# ОСА: ему 20+, ей 40

Оксана Сергеевна Куценко

Ему 20 +, ей 40. Герой сам с тёплым юмором расскажет о своей первой большой любви к яркой женщине старше его. Вы словно посмотрите красивое кино – романтическую комедию – с настоящим, а не искусственным финалом, таким, какой бывает в жизни, а не в сказке.

Эта история учит и лечит: как самый сложный жизненный опыт переработать в топливо для саморазвития.

Это книга для думающего и чувствующего читателя, который ценит оригинальный сюжет и ироничный язык.

## история, достойная кино

©Оксана Сергеевна Куценко

Все герои – вымышленные. Любое совпадение с реальными людьми является случайным.


Внимание! В книге присутствуют сцены употребления алкоголя и курения. Помните, курение и употребление алкоголя опасно для вашего здоровья! Автор (и герои книги) не пропагандируют вредные привычки, употребление спиртных напитков и девиантное поведение. Относитесь к своей жизни и здоровью ответственно! Книга рассчитана только на совершеннолетнюю аудиторию 18+


## Глава 1. Знакомство моё с вами, моё с ней, ваше со мной, ваше с ней. Интересно, моё и ваше впечатление о ней будут одинаковые или разные?


1


Я учился на звукорежиссёра и в девятнадцать лет попал стажироваться на радио. Нужно было ставить треки в эфир и включать рекламу. Быть на подхвате. Ново, интересно. За неделю я немного освоился, но, конечно, со многими коллегами ещё не был знаком. И с ней тоже.

Коридор делал резкий изгиб, и получался небольшой закуток, в котором можно было схорониться на десяток минут и в перерыве покопаться в телефоне.

Какая-то девушка стремительно вошла в комнату с роскошным букетом роз и со злостью стала рвать цветы и запихивать в мусорное ведро. Часть цветов попадала на пол, часть торчала из бака. По полу валялись лепестки. И когда пик приступа миновал, она заметила меня. Видимо, моё присутствие было для неё настолько неожиданным, что последовавший вопрос звучал с долей наезда и возмущения:

– Что ты здесь делаешь?

– Сижу… У меня перерыв.

Её взгляд смягчился. Видимо пришло осознание, что я совершенно не причастен к её состоянию, поэтому последовало тёплое извинение, которое невозможно было не принять:

– Извини за грубый тон.

– Ничего, видимо что-то случилось…

– Да… Я поссорилась с цветами.


И хотя она обладала фигурой молоденькой девушки, это явно была взрослая женщина. Возраст я не умел определять. Но точно старше меня. Тридцать, наверно… Людей взрослее двадцати пяти я тогда слабо делил на группы.

Она отвернулась, собрала с пола остатки цветов и всё это отправила в мусорку вслед за первой порцией.


– Соня, ты где? – мужской голос в коридоре приближался.

В комнату вошёл ведущий. Знаменитый. Я его знал. Но сейчас уже не помню имени.

Посмотрел на женщину, увидел цветы, торчащие из ведра. Рот его раздражённо сжался, и, ничего не говоря, он вышел так же стремительно, как она вошла.

Женщина развернулась ко мне и, обречённо пожав плечами, объяснила:

– Это были его цветы.

– Я понял.

Любовная драма? А я невольный свидетель.


К концу дня я знал, что её зовут София Осадова. И она ведущая под псевдонимом Оса – первые буквы фамилии. У неё был свой стиль, острый юмор, тонкий, язвительный, жалящий как оса. Так что псевдоним был точным. Её звали Софа, Соня, Софи… кому как нравилось. Я говорил «вы» и никак не называл, потому что мы пересекались редко и только на бегу по коридору.

Общее впечатление я успел составить такое: стильная, женственная, талантливая, яркая, мужская часть коллектива её обожала – и женатые, и неженатые. Она легко общалась с любым человеком, если хотела. Была первоклассным интервьюером, и самые ответственные беседы со звёздами в эфире доверяли ей. Со мной она не общалась. Наши жизненные круги нигде не пересекались. До 10 июля. Это был день моего рождения. И как оказалось, её тоже.


В студию заказали пиццу, её поздравили. О том, что я тоже именинник, никто не знал. Но я и был никто там – временное лицо, которое должно уйти через два месяца восвояси.

Но что-то во мне возмутилось и захотело поздравлений. Поэтому в какую-то паузу я громогласно завил, что это и моя дата тоже.

Софию это привело в восторг.

– Правда? Потрясающе! А сколько тебе?

– Девятнадцать, с сегодняшнего дня. А вам?


Тридцать пар глаз недоуменно устремились на меня…

– Извините… – я понял, что сказал лишнее.

София ободряюще приобняла меня как школьника, ляпнувшего глупость:

– Всё хорошо. Нормальный вопрос. А мне ровно на двадцать лет больше.

– Сорок? – я звучал изумлённо.

И снова тридцать пар глаз недоуменно устремились на меня…

– Мне принять это за комплимент? – София явно забавлялась. – Ну, вообще двадцать плюс девятнадцать равно тридцать девять. Не надо мне прибавлять лишний год. А как тебя зовут?

Я впервые попал в зону её внимания.


– Дима.

– Ага… Дима. Мы все сегодня идём праздновать в караоке бар, здесь недалеко, сразу после смены, в семь. Пошли с нами.

Я замялся. У меня не было денег, а я не знал, во что это мне выльется, и как у них принято. Короче, не хотел попасть в неловкую ситуацию.

– Я всё оплачиваю, всех приглашаю. С вас только настроение и желание попеть и попить. Желательно, и то и другое в меру. – Тогда впервые проявилась её способность «читать» мои мысли и помогать мне преодолевать неловкости.

Конечно, я согласился. А зачем в девятнадцать лет отказываться?

Тем более, что никто меня за стенами работы не горел желанием поздравлять.


2


К слову, в караоке все остальные коллеги по радио благополучно забыли, что у МЕНЯ тоже день рождения, да и вообще забыли, что я существую. Все кроме Софии. Она весь вечер МЕНЯ выделяла, МНЕ наливала, трепала МЕНЯ по плечу и поднимала за МЕНЯ тосты. Меня, меня, меня, меня… в общем, такое личное внимание МНЕ пришлось по душе.

Тот мужик, чьи цветы она выкинула, тоже был. Кидал на неё исподтишка взгляды. И резко отводил глаза, если вдруг она поворачивалась в его сторону. Он был влюблён. Несомненно. А она его отфутболила.

