# Пашкины крылья

Олег Юрьевич Симонов

Молодая советская страна строится и развивается, но всё сильнее становится в ней гнёт атеистической идеологии. Волны террора докатываются до стен храма «у Академии». Пашка и его друзья сталкиваются с недетскими проблемами, с преследованиями, предательством, нечеловеческой злобой. Но здесь и сейчас продолжается их детство, полное увлекательных приключений и удивительных открытий, несмотря на то, что именно они остаются защитниками веры на последних рубежах.

© Симонов О. Ю., 2022

© Зубарев О.И., иллюстрации, 2022

© Оформление ООО «Вольный Странник», 2022

## Именины

1.

Протекла половина лета. Всё реже вспоминалось Пашке бегство из родного дома. Всё дальше отодвигалась та, прежняя жизнь – её полностью заслонила настоящая, бегущая вперёд, не согласная притормозить ни на минуту. Дни были огромными, они летели, как мощный паровоз с зелёными вагонами – похожими один на другой, длинными, быстрыми: только окна мелькают и колёса стучат! Пашка потерял им счёт, потому что считать их не было никакой надобности: пускай подсчитывают своё время те, кому невесело бытовать на белом свете.

«Съездим к Тане. Надолго ли – Бог весть», – сказала мама весной, когда «ироды» запечатали их рязанский храм.

Странно было думать об этом сейчас: возвратиться в родной дом для Пашки казалось ничуть не более реальным, чем слетать на Луну. А почему – ведь до рязанского посада было всего ничего – каких-то двести вёрст по железке, «нынче здесь – завтра там», как поётся в песне.

Нет. Домик с голубенькими ставнями и покосившаяся ветла у калитки навсегда врезались в Пашкину память – да, конечно, по-другому и быть не может, – но только в память. Сейчас они были очень далеко, гораздо дальше, чем двести вёрст. Они остались там, где не ступала нога Тима-Тохи-Тёмки и Бориса. Где не летали стрелы с боевыми наконечниками, пущенные – очень точно – в серёдку агитпроповского шарика, или – ещё точнее! – в смуглую ладонь с зажатым в ней клинком. Где не вставали прозрачной стеной брызги от бортов маленького яла и не хлопали на ветру холщовые паруса. Где не хлестали по лицу ветки каштанов – когда ты колесишь по тарзанской стране и ловишь взглядом в просветах листвы Тохину макушку – а слабо́ его догнать?! Где не было бурсы и уроков славянского – трудный он всё-таки оказался, что говорить, несмотря на объяснения отца Иоанна… Где не глядел каждый день на Пашку – через яблони и рябины соседских дач – тёмный высокий шатёр с маленьким крестом.

«Проросли мы с тобой в Рязани, Пашунь… И здесь – проросли», – высказалась давеча мама. Каждый зелёный вагон – день Пашкиной жизни – зелёным он казался от изумрудной пестроты тарзаньей рощи, от почти чёрных уголков-вершин дремучих елей на островках Крайнего пруда, от пушистых веток-метёлок лиственниц на Академической улице – добавлял невидимых корешков, связывающих Пашку с «Академией». Куда ему теперь отсюда? Никуда – ясно как день. Прочно прирос, не оторвёшь.

Но вагоны не мотались по кругу, они бежали вперёд – только вперёд и за прошедшие пол-лета пробежали ох как далеко. Да, хвост этого бесконечного зелёного состава здорово отличался от его головы. Академические недели потянули – если б можно было взвесить их на весах – на половину всей Пашкиной жизни, никак не меньше. И дело даже не в пёстрой череде событий. Конечно, их произошло больше, чем в любое прежнее лето, – но дело не в них. Просто Пашка понимал, что всё-всё его житьё стало иным. Оно будто пошло вскачь после неторопливой рязанской рыси. Или, по-другому, словно ялик с парусом-лоскутком кружил-кружил по маленькой бухте и вдруг, неожиданно для самого себя, вылетел в пролив – навстречу грозному морю.

Это ощущение трудно было объяснить новой обстановкой, окружавшей Пашку, и самими событиями. Конечно, некоторые из них круто поменяли его жизнь – прежде всего, марфинское побоище. Но на эти изменения Пашке жаловаться не приходилось. Наоборот. Та ровная, спокойная уверенность, которая жила в глубине его души со времени памятной битвы, была для него новой, неизвестной по прежнему житью-бытью. Её не смог разрушить даже страшный комендант на Тушинском поле. «Божия сила победила», – сказал отец Иоанн про историю с лариками, хромами и мирончиками – и Пашка соглашался: это действительно так. Конец академических тупиков оказался другим, нежели у тех, в которые он попадал прежде.

Ну, а ребята? Да как можно сравнивать его нынешнее житие с тем, что было в Рязани, при Глафире и Борисыче?! И не только при Борисыче – даже тогда, когда Витька Селин ещё не предал Пашку, – у него не было команды, сколько-нибудь похожей на Тима-Тоху-Тёму-Борьку. Доброе житие, что скажешь – мама на всю катушку права!

Но грозное море всё-таки подступало, оно было совсем рядом, Пашка всё сильнее чувствовал его напор. Почему – сейчас, а не раньше, когда напасти жалили его во все тяжкие?

Может быть, потому что в прежнее время Пашка не мог рассмотреть это неприветливое море как следует. В Рязани он видел только ближайшие волны – свирепые, беспощадные, – обступавшие их с мамой. Что было за ними, он не знал. Пожалуй, и не до этого ему было тогда – слишком больно швыряло море маленький Пашкин баркас. А за первыми волнами, оказывается, скрывались другие. Они ударяли не только по его учёбе и маминой службе в храме. Волны били по преображенскому приходу, по соседним общинам. По Церкви. Пашка в полной мере ощутил только последний рязанский вал – когда был закрыт храм и они покинули родной город.

В столице мама вошла в тихую гавань. А Пашка стал ближе к шторму, к его широкому фронту. И, несмотря на доброе житие, кожей чувствовал близость бури.

Она грозила издали – мелкими сполохами зарниц, дальними штормовыми раскатами. Пашка замечал их мимоходом, сквозь ежедневную пестроту обычных дел и занятий. То по посёлку пронесётся весть – очередной «академик» лишился работы, по наводке соглядатаев. То передадут по радио: «В результате обмена партийных документов выявлен крупный троцкистский центр!» – и ладно бы с ними, троцкистами (кто это, Пашка толком не знал), но мама вздыхала и крестилась на Казанскую: «Опять, вишь, людей на страдание приговорили, ироды, – мало им, нехристям?» То принесут тёте Тане письмо от брата из Ленинграда, с надёжной оказией, а там: «По Кировскому делу выслали новую толику питерцев, несколько сот человек!» То вновь взбудоражится родной приход «у Академии»: комсомольцы-однокурсники добились исключения из вуза «выпускницы» – Маши Антоновой. То – просто: отец Иоанн соберёт пятёрку после службы: «Братья, напоминаю – храм стоит чудом; будьте аккуратны и осмотрительны во всём: в поступках, в передвижениях, в словах! Не подведите!»

Они не подведут. Постараются не подвести. А враждебные весточки-новости давно не новы для Пашки: если поднапрячь память, в Рязани их тоже было достаточно.

Новое – в другом: Пашка вдруг задумался – на бегу, конечно, а где ж ещё? – почему эти градинки выстукивают тревожную морзянку именно по его душу: «Гроза идёт на тебя!» Почему на него? Что он такое?

И тут же, на бегу, нашёлся ответ – Пашка даже удивился, как быстро. Что он такое? Да ничего особенного – обычный пацан. Обычнее некуда. Просто их пятёрка – не «кусок шпаны», как выразился некогда Дериглаз. Пашкин кораблик – это крошечная, не больше ялика, и всё-таки полноценная единица «академического» флота. Буря не дура. Бить по Пашкиной команде – значит бить по храму. А по церкви они, говорит отец Иоанн, будут колотить всё сильнее. Значит, враждебное море ещё и ещё пошлёт свои валы против хрупких лодок Пашкиной флотилии. Их с пацанами флотилии.

Но как пошлёт? У него много волн, много способов. Некоторые Пашка уже знал. Ударить в лоб – прямо по пятёрке: кулаками Крохиной толпы выжимая пацанов-«академиков» из посёлка. Исподтишка накатить на весь приход откуда-то снизу, из мутных глубин: под личиной «сотрудников» подбираясь на праздничной службе и вдруг накрыть – страхом, угрозами, клеветой. Или поднять девятый вал, без всяких личин, – вспомни Сашку Марьина! – если ты встал в полный рост и идёшь навстречу шторму – загоняя в тюрьму, калеча и губя.

Они с ребятами выплыли из первой волны. Ждать ли других?

2.

…Нет, всё-таки удивительно: в этой «шальной столице» даже хорошие, привычные вещи случаются вдруг, неожиданно, – жди их, не жди. Вот и теперь: Пашка глазом не моргнул, промелькнули длинные июньские деньки – а на дворе, откуда ни возьмись, «Пётр и Павел» – его именины, которые в прежние годы подкатывали не спеша, чинно, как не спеша меряло небосвод ослепительное рязанское солнце. У лета нынче – первая большая потеря: «Пётр и Павел час убавил». Так, чего доброго, и остаток проскочит, не заметишь! Мама, конечно, завела вчера неприятный разговор (совсем бы не ко Дню ангела!): «Пора о школе подумать – не успеешь оглянуться, сентябрь нагрянет». Нужен этот сентябрь Пашке, как Тохе с Тимом – бакенбарды… Но до сентября всё-таки далеко. А настоящее – вот оно, рядом, и в нём первым номером именины. Не обычные, как в прошлые годы. Со званым обедом!

Да, на нынешнее Пашкино торжество мама пожелала принять всю честну́ю компанию у себя дома. Четвёрка получила от Нины Петровны и тёти Тани приглашение на чай с пирогами.

Накануне Пашка алтарничал на всенощной, а когда добрался до дома, ещё за калиткой уловил густой сдобный дух. Ошибки быть не могло: Нина Петровна, в первый раз на новом месте, всерьёз взялась за пироги. Мама с тётей Таней выдали ему скалку и здоровенную миску с тестом: меси, раскатывай! А пока он месил, с кухни потянулись такие горячие запахи – черника, вишня, малина, корица, – что Пашка был сражён наповал. Мама, правда, вскоре отправила его спать, но и во сне Пашкин нос витал в ягодно-пряных облаках.

Утром вместе с мамой стояли литургию. Пашка причащался, а отец Иоанн тихонько, шёпотом, поздравил его на отпусте и вручил праздничную просфору. Ребята тоже поздравили. После службы они разбрелись по домам, но ненадолго – мама просила их «пожаловать» к четырём часам.

И они, конечно, пожаловали.

Пашка немного волновался за пацанов – кроме Борьки, понятно: как-то маме покажется братва при ближайшем рассмотрении, не на скаку.

Но всё шло гладко. Тёмыч не фыркал за столом, Тим не бурчал, Тоха не сморкался в кулак – компания сидела чинно-благородно и поглощала черничные пироги с крейсерской скоростью. После чая на свет явился один из любимых маминых фолиантов, «Киево-Печерский патерик» начала прошлого века, с фитами и яркими заглавными буквами. Тут, конечно, блеснул Борька, художественно выдав главу «О Тите-попе и Евагрии диаконе, враждовавших между собой». Мамин взор в конце Борискиного чтения затуманился (чего давно не наблюдал Пашка), тётя Таня прослезилась, братва слушала и не зевала, даже Тоха. Потом обнаружилась новая порция пирогов, и вечер полетел дальше как по накатанной. Тётя Таня достала альбом с дореволюционными фотокарточками, на которых она стояла в кружевном платке и не пролетарском платье, с цветочком в причёске. Совсем-совсем молодая. И они снова слушали, и ничего, выдержали – правда, воспоминания особенно не затянулись: тётя Таня оборвала речь перед самой революцией: «Дальше неинтересно, не буду вас морить!»

После чего Тим пнул Пашку под столом – он думал, это значило: «Я домой, моченьки нет!» Но Тимофей, оказывается, придумал другое.

– Давай Тёмыча упросим – стих толкнуть!

Пашка аж опешил: Тим всегда говорил, что «от поэзии этой у него зубы болят». А тут надо же…

Ладно, на правах именинника: Пашка взглянул на Тёмку и пробормотал не очень уверенно – мол, не повторит ли Тёмыч, «как тогда на озере, про корабль и войну»?.. Тёмка поначалу заупрямился и чуть не надулся. Но передумал – и всё-таки не надулся. Прочёл про «Меркурия». А потом разошёлся и выдал новый стих, про Кутузова и Наполеона, очень смешной. А после – грустный, про уток и осень. Когда только Тёмыч всё это сочиняет?!

– Пушкиным будешь! – изрёк Тоха, когда они сидели и молча переваривали Тёмкину поэзию.

Точно. Это тётя Таня говорит: устами младенца глаголет истина. Только никакие они уже не младенцы, конечно, и Тоха в том числе.

– Он и так Пушкин, – возразил Тимофей.

– Нет уж, братцы, – вздохнул Тёма. – Не Пушкин.

– Для Бога каждый человек важен не меньше Пушкина, – авторитетно заявила тётя Таня.

И хотя это уже совсем смахивало на нравоучение, они не обиделись. Съели ещё по пирожку, а затем отправились в длинный дом, ночевать.

…И новый день был не хуже именинного, и следующий (хоть и без пирогов), каждый – «забит под завязку». Прыжки, школа бурсака, беготня – с мячом и без мяча, со стрелами и без, в качестве передышки – уроки Варвары Александровны, Шопен, Чайковский, Моцарт… Пашка точно не скучал.

## Вы – со Христом

1.

Заканчивалась воскресная всенощная.

Народу в церкви было сравнительно немного, все – свои, надёжные вроде бы люди, поэтому отец Иоанн разрешил пятёрке войти в алтарь. Разобрали записки с поминаниями на следующий день и синодики, принялись читать. Батюшка только что вернулся с исповеди, которую проводил в притворе.

Хор, сегодня совсем маленький – всего две девушки, – спел великое славословие и тропарь. Священник начал возглашать прошения сугубой ектении.

Тимофей, стоявший на своём обычном посту, у двери в алтарь, отложил кипу записок и вышел. «На обход», – привычно подумал Пашка.

Тим вернулся очень быстро.

