показателем является средняя продолжительность обучения взрослого населения (в годах), которая легко измеряется и доступна для большинства стран. Этот показатель используется в межстрановых регрессиях экономического роста для оценки влияния человеческого капитала.

Однако продолжительность обучения не учитывает качество образования, которое может существенно различаться между странами и внутри стран. Попытки измерить качество образования основаны на результатах международных сравнительных исследований учебных достижений, таких как PISA (Программа международной оценки учащихся), TIMSS (Международное исследование качества математического и естественнонаучного образования) и PIRLS (Международное исследование качества чтения и понимания текста).

Исследования экономистов Эрика Ханушека и Людгера Вёссманна показали, что качество образования, измеренное результатами международных тестов, имеет более сильное влияние на экономический рост, чем простая продолжительность обучения. Различия в когнитивных навыках между странами объясняют значительную часть различий в темпах роста. Страны Восточной Азии (Сингапур, Южная Корея, Япония) демонстрируют выдающиеся результаты в международных тестах, что согласуется с их впечатляющими темпами экономического роста.

Всемирный банк разработал Индекс человеческого капитала (ИЧК), впервые представленный в 2018 году. ИЧК измеряет, какую долю своего производственного потенциала реализует ребенок, родившийся сегодня, к моменту достижения 18 лет, при условии сохранения текущих условий в образовании и здравоохранении. Индекс включает три компонента: вероятность дожития до 5 лет; ожидаемые годы обучения с поправкой на качество; показатель здоровья (доля детей без задержки роста и выживаемость взрослых). ИЧК принимает значения от 0 до 1, где 1 означает, что ребенок достигнет полной продуктивности.

По данным Всемирного банка (2023), Сингапур лидирует с ИЧК 0,88, что означает, что ребенок, родившийся в Сингапуре сегодня, будет на 88% продуктивен к 18 годам по сравнению с эталоном полного здоровья и образования. Страны Африки к югу от Сахары имеют ИЧК около 0,40, что свидетельствует о значительных потерях человеческого капитала. Россия с ИЧК 0,73 находится в середине рейтинга, отставая от большинства развитых стран.

Методологические проблемы измерения человеческого капитала остаются значительными. Во-первых, проблема агрегации: как объединить разнородные компоненты (образование, здоровье, навыки) в единый показатель? Различные методы агрегации дают различные результаты. Во-вторых, проблема весов: какой вес следует придавать каждому компоненту? Равные веса могут быть неоправданными, но определение оптимальных весов произвольно.

В-третьих, существует проблема несопоставимости образования между странами и во времени. Год обучения в разных странах дает различную отдачу из-за различий в качестве. Попытки скорректировать годы обучения на качество основаны на международных тестах, но эти тесты охватывают только школьное образование и не все страны. В-четвертых, человеческий капитал обесценивается с течением времени из-за устаревания знаний, но скорость обесценивания трудно измерить.

Наконец, существует проблема эндогенности: человеческий капитал влияет на экономическое развитие, но и экономическое развитие влияет на накопление человеческого капитала через возможности инвестиций в образование и здравоохранение. Разделение причины и следствия требует сложных эконометрических методов и качественных инструментальных переменных.

7.4. Инвестиции в человеческий капитал: индивидуальные и общественные издержки и отдача

Решения об инвестициях в человеческий капитал принимаются на разных уровнях – индивидами и семьями, фирмами, государством – и каждый уровень сталкивается со специфическими издержками и выгодами. Понимание структуры этих издержек и выгод, а также взаимодействия между частными и общественными интересами критически важно для разработки эффективной политики развития человеческого капитала.

Индивидуальные инвестиции в образование включают прямые издержки (плата за обучение, расходы на учебники и материалы, транспортные расходы) и косвенные издержки в виде упущенных заработков в период обучения. Упущенные заработки представляют собой альтернативную стоимость времени, проведенного в образовании, и часто составляют большую часть общих издержек, особенно для высшего образования.

Выгоды от образования для индивида включают: повышение заработков на протяжении трудовой карьеры; большую вероятность занятости и меньший риск безработицы; лучшие условия труда и возможности карьерного роста; доступ к более престижным и интересным профессиям. Согласно модели Беккера, рациональный индивид инвестирует в образование до тех пор, пока внутренняя норма доходности дополнительного года обучения превышает ставку дисконтирования (альтернативную доходность капитала).

Эмпирические оценки частной нормы доходности образования варьируются по странам и уровням образования, но обычно находятся в диапазоне 8—15% в год для высшего образования в развитых странах. По данным ОЭСР (2023), в США каждый дополнительный год высшего образования увеличивает заработки примерно на 10%, в Германии – на 8%, в скандинавских странах – на 6—7%. В развивающихся странах частная отдача от образования обычно выше, достигая 15—20% в год, что отражает дефицит квалифицированной рабочей силы.

Однако частная отдача от образования не всегда отражает реальное повышение производительности. Часть премии за образование может объясняться эффектом сигнализации: образование служит сигналом о врожденных способностях работника, а не повышает производительность само по себе. Эта гипотеза, предложенная Майклом Спенсом (р. 1943), лауреатом Нобелевской премии по экономике 2001 года, и развитая Джозефом Стиглицем (р. 1943), лауреатом Нобелевской премии 2001 года, предполагает, что значительные частные инвестиции в образование могут быть социально расточительными, если образование служит преимущественно отбору, а не формированию человеческого капитала.

Общественные инвестиции в образование финансируются из налоговых поступлений и включают расходы на школьное, профессиональное и высшее образование, а также на научные исследования. Общественная отдача от образования включает все частные выгоды плюс положительные внешние эффекты, которые не улавливаются частными агентами.

Положительные внешние эффекты образования включают: повышение производительности других работников через обмен знаниями и идеями; технологический прогресс и инновации, создаваемые высокообразованными работниками; снижение преступности и других социально нежелательных форм поведения; укрепление демократических институтов через формирование информированных граждан; улучшение здоровья населения через распространение знаний о здоровом образе жизни; межпоколенческую передачу человеческого капитала через более качественное воспитание детей образованными родителями.

Эмпирические оценки общественной нормы доходности образования обычно выше частной, что подтверждает наличие положительных внешних эффектов. По расчетам Всемирного банка (2020), общественная норма доходности начального образования составляет 25—30% в год в развивающихся странах, среднего образования – 15—20%, высшего образования – 10—15%. Эти оценки обосновывают значительные государственные инвестиции в образование, особенно на базовых уровнях.

Важным вопросом является оптимальное распределение финансирования между различными уровнями образования. Исследования показывают, что отдача от инвестиций в раннее детское развитие и базовое образование особенно высока, поскольку навыки, приобретенные в раннем возрасте, служат основой для дальнейшего обучения. Джеймс Хекман обосновал необходимость приоритетного финансирования программ дошкольного образования для детей из неблагополучных семей, показав, что такие инвестиции обеспечивают норму доходности до 7—10% в год на протяжении всей жизни.

Инвестиции фирм в специфический человеческий капитал включают затраты на обучение работников навыкам, специфическим для данной фирмы. Согласно теории Беккера, фирмы готовы нести эти издержки, поскольку они получают выгоды от повышенной производительности специфически обученных работников. Однако фирмы сталкиваются с проблемой удержания обученных работников: если работник уволится после обучения, фирма потеряет свои инвестиции.

Эта проблема решается через контракты, которые связывают работника с фирмой на определенный период, или через структуру заработной платы, при которой работники получают меньше своей предельной производительности в период обучения и больше в последующие периоды, создавая стимулы остаться в фирме. Эмпирические исследования показывают, что фирмы значительно инвестируют в обучение персонала: в развитых странах расходы фирм на обучение составляют 1—3% фонда оплаты труда.

7.5. Человеческий капитал и экономический рост: эмпирические свидетельства причинно-следственных связей

Теоретическая связь между человеческим капиталом и экономическим ростом хорошо обоснована моделями эндогенного роста, но эмпирическое подтверждение этой связи и установление причинно-следственного отношения представляет методологические вызовы. Тем не менее, накопленные за последние десятилетия эмпирические свидетельства убедительно подтверждают центральную роль человеческого капитала в экономическом развитии.

Классические исследования экономического роста, начиная с работ Роберта Барро и Хавьера Сала-и-Мартина (1990-е годы), включали меры человеческого капитала (обычно среднюю продолжительность обучения) в регрессии роста для большой выборки стран. Эти исследования обнаружили устойчивую положительную корреляцию между начальным уровнем человеческого капитала и последующими темпами роста ВВП на душу населения. Страны с более высоким уровнем образования в начале периода демонстрировали более быстрый рост в последующие десятилетия.

Однако корреляция не доказывает причинность. Возможны альтернативные объяснения: экономический рост может стимулировать инвестиции в образование, а не наоборот; или третий фактор (например, качество институтов) может влиять на оба процесса. Установление причинности требует использования инструментальных переменных или естественных экспериментов, которые создают экзогенные вариации в человеческом капитале, не связанные с другими детерминантами роста.

Работы Эрика Ханушека и Людгера Вёссманна (2008, 2012) использовали результаты международных тестов учебных достижений как меру качества человеческого капитала и обнаружили, что когнитивные навыки имеют значительное положительное влияние на экономический рост, причем это влияние существенно сильнее, чем влияние простой продолжительности обучения. Повышение средних результатов тестов на одно стандартное отклонение ассоциируется с увеличением темпов роста на 1—2 процентных пункта в год.

Конкретный пример влияния человеческого капитала на экономическое развитие дает опыт стран Восточной Азии. Южная Корея, Тайвань и Сингапур в 1960-е годы массированно инвестировали в образование, достигнув всеобщего среднего образования за два десятилетия. Эти инвестиции в человеческий капитал предшествовали периоду быстрого экономического роста в 1970-1990-е годы. Среднегодовые темпы роста Южной Кореи в 1965—1990 годах составили 7,6%, что позволило стране перейти из группы развивающихся в группу развитых экономик.