Кстати, может она так МЕНЯ выделяла, чтобы позлить его? Это мне сейчас первый раз пришло в голову, спустя шестнадцать лет. Не знаю… Никогда эту версию не обдумывал и у неё не спрашивал. Но в тот момент мне было так хорошо, что я просто наслаждался.


Она классно пела, классно танцевала. Я даже залюбовался. И поскольку она там была единственной из всей толпы, кто вообще ко мне хоть как-то обращался, то я быстро проникся к ней симпатией.

А почему бы, собственно, и нет?


Немножко обо мне.

Хотя я считаю этот кусок лишним, но учителя литературы любят разбирать внутренний мир героя, и вроде как полагается его раскрыть. Да и вдруг среди вас есть психологически подкованные читатели, которым важно понимать причинно-следственные связи моего поведения. Детство там, юность, отец, мать… Я в них правда так до конца и не разобрался, в этих связях, а в тот момент даже и не задумывался над такими вещами. Но вам со стороны будет виднее. Смотрите.


Отец… Гулял от матери, она его выгнала. У меня ещё где-то три или сколько-то братьев или сестёр. Я даже не знаю кто, где и сколько. И знать не хотел на тот момент. Сейчас, когда я это всё вспоминаю, мне тридцать пять, и некоторое любопытство к генеалогическому древу начало просыпаться. Старею, видимо… Узнаю, может… Ну да ладно… Так про отца. Последний раз я его видел в пятилетнем возрасте. И не запомнил. Есть фотки, но я их не пересматривал. Где он – не знаю по сей день. Хотя сейчас у меня есть все возможности его найти хоть во льдах Арктики, хоть в пустыне Сахара, я не ищу. Откуда такие возможности, узнаете в конце книги, но читайте по порядку, так интереснее. Так вот отец. Детской привязанности к родителю у меня не сложилось. И к слову, я отлично вырос без отца. Так что даже не очень понял, зачем он собственно нужен. Хотя если бы он мне присылал деньги, я конечно бы не отказался. А зачем отказываться?


А тогда моя семья ограничивалась моей мамой и её родней, которую я видел редко и без энтузиазма. Бабушка (мамина мама) была женщина сварливая и меня не особо привечала. Ей больше по душе были девочки, внучки от другой дочери. Там с ними она и жила, там являла миру бабушкино тепло и заботу. Мне доставалось по остаточному признаку – на праздники в виде денежных купюр. Эти рубли целиком принадлежали мне, и я всегда без зазрения совести их тратил, сожалея лишь о том, что их мало. Детской привязанности к семье здесь у меня не сложилось тоже.

Мама… Маму я всегда жалел и побаивался. Она была резкая, говорила то, что думает. А думала она в чёрно-белых категориях: должен – не должен, можно – нельзя, хорошо – плохо.


Должен: хорошо учиться на «три» и «четыре» («пятёрок» не требовала, но была им рада). Должен прибираться в своей комнате раз в неделю. Сам завтракать. Обед и ужин греть в микроволновке. Мыть за собой посуду. В воскресенье и за мамой. Должен сам относить своё грязное бельё в таз для стирки (стоял такой под ванной), куда надо было складывать то, что она приказала складывать. Должен ей звонить на работу в кабинет, когда пришёл из школы, чтобы отчитаться, что я пришёл. Должен не нарушать закон и стричься раз в месяц. Стричься прям должен, потому что её дико бесили отросшие волосы.


Не должен: всё остальное по моему желанию. Она моих желаний не спрашивала и в них не лезла. Мы жили каждый сам по себе в своей комнате. Хотя она жила на работе. А домой, видимо, приходила только из-за меня. Такое у меня сложилось впечатление.


Можно: это всё что должен, и в меру то, что хочется и не запрещено законом.


Нельзя: нарушать устав «должен», а также говорить и спрашивать об отце. Её всю передёргивало от упоминания его имени. И мне кажется, даже называя моё отчество где-то в поликлинике («Дмитрий Сергеевич») она испытывала нечто близкое к отвращению. Такое у меня сложилось впечатление.

Хорошо: это когда я соответствую «должен», дома тихо, я подстрижен, и она может спокойно попить чаю.

«Могу я спокойно попить чаю?» – это была крайне угрожающая фраза, после которой я обычно резко, стремительно, практически молниеносно вспоминал о всех «должен», «можно» и «нельзя» и о том, как мне дико повезло, что у меня есть своя отдельная личная неприкосновенная просторная (кстати!) комната.


Плохо: это когда мама болела и сидела дома. Потому что неуютно становилось нам обоим. Мы не знали куда себя деть друг от друга. К счастью, мама болела редко. Это была крепкая здоровая женщина, которая умерла от инфаркта в шестьдесят лет. В этом году. Может поэтому я сейчас тут сижу и ностальгирую…

Так, значит, мама… Здесь у меня детская привязанность образовалась. Но такая – своеобразная. Подбирать термин не хочу, если вам интересно, займитесь этим сами.

В общем, сильных семейных ценностей и представления о здоровых любовных отношениях у меня не сформировалось. Такое у меня сейчас впечатление, когда я вам всё это целиком пересказал.


Ах, да! Вам, наверное, интересно, а кем же работала моя мама? Инспектор в милиции (потом полиции) по делам несовершеннолетних. Руководитель отдела. Я думаю, этот финальный штрих к её портрету изящно дополнил историю моего детства. Но кстати, она была отличным уважаемым почётным инспектором. И старалась не наказать и запугать, а убедить встать на путь истинный и поговорить по душам.

Ну насколько она вообще на это была способна…


Но, кстати, жалеть меня нисколько не надо. Я парень был, да и остаюсь – общительный, жизнелюбивый, легко завожу новые знакомства, пробивной, умный, хотя и ленивый в учёбе. В школе мне было хорошо. Вопреки болезненному опыту многих людей я учился в дружном классе с отличной главной учительницей. И в начальных классах мне тоже повезло. Там меня называли «Димочка, Димуля», гладили по головке, хвалили – это первые четыре класса. Средние и старшие классы – уже не гладили и не хвалили, хотя иногда тоже было… Но в целом относились дружелюбно и приветливо. Я не затевал драк, не портил имущество, учился сносно и ровно, учителям не грубил и даже порой сам вызывался помочь. В общем, в школе мне нравилось. Я таскался к друзьям в гости, часто у кого-то с чужими родителями делал домашку. Насмотрелся на всякие семейные уклады, на орущих матерей и отцов, отчимов и мачех, то душащих своим контролем, то исполненных пофигизма и вредных привычек, и решил, что мой формат семьи не так уж плох и имеет массу не сразу заметных преимуществ. Я был по-своему счастлив.