– Пятаков идёт! С «хвостом», – негромко бросил он на ходу, мгновенно собрав у всех синодики и бумаги. – Быстро, на выход!

Один за другим они скрылись за неприметной узкой дверью в ризнице. Оттуда – на противоположную сторону храма, а там – через дыру в заборе, прикрытую висящей на одном гвозде доской, на огород Фёклы Матвеевны.

…Отец Иоанн перекрестил уходящую ватагу и продолжил поминовение.

Через полминуты в полупустом храме раздалась гулкая поступь сапог. Священник вздохнул: «Господи, спаси. Их и нас». Открылась диаконская дверь, на пороге стоял участковый. На голове – фуражка, в зубах – папироса, видимо, нарочно не погашенная.


За Пятаковым, в проёме, маячила круглолицая физиономия «хвостика», как называли его в приходе, – товарища Дубинина, помощника участкового.

Докурив, милиционер сплюнул окурок на пол.

– Дай, думаю, зайду к врагам народа, – обычно насмешливый бас Пятакова звучал сегодня глуше, чем обычно. И насмешки в нём не было. Но не было и дружелюбия. – Что поделываешь, поп?

Отец Иоанн отложил в сторону стопку записок.

– Поминаю живых и усопших.

– Советским людям ваши поминания не нужны, – отрезал милиционер.

Отец Иоанн не ответил. Пятаков подозрительно оглядел алтарь, обошёл вокруг престола и приоткрыл вторую диаконскую дверь. На клиросе в это время старушка Марфа Григорьевна дочитывала первый час. Увидев Пятакова, она охнула и перекрестилась, но затем решительно продолжала: «Еже потребити от града Господня вся делающия беззакония», после чего с неодобрением посмотрела на голову в фуражке. Пятаков захлопнул дверь и вернулся в алтарь.

– У вас есть вопросы ко мне, Пётр? – Священник инстинктивно сжался, ожидая обычной грубости вроде: «Я тебе, гнида, гражданин участковый, а не Пётр», но Пятаков сдержался.

– Вот ты грамотный, поп, – проговорил он. – Знаешь, что шесть лет назад, когда у Советского государства дошли наконец руки, чтобы разогнать всю вашу свору…

«Началось… – подумал отец Иоанн. – Слабы наши молитвы».

– …было выпущено постановление. Президиум ВЦИК его издал. Это власть для вас или нет? Ваша власть, которую ждёте с семнадцатого года, больше не вернётся. – Лицо милиционера начало багроветь, на лбу налилась жила. Отец Иоанн молчал. – Должны наизусть знать такие вещи, церковники!

Участковый вынул из-за пазухи старую газету.

– …я напомню, поп. Вашим общинам нельзя «…создавать кассы взаимопомощи, кооперативы, производственные объединения и вообще пользоваться своим имуществом для каких-либо иных целей, кроме удовлетворения религиозных потребностей; оказывать материальную поддержку своим членам».

У отца Иоанна ёкнуло сердце. «Знает про “помощь”?!» Он поднял глаза на милиционера и открыл было рот. Но тот отмахнулся:

– Слушай дальше… «организовывать как специально детские, юношеские, молитвенные и другие собрания, так и общие библейские, литературные, рукодельнические, по обучению религии…». И вот, когда Страна Советов переживает трудности и даже – трагедии, как с «Максимом Горьким»… А между прочим, в той катастрофе наверняка виноваты вредители… не выявленные пока вредители!.. (отец Иоанн снова похолодел: неужели пронюхали, что Борин отец связан с храмом?) Вы, враждебные элементы… – Пятаков с шумом высморкался, – проводите атаку на социалистическое государство.

Священник опешил:

– Какую атаку?

– У тебя здесь пасутся пацаны. Не отпирайся! Ребята, за которых в революцию лучшие люди кровь проливали! – Пятаков ещё более побагровел и сжал кулаки. Но, видимо, ему не хотелось ронять достоинство перед врагом народа, поэтому он поборол желание сорваться на ругань. – Слушай меня внимательно. Если до меня ещё раз… ещё хотя бы раз дойдут сведения, что ты охмуряешь ребятишек, ты сразу же отправишься вслед за предыдущим попом. Понял?!

Отец Иоанн ответил после небольшой паузы:

– Гражданин Пятаков, я не строю иллюзий насчёт своего будущего. Я отправлюсь за отцом Сергием, если… (он хотел сказать: «будет воля Божия», но не стал продолжать фразу). Что касается детей, я никого не принуждаю. Если ребята приходят в храм, я не имею права отталкивать их. А теперь попрошу вас покинуть алтарь.

– Я тебя предупредил, поп. – Пятаков плюнул на пол и вышел, хлопнув диаконской дверью. – Пошли, Василий.

Дубинин последовал за своим командиром. Резко ударила входная дверь.

«Откуда же он знает…» – думал отец Иоанн. Они ведь, кажется, всё продумали с ребятами по части конспирации… Эх, «свои», «свои»! Неужели среди двадцатки – вернее, того, что от неё осталось, – есть иуды?

А Пятаков дотошный. Раз узнал, теперь – конец, не отлипнет. Вот тип, прости, Господи. Идёт сейчас, наверное, от злобы лопается.

2.

Но отец Иоанн не совсем угадал.

Милиционер действительно покинул храм в самом скверном расположении духа. Такая уж у него была горячая натура: стоило переступить церковный порог, войти в логово прихвостней старого режима, – приливала к голове кровь, туман застилал глаза. От негодования и… недоумения.

И то дело – сколько досталось длинногривым в революцию и в Гражданскую, сколько прижимали их в 29-м и 30-м, они всё не исчезали – сохранялись по углам да по норам, по церквам своим. Белогвардейцев перебили, кадетов и эсеров разогнали, в партии – и то целые своры бандитские разоблачили. А эти церковники хоть и самые смешные из всех, но и самые живучие. Потому как – фанатики! А значит, совсем и не смешные. Мало что сами умудряются выживать в эпоху индустриализации и великих строек коммунизма – ребятишек несмышлёных на свою сторону норовят перетаскивать, вот что обидно.

Ещё обиднее было то, что о ребятишках в церкви он узнал со стороны – информация пришла через «сотрудников», которые давно вели этот приход. Имеются, мол, сведения, что работает чуть ли не подпольная воскресная школа, поп воздействует на неокрепшие умы несовершеннолетних, малолетние подростки привлекаются к поповским делам, то есть ихним церковным службам. Собственно, получалось, что Пётр Ермолаевич проморгал вражью деятельность у себя под носом…

Хотя, если трезво взглянуть на дело (Пётр Ермолаевич стал понемногу успокаиваться, меряя широким шагом Дубовую улицу), ещё неизвестно – кто тут что проморгал. И пёс с ними, с «сотрудниками». Это, между прочим, их прямая обязанность – вынюхивать, что в поповском хозяйстве происходит. Не бегать же ему в церковь каждый день, и так забот хватает на участке! У каждого свои первоочередные задачи. Пусть Бобров с этой… как эту тётку кличут, запамятовал… пусть они с попами плотнее работают. Кстати, сегодня в церкви – ни его, ни её. Тоже мне – труженики!

…Заглянув ещё по двум адресам, то есть выполнив весь дневной план, Пятаков с еле волокущим ноги «хвостиком» – сам Пётр Ермолаич был в полном порядке – направился к своему жилищу. Думы вновь вернулись к поповскому вопросу.

Всё-таки впредь надо быть внимательнее. Тщательнее анализировать имеющуюся в распоряжении информацию, не снижать бдительности. Пятакову вспомнился случай с воздушными шарами. Если б он поглубже копнул тогда, глядишь, и накрыл бы осиное гнездо в зародыше. Потому как неуловимые стрелки, которых он упустил, могли оказаться весьма близкими к этому попу личностями.

Тут мысли милиционера перекинулись на самого священника. Надо же, молодой ведь. Смертник – и знает, что смертник, чувствует свой конец. Милиционер хмыкнул и покачал головой.

Пятаков свято верил в революцию и её рыцарей. С каждым годом из обычных людей, старших товарищей по 18–19-му годам, они приобретали в его сознании всё более легендарные, очищенные от пошлой реальности, черты. Любил он вспоминать те огненные годы, в которых осталось всё самое настоящее и дорогое. Время делало своё дело: забывались слабости и даже подлости боевых друзей, не мучили больше кошмары, в которых течёт рекою кровь, а шашка врубается в мягкое тело и рассекает его пополам. Но преданность рабочему делу, безумная отвага, самопожертвование – где сейчас увидишь это? Пятаков часто с грустью думал: жизнь стала другой, люди мельчают. Где ленины, где дзержинские, где чапаевы? Да, многие вожди и сам товарищ Сталин живы, но… сколько вокруг приспособленцев, двурушников, карьеристов. Большинство – лавирует, хитрит, тянет одеяло на себя.

Пятаков вспомнил, как такой вот проходимец не дал ему в своё время выйти в начальники: десять лет назад, когда он служил в угрозыске и ожидал повышения в должности, случился донос – его обвиняли в потакании «классово враждебным элементам, врагам Советской власти» и халатности. Началось служебное расследование, тянулось оно целых три месяца: проверялось несколько дел, которые вёл Пятаков и в которых со свойственной ему добросовестностью скрупулёзно изучал малейшие детали и эпизоды преступных деяний. Действительно, двоих обвиняемых пришлось оправдать, и Пятаков приложил к этому руку: ну, не было там состава преступления, что ты будешь делать!

Хорошо, что служебное расследование вели более-менее порядочные люди, из стариков. С Пятакова сняли основные обвинения, не выгнали с работы, но клеймо неблагонадёжности, видимо, осталось. Его перевели в обычную милицию, в рядовые участковые, и о повышении он с тех пор не слышал – вероятно, в характеристику вписали парочку нелестных эпитетов, закрывающих путь наверх. Что ж, хорошо хоть в тюрьму не угодил, а служить партии и трудовому народу можно и в рядовой должности. Он не тщеславен. Но вот что обидно: года три назад от старого товарища довелось узнать, кто был доносчиком. Что вы думаете? Человек, которого Пятаков считал своим другом и учеником. Доносчика этого с позором исключили из органов и судили – но не за Пятакова, конечно. Вроде бы за шпионаж.

Мысли участкового вновь вернулись к прежнему предмету. Поп этот… Бескорыстный, подлец. Даже смелый. Фанатик. Ну а, положа руку на сердце, настоящие революционеры – разве не были фанатиками? Конечно, они отдавали жизни за светлые идеи, а не за мракобесие, но всё же… Пятаков не в первый раз почувствовал проблеск симпатии к молодому попу.

Теперь надо понять, стоит ли прижимать врага. Пришло время? Судя по политической ситуации, давно пришло. Но…

– Василий, что скажешь про попа? – бросил он топающему в двух шагах сзади Дубинину.

Тот протянул:

– Не зна-аю… Поп он поп и есть, – и ухмыльнулся своей шутке.

Пятаков мрачно посмотрел на помощника:

– Что он поп, я в курсе. Делать с ним что будем, а?

Пятаков и Дубинин остановились у калитки своего дома и, не сговариваясь, оглянулись. На посёлок спустились летние сумерки. Месяц всплыл над верхушками елей и осветил бледным светом улицу. Вдалеке чернел силуэт храма. «Скоро здесь будет новый город, – подумал Пятаков. – Новые дома, новые люди. Не останется места всей этой дореволюционной сельской ерунде. Даже жаль».

Товарищ участковый вдохнул вечерний воздух полной грудью. Надо же, запахи – прямо как на родной тамбовщине. Неужто соловей? Нет, всего лишь дрозд. Хорошо чиркает, озорник…

– Ладно. Пусть попик поживёт последние деньки. Всё равно подохнет, бедолага. Стоит ли помогать.

Дубинин с недоумением посмотрел на начальника.

Они вошли в дом.

– Василий!

– Ась?

– Сколько раз тебе говорить: не «ась», а «так точно» или «никак нет». Понял?

Дубинин закивал.

– Не кивай, а…

– Так точно!

– Другое дело… Сегодня проходим новый период освободительного движения в России. Мы с тобой закончили на «Народной воле», следующей темой будет…

– Пётр Ермолаич, смилуйтесь!

– Я тебе не Пётр Ермолаич, а…

– Товарищ участковый, смилуйтесь!

– Ты служишь в рабоче-крестьянской милиции, которая помогает – кому? Нашей партии. Это значит, что мы: а) обязаны знать историю ВКПб; б) руководствуемся в своей жизни не всякими там милостями, как при царском режиме, а социалистической законностью. Доставай тетрадь, пиши!

Василий нехотя полез за тетрадью.

Полгода назад он был зачислен в милицию по очередному набору из деревенской молодежи. Когда в родном селе организовали колхоз, Дубинин, как сын бедняка-активиста, получил должность секретаря правления. Но вскоре был её лишён из-за ошибки, которую допустил в отчётности, направленной в район.

Тянуть соху Ваське уже не хотелось, но вдруг – удача! Подоспел набор в милицию. «Тут грамотой не будут мучить», – подумал он. И ошибся.

Новоиспечённых стражей социалистической законности направили на краткие курсы милиционеров. А затем распределили кого куда.

Васька попал аж в саму столицу, что сначала расценил как явную благосклонность судьбы. Но, оказалось, та решила зло над ним посмеяться.

Потому что поступил Василий под начало к товарищу Пятакову. Помощником участкового, причём на неопределённое время. «Для ускорения профессионального роста», – как сказали в управлении.

Нет, мужик тот был хороший. Начнём с того, что поселил у себя на квартире. Конечно, жил Пятаков бобылём, и потому изба-пятистенка, которую ему выделили на окраине посёлка в качестве служебного жилья, была по нынешним временам роскошью. Но ведь никто не заставлял участкового отдавать целую комнату Ваське. Другой бы сказал: майся в общежитии, в одном закутке на шестерых! Ан нет, товарищ Пятаков разместил Василия по-царски, дав отдельное помещение. Кормил и поил (точнее, кашеварили они по очереди, но Пятаков давал деньги на продукты). Купил Пятаков на первых порах своему помощнику и кой-какую одежду, и зачем-то – тетради и карандаши. Обещал, что в два счёта научит его милицейской службе.