Модель Лукаса (1988) предсказывает, что внешние эффекты человеческого капитала проявляются через агломерационные процессы: пространственная концентрация высокообразованных работников создает синергетические эффекты, усиливая производительность всех участников. Эмпирические исследования городской экономики подтверждают эту гипотезу, показывая, что работники в городах с высокой концентрацией образованного населения зарабатывают больше, даже контролируя индивидуальные характеристики.

Российский опыт демонстрирует, что наличие человеческого капитала не является достаточным условием для экономического роста при отсутствии соответствующих институтов. СССР создал систему всеобщего среднего образования и массового высшего образования, особенно в области науки и инженерии. К 1980-м годам средняя продолжительность обучения в СССР была сопоставима с развитыми странами. Однако экономическая система плановой экономики не создавала эффективных стимулов для использования человеческого капитала в производительных целях, что способствовало некоторому технологическому отставанию и экономическому застою.

7.6. Неравенство в человеческом капитале между странами и внутри стран: причины и последствия

Неравенство в человеческом капитале представляет собой один из ключевых факторов, определяющих экономическое различие как между странами, так и внутри стран. Понимание механизмов формирования и воспроизводства этого неравенства критически важно для разработки политики, направленной на обеспечение равенства возможностей и социальной справедливости.

Международное неравенство в человеческом капитале остается значительным, несмотря на прогресс в распространении образования в последние десятилетия. По данным ПРООН (2023), средняя продолжительность обучения составляет около 13 лет в развитых странах, 8—10 лет в странах со средним уровнем дохода и 5—6 лет в наименее развитых странах. Разрыв в качестве образования еще больше: результаты стандартизированных тестов учащихся из развитых стран часто превышают результаты учащихся из развивающихся стран на 2—3 стандартных отклонения.

Причины международного неравенства в человеческом капитале многообразны. Экономические факторы включают различия в доходах, которые определяют способность семей и государств инвестировать в образование. Институциональные факторы включают качество образовательных систем, эффективность государственного управления, защиту прав собственности. Культурные факторы включают отношение к образованию, гендерные нормы, влияющие на доступ к образованию (в менее развитых странах). Географические факторы включают климат, распространенность инфекционных заболеваний, природные ресурсы.

Теория «ловушек бедности» предполагает, что низкий уровень человеческого капитала может самовоспроизводиться через механизмы обратной связи. Бедные семьи не могут инвестировать в образование детей, которые остаются низкоквалифицированными и бедными, воспроизводя цикл бедности. На уровне стран низкий уровень человеческого капитала препятствует внедрению современных технологий, что ограничивает экономический рост и сохраняет низкие доходы. Разрыв в человеческом капитале между развитыми и развивающимися странами объясняет значительную часть различий в уровнях доходов.

Внутристрановое неравенство в человеческом капитале связано с социально-экономическим происхождением семей, местом проживания, этнической принадлежностью и другими факторами. Дети из обеспеченных семей имеют доступ к более качественному образованию, дополнительным образовательным ресурсам, развивающей среде, что формирует преимущества в человеческом капитале с раннего детства.

Исследования показывают, что различия в когнитивных способностях между детьми из разных социально-экономических групп проявляются уже в возрасте 3—4 лет. Эти ранние различия накапливаются на протяжении образовательной траектории через механизм динамической комплементарности: навыки, приобретенные в раннем возрасте, облегчают приобретение навыков в последующие периоды. Дети, которые отстают в раннем детстве, с большей вероятностью отстают в школе, имеют меньшую вероятность поступления в университет и в итоге приобретают меньший человеческий капитал.

В России неравенство в человеческом капитале связано с региональными различиями, типом населенного пункта и социально-экономическим статусом семей. Качество образования в крупных городах, особенно в Москве и Санкт-Петербурге, значительно выше, чем в малых городах и сельской местности. По данным Росстата (2023), доля лиц с высшим образованием составляет 40% в крупнейших городах и менее 20% в сельской местности. Результаты ЕГЭ систематически выше в городских школах по сравнению с сельскими школами.

Гендерное неравенство в человеческом капитале значительно сократилось в последние десятилетия в большинстве стран, а во многих развитых странах образовательные достижения женщин превосходят достижения мужчин. Однако в некоторых развивающихся странах, особенно в Южной Азии и Африке к югу от Сахары, по-прежнему имеются ограниченный доступ к образованию. По данным Отчёта по мониторингу глобального образования ЮНЕСКО (2023), более 120 миллионов детей женского пола школьного возраста не посещают школу (в менее развитых странах).

Неравенство в человеческом капитале имеет долгосрочные последствия для экономического неравенства и социальной мобильности. В обществах с высоким неравенством в человеческом капитале социальная мобильность ограничена: дети из бедных семей с малой вероятностью могут преодолеть социально-экономические барьеры. Это создает династическое неравенство, при котором социально-экономический статус воспроизводится из поколения в поколение. При этом, в странах, где доступ к качественному образованию зависит от платежеспособности семей, неравенство в человеческом капитале бывает выше, чем в странах с эгалитарными образовательными системами.

Заключение

В данной главе была рассмотрена теория человеческого капитала как центральная категория современной политической экономии. Проведенный анализ показал, что концепция человеческого капитала прошла длительную эволюцию от классических идей Адама Смита и Карла Маркса до систематических теорий, разработанных Теодором Шульцем, Гэри Беккером и Робертом Лукасом в XX веке. Российские экономисты, особенно Станислав Струмилин, внесли важный вклад в понимание экономической эффективности образования еще в 1920-1930-х годах, опередив современные западные исследования.

Структура человеческого капитала включает образование, здоровье, профессиональные навыки, когнитивные способности и некогнитивные навыки. Эти компоненты характеризуются комплементарностью: они усиливают и дополняют друг друга, создавая синергетические эффекты. Понимание многомерной природы человеческого капитала важно для разработки комплексной политики его развития, которая должна охватывать не только формальное образование, но и здравоохранение, дошкольное развитие, профессиональную подготовку.

Измерение человеческого капитала представляет методологические вызовы, разработанные индексы – ИЧР, ИЧРН, ИЧК Всемирного банка – обеспечивают полезные инструменты для сравнительного анализа стран и мониторинга прогресса. Качество образования, измеренное результатами международных тестов, имеет более сильное влияние на экономический рост, чем простая продолжительность обучения, что подчеркивает важность не только количественного, но и качественного развития человеческого капитала.

Анализ инвестиций в человеческий капитал показал, что они принимаются на разных уровнях – индивидами, фирмами и государством – и каждый уровень сталкивается со специфическими издержками и выгодами. Частная норма доходности образования в развитых странах составляет 8—15% в год, что делает образование одной из наиболее прибыльных инвестиций. Общественная норма доходности обычно выше из-за положительных внешних эффектов, что обосновывает государственное финансирование образования.

Эмпирические исследования убедительно подтверждают причинно-следственную связь между человеческим капиталом и экономическим ростом. Страны с более высоким уровнем человеческого капитала демонстрируют более быстрый рост, причем качество человеческого капитала имеет большее значение, чем простое количество лет обучения. Опыт стран Восточной Азии показывает, что массированные инвестиции в образование могут стать основой для стремительного экономического развития и перехода в группу развитых экономик.

Неравенство в человеческом капитале между странами и внутри стран остается значительной проблемой, определяющей траектории экономического развития и возможности социальной мобильности. Механизмы самовоспроизводства неравенства через динамическую комплементарность навыков и ловушки бедности объясняют устойчивость глобальной поляризации. Различия между капиталократиями и меритократиями в подходах к образованию влияют на уровень неравенства в человеческом капитале и социальную мобильность.

Различия в системах образования и развития человеческого капитала: капиталократии склоняются к элитаризму и рыночному финансированию образования, тогда как меритократии инвестируют в массовое качественное образование как инструмент национального развития и взращивания элит. Неравенство в человеческом капитале определяет технологические возможности и конкурентоспособность стран в глобальной экономике.

Понимание роли человеческого капитала в экономическом развитии создает основу для анализа образовательных систем и политики развития человеческого потенциала, которые будут детально рассмотрены в следующей главе.

Контрольные вопросы

1. Что такое человеческий капитал и чем он отличается от физического капитала? Какие компоненты входят в структуру человеческого капитала?

2. Как концепция человеческого капитала развивалась от классических экономистов (Адам Смит, Карл Маркс) к современным теориям? Какой вклад внесли российские экономисты в развитие этой концепции?

3. Объясните вклад Теодора Шульца в теорию человеческого капитала. Почему Шульц предложил рассматривать расходы на образование и здравоохранение как инвестиции, а не как потребление?

4. Как Гэри Беккер формализовал решения об инвестициях в человеческий капитал? В чем различие между общим и специфическим человеческим капиталом, и почему это различие важно для понимания финансирования обучения?

5. Какую роль сыграл Роберт Лукас в интеграции человеческого капитала в теории экономического роста? Что такое внешние эффекты человеческого капитала и как они проявляются?

6. Опишите компоненты Индекса человеческого развития (ИЧР). Каковы основные критические замечания в адрес ИЧР.

7. Почему качество образования имеет большее влияние на экономический рост, чем простое количество лет обучения?

8. Каковы основные методологические проблемы измерения человеческого капитала? Как проблема эндогенности усложняет установление причинно-следственных связей между человеческим капиталом и экономическим ростом?

9. Объясните структуру индивидуальных издержек и выгод от инвестиций в образование. Что такое частная норма доходности образования, и какие факторы на нее влияют?

10. В чем различие между частной и общественной нормой доходности образования? Какие положительные внешние эффекты образования обосновывают государственное финансирование?

11. Проанализируйте эмпирические свидетельства связи между человеческим капиталом и экономическим ростом. Почему опыт стран Восточной Азии подтверждает важность инвестиций в человеческий капитал?

12. Какую роль играют институты в эффективном использовании человеческого капитала?