В общем, к девятнадцати годам я был парень самостоятельный, активный, открытый новому, легко заводящий контакты, но безденежный. Но для девятнадцати лет – это вполне нормальная история.

А София…

А я о ней сам ничего толком не знал. На тот момент.

Итак, где мы остановились…

Её и мой – НАШ день рождения. Погуляли, поели, попили, попели и разошлись. Потом её не было недели три – видимо ушла в отпуск.

А потом наступила «та самая среда».


## Глава 2.Та самая среда


1


Кстати, на практику на радио я тоже попал благодаря своей коммуникабельности. Часто болтал с одним педагогом, понравился ему, и он меня сюда пристроил мальчиком на побегушках. Чётких обязанностей мне не дали. Тут, там, сям, на подхвате. Но это позволило заглянуть почти в каждый закуток и коморку и хоть парой слов перекинуться практически с каждым сотрудником.

– Надо получить высшее образование! Куда без высшего образования! Вот я тут только и могу сидеть на сквозняке. А если бы у меня было высшее образование… – я пил чай с бутербродами и с охранником, который меня этими бутербродами угощал. И чаем тоже. Было ощущение, что это моя мама переселилась в чужое тело и продолжает увещевательные беседы. Но я к ним привык и покорно кивал головой. Эта была моя цена за бутерброды. Вкусные, надо сказать, щедрые – два слоя ветчины, сыр добротный. Чтобы куснуть, нужно было широко раскрыть рот. Не какая-то там жалкая колбасинка на огромном батоне.


– Вот ты где! Я тебе ищу. – София постучала в окошко будки.

– София, угощайтесь! – охранник стал судорожно стряхивать с груди крошки.

– Я на диете. Мне нельзя.

– Да куда, вы и так тощая, одни мослы.

Абсолютно бесполезные фразы женщине, которая глубоко и искренне страдает из-за пяти воображаемых лишних килограммов. Тем более от обрюзгшего, раскисшего мужичка пятидесяти лет с огромным пузом, с крошками от бутерброда на груди. Я в свои девятнадцать лет это отлично почувствовал. Хотя тогда я даже близко ещё не понимал нас-коль-ко женщина способна страдать из-за пяти лишних килограммов. Особенно из-за воображаемых.


Она позвала, и я полетел.

На бегу дожевал кусок, отряхиваясь и оглядываясь по сторонам, потому что не понимал, куда мы идем, и шёл за ней как на магнит. Выглядела она роскошно, как со страницы журнала.

– Я тебя забрала в свои личные ассистенты. Уговорила Берковского. Ты тут до сентября. Правильно? Пока все в отпусках, я одна не вытягиваю. Поможешь. Я делаю интервью раз в неделю. Вот форма. Это списки фактов, всё находишь в интернете, впечатываешь. Будешь за этим компьютером. Это мой, но я на нём редко работаю. Пароль «оса123», вот на листике прилеплено, если забудешь. Всё просто. Вопросов не задаёшь. Сказала – делаешь. Терпеть не могу, когда меня дёргают по пустякам. Во время эфира с гостем дежуришь на диване. Если накладка, мне там плохо стало, надо выйти, заминка какая-то, садишься за пульт, страхуешь. Завтра постажируешься, всё покажу. Там легко. Ты на кого учишься?

– Звукорежиссёр.

– Да? Я думала ты журналист. Учили вас готовить интервью?

– Нет, я звукорежиссёр.

– А что звукорежиссёров не учат брать интервью? – она выглядела искренне удивлённой.

– Нет, я же звукорежиссёр.

– Зачем десять раз повторяешь? Я уже запомнила, кто ты.

Я почувствовал себя зайцем с длинными ушами. Или ослом. Но решил не заострять на этом внимания. Вообще это размытое животноподобное ощущение рядом с ней будет возникать ещё неоднократно.


– Всё, садись, у тебя два часа. Перед обедом зайду, проверю, чтобы было готово.

Я сел. Уставился в экран, на клавиатуру, потом в лист. Набрал пароль от рабочего стола. С экрана на меня смотрела она в обнимку с толстеньким мальчишкой, который держал на руках кота.

– Это мой сын Кирюша. А это моя кошка Муся, а это я. – И София потрепала меня по волосам:

– Димочка, а зачем ты стрижёшься? Тебе больше пойдут длинные волосы, до плеч.

Я вернулся в памяти в первый класс, когда добрая учительница Мария Викторовна гладила меня по головке и хвалила. Я уже и забыл, как это приятно.

– Мама говорит, чтобы я стригся.

Сам сказал, и сам почувствовал, как по-детски это звучит. И сжался как-то.

– Не сутулься. Держи спину ровно. – И она хлопнула меня по лопаткам.

Всё. Я окончательно провалился в какое-то детское существо. А она, стуча каблуками, вышла и захлопнула дверь.


У неё есть отвратительная, просто мерзейшая привычка – хлопать дверьми. Громко, до звона в ушах. Вообще, у неё много мерзких привычек. Это пусть будет «мерзкая привычка № 1».

При том, что мы были на радио, где, куда ни ткнись, висели таблички «тихо», «соблюдайте тишину», «тихо, идёт запись», «кто шумит, тот останется без премии», «не можешь тихо ходить – летай, но тишину соблюдай». И прочий словесный креатив. А она всё равно ходила и хлопала дверьми. На неё дико ругались и тут же всё ей прощали. Ей вообще всегда все всё прощали. Это её удивительная черта. У неё было много удивительных черт.

Это пусть будет «удивительная черта № 1»: «Ей все всегда всё прощали. На неё невозможно было злиться».

И я тоже потом стану ей всё всегда прощать и просто физически не смогу на неё злиться. Даже когда сильно хотел, даже когда имел полное право.


2


Интернет подвисал, компьютер подвисал, да и я тоже. И делал я эту таблицу в первый раз, но София осталась довольна. Дала пару замечаний, но в целом:

– Молодец! – и она снова потрепала меня по волосам. – Не стриги, отрасти, пока со мной работаешь. Хочу посмотреть на тебя с шевелюрой.

За секунду она выиграла в битву за мои волосы с мамой. Вот так легко. У мамы не осталось ни единого шанса. Я встал на скользкий путь сыновьего неповиновения. Мама ещё об этом не знала, она в это время вела беседы по душам с несовершеннолетними правонарушителями. А я-то уже совершеннолетний, в конце-то концов! Вот именно так я и подумал. Просто героический поступок, я так считаю.