Вот тут-то и явила свою мерзкую харю судьба-злодейка. Всё оказалось неспроста – и квартира, и тетради, и два счёта. Засадил Пятаков Ваську за политучёбу. И за освоение разных премудростей, связанных, как говорил Пётр Ермолаич – виноват, товарищ участковый, – с работой милиционера. Каждый день рассказывал новому помощнику про всякие там дознания, перекрёстные допросы свидетелей, агентурную работу и даже про отпечатки пальцев. И, главное, твердил всё время: «Уши не развешивай, пиши, пиши, пиши». А потом проверял, что накалякал Василий. Ошибки черкал, заставлял переписывать.

За что такая напасть ему приключилась, было Ваське неведомо. Лучше бы в колхозе остался, честное слово.

Вот и теперь, попробуй-ка успей записать все эти мудрёные слова? «Притворный либерализм министра внутренних дел»… Может, «придворный», а не «притворный»? А… всё одно, пёс с ними. «…не мог обмануть бдительности революционно настроенных студентов… Агенты царской охранки выслеживали членов подпольных революционных кружков…»

Лучше бы делом занялись настоящим. Вон, попа бы этого сегодня арестовали, чесслово. Чем писаниной маяться. Глядишь, и начальство бы спасибо сказало. А то: «Пусть поживёт поп… стоит ли помогать…» Вишь, какой добрый. Он-то поживёт, а ты мучайся с этим либерализмом.

3.

Пятёрка вернулась на церковный двор. В углу, за сторожкой, было укромное место, невидное даже от входа в храм. При обсуждении важных дел и в случае опасности собирались здесь. Сейчас решили дождаться отца Иоанна, чтобы узнать – большая ли беда надвигается и как теперь быть.

Служба закончилась, немногочисленные прихожане ушли. По двору, слышно, прошелестела тётя Люба. Хлопнула дверь в сторожку. Наверное, пошла готовить обед на завтра. При мысли о еде у Пашки засосало под ложечкой.

Наконец неслышно и быстро подошёл священник. Высокая фигура протиснулась между забором и краем пристройки. Отец Иоанн поманил их к себе и заговорил скоро и тихо, почти шёпотом:

– Пятаков каким-то образом узнал, что вы трудитесь для храма. По нынешним временам это – нарушение закона. Во-первых, эксплуатация детей, причём церковниками, враждебными Советской власти элементами. Во-вторых, неразрешённые собрания с участием несовершеннолетних.

– Какие собрания, батюшка? – удивился Тёма. – И что мы там трудимся? Ну, в алтаре уберёмся, ну…

Отец Иоанн приложил палец к губам:

– Такое время, братцы. Никто наши, а мои особенно, оправдания и объяснения слушать не будет. Поэтому – самое главное: чтобы не поставить под угрозу храм… полностью переходим на нелегальное положение. В церкви теперь появляетесь только на службе – раз. Не следите за свечами, не помогаете на клиросе, не убираете в алтаре. Второе: не заходите в сторожку. Совсем. К сожалению, придётся вас отныне не кормить – отменяем приходские обеды. Третье! Самая неприятная, но, надеюсь, временная мера – пока что прикрываем школу бурсака. Считайте это незапланированными каникулами. – Священник тяжело вздохнул. – Что-то ещё хотел сказать… Да, вспомнил – в продолжение обеденной темы. Но это уже относится к четвёртому пункту. Четвёртый пункт, «помощь» прихожанам, остаётся без изменений – только в список адресатов добавляетесь вы.

Все дружно запротестовали, но священник снова сделал знак – «тише».

– Помощь вам будет совсем маленькая, по горбушке хлеба на брата. «Хлеб сердце человека укрепит». – Отец Иоанн слабо улыбнулся. – Всё, по домам. Связь через Тима, он скажет, когда и куда приходить в следующий раз. С Богом.

Отец Иоанн осенил их широким крестом. Один за другим полезли через дыру в заборе на соседский огород.

…Пашка продирался сквозь высокую траву и невольно поёживался. Вот оно, недоброе море. Только всё успокоилось на академическом пятачке, только улеглись всяческие страхи от Крохи и его придурочной армии, а тут – почище Крохи. Несмотря на тёплый летний вечер, Пашка ощущал лёгкий озноб: на него веяло чем-то страшным, по-настоящему грозным. Уф-ф… Надо добежать до длинного особняка, забраться в надёжное убежище. И там всё обсудить в спокойной обстановке.

Несмотря на золотистый свет вечернего неба, вокруг дома уже лежали сумерки.

Пашка махнул ребятам: я сейчас…

– Проверишь? – понимающе кивнул Тим. – Пошли! – Остальные бесшумно скрылись во входном окне.

Закрыв проём листом железа, Пашка долго стоял на подоконнике и смотрел сквозь щель. Взгляд то перебегал к полуразрушенной калитке, то скользил вдоль забора с его многочисленными прорехами. Вроде никого, порядок. Крапива и строительный хлам, всё как обычно. Тишина. Пашка чуть успокоился, хотя правая коленка продолжала подрагивать.

Теперь наверх, к своим. Он тщательнее, чем обычно, осмотрел коридор и парадную лестницу. Ну вот, опять Тошка ступил своей лаптёй в кучку осыпавшейся извёстки, можно хоть мерку снимать с ноги! Пашка покачал головой. Ага, и доску неловко двигали, под входом на чердак валяются кусочки штукатурки, которых утром здесь не было. Он поднялся по оставленной верёвочной лестнице, убрал её и аккуратно положил доску на место.

На чердаке висело молчание. Пацаны расселись на полу в странных застывших позах, они не двигались. Только Боря стоял у подоконника и глядел вслед заходящему солнцу.

Пашка подошёл ко второму окошку. Огненный диск уже спустился за дальние верхушки елей, но небо продолжало гореть ровным розовым светом.

– Тим! Ти-и-им! – протянул Антошка.

Тим не ответил.

– Ти-и-и-им…

– Что?

– Как теперь будем, а?

– Будем, если не помрём.

Тим обернулся к Пашке:

– Порядок?

Пашка хотел сказать про Тохин след, но не стал: как-нибудь потом. В глазах у Тима он прочёл тревогу. Ещё бы!

Молчание продлилось несколько минут. Наконец Боря повернулся к ребятам:

– Плохо, пацаны. Вот смотрите: в Академии домовую церковь снесли в тридцатом, отца Даниила арестовали – за неуплату налогов… В Разумовском в тридцать втором храм переоборудовали в склад. Отца Виктора, настоятеля, тоже осудили. Теперь мы. С отцом Иоанном Пятаков хочет провернуть то же самое?

– Нас не спросят, – мрачно отозвался Тим.

– Помните, батюшка рассказывал? – Боря оглядел товарищей – Пашка заметил, как заострились вдруг Борькины черты – будто он успел похудеть за этот вечер. – Три года назад, когда объявили «безбожную пятилетку», в газетах писали: к 1 мая 1937 года имя Бога должно быть забыто на всей территории СССР. Понятно, что это значит? Закроют все храмы. А священников…

– Что? – жалобно протянул Тоха.

Ответом было молчание.

– Ну, батюшку не арестовали, – заговорил молчавший до сего времени Тёма. – И храм не закрыли. Мало ли что они обещали к тридцать седьмому году… Борь, нагнал ты страху. Что сегодня было? Зашёл Пятаков, нахамил отцу Иоанну. Всё!

– Не всё, Тём. – Пашка нахмурился. – Они храм могут закрыть, понимаешь? Борька об этом говорит. А тогда и батюшку…

– Они могли закрыть храм двадцать пять раз! Не закрыли ведь.

– И что? На двадцать шестой, глядишь, получится.

Долго сидели молча. Погас золотой закат, посёлок погрузился в серую мглу.

Прочитали короткие вечерние молитвы и легли на полу, подложив себе под голову каждый что нашёл – картуз, старую куртку или просто подперев щёку ладонью.

Пашка лежал с открытыми глазами и думал.

Советская власть не бросает слов на ветер, это уж точно.

Опять вспомнилась поездка к деду. Да, смешно дед тогда придумал с цыплёнком, ловко поводил за нос продовольственных комиссаров. Только вот в конце концов победил не дед, нет. Те красные грабители уехали из деревни без большого улова. Но затем явились другие, третьи. Дед писал потом, что деревню всё-таки загнали в колхоз. Недовольных выслали, кого-то даже арестовали, а может, и расстреляли – поди узнай наверняка, куда пропал человек… Храм в деревне переделали в амбар.

А в рязанских Подосинках, где жила двоюродная тётка? Всё то же самое. Раскулачивание, закрытие церкви.

То, что делает Советская власть, она доводит до конца. Сказали: «будет коллективизация» – она пошла полным ходом, сказали: «строим заводы» – они строятся. Большие, красивые, мощные. Сказали: «наши стальные птицы полетят выше пернатых» – полетели. Да, самолёты иногда падают, и колхозы, наверное, не везде приживаются, но в целом – Советская власть гонит всё старое, и старое уходит. Навсегда. Что, если закроют церковь? Арестуют отца Иоанна? Закроют все храмы? Будут сажать в тюрьму всех верующих?

Опять – куча вопросов без ответа. Новые, страшные тупики на горизонте.

Но – без паники. Ведь должен быть выход – как тогда, с Крохой. Надо действовать!

– Пацаны! – Голос Пашки прозвучал как сигнал тревоги.

Ребята повернулись к нему. Никто, оказывается, не спал.

– Пошли к отцу Иоанну!

Никто не спросил – зачем. Все молча поднялись, и ноги заскользили по старой верёвочной лестнице.

На улицу выходить не стали, добирались огородами. Дом настоятеля встретил их тёмными окнами. Тишина.

Пашка перелез через забор и подобрался к окну. Тихо постучал. Через минуту послышался скрип открываемой двери и негромкий голос священника:

– Кто там?

Пашка сделал знак рукой – пацаны, стараясь не шуметь, перебежали двор. Зашли внутрь, отец Иоанн закрыл дверь и запер на задвижку.

Намолчавшись за вечер, ребята заговорили наперебой:

– Он вас арестовать надумал, мы поняли!!!

– Давайте по всей слободке пробежимся, людям скажем… Пускай идут защищать!

Отец Иоанн замахал руками:

– Стойте, стойте! Тише… Ночь на дворе. Пойдёмте на кухню и тихонько поговорим.

Он провёл их через коридор на кухню, не зажигая свет. Тоха зацепил ногой пустую кастрюлю, которая покатилась по половицам и с глухим стуком ударилась в стену. На него зашикали.

Отец Иоанн ввёл ребят на кухню, закрыл за собой дверь и снова приложил палец к губам, показав на спящий дом.

Расселись на двух лавках, стоящих углом под образами.

Священник немного помолчал.

– Хорошо, что пришли. Двигайтесь, всем места хватит. Чаю не предлагаю – скоро служба… Не спалось? – Они закивали. – Значит, взбодрил вас товарищ Пятаков… Меня тоже. И не только он.

Отец Иоанн невесело усмехнулся, но тут же лицо его посерьёзнело.

…Когда несколько часов назад мальчишки спешно, не оглядываясь, уходили из церкви и их тени одна за другой исчезали в проёме церковной ограды, его сознание с болью пробила мысль, не дававшая покою вплоть до сей минуты. Вот, дождался: они уходят… Пока Тимкины «обормоты» постоянно бывали в церкви, рядом с ним, – помогали в алтаре и читали на клиросе, убирали храм и следили за свечами, наконец, просто «крутились под ногами», как говаривала сердитая Фёкла Матвеевна, – он, как священник и духовник, не дал им так многого. Может быть, самого важного и нужного для той жизни, что ждала их теперь. Не успел? Возможно. Боялся лишних ушей? Да, и это. Но, может, просто не понял, как мало у него остаётся времени. А вот теперь они ушли… Увидит ли их ещё?

И священник благодарно перекрестился, ещё раз оглядев нежданных гостей.

– Молодцы, что нагрянули.

Отец Иоанн заговорил отрывисто и скоро, обрывая предложения и не договаривая фразы.

– Бояться нам с вами, конечно, не следует. Но… пугать будут и дальше. Будьте уверены, Советское государство христиан в покое не оставит! Меняется отношение к Церкви – становится ещё суровее, ещё жёстче. Вы видите, что происходит кругом. Повсюду рушат, отбирают, перестраивают храмы. Арестовывают священников. Я уже говорил об этом: не за преступления, не за контрреволюцию – за веру во Христа. Наш храм пока существует – но только милостью Божией. Вы знаете, это последняя церковь во всей округе.

– Почему? – спросил Антон.

– Что – почему?

– Почему арестовывают?

– Они считают, что мы, верующие, одни из главных врагов Советской власти. Это, конечно, не так – ведь мы честные граждане своей страны, готовы помогать ей и защищать её. Но мы действительно враги – враги тех идей, которые навязываются нашему народу. Да-да! Вера, Церковь зовут человека не к коммунизму, а совсем к другим целям. Эти цели выше, лучше. Они вечны. Люди, по-настоящему верящие во Христа, никогда не станут коммунистами и не пойдут за их ложными призывами. Я, наверное, непонятно говорю? – Отец Иоанн чуть улыбнулся и потрепал по затылку Антона.

Тот отрицательно покачал головой:

– Они хотят, чтоб все думали, как они велят. А вы… мы не можем.

– Точно. Ещё… Кто знает, будет ли у нас другая возможность поговорить по душам… Что важно помнить. Самое главное. Ведь вам придётся жить в этом грозном мире. Безбожном мире. Но вы – со Христом. Я прошу: не забывайте этого. Не предавайте Его.

– Батюшка, – Пашка наконец собрался с духом задать тот вопрос, который и привёл его сюда в неурочный час, – что, если всё снесут… Все приходы разгонят. Ведь такое может быть?

Отец Иоанн долго молчал, прежде чем ответить:

– Может.

– …что делать тогда?! Ведь Церкви не будет, получается.

– Будет.

– Где?!

– Мы с вами – Церковь. Церковь – это люди. Не только архиереи, не только священники. Знаете, было такое время в Малороссии, когда униаты вместе с католиками усилили гонение на православных. Дело дошло до того, что в тех краях почти не осталось православного духовенства. Иные не выдержали преследований, других изгнали. И тогда на защиту веры встали миряне из так называемых братств. Братчики помогали друг другу, содержали храмы, искали верных Церкви пастырей. Между прочим, в уставе одного из братств были слова, я бы сказал, неслыханные в нашей Церкви, в которой всё делается по благословению священноначалия. Так вот, там было написано примерно следующее: «Если архиерей или священник предаст веру – поступать с ним как с врагом истины». То есть у братчиков было такое чувство: «Нас все оставили – государи, знать, воины, даже духовенство… надеяться нам не на кого, только на Бога и на свою веру». И они не отступили, защищали православие. А потом настали более благоприятные времена, Господь не дал до конца погибнуть… И мы не знаем, как долго продлится наше суровое время.