ГЛАВА 8. ОБРАЗОВАНИЕ И ПРОФЕССИОНАЛЬНАЯ ПОДГОТОВКА В СИСТЕМЕ НАКОПЛЕНИЯ КАПИТАЛА

8.1. Системы образования в капиталократиях и меритократиях: сравнительный институциональный анализ

Системы образования представляют собой ключевые институты воспроизводства человеческого капитала и социальной структуры общества. Фундаментальные различия между капиталократиями и меритократиями проявляются в организации, финансировании и целях образовательных систем, которые формируют разные паттерны социальной мобильности и неравенства в человеческом капитале.

Финансирование образования представляет наиболее явное институциональное различие между типами государств. В капиталократиях распространена модель частного финансирования, при которой значительная часть издержек на образование ложится на индивидов и их семьи. Высшее образование в таких странах часто функционирует как квазирыночная услуга, стоимость которой определяется престижем учебного заведения и ожидаемой отдачей от инвестиций.

В Соединенных Штатах Америки средняя стоимость обучения в частном университете составляет около 40 000 долларов в год, а в престижных учебных заведениях Лиги плюща достигает 60 000—80 000 долларов ежегодно (данные College Board, 2023). Совокупная задолженность американских студентов по образовательным кредитам превышает 1,7 триллиона долларов, что отражает масштабы индивидуализированного финансирования. Эта система создает значительные барьеры доступа для студентов из семей с низкими доходами, несмотря на существование программ финансовой помощи и стипендий.

В Великобритании реформы 1998—2012 годов радикально трансформировали высшее образование, введя плату за обучение, которая к 2023 году достигла 9 250 фунтов стерлингов в год для британских студентов. До этих реформ высшее образование было бесплатным и рассматривалось как общественное благо. Переход к модели частного финансирования отражает общую тенденцию неолиберализации капиталократий, начавшуюся в эпоху Маргарет Тэтчер и продолженную последующими правительствами.

Меритократии, напротив, характеризуются преобладанием государственного финансирования образования на всех уровнях. В Китайской Народной Республике государство покрывает значительную часть издержек высшего образования, а плата за обучение в государственных университетах остается относительно низкой – около 5 000—10 000 юаней в год (примерно 700—1 400 долларов США). Государство рассматривает образование как стратегическую инвестицию в национальное развитие и конкурентоспособность, а не как частное благо.

В Советском Союзе образование на всех уровнях было полностью бесплатным, более того, студенты вузов получали стипендии, обеспечивавшие базовые жизненные потребности. Система профессионально-технических училищ не только бесплатно обучала рабочим специальностям, но и гарантировала трудоустройство через систему государственного распределения. Эта модель обеспечивала максимальную доступность образования независимо от социального происхождения.

В современной России количество бюджетных мест ежегодно определяется Министерством образования и науки РФ и закрепляется за конкретными вузами и направлениями подготовки. По официальным данным в 2023 году доля студентов, поступивших в вузы страны на платной основе составляла 56,1 процент, в 2024 – почти 55 процентов. Средняя стоимость обучения в российских вузах на программах бакалавриата и специалитета очной формы составляла около 200 000 рублей в год, но в ряде престижных учебных заведений стоимость обучения заметно выше (более, чем в 2 раза).

Селекция и дифференциация учащихся представляют второе важное измерение институциональных различий. Капиталократии характеризуются высокой степенью стратификации образовательных учреждений и ранней селекцией учащихся по способностям и социальному происхождению.

В США существует резкое разделение между элитными частными университетами (Гарвард, Йель, Стэнфорд, Принстон), массовыми государственными университетами и общественными колледжами (community colleges), обеспечивающими двухлетнее профессиональное образование. Престижные университеты отбирают менее 5% абитуриентов, применяя комплексные критерии, включающие академические достижения, внеклассную активность, рекомендательные письма и legacy admission – преференции для детей выпускников. Последняя практика прямо воспроизводит элитарность через поколения, обеспечивая детям элит преимущественный доступ к качественному образованию.

Дэниел Марковиц в работе «Меритократическая ловушка» (2019) показал, что элитные университеты в США фактически служат механизмом воспроизводства преимуществ обеспеченных семей. Дети из семей, входящих в верхний 1% по доходам, имеют в 77 раз больше шансов поступить в элитный университет, чем дети из беднейших 20% семей. Марковиц демонстрирует, что формальная меритократия скрывает систему наследственных преимуществ, основанную на огромных инвестициях богатых семей в подготовку детей с раннего возраста.

Меритократии стремятся к более эгалитарной системе отбора, основанной преимущественно на академических достижениях. В Китае централизованный экзамен gaokao (高考) служит основным механизмом поступления в университеты. Этот экзамен, который сдают ежегодно около 10 миллионов выпускников школ, определяет доступ к высшему образованию на основе исключительно академической успеваемости, минимизируя роль социальных связей и богатства семьи.

Система gaokao имеет глубокие исторические корни в конфуцианской традиции императорских экзаменов (科举, keju), существовавших с династии Суй (581—618 гг.) до начала XX века. Эта традиция создала культурную основу для понимания образования как пути социальной мобильности, доступного талантливым индивидам независимо от происхождения. Современный gaokao наследует этот принцип, хотя и в условиях массового образования XXI века.

Однако система gaokao порождает специфические проблемы. Ежегодно его сдают миллионы выпускников, а мест в лучших университетах не хватает на всех, что приводит к интенсивной конкуренции. Богатые семьи получают преимущества через возможность нанимать репетиторов и отправлять детей в специализированные подготовительные школы, что создает неявную стратификацию даже в формально эгалитарной системе.

Содержание образования и его идеологическая направленность существенно различаются между странами, отражая различные представления о целях образования и роли индивида в обществе.

Капиталократии подчеркивают развитие индивидуальных способностей, критического мышления и предпринимательских качеств. Либеральная образовательная философия, восходящая к Джону Стюарту Миллю и Джону Дьюи, рассматривает образование как средство развития автономной личности, способной к самостоятельным суждениям и инновациям. Американская система высшего образования с её акцентом на широкое гуманитарное образование (liberal arts) и междисциплинарность воплощает эту философию.

Меритократии склонны к более унифицированным и идеологизированным образовательным программам, подчеркивающим коллективные ценности и служение государству. В Китае курсы политического образования и изучения «идей Си Цзиньпина о социализме с китайской спецификой новой эры» являются обязательными на всех уровнях образования. Эти курсы формируют идеологическую лояльность и понимание роли Коммунистической партии Китая в развитии страны.

Советская образовательная система также характеризовалась значительной идеологической составляющей. Курсы истории КПСС, политической экономии социализма, научного коммунизма и диалектического материализма были обязательными в высших учебных заведениях. Одновременно советская система обеспечивала высококачественное естественнонаучное и математическое образование, что позволило СССР достичь значительных достижений в космической программе, ядерной физике и других областях.

Автономия образовательных учреждений представляет четвертое измерение институционального разнообразия. Капиталократии характеризуются высокой степенью автономии университетов в определении учебных программ, найме преподавателей и управлении финансами.

Частные университеты в США функционируют как независимые корпорации, управляемые попечительскими советами (boards of trustees), в которые входят представители бизнеса, выпускники и общественные деятели. Эта структура управления обеспечивает связь между университетами и корпоративным сектором, что способствует практической ориентации образования, но создает риски подчинения академических целей коммерческим интересам.

Меритократии характеризуются более централизованным управлением образованием и меньшей автономией учебных заведений. В Китае Министерство образования осуществляет централизованный контроль над учебными программами, стандартами и назначением руководства ключевых университетов. Ректоры ведущих университетов часто имеют партийный ранг и рассматриваются как государственные чиновники. Коммунистическая партия Китая имеет партийные комитеты во всех университетах, которые осуществляют идеологический контроль и участвуют в принятии ключевых решений.

В Советском Союзе все учебные заведения находились в государственной собственности, а их деятельность регулировалась централизованными директивами Министерства высшего образования СССР. Содержание учебных программ, учебники, даже лабораторные работы были стандартизированы и утверждались на государственном уровне. Эта система обеспечивала единообразие образования по всей стране, но ограничивала инновации и адаптацию к местным условиям.

Социальная мобильность через образование представляет критерий эффективности образовательных систем в обеспечении равенства возможностей. Эмпирические исследования показывают сложную картину, опровергающую простые предположения о превосходстве той или иной модели.

Григорий Кларк в книге «Сын тоже встанет: фамилии и история социальной мобильности» (2014) продемонстрировал на основе анализа генеалогических данных из разных стран и эпох, что уровень межпоколенческой мобильности удивительно стабилен и низок во всех обществах – около 0,7—0,8 корреляции социального статуса между поколениями. Это означает, что институциональные различия между капиталократиями и меритократиями оказывают меньшее влияние на социальную мобильность, чем предполагалось.

Однако краткосрочные эффекты институциональных изменений могут быть значительными. Расширение доступа к высшему образованию в Советском Союзе в 1920-1930-е годы и в Китае после 1949 года открыло беспрецедентные возможности социальной мобильности для детей крестьян и рабочих. В Советском Союзе с 1914 года по 1938 год доля студентов из рабочих и крестьянских семей в вузах страны выросла в разы. Эта политика сознательного изменения социального состава интеллигенции отражала идеологические цели создания «новой советской интеллигенции», лояльной социалистическому строю.

Современные скандинавские страны демонстрируют, что сочетание всеобщего доступа к качественному образованию с развитой системой социальной поддержки может обеспечивать относительно высокую социальную мобильность. В Дании, Норвегии и Швеции корреляция доходов между родителями и детьми составляет около 0,15—0,20, что значительно ниже, чем в США (0,47) и Великобритании (0,50), согласно исследованиям Майлса Кораки и других экономистов (данные ОЭСР, 2018). Скандинавская модель сочетает элементы как капиталократических (рыночная экономика), так и меритократических (активная роль государства в образовании и социальной защите) систем.

Глобальная конкуренция образовательных систем в XXI веке трансформирует традиционные модели. Международные рейтинги университетов (QS World University Rankings, Times Higher Education) создают глобальную иерархию престижа, в которой доминируют англо-американские университеты.