Второй героический поступок за этот день я совершил в ресторане, куда она мне приказала идти с ней обедать. Мой героизм заключался в честной констатации вполне очевидного факта:

– У меня нет денег. Точнее есть, но только мало.

– Я оплачу, я пригласила.

Мне было немного неловко (так, слега, чуть-чуть), но я молодец, смог быстро с этим справиться.

– Бедный студентик. Ну тебе заплатят тут у нас? На радио?


Я вот только не понял – это был искренний интерес или какая-то подстёбка. Но зато наверняка понял в тот момент и на всю свою оставшуюся жизнь, что людям надо сразу чётко говорить про свои финансовые возможности, не стесняясь. Чтобы они не строили иллюзий, и ты не попал в архи-мега-неудобное положение. Лучше оказаться в неудобном положении до заказа в ресторане, чем после него. Вот как-то сразу родилась во мне эта мудрость, глубинная интуиция. И ещё ни разу, кстати, не подвела. Берите на заметку.

– Мне заплатили за июнь немного. Но я купил себе одежду и для компьютера прибамбасы, – начал я смущённо отчитываться. – А за июль заплатят только в августе. И на жизнь в день у меня мало остаётся, на проезд и пирожок там…

Она сидела как звезда телеэкрана. Ногти, бусы, серьги, тени, ресницы, причёска, пиджак на каких-то золотистых пуговицах. И я ей рассказывал, что у меня есть «денежки только на пирожок». Поэтому я гордо выпрямил спину и закинул нога на ногу. Инстинктивно что ли, чтобы хоть как-то, хоть немного себя с ней уравнять.


Она это моментально заметила.

У неё была удивительная способность всё подмечать, самые мелочи. Даже если казалось, что она занята совершенно другим, вообще даже не смотрит в твою сторону. Я у неё этому научился. Назовем это её «удивительная способность № 2: всё, всегда замечать и подмечать, и использовать с выгодой для себя».

– Молодец! Вот выпрямил спину и сразу выглядишь уверенно. Это же абсолютно нормально, что у первокурсника нет денег. (Я был второкурсник, но это неважно). Ты же из небогатой семьи. И ты учишься…

– На бюджете, – зачем-то вставил я. Похвастаться что ли, хоть чем-то. Снова вышло по-детски.

– Молодец! Мой сын ни за что на бюджет не поступит, я даже не надеюсь. Уже с его отцом копим деньги на платное. Ты умница. А что за ВУЗ?

– Кино и телевещания.

– Молодец! Ты – красавчик, умница, общительный, старательный, трудолюбивый. У тебя просто всё есть. Кстати, что мы будем есть? – и она уткнулась в меню. А я почти заплакал от умиления. Так объёмно и масштабно меня вообще никто ещё ни разу в жизни не хвалил. Какое-то одно, ну максимум два прилагательных могли сказать добрых, но сразу пять, нет шесть чудесных слов. Это какая-то фантастика. Поэтому я и запомнил тот день как «та самая среда».


Моя самооценка стремительно поползла вверх и теперь сильно зависела от её слов. Она прицепила ко мне эмоциональный поводок, образно выражаясь.

А я был, кстати, совершенно не против. Пока все люди в моей жизни пытались меня только отцепить. Отец и бабушка вполне успешно это уже сделали. Мама аккуратно, но тоже к этому стремилась. Так что прицепиться к кому-то может и было моей глубинной потребностью. Не знаю. Вы уточните, если интересно, у психоаналитиков, они лучше в этом разбираются.

А я пытался разобраться в меню. И снова решил быть честным. И снова она меня похвалила.

– София, извините, не знаю, что заказать, боюсь, что выйдет дорого. Вам. – «вам» – это я решил ещё раз напомнить, что это она меня сюда привела практически насильно и вызвалась оплатить обед.

– Бери комплексный обед. Вкусно, сытно. Бизнес-ланч который. Я тоже его возьму. Нам два «бизнес-ланча».

Поели, кстати, отлично.

Но больше она меня в обед с собой в тот месяц не брала. Это я так, к слову, вспомнил.


3

София каждый день находила мне кучу мелких заданий, но сильно не обременяла. День мой был наполнен воздухом. Она всюду таскала меня за собой, кроме обеда. Кормить меня за свой счет ей, видимо, больше не хотелось. Или она не желала портить молодого человека, чтобы я не привык кушать за деньги дамы. Не знаю. Я её об этом не спросил. Тогда, конечно, я бы и не решился спросить. А потом, когда мы сблизились достаточно, чтобы задавать такие вопросы, мне хотелось её спрашивать о гораздо более личных и глубоких вещах, а не про обеды в месяц моей стажировки.


День на четвёртый моего ассистирования, в тот момент, когда я старательно вбивал что-то в какую-то очередную табличку, она сидела за моей спиной на сиреневом диванчике и болтала туфлей на пальцах ноги. Не знаю, как это литературно описать. У неё была такая привычка, освобождать пятку из туфли с каблуком на правой ноге, которую она обычно закидывала на левую, и болтать и ногой, и туфлёй, и просто болтать. Вслух свои мысли. Потоком. Но сейчас она уже минут пятнадцать молчала. О чём-то думала.

– Точно! Ну конечно!

Она так неожиданно и громко вскрикнула, что я подпрыгнул на стуле.

– Ты же вылитый Джонни Инджо! А я-то всё думаю, кого ты мне напоминаешь!

– Кто это? – не зная личности называемого, я не мог сразу определиться – гордиться мне сходством или расстроиться. Может урод какой, внешний или моральный… Всё-таки воспитание мамой, которая привыкла всех подозревать, наложило отпечаток на моё мышление: сначала поискать подвох, а уж только потом подумать о чём-то хорошем.

– Ты не знаешь Джонни Инджо!?


Я повернулся, чтобы поддерживать диалог не через свою спину, а глядя ей в лицо. Лицо её было изумлено, ошарашено, в некоторой степени возмущено этим никчемным глупым студентиком.

– Нет, так кто это?

– Это актёр! Гениальный! У него несколько Оскаров. Ты смотрел «Мой любимый дурак»?

Я чувствовал, что ещё одно моё «нет» её разочарует, но мне ничего не оставалось, как снова его произнести:

– Нет.

Она театрально закатила глаза:

– Ты просто обязан это посмотреть. Я займусь твоим кинообразованием!


В дверь кто-то деликатно постучался, и заглянувшая голова, извиняясь, позвала:

– Софа, можно тебя на пару слов.