…Пашка задумался.

Это, конечно, здорово – знать, что Церковь не погибнет до скончания века. «Врата ада не одолеют её» – вспомнилось из Евангелия. Но ведь их маленькую церковку «у Академии» могут уничтожить запросто. И не когда-то – в конце времен, а хоть завтра. И отца Иоанна – в тюрьму упечь, ахнуть не успеешь!

Он услышал, как в соседней комнате во сне забормотал Федька. Вот ещё вопрос: Маше с детьми куда деваться, если батюшку заберут?.. Ясно – не говорит настоятель всего, жалеет пацанов! А лучше б не жалел.

– Вас же арестовать могут, – почти сердито сказал Пашка.

Отец Иоанн взглянул на него и ответил коротко:

– Могут. Без паники, Павел.

Без паники… Делать-то что тогда?

Пашка кивнул на спящий дом:

– А…

Отец Иоанн сделал движение рукой: не надо. Ну, не надо так не надо. Пашка прикусил губу и замолчал.

– Давайте во ВЦИК напишем, – сказал Тимофей. – В комиссию, как при отце Сергии. Чтобы Пятакова от храма отвадить. И вас чтоб не трогали.

Отец Иоанн с сомнением покачал головой.

– В пруду Пятака искупать, и точка! – сердито бросил Тёмка. – Вместе с «хвостом».

Священник ответил без улыбки:

– Не пойдёт, ребята. В пруду купать – тогда храм точно закроют.

Тёмыч махнул рукой: а, правда!..

Священник встал и прошёлся по комнате, из угла в угол.

– Давайте так: будем делать то, что в наших силах. Прежде всего – соблюдать осторожность, на каждом шагу. От нашего аккуратного поведения зависит, чтобы у Пятакова и тому подобных «товарищей» не возникло повода закрыть храм. Это сейчас самое главное. А что будет с нами – предоставим Богу. «Сами себе и живот наш Христу Богу предадим…» – это не просто красивые слова. – Батюшка вновь взглянул на Пашку.

Тот кивнул: понятно… Только дюже как не просто.

Тем временем Тоха засопел в углу, привалившись головой к стене. Отец Иоанн показал на младшего:

– Ребятки, давайте по домам, пока все не попа́дали под стол. Прошу без моего ведома никого не купать в пруду. Насчёт комиссии ВЦИК – надо подумать, но, похоже, её времена прошли. А остаётся, как всегда, – что? Молиться. Надеюсь на вашу молитву, братья…

Тим попытался что-то возразить, но священник вместо ответа молча благословил его, а затем по очереди всю команду.

Тоху ласково растолкали, и они потянулись к длинному дому.

…«Взрослые совсем, – подумал священник. – Господи, я не представляю, как они будут жить. Но – слава Тебе за всё. Тебе всё возможно. Помоги, вразуми, защити…»

## Дом союзов

Судьба всё-таки улыбнулась Ваське Дубинину. И кто бы мог подумать – добрые вести пришли от деспота и мучителя, товарища Пятакова.

Через день после посещения вражеского гнезда и рассадника мракобесия Пётр Ермолаевич с утра засобирался в районный отдел. Пробыл там недолго, вернулся к обеду.

– Василий! – прогудел он с порога зычным басом, в котором сегодня звучали непривычные торжественные нотки. – Василий!!

Васька вздрогнул, как всегда при звуке этой «трубы иерихонской» (застряло вот словечко в памяти, откуда – неизвестно), и затаился в своём уголке, за перегородкой. Он сидел там уже часика два, сам-друг с собою, никого не трогал и наслаждался жизнью: лущил семечки и сплёвывал очистки на пол. Отвечать очень не хотелось. Особенно из-за этих радостных интонаций, которые натренированное ухо Василия уловило в крике Петра Ермолаевича. Когда сердится – плохо, но когда гражданин начальник радуется – того хуже: придумал, видать, для Василия Дубинина новую работёнку, сейчас запряжёт.

Но, как ни тяни, отозваться придётся.

– Я, товарищ участковый! – Васька вылез из закутка и воззрился на Пятакова.

– Дуракам, говорят, счастье, – довольный, пробурчал Пётр Ермолаич. – Это я не в обиду… Так вот, товарищ Дубинин, Василий Михалыч, через неделю поедешь в центр. В Колонный зал Дома союзов.

Василий замигал. Он понял пока только одно: кажется, от Петра Ермолаича можно будет скоро дать дёру.

– Навсегда? – спросил он с замиранием в голосе.

– Дура! Навсегда… Кому ты нужен там – «навсегда». Народный комиссариат внутренних дел, – внушительно произнёс Пятаков, – проводит совещание для молодых работников милиции. Это, конечно, не всесоюзный съезд комсомола, но событие тоже немаленькое. На повестке мероприятия – учёба (Василий помрачнел), доклады руководителей комиссариата. Может быть, даже выступит кто-нибудь из членов Политбюро. И практическая, так сказать, часть – опытные товарищи поделятся опытом своей работы в органах. Расскажут, как лучше и эффективнее бороться с нарушителями социалистической законности и выявлять врагов народа. Ещё будет концерт, буфет и культурная программа.

Против последних вещей Василий ничего не имел. Мелькнула даже мысль: а что, если съезд этот, или совещание, повернёт его, Васькину, судьбу? Напишут, мол, Пятакову: «Василий Дубинин, милиционер и член комсомола, как активный участник съезда-совещания, направляется в… (пока ничего не придумывалось) другое место». И – прощай, Пётр Ермолаевич! Что такого замечательного мог сделать на съезде Васька, он не знал. Но мало ли? Вдруг повезёт. Уж оченно заела тут жизнь.

– Служу трудовому народу! – выпалил милиционер и член комсомола.

– Ну, и добре. – Пётр Ермолаевич перешёл к текущим делам. – Отчёт за прошлую неделю дописал? Вещдоки с последнего обыска в опись внёс? – И так далее.

…Дом союзов встретил Василия Дубинина оркестром. Ещё с порога он услышал «буп-буп» огромной трубы, продирающееся сквозь стройный хор трубочек поменьше. Звучало гораздо внушительнее, чем тот разнобой, который довелось застать Василию в их околотке – в честь закладки новой школы проводили торжественный митинг, и на него пригнали шайку разношёрстных музыкантов с красными носами – они долго мучили уши собравшихся граждан хрипами своих дуделок… Здесь же оркестранты сидели на красивой эстраде, каждый был чист, свеж, одет в парадную милицейскую форму, а все инструменты – чудеса! – играли слаженно и совсем не противно. Василий огляделся по сторонам. Мама родная! Чисто дворец! По стенам – лепные украшения, в простенках – канделябры и кресла с витыми ножками и золочёными спинками, а потолок – вообще… держат белые полуголые мужики с гипсовыми бородами. Васька даже разинул рот, как в детстве, но, поймав насмешливый взгляд молодцеватого паренька в щёгольской гимнастёрке с четырьмя треугольниками в петлицах и красивых хромовых сапогах, сомкнул челюсти, чуть не прикусив язык.

– Из каких краёв, товарищ комсомолец? – весело спросил паренёк.

– Тутошние мы, – ответствовал Василий, но немедленно поправился, назвав своё отделение. И на всякий случай щёлкнул каблуками. Мо́лодец засмеялся и отошёл.

По краю фойе тянулись длинные столы, у которых девушки в нарядных передниках наливали лимонад всем желающим. Совершенно бесплатно! На столах можно было взять белого хлеба и печенья. Что Василий и проделал, причём неоднократно. Жизнь определённо налаживалась… Лимонад был замечательным, и печенье вкусным, и девушки – очень красивыми. Вокруг ходили много молодых милиционеров – таких, как Васька. Но не все скромничали, будто барышни. Прямая осанка, лихо заломленный чуб, смелый взор – некоторые глядели прямо-таки орлами! Шумный, весёлый разговор вспыхивал то тут, то там. Молодые люди смеялись, шутили, подходили к столикам и угощались. На петлицах гимнастёрок мелькали треугольники, а у некоторых – даже кубари. Ого, да народ-то идёт в гору!

Зазвенел колокольчик. Оркестр перестал играть, участники съезда столпились у больших двустворчатых дверей. Потолкавшись со всеми, Васька просочился внутрь и увидел большущий зал со множеством колонн. Вот тебе и раз! Оказывается, многие заняли места заранее, положив на стулья кто газету, кто фуражку. Свободных сидений почти не было. Василий заволновался, что ему придётся отодвинуться на самую галёрку, откуда он ничего не увидит и не услышит. Васька заметался по проходу и побежал не в ту сторону – к сцене, где точно всё уже было занято. Но вдруг – удача! – он увидел свободный стул очень близко к трибуне, ряду в восьмом или девятом.

– Можно?

– Можно.

Подняв глаза, Василий увидел: соседом оказался тот самый насмешливый молодец с треугольниками, что спросил, из каких он краёв. Васька хотел удрать, но было уже поздно: раздались аплодисменты, и на трибуну поднялся первый оратор, худой человек в очках и с бородкой клинышком (фамилию и должность Василий прослушал). Зал затих. Очкастый кашлянул и начал чуть надтреснутым голосом:

– В одной из своих речей товарищ Сталин сказал: «Только люди, впавшие в детство, могут думать, что законы артиллерии сильнее законов истории».

Вся история последнего столетия есть история неуклонного и неудержимого роста сил международной пролетарской революции. Вместе с тем эта история есть история непрерывных и безуспешных попыток буржуазии всеми доступными ей средствами остановить, смять, уничтожить это движение, повернуть историю назад.

С историей буржуазия была издавна не в ладах. Даже в лучшие для капитализма, давно прошедшие времена передовые буржуа трактовали историческое прошлое как нелепое нагромождение случайностей. Но чем дальше, тем всё в большей мере классовое чутьё буржуазии открывало ей, что историческое развитие несёт с собой неизбежную гибель капитализма. Тем упорнее вся буржуазная общественная «наука» посвящала себя опровержению этой неизбежности, то есть опровержению истории…

Василию стало нехорошо. Что ж это за напасть такая – куда ни попадёт он, везде «история, история, история». У Ермолаича – история, и здесь – история. Он, конечно, простой комсомолец и милиционер, но, будь его воля, он бы запретил всякую историю. По крайней мере, в милиции. Вот есть враги у Советской власти – бей их! И все дела. Пусть учёные-профессора копаются во всяких там бисмарках и чан кайши (эти имена только что прозвучали с трибуны), а его, Василия, задача – крушить и громить контрреволюцию. Васька осторожно оглянулся на следующий ряд. Ну, точно, как есть – вот этот милиционер, белобрысый, тоже ни бельмеса не понимает в речи «профессора» (так он мысленно назвал выступающего) – ишь, как глаза выкатил. И этот – черноусый, с кубарями – тоже! Василий немного успокоился и даже попытался вновь вслушаться в слова доклада.

– Только пролетариату дано строить свою политику в соответствии с законами истории. Но если исход нашей борьбы исторически предрешён, то её ход и её сроки зависят от боевых качеств самих коммунистических партий и от того «спокойного, своевременного, обдуманного руководства», которое, по словам Энгельса, предохраняет пролетарскую партию «от долгих блужданий по ложным путям»…

Все громко захлопали, Василий от души присоединился к аплодисментам: одним выступлением стало меньше.

– Народный комиссар внутренних дел… Союза Советских Социалистических Республик… товарищ Ягода! – громко объявил кто-то, и зал взволнованно зашумел.

На трибуну поднялся лысый человек с чёрными усиками и влажными глазами.

Товарищ нарком не стал терять времени попусту, не то что предыдущий выступающий. Первая половина его речи была гневным и убедительным разоблачением гнусных убийц товарища Кирова. Он напомнил слушателям, как быстро и решительно органы внутренних дел разобрались с непосредственными исполнителями этого злодеяния, а затем раскрыли множество террористических подпольных групп, которые готовили другие кровавые акты. Высокий уровень подготовки, несокрушимая ненависть к врагам, большевистская бдительность работников НКВД СССР – всё это не дало ни малейшего шанса гнусным негодяям-убийцам избежать справедливого народного возмездия.

Но главное даже не это. Убийство товарища Кирова понудило пересмотреть само отношение к контрреволюционным элементам и их деятельности. 1 декабря прошлого года, сказал товарищ Ягода, положило конец всякому миндальничанью с врагами народа. Они, как выяснилось, способны покуситься на самое для нас дорогое – партию и её вождей. Поэтому пусть не ждут пощады.

– Банда фашистских наймитов злодейским выстрелом в Смольном оборвала замечательную жизнь пламенного борца за дело коммунизма, любимца партии и народа, Сергея Мироновича Кирова. Его светлый образ будет жить в веках, вдохновляя молодёжь на борьбу со всеми врагами коммунизма, на героические подвиги во славу великого дела Ленина-Сталина!

Здесь голос народного комиссара достиг высшей точки, потонув в оглушительной овации. Товарищи комсомольцы повскакали со своих мест и хлопали, хлопали, хлопали… Наконец оратор сделал знак рукой, все снова заняли свои места. Голос наркома стал твёрже и резче:

– Это гнусное злодеяние не заставит нас лить слёзы. Мы ответили этой банде и ещё ответим. Отныне наш долг – ещё твёрже стоять на страже социалистической законности, ещё более непримиримо бороться с вражеской сволочью – где бы ни свила она своё поганое гнездо.

Вы знаете, что в тот же день, когда был убит товарищ Киров, Президиум ЦИК Союза ССР издал два постановления, которыми отныне руководствуется наш народный комиссариат. Согласно этим документам, предписывается:

Следственным властям – вести дела обвиняемых в подготовке или совершении террористических актов ускоренным порядком. Судебным органам – не задерживать исполнения приговоров о высшей мере наказания из-за ходатайств преступников данной категории о помиловании. Органам Наркомвнудела – приводить в исполнение приговоры о высшей мере наказания в отношении преступников названных выше категорий немедленно по вынесении судебных приговоров.