Согласно рейтингу QS 2024 года, среди 100 лучших университетов мира 27 находятся в США и 17 в Великобритании, тогда как азиатские университеты, несмотря на значительные инвестиции и быстрое развитие, представлены слабее. Высшим азиатским университетом является Национальный университет Сингапура (8-е место), за которым следуют Пекинский университет (17-е место) и Университет Цинхуа (25-е место).

Эти рейтинги отражают не только качество образования и исследований, но и структурные преимущства англо-американских университетов: использование английского языка как глобального языка науки, исторически накопленную репутацию, большие эндаументы (целевые капиталы) элитных университетов и способность привлекать лучших студентов и преподавателей со всего мира. Эндаумент Гарвардского университета превышает 50 миллиардов долларов, что больше ВВП многих малых государств и создает огромные финансовые возможности для исследований и привлечения талантов.

Меритократии отвечают на этот вызов массированными инвестициями в образование и науку. Китай увеличил расходы на науку и образование с 1% ВВП в 1990-е годы до, более, чем 2,5% ВВП к 2023 году. Программа «Проект 985» (запущена в 1998 году) и последующая инициатива «University Double First Class Plan» (2015) направлены на создание университетов мирового класса через концентрацию ресурсов в избранных учебных заведениях. Эта стратегия отражает понимание того, что в глобальной экономике знаний национальная конкурентоспособность зависит, в том числе, от наличия элитных исследовательских университетов.

8.2. Кого обучать: элитаристские и эгалитаристские подходы к образованию

Вопрос «кого обучать» представляет фундаментальную идеологическую дилемму образовательной политики, определяющую, кто получает доступ к качественному образованию и какова роль социального происхождения в образовательных возможностях. Этот вопрос выходит за рамки технических деталей организации образования и касается базовых представлений о справедливости, равенстве и целях общественного развития.

Элитаристская идеология образования исходит из предпосылки, что качественное образование должно быть доступно не всем – только тем, кто обладает выдающимися способностями или принадлежит к привилегированным классам, способным оплатить образование. Эта идеология имеет глубокие исторические корни в аристократических обществах, где образование было привилегией дворянства и духовенства.

Британская система элитного образования развивалась на протяжении столетий как механизм воспроизводства правящего класса. Публичные школы Англии – Итон, Хэрроу, Уинчестер, Регби – возникли в средневековье и раннее Новое время как учебные заведения для детей аристократии и растущей буржуазии. Несмотря на название «публичные», эти школы всегда были частными и дорогостоящими, доступными только для состоятельных семей.

Стоимость обучения в Итоне составляет около 46 000 фунтов стерлингов в год (около 58 000 долларов США) по данным на 2023 год, что делает элитное образование недоступным для подавляющего большинства британских семей. Выпускники Итона составляют непропорционально большую долю британской политической элиты: 20 из 57 премьер-министров Великобритании получили образование в Итоне.

Университеты Оксфорда и Кембриджа исторически функционировали как следующая ступень элитного образования, готовя управленческие кадры для Британской империи. До середины XX века женщины не допускались в большинство колледжей Оксфорда и Кембриджа, что отражало патриархальный характер элитаристской образовательной модели.

Наполеон Бонапарт, создавая систему лицеев во Франции в 1802 году, следовал элитаристской логике иного типа – меритократического элитаризма. Лицеи должны были отбирать наиболее способных учеников независимо от социального происхождения для подготовки государственных служащих, военных офицеров и технических специалистов. Как писал Наполеон, «из всех наших учреждений образование наиболее важно для блага государства». Однако на практике доступ к лицеям оставался ограниченным для детей крестьян и городской бедноты из-за высоких требований к предварительной подготовке.

Немецкая система образования, сформировавшаяся в XIX веке, явно институционализировала раннюю селекцию и образовательную стратификацию. После четырех лет начальной школы (Grundschule) ученики в возрасте 10 лет распределялись по трем типам учебных заведений: гимназии (Gymnasium), готовившие к университету; реальные училища (Realschule), дававшие среднее профессиональное образование; и народные школы (Hauptschule), обеспечивавшие базовое образование для будущих рабочих. Эта система формально основывалась на академических способностях, но на практике воспроизводила классовое неравенство: дети рабочих преимущественно направлялись в Hauptschule, дети среднего класса – в Realschule, а дети элиты – в гимназии.

Развитые страны сохраняют элитаристские элементы через систему частных школ и университетов. В США существует четкая иерархия учебных заведений от элитных университетов Лиги плюща до community colleges. Практика legacy admission – преференции при поступлении для детей выпускников – прямо воспроизводит элитарность через поколения. Согласно исследованию Raj Chetty и коллег (2020), дети из семей, входящих в верхний 1% по доходам, имеют в 34 раза больше шансов поступить в элитный университет, чем дети из беднейших 20% семей, даже при равных результатах стандартизированных тестов.

Эгалитаристская идеология образования утверждает, что качественное образование должно быть доступно всем членам общества независимо от социального происхождения, расы, пола или имущественного положения. Эта идеология исходит из предпосылки, что таланты распределены в обществе относительно равномерно, но их реализация зависит от доступа к образовательным ресурсам.

Хорас Манн (1796—1859), американский реформатор образования, сформулировал концепцию «общей школы» (common school), доступной для всех детей независимо от социального происхождения. В своих ежегодных докладах как секретарь Совета по образованию штата Массачусетс (1837—1848), Манн обосновал идею, что всеобщее образование является «великим уравнителем» социальных условий и основой демократического общества. Манн писал: «Образование, за пределами всех других средств человеческого происхождения, является великим уравнителем условий людей – балансиром социальных механизмов» (Манн, 1848).

Манн обосновал создание системы бесплатных государственных школ, финансируемых из налогов, что радикально трансформировало американское образование в XIX веке. До этого школы были преимущественно частными, церковными или благотворительными, что ограничивало доступ детей из бедных семей. Создание системы общественных школ стало одним из крупнейших достижений американской демократии, хотя и осталось неполным из-за расовой сегрегации, сохранявшейся до 1954 года, и сохраняющегося неравенства в качестве школ в зависимости от благосостояния районов.

Советская идеология образования подчеркивала всеобщность и бесплатность образования как основу социалистического строительства. Декрет Совета Народных Комиссаров от 26 декабря 1919 года «О ликвидации безграмотности среди населения РСФСР» обязывал все население от 8 до 50 лет обучаться грамоте на родном или русском языке. Кампания по ликвидации безграмотности в 1920-1930-е годы была беспрецедентной по масштабам: были созданы десятки тысяч ликбезов, где миллионы взрослых обучались чтению и письму.

Советская система образования обеспечивала бесплатное обучение на всех уровнях – от дошкольных учреждений до университетов и аспирантуры. Более того, студенты вузов получали стипендии, а система профессионально-технических училищ не только бесплатно обучала рабочим специальностям, но и предоставляла общежития и питание. Эта модель максимизировала доступность образования, сочетала высокую социальную ориентированность, развитые институты подготовки кадров и тесную связь с научно-производственной сферой.

Однако на практике советская система сохраняла некоторые элементы элитаризма через специализированные школы и вузы с повышенными требованиями: система формально была открыта для всех одаренных детей, но на практике дети из интеллигентных семей имели некоторые преимущества благодаря культурному капиталу семьи.

Финская модель образования представляет наиболее последовательную реализацию эгалитаристской идеологии в современном мире. Реформы 1970-х годов создали единую общеобразовательную школу (peruskoulu), которую посещают все дети с 7 до 16 лет независимо от способностей или социального происхождения. Система отказалась от раннего отбора, что характерно для многих европейских стран.

Ключевые принципы финской системы включают равное финансирование всех школ независимо от расположения, высокие требования к подготовке учителей (обязательная степень магистра), минимум стандартизированного тестирования и акцент на индивидуальной поддержке отстающих учеников. Финляндия последовательно демонстрирует выдающиеся результаты в международных сравнительных исследованиях PISA (Programme for International Student Assessment), опровергая предположения, что эгалитаризм несовместим с высоким качеством образования.

Согласно данным PISA 2022 года, Финляндия входит в топ-10 стран по читательской грамотности, математике и естественным наукам, одновременно демонстрируя минимальную вариацию результатов между школами. В Финляндии различия в результатах между школами объясняют менее 5% общей вариации результатов учащихся, тогда как в США и Германии этот показатель превышает 30%. Это свидетельствует о том, что финской системе удалось минимизировать влияние социального происхождения на образовательные достижения.

Паси Сальберг, финский исследователь образования, в работе «Финские уроки» (2011) обобщил принципы финской образовательной модели и противопоставил их англо-американской модели, основанной на стандартизированном тестировании, конкуренции между школами и индивидуальной ответственности. Сальберг показал, что финский успех основан на профессионализме учителей, сотрудничестве вместо конкуренции и доверии к педагогам вместо внешнего контроля.

Экономические аргументы в дебатах между элитаризмом и эгалитаризмом касаются эффективности распределения образовательных ресурсов и максимизации человеческого капитала общества.

Сторонники элитаристского подхода утверждают, что концентрация ресурсов на обучении наиболее способных индивидов максимизирует отдачу от инвестиций в образование. Поскольку способности распределены неравномерно, инвестирование в талантливых учеников приносит больший прирост человеческого капитала и экономического роста, чем попытки обеспечить равное качество образования для всех. Этот аргумент предполагает, что таланты можно надежно идентифицировать в раннем возрасте, и что инвестиции в менее способных учеников приносят меньшую отдачу.

Однако эти предпосылки проблематичны. Джеймс Хекман, нобелевский лауреат по экономике 2000 года, в многочисленных работах показал, что способности не являются врожденными и неизменными, а формируются через инвестиции в раннее детство. Программы раннего развития для детей из неблагополучных семей демонстрируют высокую отдачу, поскольку навыки, приобретенные в раннем возрасте, создают основу для последующего обучения через механизм динамической комплементарности.