Она вышла, хлопнув с размаху дверью. Но на четвёртый день я уже немного к этому привык и даже (уже) почти не вздрагивал. Я бы в тот же момент забыл и этого актёра, и этот фильм. Но не тут-то было…

Я почему так нудно и детально описываю этот эпизод, потому что, мне кажется, здесь как раз «собака и зарыта». Что именно в этот момент по-настоящему и

началась

наша

история.


Итак…

На завтра она притащила на работу диск с этим самым фильмом, и весь рабочий день мы с ней вдвоём, устроившись рядом на диванчике, его смотрели. Фильм длится два часа, а смотрели мы его всю смену с утра до вечера. Как такое возможно? Рано удивляетесь, ведь ситуация в том, что мы и за день его посмотреть не успели. Потому что на каждой минуте, после каждой реплики, она подскакивала, нажимала паузу и начинала комментировать. То про биографию актёра – этого Джонни, то про то, как снимали фильм. То про свои подростковые воспоминания, как она первый раз этот фильм посмотрела. То про…


Короче, суть. Она оказалась дикой поклонницей этого Джонни Инджо. Инджо – это псевдоним – его имя, написанное наоборот. Он был, можно сказать, её первой любовью. Она даже английский хорошо выучила только для того, чтобы потом однажды встретить Джонни и говорить с ним, и понимать его. И на журналистку пошла учиться, так как мечтала, что станет суперзвёздной ведущей и однажды возьмёт у него интервью, и он в неё влюбится и на ней женится. Но он в Россию так и не приехал, а она на работу за границу тоже не попала.

– Я даже с мужем своим пошла на свидание только потому, что он мне пообещал достать автограф Джонни. Юра – мой муж бывший – он режиссёр массовых всяких мероприятий, концертов. И он тогда молодой был, но пробивной, и несколько раз входил в группу, которая ставит свет на Каннском фестивале. И там Джонни был номинирован. И Юра сказала, что просто вылезет из кожи вон, но достанет мне его автограф. И достал! Представляешь!


Она светилась как ребёнок. Я на неё смотрел и искренне недоумевал. Такая взрослая тётя, но сущая девчонка. Мне кажется, до сих пор влюблённая в эту звезду. По мне так – ну актёр, ну симпатичный, наверно… Я не мог понять, чем он способен так покорять женщин, чтобы София – эта сияющая звезда (по крайней мере в рамках нашей радиостанции) настолько жаждала его внимания.

– И он достал! Представляешь! Он мне на свидание принёс, показал, подразнил, но поставил условие, что отдаст, только если я с ним схожу на десять свиданий. И только на десятом отдаст. Представляешь! А он Юра, ну такой внешне, не очень. И без этой бумажки с автографом я бы в жизни с ним никуда не пошла. А Джонни там прям написал «Dear Sofia from Jonny Indjo with love». Дорогой Софии, то есть мне, с любовью! Я спать не могла от восторга.

Я молча сидел и кивал. От меня больше ничего не требовалось. Это был день её ностальгии, а я – просто фон для чужих воспоминаний.


И тут меня кольнуло:

– Вы сказали, что я на него похож. Да чем?! – я искренне ничего даже на миллиметр общего не находил.

– Ты настолько похож! Просто у тебя эти волосы дурацкие, короткие. Тебе нужно до плеч как у него. И ухо проколоть. И он весь в жизни такой в браслетах, феничках, такой богемный. Жилетки, джинсы рваные.

Она подсела ко мне почти вплотную и стала разглядывать меня как пластический хирург, который примеряется, в каких местах он собирается клиенту ломать нос и резать лицо. Стало немножко не по себе.

– Я не буду прокалывать уши и носить финики. Не моё.

– Финики! – она заливисто рассмеялась. – Фенички! Это такие плетёные браслеты.

– Тем более, – я сморщил нос. А в душе уже почти знал, что чтобы она мне ни сказала сделать, я всё сделаю. И финики сушёные на себя повешу, и ухо проколю, и волосы отращу до плеч, как ей нравится. И кстати волосы-то я уже и начал отращивать. Это было пока не заметно, но решение в душе принято, и волосяные луковицы старательно втягивали в себя съедаемые витамины, чтобы шевелюра стала длиннее и гуще, чтобы ей понравилось.


Конечно, нравился-то ей этот Джонни. Но раз я так на него похож (по её версии), то может и мне кусочек обожания перепадёт, с барского стола так сказать. Я был не против.

Но я тогда всё это сформулировать не мог и даже не понимал, что там в глубине меня происходит. Просто тянулся к ней как цветочек к солнцу. Уж простите за эту наивную и затасканную метафору. Но в жизни вообще большая часть историй наивны и затасканны. Ну и что… Пускай. Со мной это было впервые. Для меня это была совершенно новая и непознанная сфера.


Вообще-то шёл рабочий день. Но как-то мы умудрились так вот весь день даже ничего и не делать, а только обсуждать её кумира. Я не особо тогда и понимал, что у неё за должность, и кто она тут такая. Мне здорово, никто не ругает, претензий нет. Я-то что, какой с меня спрос? А ей значит так можно было, раз она так делала…


На следующий день (четверг) до обеда пришлось поработать. Было совещание, потом у неё эфир – интервью с каким-то актёром сериальным. Я бегал с листочками, приносил воду газированную, что-то кому-то передавал и просто «сидел на подхвате». А после обеда она снова засадила меня досматривать фильм. Дело шло быстрее, чем накануне. И мы одолели двадцатиминутный финал (нудный для меня до невероятия) за час. Отличная скорость, я считаю, в сравнении с первым днём.


А в пятницу она торжественно и благоговейно положила передо мной главную реликвию своей юности – листок с автографом Джонни Инджо. Он был заламинирован и вставлен в альбом для рисования – альбом, посвящённый этому кумиру. Все листы были исклеены вырезками из газет и журналов. Его фотки, кусочки интервью. Вокруг нарисованы фломастерами и ручками сердечки, девчачьи формулы любви типа «Соня + Джонни = любовь», «София + Джонни = свадьба» и др. В одном месте была вырезка из журнала, где актёр обнимает какую-то актрису или фотомодель. И приклеена поверх её головы – фотка Софии.

– Мне тут шестнадцать. Похожа? – и она наклонила голову в бок как на фото.

– Вообще не изменились, такая же, – я сказал чистую правду, так оно и было. Есть люди, которые очень сильно меняются со временем. А она нет. Её фотки в шестнадцать, и в двадцать (она мне такую тоже показала) и сейчас (в тридцать девять, как мы помним) она – одно лицо. Видно, что становится старше, но черты нисколько не меняются.