Внести следующие изменения в действующие уголовно-процессуальные кодексы союзных республик:

Следствие по этим делам заканчивать в срок не более десяти дней… Дела слушать без участия сторон. Кассационного обжалования приговоров, как и подачи ходатайств о помиловании, не допускать.

Нарком говорил ещё долго и горячо.

Василий не всё понял, но главное до него дошло: с врагами народа теперь не будут церемониться, как раньше. Всё, хватит: терпение пролетариата кончилось. Громить, преследовать, уничтожать!

– Бешено, со звериной злобой, ненавидя свободные народы нашей великой Родины, фашистские изверги убили товарища Кирова и хотели физически уничтожить нашего любимого вождя – товарища Сталина и ближайших соратников Ленина-Сталина: товарищей Молотова, Кагановича, Ворошилова. Но они просчитались! Никому не дано отнять у нас наше счастье. Никогда и никому не удастся остановить великое строительство коммунизма, ибо во главе его стоит непобедимая сталинская большевистская партия под руководством товарища Сталина!

Зал вновь взорвался аплодисментами. Теперь они не умолкали, волнами заполняя огромное пространство. Василий хлопал, как ему казалось, громче всех. «Вот это да! – только и мог он повторять про себя. – Вот это да!» Небывалый восторг затопил всё его существо. Казалось, этот восторг охватил и тех, кто был вокруг, – стоящих и рукоплещущих: в партере, в проходах, у колонн. Море голов, обращённых к трибуне, море рук, и овации, овации, овации…

Объявили перерыв.

Василий хотел вновь отправиться к столам с лимонадом и печеньем, но был остановлен своим насмешливым соседом. Он протянул Ваське руку и сказал:

– Надо познакомиться, что ли. Помощник начальника отделения угрозыска Бауманского района Быстров Дмитрий.

– Помощник участкового инспектора Дубинин!.. Василий. – Васька снова покосился на петлицы соседа. Ничего себе! Парень едва ли старше его самого, а вон уже…

Дмитрий стал расспрашивать Ваську о том, как он служит, чем занимается. Выяснилось, что их с Пятаковым участок – самый захолустный. «Это, почитай, деревня! – бросил новый знакомый, но тут же ободряюще добавил: – Не важно, главное, что ты в структуре столичного аппарата». После этого Быстров стал подробно объяснять, кто кому подчинён в Управлении НКВД. Было не очень интересно, но Василий покорно слушал – внимание Дмитрия ему льстило. Вскоре Васька осмелел и стал сам спрашивать кое о чём: ему очень хотелось узнать, на каких опасных делах побывал Быстров и где ему удалось заполучить петлицы с треугольниками. Дмитрий сначала не мог понять цели Васькиных вопросов, но вскоре догадался. Он хитро поглядел на Дубинина и сказал:

– А ты, брат, не так прост, как кажется! – и захохотал.

Василий тоже немного посмеялся, из вежливости.

Они поднялись и вышли в фойе. У Быстрова оказалось немало знакомых среди участников совещания. Скоро Васька, будто свой, толкался в кружке весёлых милиционеров, хохотал, жал кому-то руку, снова смеялся и что-то отвечал. Впрочем, говорить он старался мало. Товарищ Пятаков однажды сказал ему, что Васька «лишён дара разумной речи», и, хотя это было обидно, Василий признавал – для подобного приговора были основания.

В этот день слушалось ещё два доклада. Затем начались практические занятия по группам, сформированным очень просто: по рядам в зале. Таким образом, Василий вновь оказался в одной компании с Быстровым.

Как и предсказывал Пятаков, пришли опытные инструкторы и принялись делиться опытом. Опыта было ужасно много. Василий проглотил страшное количество ценных сведений по оперативно-розыскной деятельности, политической истории (да-да, не обошлось!) и другим дисциплинам, но, надо признать, бо́льшая часть прослушанных знаний в нём не задержалась. Уж очень всё это было ново и непривычно, голова шла кругом. Когда инструкторы принимались задавать вопросы, Васька норовил спрятаться за чужие головы, чтобы не быть вызванным к ответу и не осрамиться. Но в этом не оказалось нужды. Потому что среди его новых товарищей было несколько таких, что ловили знания на лету (а может, уже обладали ими раньше?). И эти ребята вызывались отвечать сами. Быстров, один из таких счастливчиков, выступал едва ли не лучше всех. Иной раз он даже мог перебить инструктора – какогонибудь пожилого, слегка занудного дядьку со старорежимным лицом, – но делал это так весело и лихо, что совсем не казался хамом.

Участников совещания позвали на обед, и опять Дубинин сидел рядом с Быстровым. И тот, казалось, не уставал от Васькиного общества. Не то что Пятаков – у того всё: «дубина», да «олух», да «вот навязался на мою голову»…

После обеда снова пошли занятия. Василий очень устал, но возбуждение этого дня будто зарядило его тройной силой. Когда он прощался вечером с Быстровым и другими новыми товарищами, гудели ноги и ещё более – голова. Но не только из-за усталости. От приятных мыслей, которые бродили в уме комсомольца Дубинина.

Но пока он трясся в трамвае по душным улицам, вися одной рукой на перекладине, приятные мысли постепенно сменились одной – большой и неприятной. Василий вдруг понял, что жизнь – «бурлящая, кипучая, могучая», как сказал товарищ нарком, проходит мимо. Да, он в одном строю с ними, бойцами пролетарской милиции. Но есть разница между Василием Дубининым и Дмитрием Быстровым. Да что там Быстровым – любым из тех весёлых, смелых ребят, с которыми он сидел сегодня в зале. В чём именно состояла разница, Василий выразить не мог. Но она совершенно точно была.

Как говорила мамка, непутёвый он и оченно смирный. Пошибче надо быть… И потому одним – столица, а другим даже в столице – «деревня» да Пётр Ермолаич над душой, будь он неладен. Посмотрел бы Васька, как Пётр Ермолаевич посмел учить уму-разуму Быстрова! Мысль была настолько дикой, что Васька заржал, чем вызвал недоумение соседей по трамваю.

И беготня на побегушках кое у кого – не жизнь. И писанина про всякую историческую муру – не жизнь. И что настоящих дел нету – не жизнь. И что врагов они не сажают и не крушат – тоже не жизнь! Васька стукнул кулаком по спинке скамейки. Народ вокруг заволновался, кто-то успокаивающе протянул: «Товарищ милиционер, осторожнее, тут коробку помнёте».

Околоток «у Академии» показался Василию маленьким невзрачным местечком, а своё бытование у Петра Ермолаевича – прозябанием вдали от мировой истории (бац, опять она!). И мучительно заныло-засвербило в мозгу: как выбраться из болота? Дума крепко засела в комсомольской голове и не отпускала даже ночью.

В третий день съезда, в обед, он решился. Была не была, надо поговорить по душам с Быстровым. Пусть посоветует: Дмитрий человек бывалый и к Ваське расположенный.

Беседа состоялась вечером, по окончании последнего занятия.

Они сели в уголке опустевшего фойе. Сначала долго и сбивчиво говорил Василий. Быстров терпеливо слушал, вертя в руках новенькую фуражку и время от времени оценивающе поглядывая на собеседника, будто проверяя – врёт он или не совсем врёт. Когда Васька стал повторяться и пошёл по второму кругу в своих жалобах, Дмитрий остановил его: «А теперь ты послушай!»

Он говорил минуты две, не больше. Тихо, но очень отчётливо. За эти две минуты лицо Васьки поменяло цвет от возбуждённо-красного до бледного как полотно. В середине быстровской тирады он вдруг вскочил и хотел убежать, но спохватился и вновь бухнулся на стул.

Быстров закончил, хлопнул Василия по плечу и энергично бросил на прощание: «Вот так, брат! А слюнтяям здесь не место. Давай!», после чего встал и вышел, звонко хлопнув дверью.

Васька сидел ещё несколько минут в молчании. Затем поднялся и медленно направился к выходу. Перед тем как сесть на трамвай, он зашёл в большой магазин на углу площади Дзержинского и улицы Кирова и купил тонкий синий блокнот, который положил в карман гимнастёрки.

Поздно вечером в блокноте появились первые записи, выведенные неуклюжими Васькиными каракулями.

## Битые стёкла

1.

Прошла неделя после посещения храма Пятаковым.

Службы шли своим чередом – только без младшей алтарной братии. Помогал священнику Григорий Васильевич, в выходной шестидневки – Тихон.

Чердачная команда первые три дня отсиживалась в засаде неподалёку от церкви, караулила Пятакова. Но ни он, ни «хвост» не появлялись. На одну из служб, правда, занесло лысого, на другую – вторую энкавэдэшную тётеньку («точно, по сменам работают» – в сердцах буркнул Пашка!), но они вели себя по-прежнему, внешне безобидно: вынюхивали, высматривали, да и только. В общем, всё как раньше, ничего нового.

Успокоенный этими благоприятными признаками, отец Иоанн в конце шестидневки созвал пятёрку на школу бурсака, а на утро провёл обычную раздачу «помощи». И опять – тишина.

Пашка к концу недели также окончательно пришёл в себя. «Пятак сдуру воду намутил, а нынче позабыл про нас – за хулиганами бегает», – сказал вечером Тимыч, и Пашка поспешил с ним согласиться: да, на Пятакова тогда просто «накатило», а сейчас он занялся своими прямыми обязанностями и забыл про храм. Не вспоминай подольше, Пётр Ермолаич! Хотя в душе у Пашки, конечно, продолжало ныть противно и муторно – но где-то на задворках. Днём он совсем не думал про Пятакова и «хвоста», тревога оживала, только когда гасли длинные летние сумерки.

Все последние ночи команда проводила в длинном доме. Нина Петровна, кажется, уже махнула рукой на то, что «горюшко» в своей светёлке появлялось исключительно при свете дня. «От рук отбился совсем», – говорила она Пашке, когда тот налегал на чёрный хлеб, вернувшись поутру в тёти-Танину избу. Пашка, великолепно изучивший мамины интонации, понимал: неудовольствие выказывается только для вида, ночёвкам в длинном доме ничто не угрожает. Ладно, хоть с мамой бороться не надо. Уже хорошо!

…Сегодня вновь ночевали на чердаке. На улице давно стемнело, но никто ещё не спал.

Пашка читал вслух – две недели назад он предложил чередоваться с Борисом в этом занятии, так как у Борьки тогда побаливало горло. Хотя Борис давно поправился, Пашка не отключился от чтения и стал Борькиным постоянным сменщиком: Боря был только «за», остальные тоже не возражали, хотя до Борискиного уровня Пашка, конечно, не дотягивал.

В руках у Пашки был журнал «Нива» 1902 года, статья о покорителе Африки Давиде Ливингстоне.

«В 1843 году Ливингстон оказался на землях народа тсвана, где Давида познакомили с местным вождём Сечеле. Ливингстон, как и всегда в подобных случаях, от кратких приветствий немедленно перешёл к цели своей миссии. Он стал читать Евангелие и рассказывать о Христе. Сечеле принял проповедь близко к сердцу, уверовал и крестился – таким образом, он стал первым христианином среди предводителей тсванских племён.

Ливингстон прожил некоторое время у Сечеле. Туземцы познакомили его с бытом племени, местными обычаями. В свою очередь, Давид учил своих новых друзей простым навыкам врачевания и некоторым ремёслам. Новообращённый вождь стал большим другом Ливингстона. Когда Давид сказал, что хочет идти на север, по неведомым для европейцев странам, Сечеле дал подробные сведения об этих областях: “земле большой жажды” (пустыне Калахари) и озере Нгами.

В 1844 году Ливингстон отправился в местечко Га-Мабоца, чтобы устроить там новую миссию. В дороге на Давида напал лев. Спутники Ливингстона отогнали свирепое животное и спасли миссионера, но рука его осталась искалеченной на всю жизнь…»

– Па-а-аш, – позвал Тоха.

– Чего?

– Что такое «мили-си-о-нер»?

– Миссионер, – поправил Пашка. – Это вроде проповедника. Да, Борь?

Боря авторитетно кивнул.

– А у нас есть ми-си-си-онеры?

– Не знаю, – пожал плечами Пашка. Вспомнив последние накаты на приходы, он понимал, что, скорее всего, нет.

– Сейчас – нет, – отрывисто сказал Борис.

– Жалко… Идёшь, проповедуешь, а вокруг лианы. Настоящие. Мартышки, дикари. Тарзан, может, по веткам летает. Львы, тигры, слоны. Красота!

Борька вздохнул:

– Жалко-то жалко, только… Англичане на своих миссионерах в Африку въехали – будь здоров. Ливингстон туземцев Евангелию учил, водопады открывал и озёра. А за ним шли колонизаторы.

– Кто?

– Английские военные. Они превратили африканские земли в британские колонии. Заставили местных жителей подчиняться английским властям, работать на них. Почти как рабов.

– А у нас лучше, что ли? – глухо возразил Пашка. – Англичане вон чужих покоряли. А своих священников в тюрьму не сажали.

– Не сажали… – подтвердил Борис.

– И канал рыть не заставляли. И храмы не закрывали.

– Не закрывали… – тихо отозвался Боря.

Несколько минут стояло молчание. Нарушил его Тёмка:

– Пацаны, про Пятака…

– ?

– Я всё думаю, откуда Пятак про нас пронюхал, а? Зуб даю, кто-то нас ему сдал.

А ведь правда… Они здорово укрывались от НКВД все эти недели, а до того – без Пашки – месяцы и годы. Лысый нюхал-вынюхивал – ничего. Тётка – тоже. И Пятак только неделю назад проснулся. Сам Пятаков пацанов в храме не видел – это точно. Но кто тогда «стукнул»? Не Тихон же и не Васильич, в конце-то концов?

Ответ пришёл неправдоподобно быстро. С грохотом.

Внизу хлопнула дверь, через минуту стало слышно, как кто-то быстро лезет по верёвочной лестнице.

В проёме показалась голова Тимофея. Вихры стояли торчком, взгляд – мрачен. Тим резко задвинул крышку ногой.

– Пацаны, я узнал, кто в храме предатель!

Вот это да! Они повскакали с мест и окружили Тима.

Тимофей резко кивнул: дай отдышаться!