Хекман и коллеги в исследовании программы Perry Preschool (2013) показали, что высококачественное дошкольное образование для детей из семей с низкими доходами приносит отдачу около 7—10% в год на протяжении жизни участников через улучшенные образовательные достижения, более высокие заработки, меньшую преступность. Соотношение выгод к издержкам составило 7:1, что делает инвестиции в раннее детство одними из наиболее эффективных государственных расходов.

Сторонники эгалитаристского подхода подчеркивают, что элитаристские системы приводят к огромным потерям человеческого потенциала. Если таланты распределены относительно равномерно по социальным группам, но доступ к качественному образованию ограничен детьми из привилегированных семей, то общество теряет вклад множества потенциально талантливых индивидов из низших классов. Как отмечал Стивен Джей Гулд, «я получен обществом, которое тратило миллионы в мою подготовку, но тысячи потенциальных Эйнштейнов и Дарвинов умерли в хлопковых полях и на потогонных фабриках» (1981).

Эмпирическое исследование Raj Chetty и коллег (2017) о «потерянных Эйнштейнах» показало масштабы нереализованного инновационного потенциала в США. Анализ патентных данных выявил, что дети из семей с доходами в верхнем 1% имеют в 10 раз больше шансов стать изобретателями, чем дети из семей со средним доходом, при контроле способностей, измеренных тестами в третьем классе. Авторы подсчитали, что если бы дети из семей с низкими доходами становились изобретателями с той же вероятностью, что и дети из богатых семей с равными способностями, число изобретателей в США увеличилось бы в четыре раза.

Гендерное измерение дискуссии о доступе к образованию представляет особую важность, поскольку исторически женщины систематически исключались из качественного образования.

До XX века высшее образование было практически полностью закрыто для женщин в западных обществах. Первые женщины были допущены в университеты только в конце XIX века: Цюрихский университет открыл доступ для женщин в 1867 году, Кембриджский университет начал допускать женщин к экзаменам (но не присуждать степени) в 1881 году, Оксфорд присуждал степени женщинам, начиная с 1920 года. Эта дискриминация обосновывалась биологическими и религиозными аргументами о природе женщин и их предназначении для домашней сферы.

Современные данные демонстрируют радикальную трансформацию. В развитых странах женщины составляют большинство студентов высших учебных заведений: 57% в США, 56% в странах Европейского союза, 58% в России (данные ЮНЕСКО, 2023). Во многих странах образовательные достижения женщин превосходят достижения мужчин на всех уровнях, что представляет историческую инверсию гендерного неравенства в образовании.

Однако в развивающихся странах, особенно в Южной Азии, на Ближнем Востоке и в Африке к югу от Сахары, гендерное неравенство в доступе к образованию остается значительной проблемой. Согласно данным ЮНИСЕФ (2022), 129 миллионов лиц женского пола школьного возраста во всем мире не посещают школу, причем две трети из них находятся в странах Африки к югу от Сахары. Культурные нормы, ранние браки, бремя домашнего труда и проблемы безопасности создают системные барьеры для получения образования женским населением.

Малала Юсуфзай, пакистанская активистка и лауреат Нобелевской премии мира 2014 года, стала символом борьбы за гендерное равенство в образовании. В своих речах Малала подчеркивала: «Одна книга, одна ручка, один ребенок и один учитель могут изменить мир. Образование – это единственное решение» (Юсуфзай, речь в ООН, 2013). Её деятельность привлекла глобальное внимание к проблеме дискриминации женщин в доступе к образованию в развивающихся странах.

Практика позитивной дискриминации (affirmative action) представляет попытку преодолеть исторически накопленное неравенство через преференции для недопредставленных групп в доступе к образованию. Эта политика особенно широко применялась в США для увеличения представленности афроамериканцев и латиноамериканцев в элитных университетах.

Сторонники affirmative action аргументируют, что эта политика необходима для преодоления последствий исторической дискриминации и обеспечения равенства возможностей в условиях, когда стандартизированные тесты и другие критерии отбора систематически дискриминируют меньшинства. Критики утверждают, что расовые преференции несправедливы по отношению к азиатским и белым абитуриентам, не виновным в исторической дискриминации, и что социально-экономический статус является более справедливым критерием для преференциальной политики.

Индийская система резервирования мест (reservations) представляет наиболее масштабную в мире программу позитивной дискриминации. Конституция Индии 1950 года зарезервировала квоты в государственных университетах и на государственной службе для зарегистрированных каст (бывших неприкасаемых), зарегистрированных племен и «других отсталых классов». Эта система способствовала формированию образованного среднего класса среди ранее дискриминированных каст и расширила доступ к высшему образованию для миллионов индийцев. Однако она также породила напряженность и обвинения в «обратной дискриминации» от представителей высших каст, не получающих преимуществ от квотирования. Дебаты о системе резервирования остаются одним из наиболее политизированных вопросов в индийском обществе.

8.3. Чему обучать: профессиональные навыки, критическое мышление и гражданская позиция

Вопрос «чему обучать» отражает идеологический выбор между различными целями образования: формированием узких профессиональных навыков, развитием критического мышления или воспитанием конформизма и лояльности. Этот выбор определяет содержание учебных программ, методы обучения и систему оценивания, формируя когнитивные способности и ценностные ориентации будущих поколений.

Инструменталистская идеология образования, характерная для раннего капитализма и индустриальной эпохи, подчеркивает важность формирования конкретных профессиональных навыков, востребованных рынком труда. Эта идеология легитимирует узкую специализацию, профессионально-техническое образование и ориентацию на практические умения.

Фредерик Уинслоу Тейлор (1856—1915) в работах по научной организации труда, особенно в книге «Принципы научного управления» (1911), обосновал необходимость дробления сложных трудовых операций на простые элементы, каждый из которых может выполняться специализированным рабочим. Тейлор писал: «В прошлом человек был на первом месте; в будущем система должна быть на первом месте» (Тейлор, 1911, с. 7).

Тейлоризм требовал от работников не понимания целостного процесса производства, а лишь механического выполнения узко определенных операций с максимальной эффективностью. Обучение сводилось к тренировке конкретных движений и операций без развития более широких способностей. Эта философия формировала соответствующие требования к системе образования, особенно к профессионально-техническим учебным заведениям, которые должны были готовить дисциплинированных, послушных и узкоспециализированных рабочих.

Генри Форд развил эти принципы в системе конвейерного производства, где каждый рабочий выполнял одну простую операцию, повторяющуюся тысячи раз в день. Форд сознательно нанимал работников без предварительной квалификации и обучал их выполнению конкретных операций за несколько часов или дней. Эта система минимизировала зависимость от квалифицированного труда и максимизировала взаимозаменяемость работников, что соответствовало логике массового производства стандартизированной продукции.

Современные версии инструменталистской идеологии проявляются в ориентации образовательных систем на «навыки XXI века» и компетенции, востребованные работодателями. Всемирный экономический форум в докладе «Будущее рабочих мест» (2023) перечисляет ключевые навыки будущего: аналитическое мышление, креативное мышление, цифровая грамотность, адаптивность. Эти навыки определяются потребностями глобального рынка труда в условиях технологических трансформаций.

Критики инструменталистского подхода указывают, что он редуцирует образование к подготовке рабочей силы, игнорируя более широкие цели развития личности и подготовки граждан. Марта Нуссбаум в книге «Не ради прибыли: зачем демократии нужны гуманитарные науки» (2010) предупреждает об опасностях сведения образования к экономической полезности: «Мы производим поколения полезных машин, а не полноценных граждан, способных мыслить самостоятельно, критиковать традиции и понимать значение страданий других людей» (Нуссбаум, 2010, с. 2).

Либеральная идеология образования, восходящая к гуманистической традиции Возрождения и Просвещения, подчеркивает важность развития критического мышления, способности к самостоятельному анализу и принятию решений. Эта идеология рассматривает образование не как инструмент подготовки к определенной профессии, а как процесс развития автономной, рефлексивной личности.

Джон Дьюи (1859—1952), один из основоположников прогрессивного образования, в работе «Демократия и образование» (1916) обосновал концепцию образования как процесса роста и развития через активное взаимодействие с окружающей средой. Дьюи отвергал как авторитарную модель, превращающую учеников в пассивных получателей готовых знаний, так и чисто утилитарный подход, сводящий образование к профессиональной подготовке.

Дьюи писал: «Образование – это не подготовка к жизни; образование – это сама жизнь» (Дьюи, 1916, с. 54). Он подчеркивал важность «обучения через делание» (learning by doing), при котором ученики активно исследуют проблемы, формулируют гипотезы и проверяют их через практическую деятельность. Этот подход развивает способность к научному мышлению и самостоятельному решению проблем, а не механическое усвоение фактов.

Американская система высшего образования с её акцентом на широкое гуманитарное образование (liberal arts) воплощает либеральную философию. В первые два года обучения в колледжах студенты изучают широкий спектр дисциплин из различных областей знания – гуманитарных наук, естественных наук, социальных наук – прежде чем специализироваться в определенной области (major). Эта модель основана на идее, что образованный человек должен обладать широким кругозором и способностью мыслить междисциплинарно, а не только узкой профессиональной компетенцией.

Британская система tutorial в Оксфорде и Кембридже представляет крайнюю форму либерального образования через индивидуальное обучение. Студенты еженедельно встречаются со своим преподавателем (tutor) один на один или в группах из 2—3 человек, представляют эссе и участвуют в интенсивной дискуссии. Эта система развивает способность к аргументации, критическому анализу текстов и защите собственной позиции, что готовит будущую политическую и интеллектуальную элиту Великобритании.

Критически-эмансипаторная идеология образования, развитая представителями Франкфуртской школы и критической педагогики, идет дальше либерального подхода, рассматривая образование как инструмент социальной трансформации и освобождения от угнетения.

Паулу Фрейре (1921—1997), бразильский педагог, в работе «Педагогика угнетенных» (1968) критиковал «банковскую модель» образования, при которой учитель «вкладывает» знания в пассивных учеников, подобно тому, как банкир делает депозит. Эта модель, по Фрейре, воспроизводит отношения господства и подчинения, формирует пассивность и некритичность учащихся.