– Ооо, да как ты умеешь делать комплименты! Талант обольстителя у тебя, – она ладонью толкнула меня в плечо. И я покраснел на максимальную свою степень смущения, на какую моё лицо было способно.


– Отрасти волосы, ну пожалуйста, я очень хочу посмотреть, – она как будто просила меня. Даже неловко стало.

– Хорошо, – я-то внутренне уже давно согласился.

– И давай тебе проколем ухо! И серьга нужна маленькое колечко, вот как тут у него, – и она стала листать страницы альбома, пока не нашла нужную фотографию.

– Это больно? – я не мог сказать ей «нет». С такой надеждой она меня просила об этой маленькой прихоти.

– Чуть-чуть. Но сейчас прокалывают пистолетом. Быстро. Чик и всё. И давай за компанию я себе тоже проколю. Я всегда хотела на одном ухе две дырки или даже три, чтобы несколько сережёк в ряд вешать. Но боялась. А так вместе. Классно! – и она довольная хлопнула в ладоши. – Решено, сегодня после смены. Через полчаса пойдём. А куда?

И она посмотрела на меня. А я откуда знаю? Это не моя идея.


София, воодушевлённая своей придумкой, пританцовывая, вышла из комнаты, конечно же долбанув дверью так, что кто-то крикнул в коридоре: «Соня, да твою ж мать, да сколько можно…»

– Тссс, ну не ворчи, тебе не идёт… – и какой-то ещё мужчина покорно сдулся под её взбалмошным взглядом.

Я откинулся на спинку дивана и внутренне стремительно смирялся с тем, что теперь я буду с волосами до плеч, серьгой в ухе, рваных джинсах и фенечках. Куда-то меня несло. Начиналась какая-то совершенно новая глава моей жизни. Неведомая и фантастическая.


## Глава 3. Любовь, бохо и ни капли сожаления.


1

Я посидел на диване. Потом посидел на стуле. Потом посидел на подоконнике. В общем, был безумно занят работой. А потом в кабинет постучали и позвали меня к директору. Всегда как-то волнительно, когда вызывает начальство. Повода два – или ругать, или нагрузить работой. И то и другое сопровождается рядом не самых приятных эмоций. Ах да – есть третий повод – похвалить. Но такой вариант я не рассматривал.

Но я не всё просчитал. Ещё есть четвёртый вариант. Он со мной и случился.


Берковский (не помню его имени, отчества – все его называли только по фамилии), покашливая и потирая лысину, протянул мне конверт:

– Это премия. У тебя, конечно, мизерная зарплата. Но ты и не штатный сотрудник, сам понимаешь. Оставить я тебя не смогу здесь дальше, мест нет. Только как договорились, на лето, пока основные сотрудники в отпусках. Но отзывы о тебе хорошие. София Алексеевна тебя хвалит. Поэтому на следующую практику тоже звони, запишу. Ты же через кого попал к нам?

– Олег Борисович Тропинин. Мой преподаватель.

– Ааа, Олежа – мой однокурсник. Отличный человек. В общем, вот конверт. Никому не говори. А то народ любит друг другу заглядывать в карманы, а потом обиды, претензии.

Прямо тут в кабинете открывать и пересчитывать я постеснялся. Поблагодарил и ушёл в туалет, чтобы в блаженном одиночестве насладиться финансовой свободой. Оказалась сумма равная моему доходу там за месяц. Короче, очень круто!


В приподнятом (оно и понятно) настроении я вернулся в кабинет. София уже переобувалась в уличное:

– Я узнала, где тут рядом приличное место, где прокалывают уши. Серьги медицинского сплава. Будешь меня подбадривать, когда я испугаюсь и разревусь.

Я просто на сто процентов был уверен, что это она подсуетилась, чтобы у меня оказались деньги.

– Спасибо за премию.

– Тебе дали премию? – она идеально отыграла эмоцию удивления.

– Да это же вы. Ну ладно.

– Понятия не имею, о чём ты, – она улыбнулась и пожала плечами. Телом подтвердила эту версию, но на словах отрицала все последующие годы. – Надо же, какое счастливое совпадение! Такая удача как раз, когда мы собрались тебя украсить.


Это был ценнейший жизненный урок – как оказать помощь, не унижая человека. Мне даже кажется, что это не деньги Берковского или радиоканала, а просто её личные, из кошелька. Достала свои кровные купюры, сделала конверт, вложила, директору вручила с подробной инструкцией что и как, а потом недоуменно жала плечиками и ласково улыбалась. Другое дело, что надо иметь такое влияние на директора и такие отношения с ним, чтобы он был готов подыграть и поддержать какого-то непонятного мальчишку.

Я смущённо улыбнулся. Она смущённо улыбнулась. Мы оба всё поняли, но деликатно закрыли тему. Такое потом между нами неоднократно повторится: разговор молчаливыми смущёнными улыбками.

Такая она странная. Шумная, яркая, непредсказуемая. Иногда кажется, что ей глубоко на всех плевать, и мир вертится только вокруг неё. А потом случаются эти мгновения тонкой заботы, нежного внимания к хрупкости чужих эмоций.

Хотя, долой лирику. В сухом остатке, она это делала, чтобы меня украсить так, как ей придумалось, взбрело в голову. Я не сильно, конечно, сопротивлялся. Но и она не сильно интересовалась, чего я сам-то хочу. В общем, эгоистичность всё-таки была её яркой чертой. Но как я уже говорил, у неё была удивительная черта № 1 «ей все всё всегда прощали». Её эгоизм и взбалмошность тоже. Она была в них так очаровательна.


Мы прокололи уши. И я себе с серьгой даже понравился.

Странно, не по плану. Но я почувствовал вкус спонтанности, этой игры с возможностями. Вспомнились слова мамы: «Можно всё, что не нарушает закон». На самом деле – куча всего, просто бескрайнее поле. Правда для многого нужны деньги. Так я готов работать в этом направлении. Только надо найти – где?


Серьга у меня теперь имелась, а рваных джинсов не было. И мы пошли за джинсами. Она привела меня в какой-то магазин неподалеку. Как модница, София знала все близлежайшие закутки и быстро выбрала три варианта штанов. Все три смотрелись странно, и она велела мне купить самые странные.

– Так непривычно, мне неудобно, – я сомневался вслух.

– Привыкнешь. Просто фасон новый для тебя, телу необычно. Неделю походишь и потом подумаешь: да как я вообще раньше мог носить что-то другое, как вообще мог жить без них.

– Ха, вряд ли, – я был полон скептицизма, но из магазина вышел сразу в обновке. Продавщица предусмотрительно срезала бирку.