Через несколько секунд Тим начал свою историю. Несмотря на возбуждение, он рассказывал по порядку, с подробностями. Как будто не хотел упустить ни одной мало-мальски важной детали.

…Ещё в начале верёвочных упражнений в каштановой роще Тиму пришла мысль применить лианы на практике, в разведывательных целях. Поначалу, правда, он не мог придумать, что именно надо разведывать. Ясность пришла после посещения храма Пятаковым. Конечно! Будет полезно, подумал Тимофей, подобраться ближе к логову врага и попытаться выведать его планы.

Тим знал, где обитают товарищ участковый и его «хвост». Дом этот стоял на южном краю посёлка, рядом с трамвайными путями. Сегодня днём Тимофей отправился на первую разведку. Подробный осмотр местности показал: дом окружён высоким забором, без единой прорехи; прямо на участке, около избы, имеется цепочка из нескольких подходящих деревьев.

Вечером Тим приволок несколько верёвок – таких же лиан, что висели в каштановой роще.

…Тут все возмутились.

– Чего нас-то не позвал? – резко бросил Тёма.

– Все бы вместе пошли, – добавил Пашка.

Даже Борис покачал головой.

– Я хотел примериться. А всех назавтра собрать… Только дела сами закрутились! – оправдывался Тим.

Артём проворчал: «Закрутились, вишь» и недовольно засопел: нечего вести себя не по-товарищески!

Пашка сначала очень удивился: не похоже всё это на Тима – и единоличная разведка, и, ещё больше, «оправдыванье». Но тут же пришла другая мысль: наверное, старший Кондратьич не хотел подвергать пятёрку опасности – чтоб её застукали прямо в милицейском логове. Особенно это касалось Тохи, который преспокойно просидел весь вечер в длинном доме, слушая пересказы ливингстоновских приключений и в ус не дуя.

Тимофей метнул на Пашку быстрый взгляд – виноватый и в то же время упрямый. Пашка незаметно кивнул: я всё понял, Тим. Рассказывай!

…Итак, вечером Тимофей притащил верёвки к логову.

Пятакова и Дубинина не было дома: окна темнели в сумерках. Тим принялся развешивать лианы. Сначала – на деревьях рощи, примыкавшей к участку Пятакова. Здесь не было лишних глаз, дело двигалось быстро. Тимофей смастерил что-то вроде лестницы – канат с узлами, по которому можно быстро залезть на липку, с неё легко перепрыгнуть на американский клён, который широкими лапами свешивался внутрь участка, за забор. На всякий случай Тим протянул страховочную верёвку между клёном и липой.

Дальше действовать пришлось медленно и осторожно – деревья на участке хорошо просматривались со всех сторон. Поэтому Тим дождался темноты и только тогда приступил ко второй части плана. Хорошо, что хозяев унесло из дому до самой ночи (как выяснилось позже, Пятаков потащил Ваську на вызов: в Тополином переулке дебошир Гришка Щепкин отделал утюгом свою бедовую жёнушку Агриппину – Пётр Ермолаич вынужден был не только отоварить Гришку, но и дождаться фельдшера; задержались у Гришки до двенадцати). А Тимофей не терял времени даром. Деревья на участке стояли близко друг к другу и соприкасались ветвями, ближайший к дому тополь протянул две большие ветки к самой крыше. Поэтому Тим сделал нечто вроде мостика: от американского клёна за забором к клёну на участке, от того – к следующему клёну, а там – к последнему дереву, тополю. Канаты Тимофей проложил в густой листве, а сверху добавил верёвку – чтобы держаться руками, переходя от дерева к дереву. Конструкция походила на «рельсы» Пашкиного трамвая. Вся работа заняла час, не больше, – не зря всё-таки они вязали эти верёвки десятками в тарзаньей роще!

Наконец лестницы протянуты, охотник сидит в засаде – в кустах около первого дерева в цепочке… За полночь Тим услышал голоса: стражи порядка возвращались домой. Скрипнула калитка, голоса – ближе:

– Товарищ участковый, разрешите вопрос.

– Валяй!

– Чего мы там торчали, доктора ждали… Не наша ведь работа, а?

Хлопнула дверь, голос Пятакова что-то раздражённо ответил, слов было уже не разобрать.

Тим полез по канату вверх. Вот засветилось сквозь забор окно, вот – второе. Тим поднялся выше, окна стали видны целиком поверх досок изгороди. Первый переход – простой: от липки к клёну. Тим перемахнул на первый клён, а затем, через забор, на второй. Всё хорошо, движения получились бесшумными, если не считать лёгкого шелеста листьев. На всякий случай Тимофей ненадолго затаился. Нет, те, кто в доме, ничего не заметили. Да и не могли заметить – окна в доме были закрыты. Но вдруг в одном из окон – ближе к противоположному краю – распахнулись створки, и бас Пятакова проворчал: «Духотища-то!»

Тим снова замер. А через минуту пополз дальше. Когда он добрался до последнего дерева, прямо под ухом раздался резкий стук открываемых ставен. И тут же зажгли свет совсем рядом, в комнате, над которой висел теперь Тимофей. Вот удача! Разведчик скрыт в ветвях, свет из комнаты падает мимо – во двор. А звуки из комнаты, даже негромкие, слышны Тимкиному уху.

Но лазутчика, оказывается, ждал куда больший успех.

Поначалу Пятаков и «хвост» обсуждали героев последнего вызова: Гришку и его Агриппину. Затем «хвост» забубнил про какое-то совещание в Доме союзов, на котором он провёл целых три дня и «оченно набрался знаний-опыта». В общем, ничего интересного.

Повисев минут десять и дождавшись, пока милиционеры выйдут из комнаты (раздался звук шагов и стук двери), Тим хотел уже завершить разведку. Но слабый скрип калитки заставил его замереть. Кто-то шёл в дом к товарищу участковому. Это в первом-то часу ночи!

Стук в дверь.

– Кого нелёгкая принесла! – Даже здесь было слышно «иерихонскую трубу» товарища Пятакова.

Ответили негромко:

– Товарищ участковый… По делу. – Тиму этот женский голос показался как будто знакомым.

Открылась дверь. Тимофей решил не торопить события и дождаться, чем кончится поздний визит незнакомой тётеньки.

Повезло. Посетительницу проводили в эту самую комнату. Судя по шуму, вошло два или три человека.

Загремел пятаковский голос:

– Давай, мать, рассказывай, что тебя принесло. Если по пустякам, то… Василий, не уходи.

– Дак это… товарищ участковый… Мне же сказали – к вам в любое время дня и ночи приходить. Ну, или туда, но туда ведь далеко, а я и дорогу-то не знаю.

– Так, Васька, это твоя родственница, что ли?

– Никак нет, товарищ уполномоченный!

– А я думал, из твоих. Тоже ни шиша… Так, ладно, придётся вытягивать. Кто сказал, что ко мне можно по ночам шастать?

– Товарищ Бобров.

– А… понятно. Вась, это сотрудник, который в церкви. «Туда» – это к ним. Валяй дальше, мать!

– Он сказал, если что узнаю, так надо ехать к нему либо передать вам… как её… информацию. К ним далеко, не найду я… А здесь днём нельзя, заметят. Я первый раз к вам. Прошлый к нему-таки ездила.

– А говорила – не найдёшь… Ну ладно, передавай информацию. Только побыстрее.

Женщина заторопилась и чем-то зашуршала. Видимо, доставала из сумки свёрнутые бумажки.

– Позавчера. Батюшко ездил на трамвае в город. Вернулся с пакетом. – Тим чуть не свалился с дерева. Тётя Люба!

– Что в пакете-то? – насмешливо спросил Пятаков.

– А я откудова знаю? Он мне не сказывал. Велено про подозрительное записывать, я и записываю.

– Дальше!

– Ты, батюшко, не серчай… Дальше. Вчера… Один из мальцов приходил, о чём-то говорил с батюшкой.

– Какой малец? О чём говорили? – Голос Пятаков стал серьёзным.

– А я откудова знаю? Которые в церкви да в сторожке крутятся. Старшой среди них, беленький такой. Тимофеем кличут. А о чём говорили, не слыхала. Тихо шептались.

Тим слушал, затаив дыхание. Вчера он получил от отца Иоанна очередную порцию «помощи». Видимо, тётя Люба застала момент, когда батюшка перечислял, кому на этот раз нужно её отнести. Сами кульки и пакеты лежали в это время в шкафу – отец Иоанн вручил их Тиму позднее, когда они остались наедине. Хоть здесь пронесло…

– Всё?

– Да что ж больше-то?

– Ну, всё так всё. Я тебя не держу больше, ступай… Да, если поп твой ребятишек будет охмурять – записывай. Мне нужно содержание бесед… Поняла? Глупости про пакеты больше не носи. Свободна. Васька, покажи, где выход.

Тим подождал, пока Любовь Феоктистовна вышла. В комнате погасили свет. Шаги переместились в дальнюю часть дома. Кажись, здесь никого не осталось. Драпать…

– Ну? – Тим обвёл взглядом товарищей. – Сидеть будем или дадим жару тётке?

– Дадим! – откликнулся Тёма.

– Дадим! – рубанул Пашка. Ну и Любаша!!

– Дадим!!! – Антон тронул брата за плечо. – А какого жару, а?

– Пустяшного. – Тим пошёл в угол чердака и взял лук, который валялся там уже целый день без дела.

Они похватали свои луки, из боевого запаса каждый вынул по одной стреле с тяжёлым наконечником. Тим – две. Брали только с чистым древком, без опознавательных знаков. Тщательно вытерев руки.

Пока шуршали по огородам, Пашка пытался сообразить, к какой засаде лежит их путь. Он не знал, где жила тётя Люба. Оказалось, всё просто, – через три дома от храма, на Дубовой.

Заняли позицию на задах соседского участка, откуда в свете полной луны хорошо просматривалась часть окон.

– Это Любкин закуток, – зашептал Тимофей, показывая на два тёмных окошка пристройки. – Тут снимает.

– Тим, но дом-то не Любкин! – возразил Пашка. – Хозяину за что убыток?

– Хозяин этот, – медленно проговорил Тим, – Демьян Ильич, раньше в двадцатке был. Ещё при отце Сергии. А как стали на храм нажимать, он не только из двадцатки слинял, но и других пугать стал. И Любку пристроил в приход неспроста, чует моё сердце. Год носу не казал и вдруг заявился: «Отец Иоанн, прости меня грешного, что не хожу, время больно опасливое… Зато рабу Божию к тебе привёл, помогать горазда». Вот и помогла, – заключил Тим. – И с Демьяном поквитаемся. – Даже в темноте было видно, как блестят его глаза.

Ясно. Ходу назад нет.

– Целим по стёклышкам. От меня тёте Любе и Демьяну два привета – по верхним стёклам. Паш и Борь – ваши нижние в левом окне, Тох и Тём, у вас – правые. Огонь по счёту «три». Раз… Два!.. Три!!!

Окна взорвались синхронно, только второе верхнее – чуть позже, когда Тим перезарядил стрелу. Будь обстановка более спокойной, Пашка от души бы порадовался слаженной работе стрелковой команды. Но и сейчас он успел оценить, как красиво полились осколки из оконных проёмов. Даже Тоха не подкачал, растёт молодёжь!

– Драпаем, пацаны! – Они заскользили по траве.

Через несколько минут все лежали на чердаке.

Тим, кажется, заснул почти сразу, ребята тоже.

Пашка смотрел в темноту. Всё здорово, они славно повоевали за приход.

Но что-то было здесь не так. Зачем обязательно стёкла бить? Хотя – не в милицию же на тётю Любу заяву катать.

Ладно, сделанного не воротишь! Пашка вздохнул пару раз и затих.

Луна плыла над посёлком. Тишину нарушали только дальний лай дурной собаки да причитания Любовь Феоктистовны. Она собирала осколки с полу своего жилища в свете керосиновой лампы – электричества в закутке не было. Демьян Ильич стоял рядом. Он не шумел. Наклонившись, Демьян разглядел одну стрелу с железкой на конце. Так, надоть сохранить. Вот вторая. А вот и третья. Все пригодятся.

2.

На следующий день Тим получил по первое число от отца Иоанна. Нет, батюшка не применил старинное средство воспитания отроков, весьма популярное даже в девятнадцатом веке. Но когда Тимофей заявился в дом священника, чтобы забрать пакет с деньгами для Варвары Александровны и гречку для своей бабушки (отец Иоанн просил об этом Тима в воскресенье), выскочил он оттуда как ошпаренный и предстал перед остальной ватагой, ожидавшей на пустыре, с лицом унылым и взором долу опущенным.

– Отругал меня, – мрачно сказал Тимофей, передавая деньги Пашке, а кулёк – Тёмке. – Велел пока на глаза не показываться. И вот это, – ткнул он в передачку, – не носить.

– За Любку? – уточнил на всякий случай Тёма, хотя и так было понятно.

– Ага.

– Так мы же все стреляли.

– И слушать не стал. Ты, говорит, за это дело в ответе.

– Почему? – Пашка всё-таки не мог понять вину Тима.

– Потому что мы дураки. А я – первый. – Тим наконец поднял глаза на товарищей. – Просто, как дважды два. Если Пятаков свяжет наш набег на Любку с её стукачеством (а Пятаков не глупый), то храму может быть конец.

– Почему? – отозвался Тоха.

– Потому что она, Любка, тоже вроде как государственный шпион. Короче, типа сотрудника, только тайного. И нападение на Любку есть нападение на Советскую власть. Батюшка сказал, что у Пятака точно будет такая интертрепация (Борис поправил – «интерпретация», но Тим только обречённо махнул: какая уж теперь разница!).

У Пашки похолодело внутри. Это ж так просто!!! И они не сообразили. Затмение ума-разума, как говорит мама, – настоящее затмение.

– Что делать? – спросил Пашка. И с ужасом почувствовал, что вряд ли что-то можно сделать. Сели в лужу, да ещё в какую!! Ту самую, которой боялись больше всего.

Тим только махнул рукой.

– Кончай махать, – обиделся Тёмка. – Батюшка сказал, что делать, или нет?!

– Сказал… Меня одного то касается.

Тёма дёрнул Тима за рукав:

– Как в разведку к Пятаку ходить – один попёрся! А стрелять – мы ему понадобились.

Тим удивился:

– Я тебя не тащил. Не хотел идти, сидел бы на чердаке.