Фрейре противопоставлял банковской модели проблемно-ориентированное образование (problem-posing education), в котором учителя и ученики совместно исследуют реальность через диалог и критическую рефлексию. Целью такого образования является развитие «критического сознания» (conscientização) – способности анализировать социальные условия своего существования и трансформировать их через коллективное действие.

Фрейре писал: «Никто не освобождает другого, никто не освобождается в одиночку – люди освобождаются вместе, в общении друг с другом» (Фрейре, 1968, с. 53). Его педагогика была направлена на эмансипацию угнетенных классов через грамотность и политическое образование. Работа Фрейре по обучению грамоте крестьян в северо-восточной Бразилии в начале 1960-х годов показала, что взрослые неграмотные люди могли научиться читать и писать за 40 часов обучения, когда содержание образования было связано с их жизненным опытом и социальными проблемами.

Генри Жиру и другие представители критической педагогики развили идеи Фрейре применительно к образованию в развитых капиталистических обществах. Жиру в работе «Учителя как трансформативные интеллектуалы» (1988) призывал учителей не просто передавать существующее знание, но активно участвовать в формировании критически мыслящих граждан, способных противостоять несправедливости и неравенству.

Авторитарная идеология образования подчеркивает роль школы в воспитании лояльности, дисциплины и конформизма. Эта идеология характерна для различных обществ, например, для стран Юго-Восточной Азии, но элементы её присутствуют и в демократических обществах.

Луи Альтюссер (1918—1990), французский марксистский философ, в работе «Идеология и идеологические аппараты государства» (1970) анализировал школу как один из ключевых «идеологических аппаратов государства», через которые капиталистическое общество воспроизводит отношения производства. Школа, по Альтюссеру, не только передает технические навыки, необходимые для работы, но и интериоризирует идеологию подчинения существующему порядку.

Альтюссер писал: «Школа обучает know-how, но в формах, которые обеспечивают подчинение правящей идеологии» (Альтюссер, 1970, с. 147). Школьная дисциплина, система оценок, иерархия между учителями и учениками, разделение на академические курсы – все эти элементы воспроизводят классовую структуру общества, готовя одних детей к подчиненным позициям в производственной иерархии, других – к управленческим ролям.

Исследования Сэмюэла Боулза и Герберта Гинтиса «Школьное образование в капиталистической Америке» (1976) эмпирически подтвердили тезис о воспроизводстве социального неравенства через образование. Боулз и Гинтис показали, что школы в рабочих районах подчеркивают дисциплину, тогда как школы в богатых районах акцентируют независимость, инициативу и творчество. Эти различия готовят детей к разным позициям в классовой структуре.

В предвоенный период (1930—40-е годы) широкое распространение получило милитаристское образование. В нацистской Германии школьная программа была радикально трансформирована в интересах тоталитарного государства: все учебные дисциплины подчинялись задачам идеологической индоктринации и военной подготовки. Молодёжные организации – Гитлерюгенд и Союз немецких девушек – дополняли школьное образование милитаристским и идеологическим воспитанием.

Дебаты о стандартизированном тестировании иллюстрируют столкновение различных идеологий относительно того, чему следует обучать и как оценивать результаты образования.

В США с начала 2000-х годов федеральная политика No Child Left Behind (2001) и последующие инициативы существенно расширили использование стандартизированных тестов для оценки школ и учителей. Сторонники тестирования аргументируют, что оно обеспечивает объективную меру достижений учащихся, создает подотчетность школ и учителей и позволяет идентифицировать отстающие школы для целенаправленного вмешательства.

Критики, включая Дайан Равич, бывшую сторонницу реформ, утверждают, что чрезмерное тестирование сужает учебную программу до «натаскивания на тесты» (teaching to the test), подавляет креативность и критическое мышление, деморализует учителей и создает нездоровую конкурентную атмосферу. Равич в книге «Смерть и жизнь великой американской школьной системы» (2010) документировала, как тестовая mania трансформировала американское образование, часто в ущерб качественному обучению.

Единый государственный экзамен (ЕГЭ) был введен в России в 2021 году и изначально задумывался как способ проверки знаний, полученных в рамках школьной программы. На данный момент, он является обязательным для поступления в высшие учебные заведения и абсолютно бесплатным, в отличие от США. В России ЕГЭ сдают в школах, в США – в специализированных центрах тестирования.

Мнения о ЕГЭ не являются однозначными. Согласно опросу Всероссийского центра изучения общественного мнения (ВЦИОМ), результаты которого были опубликованы в июле 2018 года, 77% россиян считают, что ЕГЭ не учитывает индивидуальные особенности школьников, ещё 71% – что проверка знаний после введения ЕГЭ стала формальной и поверхностной, не отражающей всех умственных способностей школьников. При этом, согласно опросам 2023 года (ВЦИОМ совместно с Российским союзом молодёжи), 59% человек видят в ЕГЭ равные шансы для абитуриентов из разных регионов для поступления в любые вузы страны. Вывод о реальном уровне знаний ученика и эффективности преподаваемых программ по итогам тестирования сделать сложно, так как конечный результат на экзамене – это совокупность работы ученика, репетитора и родителей.

На данный момент, в России существуют обязательные требования к образованию, закрепленные в федеральных государственных образовательных стандартах (ФГОС), которые нацелены на личностное развитие обучающихся, в том числе, гражданское, патриотическое, духовно-нравственное, эстетическое, физическое, трудовое и экологическое воспитание. Эти требования также важны для организации образовательного процесса и выступают основой для разработки программ учебных курсов, контрольно-измерительных материалов и учебно-методической литературы.

Финляндия представляет альтернативную модель с минимумом стандартизированного тестирования. Финские школы не проводят внешних тестов до окончания средней школы, полагаясь вместо этого на профессионализм учителей и формативное оценивание. Тем не менее, финские школьники демонстрируют выдающиеся результаты в международных сравнительных исследованиях PISA, что ставит под вопрос необходимость интенсивного тестирования для достижения высокого качества образования.

Цифровые технологии и трансформация содержания образования порождают новые дебаты о том, чему следует обучать в эпоху искусственного интеллекта и автоматизации.

С одной стороны, развитие технологий делает устаревшими многие традиционные навыки. Калькуляторы и компьютеры сделали ненужными сложные вычисления вручную, поисковые системы мгновенно предоставляют фактическую информацию, которую раньше нужно было запоминать, автоматический перевод снижает необходимость в изучении иностранных языков. Это ставит вопрос: следует ли продолжать обучать навыкам, которые машины выполняют быстрее или лучше человека?

С другой стороны, именно фундаментальное понимание принципов остается критически важным для способности эффективно использовать технологии и оценивать их результаты. Педагог может не понимать смысла математического результата, полученного калькулятором, если не владеет базовыми математическими концепциями. Критическая оценка информации, найденной в интернете, требует определенных знаний и способности к анализу источников.

Эрик Бриньолфссон и Эндрю Макафи в книге «Вторая эра машин» (2014) предупреждают о «гонке с машинами» и призывают к трансформации образования для подготовки людей к работе с машинами, а не в конкуренции с ними. Они подчеркивают важность развития способностей, которыми машины (пока) не обладают: креативности, эмоционального интеллекта, способности к междисциплинарному синтезу, нестандартного решения проблем.

Дебаты об искусственном интеллекте в образовании обострились с появлением генеративных моделей, таких как ChatGPT. Некоторые педагоги опасаются, что студенты будут использовать ИИ для списывания и избегания самостоятельной работы. Другие видят возможности для персонализированного обучения, где ИИ может функционировать как индивидуальный репетитор, адаптирующийся к темпу и стилю обучения каждого студента.

Саль Хан, основатель Khan Academy, в книге «Единственная в мире школа» (2012) аргументировал в пользу модели «перевернутого класса» (flipped classroom), где студенты изучают теоретический материал дома через онлайн-видео, а время в классе используется для решения проблем, дискуссий и практической работы под руководством учителя.

8.4. Для чего обучать: идеологические цели образования в различных типах обществ

Вопрос «для чего обучать» отражает более широкие идеологические представления о целях экономического развития и роли человека в обществе. Различные идеологии дают принципиально разные ответы на этот вопрос, что определяет не только содержание образования, но и его роль в воспроизводстве или трансформации социальной структуры.

Либеральная идеология рассматривает образование как инвестицию в человеческий капитал, повышающую производительность индивида и его заработки на рынке труда. Цель образования в этой перспективе – обеспечить индивиду возможности для самореализации и экономического успеха через конкуренцию на свободном рынке.

Гэри Беккер в работе «Человеческий капитал» (1964) формализовал это понимание, показав, что инвестиции в образование могут анализироваться теми же методами, что и инвестиции в физический капитал. Индивиды принимают решения об образовании, сравнивая стоимость будущих заработков с издержками обучения. Общество выигрывает от образованного населения через более высокую производительность и экономический рост.

Эта идеология подчеркивает индивидуальную ответственность за инвестиции в собственное образование и оправдывает неравенство в образовательных достижениях различиями в способностях, мотивации и готовности инвестировать. Милтон Фридман в работе «Капитализм и свобода» (1962) аргументировал в пользу системы образовательных ваучеров, при которой родители могли бы свободно выбирать школы, а школы конкурировали бы за учеников, что, по его мнению, повысило бы качество и эффективность образования через рыночные механизмы.

Критики либеральной идеологии указывают, что она игнорирует структурные неравенства, ограничивающие доступ к качественному образованию, и превращает образование в частное благо, минимизируя его роль в формировании гражданственности и социальной солидарности. Кроме того, сведение образования к экономической полезности обедняет его содержание и подрывает развитие критического мышления и культурной компетентности.

Этатистская идеология рассматривает образование как инструмент национального развития и конкурентоспособности. Цель образования – подготовка кадров для реализации государственных приоритетов и обеспечения экономического и технологического лидерства страны.