Но всё так и оказалось. За неделю я настолько сроднился с этими рваными штанинами, что реально не мог понять, как раньше носил что-то другое. Для сравнения влез в свои старые джинсовины, и до чего же они мне показались неудобными.

Что ни говори, а чувство стиля и понимание качества вещей у Софии было отменное.


Для большего сходства с Джонни Инджо мне требовались ещё длинные волосы (но тут ускорить процесс не представлялось возможным, только терпеливо ждать) и фенечки с браслетами. И мы затащились в какой-то восточный магазин с фигурками, которым надо тереть пузо в ожидании изобилия, бусами и благовониями. Ароматические палочки заполняли целый прилавок, и воздух являл собой смесь всего в таком концентрате, что я закашлялся. Сзади журчали мини-фонтанчики, что-то позвякивало. В такой обстановке я вообще не мог ни на чём сосредоточиться. И София что-то там сама выбрала и нацепила мне на руки.

Я отдал деньги, сколько сказали, и побыстрее выскочил на свежий воздух.

На руках у меня в несколько рядов были деревянные бусины, какие-то камни (эти к деньгам, эти усилят твою харизму, а эти сделают твоё энергетическое поле более мощным, для лидерства). Ещё на пальце оказался перстень. В жизни не носил колец. А тут сразу такой гигант.


– И ремешок к часам тебе надо поменять. А сами часы симпатичные, мне нравятся. А вот футболка сюда совершенно не подходит.

И мы зашли ещё в какой-то магазин. Но ей ничего не понравилось.

– Всё не то. Точно, придумала. У меня у сына куча футболок, надарено, отец ему из поездок привозит, а Кирюха не носит. Там много классных вещей, таких вот в твоём стиле, бохо.

Ага, оказывается у меня теперь и стиль свой есть – бохо. Надо будет разузнать, к чему ещё стоит морально готовиться.


– И бороду не брей. Усы брей, а на подбородке чуть- чуть пусть отрастёт. Нужна будет такая маленькая полосочка волос. Тебе пойдёт. Я прям вижу, – и она аж взвизгнула от удовольствия.

Я же никакого удовольствия не испытывал. Устал и очень хотел домой.

Поехал на метро в свою сторону, а она куда-то пошла по улице, сказала, что у неё встреча.


В вагоне, на эскалаторе на меня поглядывали. Девушки, симпатичные. Я стал как-то выделяться. Странное ощущение. Мне хотелось скорее снять всю эту лабуду с себя, кольцо из уха, но я удержался. Пара бабок и мужик посмотрели явно неодобрительно. А какая-то дама, наоборот, подняла палец вверх – типа классно – и поддерживающе улыбнулась. Я впервые ощутил на себе, что значит «расколоть аудиторию», «поляризовать мнения». Одним очень нравится, другим – категорически нет. И кажется, что ты в эпицентре событий, хотя большинству глубоко всё равно, кто ты, какой ты и куда едешь, лишь бы их не трогали.

Какие-то новые впечатления. И это ещё волосы не отрасли. То-то потом будет…


Дома я минут двадцать разглядывал себя в зеркало. Потом карандашом нарисовал себе волосинки на подбородке, пытаясь представить, как это будет («узкая полоска, тебе пойдёт»). Как-то не смог представить. В плане стиля фантазия у меня тогда совсем ещё не работала.

Кстати, забегая вперёд, скажу, что я так и остался в стиле бохо на все последующие годы. Сейчас мне тридцать пять, и я сижу с браслетами на руке и двумя перстнями. А пока мне девятнадцать, и к приходу матери я все эти фенечки снял, джинсы спрятал. Но серьгу мама, конечно, увидела.

Скривилась, побубнила, но в итоге махнула рукой – «дурь всё это, зимой сними, а то ухо отморозишь».

Интересная версия. Но моя мама умела выдвигать интересные версии. Никогда не угадаешь, что она может предложить в качестве опасного обстоятельства. Я уже давно привык не обращать никакого внимания на её мрачные предсказания. Никогда они не сбывались.


2

На следующий день София действительно притащила стопку футболок. Забавные, с цитатами из мультиков, сериалов, приколами. Отдала мне все. Одну заставила надеть сразу. И прямо на мне на рукавах выстригла несколько дырок.

И тут стало совершенно очевидно, что я – игрушка, дизайнерский проект. Она увидела меня как манекен, и ей стало интересно поэкспериментировать, что-то создать из этого юного парня. Просто потому, что ей так захотелось. Про себя она мне многое рассказала. Но обо мне ничего толком не спрашивала, не знала, и как будто и не хотела узнать.

Но я не смог ни обидеться, ни разозлиться, ни прекратить, ни возмутиться. Я просто решил сам пойти навстречу:

– А я мечтаю стать звукорежиссёром знаменитым и записывать звёзд. И чтобы мои аранжировки стали самыми крутыми, и знаменитости в очередь стояли ко мне.

– Мммм, – она сощурилась и разглядывала меня. Как швея на примерке.

– А моя мама – инспектор по делам несовершеннолетних. Мы с ней вдвоём живём. Отца я не помню, давно ушёл.

– Ещё тебе нужно носить ремни на джинсах, с бляхами крупными, массивными, – она продолжала меня оглядывать, дорисовывая что-то в своём воображении.

– А ещё я мечтаю объездить все страны, Венецию хочу увидеть.

– Я была в Венеции. Там здорово. Но я всё время боялась утонуть. Я плохо плаваю. А ты умеешь плавать?

– Да, умею. Ещё умею брейкданс танцевать, стойку на голове делать.

– А сейчас занимаешься?

– Нет.

– А почему?

Получилось! Она начала спрашивать! А я так хотел ей всё о себе рассказать. Хотел оказаться для неё интересным. Я много говорил, больше, чем подразумевали её вопросы. А потом я пошёл и набрал в видеопрокате всё, что там было с этим Джонни Инджо. И всё пересмотрел. По полночи смотрел, преодолевая сон. А потом ей рассказывал и хвалил этого актёра. И поймал себя на том, что пытаюсь копировать его ужимки, жесты, выражение лица, улыбку уголками губ. Чтобы ей понравиться.


Чтобы

ей

понравиться.


Я боялся это произнести, но думаю, вы всё уже сами поняли: я влюбился. Первый раз в жизни.


3

– Я оформила командировку, и мы на три часа совершенно законно слиняем смотреть кино. После обеда уйдем и с концами, потом – по домам.