– Дурило ты, Тим. Я не про то…

– Про что?

– Сделали вместе, исправляем вместе. Выкладывай, что батюшка прописал. Извиняться к Любке идти, что ль?

Тим вздохнул.

– Нельзя, тогда точно капут всем. Я уж батюшке предлагал. Любка знает меня как облупленного. Так хоть могут подумать на неизвестных хулиганов, а если признаемся – приходу конец. Прописал мне батюшка пятьсот поклонов ежедневно, «с покаянием и сокрушением». Такие дела.

– И всё?

– И всё.

– Ну, тогда делим на пять. Приступаем к делу. – Борька дал знак рукой, и они побежали на чердак, отрабатывать епитимью.

…Весь следующий день назревала гроза, это чувствовалось по многим признакам.

Пашка с ребятами, сидя в засаде за домом Пятакова, видели, как открыто, и уже не таясь, хаживали туда то Любка, то Демьян. Любка – всё ещё с зарёванным лицом, бегала к участковому трижды, видимо, каждый раз с новыми жалобами. Задерживалась в доме надолго, последний раз её насильно выставили с крыльца.

После каждого Любкиного визита они неслись в длинный дом, делали новую сотню поклонов. И летели обратно к месту наблюдений за жилищем участкового.

Под вечер пришёл Демьян, с небольшим свёрточком в руках. Через десять минут поворотил обратно.

Когда сгустились сумерки, хмурые и голодные (с утра во рту не было ни крошки), они вернулись на чердак. Ещё одна сотня – и, без задних ног, спать. Никто не проронил ни слова.

…День был тяжёлым не только для чердачной команды. Товарищ Пятаков тоже утомился. Особенно от этой «дуры-тётки», которая допекла его сегодня своими визгливыми жалобами до печёнок.

– Васька, – загремел он вечером.

Дубинин поднял голову от тетради с политзанятиями.

– Что можешь предложить по делу этой припадочной, а?

Предлагать обычно было делом Петра Ермолаевича, поэтому вопрос застал Василия врасплох.

– Ну…

– Что «ну»?

– Посадить.

– Кого?

– Попа.

– Поп, что ль, стрелял? За что сажать будем?

– Ну, так он же… Точно, Пётр Ермолаич (обрадовался Васька внезапной догадке), он же – как его, ор-га-ни-затор преступления, вот!

– Правильно мыслишь, Василий. Учёба тебе явно на пользу идёт. Но то, что поп – организатор этого обстрела (участковый вдруг неожиданно хохотнул), надо ещё доказать.


Петру Ермолаевичу вдруг стало очень смешно. Он представил, как стрелы (или что там ещё приволок этот увалень Демьян) дзынькают по стёклам – то в одно окно, то в другое, а дура-баба мечется по комнате, выкатив глупые телячьи глаза. Участковый захохотал в полный голос. Василий на всякий случай поддержал начальника коротким сдержанным смешком, про себя удивляясь – по какому поводу происходит это сотрясение воздуха.

– Ой… – Участковый утёр выступившие слёзы. – Вот дура-то… А если серьёзно, – перестал смеяться Пятаков, – то я их, честно тебе скажу, братец Василий, не лю-блю!

– Кого?

Виной излишней откровенности (как считал потом сам Пётр Ермолаич) была рюмка очищенной, которую он принял по окончании трудового дня, аккурат перед описываемым здесь разговором. Но – раз уж сказал «аз», глаголь «буки».

– Стукачей – не люблю! – решительно проговорил, как отрезал, товарищ начальник.

У Дубинина вытянулось лицо. Участковый посмотрел на Ваську и махнул рукой:

– Да, да, да… Ты мне скажешь: их работа необходима, они тоже трудятся на общее благо. Всё так. Но гады они – порядочные! Один такой «доброжелатель» мне в своё время… Да что уж вспоминать! Короче, квалифицирую инцидент с разбитием стекла у означенной… как там её… Ох, и надоел же мне писк её сегодня… квалифицирую как «мелкое хулиганство, совершённое неустановленными злоумышленниками». Дай-ка мне стрелы, что Демьян принёс… Слушай, а ведь похожи на те, которыми шары сняли тогда у церкви ихней. А может, и не те совсем… Сейчас уже не разберёшь. Я думаю, эту бабу любой нормальный пацан мог проучить. И дело не в том, что она с Бобровым работает. А просто – за вредный её характер. Кстати, стрелы выкини, нужны они нам тут, как свинье помада.

Изрекши сию тираду, товарищ начальник отправился почивать.

А Василий задумался, и не на шутку.

Вновь явился на свет синий блокнот, в котором уже были заполнены две-три страницы. Дубинин воровато огляделся и стал выводить мелкими каракулями: «…июля 1935 года… ликвидацыя вищественых даказательств… критика действий асвидомителей НКВД… асуждение скрытых методов апиративной работы…»

Перед Васькой будто выступило из темноты лицо Быстрова, и Дубинин словно наяву услышал уверенный и нахальный голос: «Эти пни трухлявые только тормозят развитие милиции… наше с тобой развитие и выдвижение… пора им на свалку истории (будь она снова неладна!)».

Ночью Васька спал хуже некуда и всё слышал быстровский голос, шепчущий откуда-то издалека: «На свалку… на свалку… на свалку…» От этих слов Ваське делалось нехорошо, и он просыпался.

3.

Не спал и отец Иоанн. Вновь становился на колени перед тёмным образом Спасителя, висевшим в кухне. Поклон, ещё поклон, молитва. Опять поклоны.

– Ваня… – На пороге стояла матушка Маруся. – Время – три.

– Сердце тревожно… Давай вместе помолимся?

– Давай.

– «Живый в помощи Вышняго в крове Бога небеснаго водворится. Речет Господеви: Заступник мой еси и прибежище моё, Бог мой, и уповаю на Него…» Тот, кто живёт надеждой на Бога, покрыт Его защитой. Не испугается грозной встречи в ночи и беса полуденного, змеи и скорпионы не причинят ему вреда. Тысячи, десятки тысяч врагов падут и не приблизятся к нему. Потому что Бог – защитник тому, кто прибегает к Его помощи. «Ты надеялся на Меня, и Я избавлю тебя. Покрою тебя, потому что ты познал Имя Моё. Воззовёшь ко Мне, и услышу тебя. Прославлю тебя, и явлю тебе спасение Моё».

«Господи, помилуй… Господи, помилуй… Господи, помилуй… Из-за глупости детской, рвения их неразумного – не дай погаснуть лампадам в храме Твоём, не дай прерваться Божественной Евхаристии, погибнуть месту сему святому…»

Утомлённые, сидели священник и его жена на лавке под иконами, склонившись друг к другу.

– Только бы обошлось на этот раз. – Матушка перекрестилась.

– Я почему-то верю – обойдётся.

– Дай-то Бог.

Они помолчали немного.

– Надо спать, батюшка ты мой.

– Надо… Знаешь, что я подумал?

– ?

– Не отправиться ли с ребятами на нашем ялике ещё разок, погонять по Среднему? Павлик в гроте бегучий такелаж нашёл, сейчас можно и парусом как следует поиграть.

У Маши, казалось, не нашлось слов. Она отодвинулась от мужа и изумлённо посмотрела ему в глаза.

– Они такое натворили, Ваня… Их драть надо, а не на лодке катать!!! Может, тебя посадят завтра из-за них! Или ещё хуже того… – Матушка заплакала.

– Ну, ну… Машенька… Может, ещё не посадят… Не надо, милая… Несмышлёные они, это да. Неразумные. А я… так мало успел для них сделать. И, наверное, мало что успею.

Матушка подняла глаза на отца Иоанна. Он продолжал:

– Знаешь, это ведь и моя давняя мечта – испытать её в серьёзном деле. Давай так: мы с мальчишками завтра-послезавтра опробуем новые снасти – в бейдевинд сходим, на скорости полетаем. Настю тоже можно взять, кстати.

Маша отрицательно покачала головой.

– Ну, как скажешь… Да, наверное, ей рановато. Если всё будет в порядке и никаких последствий от разбоя не последует – поедем в воскресенье кататься с обоими малышами!

Маша улыбнулась сквозь слёзы.

– Я поняла. Лодки, паруса, стрелы, луки. Ты просто… такой же мальчишка, как они!

– А как же!

## Снова паруса

Отец Иоанн оказался прав – пронесло. На этот раз пронесло. Пятаков так и не явился в храм после разгрома Любкиных окон. «Сотрудники» тоже будто не заметили нападения на их помощницу; как обычно, отдежурили по очереди один за другим на службах – сначала Бобров, затем сменщица. И всё, никаких громов и молний со стороны компетентных органов.

Пашка не знал, что и думать по этому поводу: то ли вражья сила просто затаилась, дабы ударить по храму в более удобный момент. То ли действительно Любка оказалась не столь важной фигурой, чтобы Советская власть ломала за неё копья.

Похоже, единственной потерпевшей пока что оказывалась сама Любовь Феоктистовна. Мало того что жилище её лишилось остекления, так пришлось потерять куда более важную вещь – работу в храме. Кстати, никто Любовь Феоктистовну не выгонял. Она сама пришла к отцу Иоанну и заявила, что по семейным обстоятельствам работать в церкви более не может. Батюшка коротко рассказал пятёрке об этом приходском событии, добавив: «Кажется, совесть у неё всё-таки осталась». Тим покривил губы, Тёмка сдвинул брови, что у обоих означало крайнее недоверие – Пашка знал теперь этих товарищей, можно не гонять лишних вопросов! – но сам он вполне допускал: раз Любка решилась бросить работу, видать, Любаше и вправду стыдно смотреть в глаза настоятелю «академического» храма.

Обеды в сторожке больше не готовили, но никто из пятёрки об этом не жалел.

Зато школу бурсака отец Иоанн собирал почти каждый день – в надежде, что предателей в храме больше не осталось (так, по крайней мере, Пашка истолковывал действия батюшки).

А в начале очередной шестидневки команда встретилась с отцом Иоанном и за пределами храма. Наконец-то состоялась вторая водная экспедиция на батюшкином ялике.

В этот раз никуда не высаживались, собственно, и маршрут оказался короче – ограничились манёврами на Среднем озере. Зато было чем маневрировать. Пашка вырыл в одном из сундуков Васильича целый набор бегучего такелажа для малого судна, о котором отец Иоанн когда-то только мечтал. Блоки, и гафель с готовыми шпрюйтами и дирик-фалом, и гардель, и мелочёвка для регулировки стаксель-шкота… Чего-чего там не нашлось (Пашка попросил батюшку лишний раз проговорить все эти морские слова и на всякий случай даже записал их в свою тетрадку, снабдив рисунками). Судно уже больше недели стояло оборудованное новой оснасткой, готовое к спуску. Который всё откладывался – несколько дней священника не отпускали дела по храму, а затем поход едва не погубило Любкино стеклобитие.

…И вот корабль пошёл от причала. Да – уже настоящий корабль, а не посудина с парусом: маневренный и с характером. Конечно, впереди лежал не океан и, несмотря на свежий бриз, рябь на Среднем озере мало напоминала картины Айвазовского, но им пришлось очень быстро убедиться: этот новый, будто незнакомый, ял требовал внимательности и искусства. На каждое движение снастью судно немедленно отзывалось: ускорением, креном или рывком. Неуклюже справившись с первыми скачками «иноходца» (так обозвал ялик Тим), матросы-«академики» осторожно, едва дыша, – где по науке, а где по наитию – медленно приручали почуявшее свободу судно. Они чуть не положили его посреди озера, поймав с юга свежий порыв бриза. Через десять минут едва не вылетели на мель около острова – дело спас Тёмыч, который вовремя сиганул на сушу и со всей силы толкнул борт: лодка как следует шоркнула по песку, но не завязла. Ну, а когда из-за того же острова вынырнула рыбацкая пирога деда Сафоныча, только реакция отца Иоанна спасла акваторию Среднего пруда от редчайшего в здешних водах события – кораблекрушения.


И всё-таки они победили. Через тройку часов после старта уже гоняли по центру Среднего пруда на скорости. В бакштаг, и в галфинд, и в фордевинд; прямо, и большими зигзагами, и малой змейкой. Ветер дул что есть мочи, солнце рассыпалось в брызгах, волны радостно шлёпали в борта… Тоха верещал, Тёмка сиял, Тим бурчал – что-то очень хорошее (Пашка, правда, не слышал, что именно), даже Борька подпрыгивал, сидя на борту, – то ли от усердия, то ли от счастья. Отец Иоанн выполнял бо́льшую часть матросской работы, но, кажется, и он успевал вполне насладиться минутой – будто нет на свете пятаковых, васек дубининых и предателей из двадцатки.

Вернулись поздно. «Жуть как здорово!» – сказал на берегу Тоха. Устами младенца!

…В тот же вечер Николай Колобов передал священнику письмо с неожиданным, но заманчивым приглашением – устроить себе короткий отпуск и отправиться на «дачу» в Рузу, в одно из красивейших мест области. Куда переехал в своё время давний прихожанин храма Сергей Иванович Рукавишников, родственник Колобовых. Он работал агрономом в колхозе и жил в одиночестве на окраине большого села. «В маленьком домике на крутом косогоре: за окном – только поле и небо», – как писал он теперь отцу Иоанну.

Сергей Иванович звал священника с семьёй провести у него две недели («а можно – и больше»): подышать деревенским воздухом, попить парного молочка, а детям к тому же – побегать по настоящим, а не опытным лугам и полям.

Отец Иоанн хорошо помнил Сергея Ивановича и ценил за смелость. «Мало кто в наше-то время священника в дом введёт… Настоящий человек».

Маша настойчиво просила мужа принять приглашение. Отец Иоанн колебался: как приход оставить, мало ли что… Вот и власти опять со своими налогами, и «сотрудники» не дремлют. И Пятаков с «хвостиком» шныряют, а Васильич не может достойный отпор недругам дать, как в былые годы. Тревожно.

Но о семье тоже нужно подумать. Отец Иоанн решил поговорить со своим другом, отцом Михаилом, – не сможет ли тот заменить его в храме «у Академии» на время отпуска – дней на десять, в крайнем случае – на две недели.

## Разлад

В выходной шестидневки Пашка побывал на очередном авиазанятии дома у Бориса. Борька, как и всегда, передал приглашение Сергея Александровича всей четвёрке, но на этот раз остальные не смогли поехать, из-за домашних дел: Кондратьичей запрягла бабуля, а Тёмку – дед. Поэтому Пашка прибыл вдвоём с Борей.