В Китайской Народной Республике образование явно связывается с национальными целями модернизации и возрождения китайской цивилизации. Председатель Си Цзиньпин в многочисленных речах подчеркивает роль образования в реализации «китайской мечты» о национальном возрождении. Программа «Сделано в Китае 2025» требует массовой подготовки инженеров и специалистов в приоритетных технологических областях – искусственном интеллекте, робототехнике, квантовых вычислениях, биотехнологиях.

Советская идеология рассматривала образование как инструмент строительства социализма и воспитания «нового советского человека» с коллективистскими ценностями. Антон Макаренко (1888—1939), выдающийся советский педагог, в работах по воспитанию подчеркивал роль коллектива в формировании личности. Макаренко создал систему воспитания через труд и коллективную ответственность в колониях для беспризорников, где бывшие правонарушители становились сознательными строителями социализма. Идеология влияла на содержание образования, формируя у детей и молодёжи мировоззрение, основанное на определённых ценностях.

Макаренко писал: «Воспитать человека – значит воспитать у него перспективные пути, по которым располагается его завтрашняя радость» (Макаренко, 1937, с. 41). Его педагогика подчеркивала важность коллективных целей, дисциплины и связи обучения с производительным трудом. Эти принципы стали основой советской образовательной системы, в которой политехническое образование, соединяющее теоретическое обучение с практической работой на заводах и в колхозах, играло центральную роль.

Этатистская идеология оправдывает централизованное планирование образования, государственное распределение выпускников и приоритетное развитие направлений, соответствующих национальным приоритетам. Критики указывают, что такой подход ограничивает индивидуальную свободу выбора образовательной и карьерной траектории и может приводить к неэффективному размещению человеческого капитала, когда государственные приоритеты не соответствуют реальным потребностям экономики или способностям индивидов.

Социал-демократическая идеология, характерная для скандинавских стран, рассматривает образование как инструмент обеспечения равенства возможностей и социальной солидарности. Цель образования – не только развитие человеческого капитала, но и формирование эгалитарного общества с высокой социальной мобильностью.

Социал-демократическая модель подчеркивает право каждого ребенка на качественное образование независимо от социального происхождения, что требует значительных государственных инвестиций и перераспределительной политики. В Швеции расходы на образование составляют около 7% ВВП, что является одним из самых высоких показателей в мире (данные ОЭСР, 2023). Эти средства обеспечивают бесплатное образование на всех уровнях, включая университеты, и высокое качество государственных школ во всех районах.

Социал-демократическая идеология также подчеркивает роль образования в формировании активного гражданства и демократического участия. Шведская концепция folkbildning (народное образование) предполагает непрерывное образование взрослых через народные университеты и кружки, что способствует гражданской активности и участию в демократических процессах. Эта традиция восходит к XIX веку и связана с развитием рабочего движения и кооперативов.

Неолиберальная трансформация образовательной политики с 1980-х годов привела к сдвигу целей образования в сторону экономической эффективности и индивидуальной ответственности даже в странах с социал-демократической традицией.

Введение Нового государственного управления (New Public Management) в образование означало применение рыночных принципов: конкуренция между школами, измерение результатов через стандартизированные тесты, подотчетность школ и учителей, расширение выбора для родителей. Эти реформы были основаны на предположении, что рыночная конкуренция повысит эффективность и качество образования.

В Швеции реформы 1990-х годов ввели систему образовательных ваучеров (skolpeng) и разрешили создание частных школ, финансируемых государством. Результаты этих реформ оказались противоречивыми. Исследования ОЭСР показывают, что после введения рыночных механизмов результаты шведских школьников в международных тестах PISA снизились, а социальная сегрегация между школами усилилась. Дети из образованных семей концентрировались в более престижных школах, тогда как школы в рабочих районах и районах с высокой долей иммигрантов сталкивались с проблемами качества.

Дебаты об ОЭСР и международном сравнении образовательных систем отражают конфликт идеологий относительно целей образования. Программа PISA, проводимая ОЭСР каждые три года с 2000 года, оценивает знания и навыки 15-летних школьников в чтении, математике и естественных науках. Результаты PISA широко используются для сравнения образовательных систем и обоснования реформ.

Критики PISA утверждают, что эта программа продвигает узкое, инструменталистское понимание образования, фокусируясь на измеримых навыках в ущерб более широким целям развития личности и гражданственности. Хайнц-Дитер Мейер и Аарон Бевик в открытом письме директору PISA Андреасу Шляйхеру (2014), подписанном сотнями ученых из разных стран, предупредили об опасностях «PISA-шока» и необоснованных реформ, основанных на неверной интерпретации результатов тестирования.

Сэм Селлар, австралийский исследователь образовательной политики, показал, как PISA создает глобальный рынок образовательных реформ, на котором консалтинговые компании, международные организации и корпорации продают «лучшие практики», якобы основанные на данных PISA. Эта «инфраструктура сравнения» оказывает давление на национальные правительства, вынуждая их проводить реформы в соответствии с глобальными стандартами эффективности, что может противоречить местным образовательным традициям и ценностям.

8.5. Элитное образование и его роль в воспроизводстве социального неравенства

Элитное образование представляет институт, через который привилегированные классы воспроизводят свое доминирующее положение в социальной иерархии. Престижные учебные заведения функционируют не только как места передачи знаний, но и как механизмы накопления культурного и социального капитала, обеспечивающие доступ к позициям власти и влияния.

Концепция культурного капитала, разработанная Пьером Бурдьё, объясняет механизмы, через которые элитное образование воспроизводит социальное неравенство. Бурдьё в работе «Воспроизводство: элементы теории системы образования» (1970, совместно с Жан-Клодом Пассероном) показал, что образовательная система легитимирует и воспроизводит классовую структуру, представляя классово обусловленные культурные различия как различия в способностях и заслугах.

Культурный капитал существует в трех формах: инкорпорированный (усвоенные знания, вкусы, манеры), объективированный (культурные товары – книги, произведения искусства) и институционализированный (дипломы, степени). Дети из привилегированных семей наследуют культурный капитал через социализацию в семье, что дает им преимущества в образовательной системе, формально основанной на меритократических принципах.

Бурдьё писал: «Наследники культуры владеют культурой как языком своей родной группы, тогда как для других она остается чужеродным языком, который необходимо выучить» (Бурдьё и Пассерон, 1970, с. 37). Школьная программа основана на высокой культуре, которая естественна для детей из образованных семей, но чужда и требует специальных усилий для освоения детьми из рабочих семей. Это создает «символическое насилие» – навязывание доминирующей культуры как единственно легитимной, что маскирует социальное неравенство под видом различий в способностях.

Британские публичные школы представляют классический пример институтов элитного образования, воспроизводящих правящий класс через поколения. Итон, основанный в 1440 году, Хэрроу (1572), Уинчестер (1382) и другие публичные школы формируют не только интеллектуальные способности, но и особый habitus – систему диспозиций, определяющих манеры, речь, вкусы, социальные связи элиты.

Элитные публичные школы культивируют особую культуру лидерства, уверенности в себе и чувства принадлежности к правящему классу. Система префектов (старших учеников с дисциплинарными функциями), дебатные клубы (debating societies), интенсивная спортивная программа, проживание в закрытом сообществе – все эти элементы формируют социальные связи и культурную идентичность элиты.

Американские университеты Лиги плюща выполняют аналогичную функцию в США, Гарвард, Йель, Принстон, Колумбия и другие элитные университеты отбирают менее 5% абитуриентов, создавая ауру исключительности и престижа.

Практика legacy admission – преференции для детей выпускников – прямо воспроизводит элитарность. В Гарварде дети выпускников имеют в 5—6 раз больше шансов на поступление, чем абитуриенты с равной квалификацией, но без семейных связей с университетом. Эта практика обосновывается необходимостью поддержания лояльности выпускников и привлечения пожертвований, но de facto функционирует как механизм династической передачи привилегий.

Даниэль Голден в книге «Цена поступления: как правящий класс Америки покупает себе путь в элитные колледжи» (2006) раскрыл механизмы, через которые богатство конвертируется в доступ к элитному образованию: крупные пожертвования университетам от родителей абитуриентов, привилегии для детей крупных доноров, рекрутинговые преференции для спортсменов в нишевых видах спорта, характерных для элиты (поло, гребля, фехтование).

Скандал при поступлении в университеты (Operation Varsity Blues), раскрытый в 2019 году, продемонстрировал крайние формы использования богатства. Федеральное расследование выявило схему, в рамках которой богатые родители платили сотни тысяч долларов за подделку результатов стандартизированных тестов и фальсификацию спортивных достижений своих детей для поступления в элитные университеты.

«Большие школы» (grandes écoles) во Франции представляют еще один пример элитного образования, воспроизводящего правящий класс. В отличие от англо-американской модели частных элитных университетов, французские grandes écoles являются государственными учреждениями, но доступ к ним крайне селективен и зависит от длительной подготовки в специальных подготовительных классах (classes préparatoires).

École Polytechnique, École Normale Supérieure, École Nationale d’Administration (ENA, упразднена в 2022 году) готовили высших государственных служащих, руководителей крупнейших корпораций и политических лидеров. Пьер Бурдьё в работе «Государственная знать» (1989) показал, как система grandes écoles создает элиту, легитимированную школьным успехом, но фактически рекрутируемую преимущественно из привилегированных классов.

Бурдьё продемонстрировал, что студенты grandes écoles происходят непропорционально из семей высших руководителей и либеральных профессий. В École Polytechnique в 1980-х годах 50% студентов были детьми высших руководителей, составлявших менее 5% населения. Длительная подготовка в подготовительных классах (classes préparatoires) требует интенсивной академической работы и семейных ресурсов, что создает барьеры для детей из рабочих семей.

Экономическая отдача от элитного образования существенно превышает отдачу от обычного высшего образования, что отражает как качество обучения, так и эффекты социальных связей.

Доступ к позициям высшей власти – политическому руководству, советам директоров крупнейших корпораций, партнерству в элитных юридических и консалтинговых фирмах – непропорционально концентрирован среди выпускников узкого круга элитных учебных заведений. Лорен Ривера в работе «Паритет: как элитные студенты получают элитные работы» (2015) показала, что элитные профессиональные фирмы рекрутируют почти исключительно из небольшого числа престижных университетов, используя название университета как первичный фильтр для отбора кандидатов.