Сегодня речь шла об аэростатах. Борин отец за полтора часа изложил историю этих аппаратов, от Монгольфье до современности, снабдив лекцию небольшими отсылками в смежные темы: физику/химию основных газов-носителей, аэродинамические свойства объёмных фигур, поведение человеческого организма в разреженной среде.

Попив чай с традиционным вареньем, Пашка стал было прощаться с хозяевами, но Боря вдруг сказал:

– Может, по центру проедемся?

Пашка с готовностью кивнул. Он давно хотел покататься по столице, но – стыдно признаться – до сих пор побаивался её многолюдства, запутанных улиц и несметного количества трамвайных пересадок.

– На Красную площадь? – спросил Борька.

– Давай. Только…

– Куда?

– Я в метро ещё не был.

Пашка сказал это, будто извиняясь: Борька сколько раз уж, поди, ездил по подземной дороге – вряд ли ему туда так уж хочется.

Но Борис не повёл бровью:

– Отлично. Начнём с метро!.. Пап, мы в город! – крикнул он, закрывая тяжёлую дверь.

Выйдя из дома, они дождались трамвая и покатили в центр.

Чтобы охватить всю линию разом, Боря предложил проехаться на «шестом» номере до самых Сокольников. А затем нырнуть под землю и пролететь ветку насквозь. Пашка был на всё согласен.

Они долго тряслись по улицам, некоторые из которых оказались знакомыми. Да что там несколько! Как только свернули с Садово-Триумфальной (названия, конечно, выдавал Борис), трамвай вновь оказался на их с мамой первом маршруте. Дмитровка, грустный Пушкин и «Автодор» на колокольне, другая Дмитровка – ещё более тесная и запруженная народом, кони на огромном здании с колоннами («Большой театр!» – прошептал в ухо Борька), Третьяковский проезд…

А город изменился. Первая Пашкина поездка проходила в суматохе и нервном напряжении, и тогда он мало что разглядел как следует. Было не до деталей: осталось только ощущение грохота и движения, звонков и песен из репродукторов, гудков и шелеста шин на фоне мелькающих улиц и перекрёстков. Действительно, Пашка не помнил почти ни одного здания с тех пор, кроме Большого театра, Страстного монастыря и нескольких домов с Дмитровки. Но общее впечатление не могло обмануть: этот город даже с тех недавних пор быстро и целенаправленно изменил свой облик. И, конечно, не собирался останавливаться на достигнутом.

…Площадь, проезд, снова площадь. А вот и улица, где когда-то стояла печальная церковь с разбитой иконой. Но теперь церкви не было вовсе. Забор и груда обломков за ним. Пашка проводил взглядом то, что осталось от храма. Из кучи камней виднелся разбитый купол с погнутым крестом. «Нехристи», – вспомнилось мамино слово. Борис прошептал название церкви и добавил: «Древняя, начало семнадцатого века». Оба вздохнули.

Трамвай бодро пробирался по улице. Вот павильон метро («Кировская»!), ещё рывок, большая площадь – вокзалы. Здесь знакомые места кончились. Вновь звонок, толпа схлынула наружу, другая толпа влилась в вагон. «Дзынь, дзынь!» – вокзалы остались позади.

Остановка «Сокольники». Пашка с Борей выбрались на улицу, как и большинство народа из трамвая.

Середину площади занимал новый массивный павильон, состоявший из двух частей. Между ними виднелся проход на бульвар с только что высаженными деревцами. Над проходом – большие буквы «МЕТРО» и лозунг: «Нет таких крепостей, которые большевики не могли бы взять. И. Сталин». Два портрета, как в Пашкином классе в Рязани: Сталин и Каганович.

Борька потянул его за руку. Вместе с толпой просочились внутрь павильона и зашагали вниз по лестнице. Неподвижной.

– Почему не едет? – Пашке казалось, что самое время начаться чудесам. А тут – обыкновенные ступени.

– Эскалаторы – на других станциях.

Пашка был немного разочарован. Ну да ладно, все чудеса впереди!

Они заняли место в кассу и через несколько минут получили картонные билетики: «Московский метрополитен. Годен на одну поездку до конечной станции». На карточке пропечатан рисунок вагона – похожего на трамвайный, но более приземистого и длинного.

Сами вагоны увидели чуть позже, когда спустились на перрон.

Из чёрного квадрата в конце платформы раздался приглушённый стук, скрежет, чёрный квадрат перестал быть чёрным – из него возникли два светящихся глаза, и на станцию с грохотом влетел поезд. Крестьянин в серой рубахе, стоявший рядом и, так же как Пашка, вытянувший голову в сторону приближавшегося рёва, отпрянул от края. Пашка невольно сделал шаг назад, но его придержал Борис.

– Все пугаются поначалу, – прокричал он сквозь грохот.

Пашка поспешно вернулся на исходную позицию и посмотрел вокруг: никто, кроме Борьки, не заметил его «шваха»?

Людям было не до него. Вагон остановился, двери открылись (сами!), все хлынули внутрь. Жжих! Двери сомкнулись обратно, сдавив парня в белой кепке, замешкавшегося на входе; товарищи весело втащили его внутрь. Двери лязгнули ещё раз: «не зевай», и состав тронулся. Проморгав первую станцию, Пашка с Борисом принялись разгребать путь к выходу: надо же осмотреть как следует все эти подземные дворцы! Не зевай, толкай, выпускай!

Они выбирались на перрон на каждой остановке, а дальше – и вправду разбегались глаза. «Комсомольская» с балконом по всему периметру и табличками «К.И.М.» под потолком, «Красные ворота» с тёмными квадратными опорами, массивная «Дзержинская» с какими-то завихрениями по стенам, запруженный народом «Охотный ряд»… Они бродили по платформам, разглядывая мраморные стены и колонны, светильники на точёных ножках и мозаичные панно. Чудеса, да и только! Сначала Пашку наповал сразила «Комсомольская»: столько там было всяких переходов, и колонн, и балкончиков, и светильников – настоящий дворец! Но когда выбрались на платформу «Красных ворот» и пробежались по шахматным плитам до картины с двумя вождями, он понял: вот где красота-архитектура! Так просто и величественно смотрелся этот чудо-вестибюль с тёмно-красными стенами и потолком-полуцилиндром. А «Дзержинская», а «Охотный ряд»!

На «Кировской» они сгоняли наверх. Конечно, это был двойной расход – опять ведь покупать билеты для обратного спуска! Только разве можно удержаться, не опробовать эскалатор? Пашка ещё на «Красных воротах» направился было к движущейся лестнице, но Борис потянул его назад: «Давай лучше на бульварах поднимемся, это следующая станция!»… И вот они на «Кировской». Борька спокойно шагнул на выезжавшие откуда-то из-под пола ступени, его понесло вверх. Пашка прыгнул вслед и чуть не упал. Схватившись за перила (которые тоже ехали!), он вскарабкался к Борису и крепко впился в поручи. Борька улыбнулся:

– Пару раз проехать – и порядок. Я тоже сначала чуть не загремел.

Мимо плыли плафоны светильников, за которыми двигался второй эскалатор – встречный. Люди на нём глазели по сторонам, оборачивались, улыбались – метро им, по всему видать, также было в новинку. Восклицания, смех, иногда показной страх: «Куда едем, товарищи, прям в преисподнюю?!» – встречный поток бурлил, будто на празднике. Правда, изредка попадались суровые лица, которые косились на возбуждённых соседей с плохо скрываемой неприязнью. Пашка расслышал, как один такой сердитый товарищ буркнул: «Чего кудахтать-то – самое обычное дело! Метро не видели?!»


Последней станцией, на которой они вышли, был «Дворец Советов».

Пашка выкарабкался вслед за Борькой из вагона – и остолбенел. Как всё просто! Длинный светлый зал, колонны со звёздами-лепестками, мягкий свет скрытых ламп. Будто сказочные каменные цветы, каждый из которых поддерживает свод волшебной пещеры. Это посильнее даже, чем «Красные ворота». Ух! Дворец, что говорить. Самая красивая станция «самого красивого в мире метрополитена» (недавно он услыхал эти слова и теперь полностью с ними соглашался).

Народу здесь оказалось поменьше, чем на других остановках. Правда, у противоположной платформы сгрудилась кучка людей в чудны́х костюмах и обувках. Глядели они не по-нашему.

– Иностранная делегация, – негромко проговорил Боря.

Вокруг иностранцев крутилось два фотографа, тоже по виду заграничных. В центре толпы стоял один-единственный русский – высокий лысый человек. Он с чуть снисходительной улыбкой поглядывал на экскурсантов и вещал:

– Глубина залегания на некоторых участках – до тридцати пяти метров, тринадцать станций, длина одиннадцать километров… Метрополитен построен благодаря героическим усилиям метростроевцев, на трудовой подвиг их вдохновляет наша великая партия и во главе её – наш вождь и учитель великий Сталин.

Переводчик лихо барабанил вслед за лысым. Иностранцы вежливо слушали, изредка кивая в ответ на реплики оратора и что-то переспрашивая.

– Коммунисты из США, – проговорил Боря негромко.

– А… – отозвался Пашка. Чудны́е, однако! И – права мама, везде люди живут, даже в Америке…

– Пошли наверх?

– Пошли!

Они поднялись по короткой лестнице, без эскалатора, и вышли через небольшой павильон на бульвар.

Борис почесал макушку:

– Зря мы здесь. Это я сглупил – надо было до «Парка культуры» ехать.

– Почему зря?

– Да вон. – Борис показал рукой вперёд.

Впереди, за дорогой, стоял высокий забор, на котором огромными буквами было выведено: «Вместо очага дурмана – Дворец Советов». За забором виднелась большущая строительная площадка.

– Ладно. Раз приехали, не спускаться же обратно. А по набережной до Кремля недалеко. – Борис показал рукой вперёд. Вдалеке виднелась знакомая по картинкам кремлёвская башня. Ура! – Идём?

– Идём!!

Они пересекли улицу и зашагали вдоль забора.

Борис кивнул направо и очень тихо сказал:

– Взорванный Храм Христа Спасителя. Слышал про него?

Мало. Пашка только видел старые открытки, знал, что храм как-то связан с Отечественной войной 1812 года. Ну, а про взрыв Глафира в школе вещала.

Они сбавили шаг. Борис тихо, почти на ухо, сообщил в нескольких фразах историю собора: манифест Александра Первого, международный конкурс проектов, первоначальная закладка на Воробьёвых горах, выбор места на Волхонке и проект архитектора Тона, многолетняя стройка, участие в росписи знаменитых живописцев: Сурикова, Крамского, Верещагина, Семирадского, Бруни.

В конце забора увидели небольшой помост, около которого собралась толпа любопытных. Бо́льшая часть – молодёжь, но не только: виднелось несколько красноармейских гимнастёрок, белых блузок. С краю пристроилась стайка колхозников. Над помостом висела табличка: «Здесь проводятся политбеседы по сталинскому генплану реконструкции столицы. Ежедневно с 10 утра до 7 вечера».

Рядом с надписью стоял парень в косоворотке и что-то громко выкрикивал.

Подойдя поближе, они услышали:

– Кто хочет узнать о новом сталинском генплане, все сюда! План развития столицы, превращающий её из средневековой деревни в город социалистической культуры!

На дощатой стене было размещено несколько рисунков. Первый, с левого края: излучина реки, стадион, пара прямых проспектов, один из которых пробегает мимо огромного здания с высоченной статуей наверху. Надпись: «Вид с Ленинских гор на Дворец Советов».

На втором чертеже – «Наркомат тяжёлой промышленности». Огромное, действительно тяжёлое здание. А напротив наркомата – знакомое: Кремль, Василий Блаженный. Этот наркомат будет заезжать своим фундаментом на Красную площадь? А может, уже стоит?! Пашка резко обернулся в сторону Кремля. За видневшейся между домами башней (если на картинке верный масштаб) должен был, как гора, возвышаться наркомат. Вроде нет пока. У Пашки отлегло от сердца.

Наконец, третий плакат, самый большой. Тот самый Дворец Советов. Дом-колосс и памятник Ленину наверху.

Комсомолец между тем продолжал речь:

– Широкие проспекты, просторные площади, памятники Революции – вот что такое будет новая столица после реконструкции.

– А ты хто ж такой, ась? – Скрипучий голос принадлежал седобородому старичку из колхозной группы.

Парень засмеялся:

– Я, дедуля, студент. Будущий инженер-строитель. Когда выучусь, поеду на стройку – куда пошлёт Советское правительство. А пока изучаю сталинский генплан, математику, физику, сопромат и другие важные науки… Рассказать вам, товарищи, какой скоро будет… совсем скоро!.. пролетарская столица? А за ней – вся страна? Какие новые, красивые дома для трудящихся поднимутся на месте всякой рухляди?

– А ну-кась… Давай, милай.

Студент опять рассмеялся:

– «Милай» так «милай». А лучше называть каждого из нас – «товарищ»! Потому как жизнь теперь – новая, счастливая, без милых и постылых, без господ и бар. И люди, которые её строят, – тоже новые – товарищи.

– А чего ж у тебя, новый товарищ, рубаха-то не нова – латана? – не унимался дед.

В толпе недовольно загудели. Кто-то крикнул: «Контрреволюция!» Прочие колхозники зашушукались между собой: «Опять Ионыч воду мутит!» и стали потихоньку пробираться сквозь толпу, убираясь прочь от крамольного земляка.

Но дед остался на месте. Парень хмыкнул и сделал знак рукой: «Я скажу, не бойсь!»

– Это, деда, ерунда. И рубахи сошьём, и дома построим. И машины на поля пустим, чтоб урожаи в твоём колхозе были – всем вокруг на завидки. Всё будет!

– А когда ж, милай? – не сдавался дед.

– Всему своё время. Вышел срок – и в твоей деревне собрали колхоз. Правильно говорю?

Ионыч мрачно кивнул: «Было дело!»

– А в этом году срок пришёл нашей столице. Товарищ Сталин, – тут парень перестал улыбаться, лицо приняло торжественное выражение, – постановил: пора появиться новым площадям и паркам, новым улицам, красивым и удобным домам. Но прежде, чем всё это построить, – что нужно сделать, товарищи?