Ривера обнаружила, что специалисты по подбору персонала оценивали кандидатов не только по академическим достижениям, но и по признакам «культурного соответствия» – схожести вкусов, интересов, манер. Способность свободно говорить о правильных культурных референциях (опера, французская кухня, путешествия в экзотические страны) служила маркером принадлежности к правильному классу. Эти критерии систематически дискриминируют кандидатов из рабочих семей, даже если они обладают выдающимися академическими достижениями.

8.6. Цифровая трансформация образования: онлайн-обучение, новые технологии и цифровой разрыв

Цифровая трансформация образования представляет одно из наиболее значительных изменений в системах накопления человеческого капитала за последние десятилетия. Развитие интернет-технологий, массовых открытых онлайн-курсов (MOOC), адаптивного обучения на основе искусственного интеллекта и других цифровых инструментов обещает радикально расширить доступ к качественному образованию. Однако реализация этих возможностей наталкивается на проблемы цифрового разрыва и воспроизводство неравенства в новых формах.

Массовые открытые онлайн-курсы (MOOC) появились в начале 2010-х годов как радикально демократизирующая инновация, обещавшая предоставить качественное университетское образование бесплатно для всех желающих независимо от географического расположения и социального происхождения.

Платформы Coursera, edX и Udacity, основанные в 2011—2012 годах, предложили курсы от ведущих университетов мира – Стэнфорда, MIT, Гарварда, Йеля – миллионам студентов по всему миру. Себастьян Трун, основатель Udacity и профессор Стэнфорда, провозгласил: «Через 50 лет будет существовать только 10 учебных заведений в мире, предоставляющих высшее образование» (Трун, 2012), предсказывая революцию, которая разрушит традиционные университеты.

Однако эти утопические ожидания не реализовались. Исследования показывают, что процент завершения MOOC составляет 5—15%, что значительно ниже традиционных курсов. Более того, анализ демографии студентов MOOC выявил, что основными пользователями являются люди, уже имеющие высшее образование, из развитых стран, часто профессионалы, стремящиеся повысить квалификацию. Цель демократизации доступа к образованию для недопривилегированных групп и развивающихся стран оказалась в значительной мере нереализованной.

Джастин Райх и Хосе Рубен в работе «Провал образовательных технологий» (2020) проанализировали причины ограниченного влияния образовательных технологий на сокращение неравенства. Они показали, что новые технологии систематически приносят наибольшую пользу наиболее привилегированным учащимся, обладающим цифровыми навыками, самодисциплиной и мотивацией для самостоятельного обучения. Учащиеся из неблагополучных семей, которые больше всего нуждаются в образовательной поддержке, получают наименьшую пользу от онлайн-обучения.

Бизнес-модели MOOC эволюционировали от полностью бесплатных курсов к различным формам монетизации: платные сертификаты, специализации с ежемесячной подпиской, степени онлайн-магистра с платой, сопоставимой с традиционными программами. К 2023 году Coursera предлагает онлайн-степени магистра от ведущих университетов за 15000—30000 долларов, что подрывает первоначальное обещание бесплатного образования.

Развитие онлайн-образования в России началось с 2010-х годов. Сначала появились адаптации мировых платформ с курсами, например, курсы российских вузов на Coursera и EdX, а затем возникли локальные аналоги, типа платформы «Открытое образование». Далее, стали появляться различные практико-ориентированные онлайн-программы по востребованным профессиям (от программирования и дизайна до маркетинга).

Пандемия COVID-19 спровоцировала внезапный переход к онлайн-обучению в 2020—2021 годах, создав беспрецедентный эксперимент в глобальном масштабе. Руководители национальных институтов образования столкнулись с выбором: перевести образовательные процессы в онлайн-среду или временно прекратить деятельность. Школы и университеты по всему миру закрылись, затронув более 1,5 миллиарда учащихся – около 90% мирового студенческого населения (данные ЮНЕСКО, 2020).

Опыт экстренного дистанционного обучения во время пандемии выявил как возможности, так и ограничения цифрового образования. Для учащихся с доступом к качественному интернету, компьютерам и поддерживающей домашней среде переход к онлайн-обучению был относительно плавным. Однако для миллионов учащихся из семей с низкими доходами, без доступа к интернету, проживающих в переполненных жилищах без тихого места для учебы, пандемия привела к катастрофическим потерям в обучении.

Исследование McKinsey (2021) оценило, что в результате закрытия школ средний ученик в США потерял эквивалент 5 месяцев обучения по математике и 4 месяцев по чтению. Для учащихся из семей с низкими доходами и этнических меньшинств потери были значительно больше – до 12 месяцев. Эти «COVID-потери в обучении» усугубили существующее неравенство и потенциально окажут долгосрочное влияние на жизненные траектории целого поколения.

В некоторых развивающихся странах ситуация была более драматичной. В сельских районах Индии, Африки к югу от Сахары, Латинской Америки миллионы детей вообще не имели доступа к дистанционному обучению из-за отсутствия интернета, устройств и электричества. Всемирный банк оценил, что пандемия может привести к потере 10 триллионов долларов будущих заработков для поколения, пострадавшего от закрытия школ.

Большая часть российских регионов была готова к организации дистанционного обучения в школах в условиях пандемии. В России резко ускорилось внедрение цифровых инструментов, школы освоили большое количество цифровых платформ, университеты и институты стали разрабатывать гибридные программы обучения, сочетающие дистанционные и очные форматы.

Всероссийский опрос, проведённый Аналитическим центром НАФИ в конце марта 2020 года, показал, что основные проблемы, с которыми столкнулись российские учебные заведения при переходе на цифровое обучение в пандемию – это технические проблемы образовательных организаций и возросшая нагрузка на педагогов.

Опрос, проведённый Лабораторией медиакоммуникаций в образовании НИУ «Высшая школа экономики» в 2020 году показал, что повышенное эмоциональное напряжение и рабочая нагрузка учителей связана с необходимостью быстрого освоения ими новых форматов обучения. Согласно исследованию, представленному на научном онлайн-семинаре «Школа в условиях пандемии коронавируса: социологические аспекты», у большинства учеников уровень знаний оказался заметно ниже, чем у школьников в предыдущие годы. Дистанционный формат негативно отразился на естественных науках, где обязательным является использование специального оборудования для экспериментальной работы в классах.

Цифровой разрыв представляет неравенство в доступе к цифровым технологиям и способности эффективно их использовать. Этот разрыв существует на множественных уровнях: между странами, внутри стран, между социальными группами.

Первый уровень цифрового разрыва касается доступа к интернету и цифровым устройствам. По данным Международного союза электросвязи (2023), около 37% мирового населения (2,9 миллиарда человек) никогда не пользовались интернетом. Эта цифровая эксклюзия (социальное исключение) концентрируется в наименее развитых странах, где менее 30% населения имеет доступ к интернету. В развитых странах практически всеобщий доступ к интернету сосуществует с неравенством в качестве доступа: скорость соединения, стабильность, наличие устройств.

Второй уровень цифрового разрыва касается цифровых навыков и компетенций. Ван Дейк и Ван Дёрсен в исследованиях цифрового разрыва (2014) выделили четыре типа доступа к цифровым технологиям: мотивационный доступ (желание использовать), материальный доступ (физическое наличие устройств и соединения), навыковый доступ (способность эффективно использовать технологии) и доступ к использованию (способность извлекать выгоды из применения технологий).

Эти исследователи показали, что даже при равном материальном доступе существует значительное неравенство в навыковом доступе, связанное с образованием, возрастом, социально-экономическим статусом. Люди с высшим образованием и из семей с высокими доходами обладают более продвинутыми цифровыми навыками, что позволяет им извлекать больше выгод из использования интернета – для образования, профессионального развития, экономических возможностей. Люди с низким образованием и из бедных семей используют интернет преимущественно для развлечений, что не приносит значительных образовательных или экономических выгод.

Адаптивное обучение и искусственный интеллект обещают персонализировать образование, адаптируя содержание и темп к индивидуальным потребностям каждого учащегося.

Системы адаптивного обучения, такие как Khan Academy, ALEKS, DreamBox, разработанные в США, используют алгоритмы для анализа ответов учащихся и предоставления соответствующего контента и обратной связи. Саль Хан, основатель Khan Academy, в книге «Единственная в мире школа» (2012) представил видение образования, в котором технологии позволяют каждому учащемуся учиться в своем темпе, получая немедленную обратную связь и поддержку. Модель mastery learning, реализованная на платформе Khan Academy, требует, чтобы учащиеся продемонстрировали полное понимание концепции перед переходом к следующей, что потенциально может устранить «швейцарский сыр» в знаниях, когда учащиеся продвигаются вперед с пробелами в понимании базовых концепций.

Появление генеративных моделей искусственного интеллекта, таких как ChatGPT (2022), создало новые возможности и вызовы для образования. ИИ может функционировать как персональный репетитор, способный отвечать на вопросы, объяснять концепции различными способами, предоставлять примеры и обратную связь. Однако эти же технологии создают проблемы академической честности, поскольку студенты могут использовать ИИ для написания эссе и выполнения заданий.

Образовательные учреждения по-разному реагируют на эти вызовы. Некоторые университеты запретили использование ИИ-инструментов и ввели детекторы ИИ-генерированного текста. Другие признали неизбежность интеграции ИИ и пересматривают педагогические подходы, фокусируясь на развитии навыков критического мышления, анализа и синтеза, которые ИИ (пока) не может воспроизвести. В российских заведениях запрет на использование ИИ-инструментов пока не установлен, но действуют ограничения, связанные с применением ИИ в образовании. Дискуссия о целях образования в эпоху автоматизации когнитивного труда, в частности о роли искусственного интеллекта (ИИ) в образовательном процессе продолжается.

Инициативы по преодолению цифрового разрыва

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.