Шла последняя неделя августа. Моя последняя неделя здесь на радио. Что будет потом, я боялся думать. Не хотел даже представлять тот день, когда мне не нужно будет (точнее нельзя) прийти сюда, в её кабинет и сидеть с ней на одном диване, и слушать её болтовню.

– Вышел новый фильм с Джонни Инджо, – щебетала она, что-то ища на столе в своём вечном бардаке.

«Само собой, с кем же ещё», – тоскливо подумал я и весело улыбнулся:

– Конечно, здорово!

И мы пошли в кино. Ели попкорн, смеялись. Отличный фильм. Правда, без лести, объективно. Даже можно пересмотреть. Так с ней и решили, что в четверг пойдём снова. На улице она помахала мне рукой и пошла в свою сторону. А я стоял и смотрел ей вслед. Смотрел, смотрел, смотрел…

А что я мог?

Я чувствовал, что это просто совершенно немыслимо ей в чём-то признаться. А признаюсь, и что дальше? Разница в возрасте, в статусе, в смелости, в деньгах… Что я ей могу дать? Я впервые в жизни совершенно отчётливо понял, что женщине нужно что-то давать. Иначе чувствуешь себя полным ослом. Тоска и беспомощность – два моих главных чувства в тот момент. И оба – крайне неприятные.

Я даже решился на разговор с директором.

Я даже согласен был на роль охранника или курьера.

На любую. Нет, на уборщицу всё-таки не был согласен, как-то совсем не статусно, если я хочу нравиться Софии.

Но Берковский подтвердил то, что говорил ранее: «Мест нет, ничем помочь не могу. Буду иметь вас в виду. На лето приходите снова. Летом возьму».

Пожали друг другу руки, и я грустно продолжил вбивать нужные таблички на компьютере, надеясь, мечтая увидеть в ней хоть каплю сожаления, что я ухожу. Хоть маленькую грустиночку, ну пожалуйста… Ни-че-го. Такая же весёлая, лёгкая, искрящаяся.

– Значит сегодня твой последний день у нас, завтра на учёбу? Давай отпразднуем пиццей.

Отпразднуем? Я плакать готов от отчаяния, а она называет это «праздновать». Заказала три пиццы, позвала ещё несколько ребят, с которыми я больше всего пересекался. Тогда я понял, что у меня есть суперспособность – выглядеть легко, весело и непринуждённо в тот момент, когда от тоски хочется выть. Не знаю, где и когда мне эта способность сможет пригодиться, но она точно во мне есть. Никто ничего по мне не понял. И она ничего не поняла.

17:56

17:57

17:58

17:59

18:00

– Пока, удачи на учёбе! Рада была познакомиться, – она грациозно взяла сумочку и без тени грусти и сожаления куда-то упорхнула. Громогласно хлопнув напоследок дверью. Как обычно.

Как обычно… Теперь всё снова будет как обычно…

Я поехал обратно в свою обычную жизнь. Которая у меня было до знакомства с ней. Только я уже не мог жить как раньше.

И мне совсем не понравилось быть влюблённым.

Никакого удовольствия.

Вот ни на грамм.

Отстой…


## Глава 4. Начало моей карьеры и конец моих иллюзий.


1

На следующий день я пришёл на пары в свой институт. Состояние разбитое. Утром немного посомневался насчёт одежды, но решил пока продолжить линию Джонни Инджо, тем более что я уже как-то и привык ко всем этим висюлькам и дыркам. Волосы отрастали, но она этого не увидит. Хотя отрастали они для неё. Глупое чувство.


Однокурсники – наивная молодёжь девятнадцати лет (я сам когда-то таким был, до Софии) встретили мои модные перемены с энтузиазмом. Объявили меня богемой и коллективно решили, что именно так и должен выглядеть крутой звукорежиссёр. В общем, не зря всё это, видимо… Приятный бонус в виде внимания девчонок, ароматное послевкусие после основного летнего блюда.

Я, вальяжно развалившись на скамейке, говорил о том, что это всё влияние раскрепощающей практики на радио, что я теперь часть творческой элиты, и что как это вы не видели фильма «Мой любимый дурак», и эх вы, и о чём тогда вообще с вами разговаривать, и что всем обязательно нужно пойти на его новый фильм, который как раз сейчас идёт в прокате, и я его уже два раза видел, потому что я-то понимаю толк в искусстве в отличие от некоторых, и если вы хотите состояться как личность и профессионал, то нужно выбрать себе ролевую модель и следовать за нею…. И ещё много чего глупого с умным лицом и загадочной улыбкой уголками губ, как у этого проклятого Джонни Инджо… Прицепился ко мне как банный лист, присосался как пиявка, ролевая модель, понимаете ли… Это я думал, но вслух не говорил.

После пар все вместе повалили в этот самый кинотеатр, сидели на этих же самых местах, смотрели этот же самый фильм (действительно чудесный, надо быть справедливым к своим врагам), что и с ней, но только без неё. В общем, я страдал.

Страдал

фирменно,

с душой,

старательно,

как и подобает парню с серьгой в ухе, волоснёй на подбородке, дырками на джинсах и футболке, в жилетке (да, по её совету я прикупил кожаную – замкожа, конечно, только на такую денег хватило – жилетку, и ремень тоже прикупил, с большой бляхой, как она и говорила), и с перстнем на пальце. К перстню я дольше всего привыкал, самая бесполезная и неудобная вещь. Но как без него – уж если играть в богему, так до конца.

Потом болтались по улицам, сидели на поребриках с чипсами, все друг с другом флиртовали, гоготали, обсуждали чушь… А я с поволокой грусти в глазах смотрел вдаль и продолжал тайно страдать, чем добавлял себе таинственности и привлекательности в глазах однокурсниц. У нас в группе было пятнадцать парней и семь девчонок. Конкуренция. И я быстро стал лидером благодаря тому, что София над моим имиджем так удачно поработала. Со мной заигрывали, мне строили глазки, меня гладили по руке и заискивающе улыбались. А я был со всеми вежлив, никого не отталкивал, но и не приближал, чем видимо только разжигал ажиотаж. Это мне доставляло тайное удовольствие, поднимало мою самооценку, но нисколько не делало меня счастливее.

Так прошёл месяц.


Иногда я после занятия выбирал дальнюю извилистую дорогу, чтобы пройти мимо радио, мимо входа, в который как солнце вплывает она, где хлопает дверьми и качает туфлёй на ноге и болтает с кем-то другим, но не со мной.

Обидно как-то…

Думайте, прежде чем влюбляться! Неблагодарное это дело. Никакой перспективы, одно разочарование.

И стало так себя жалко, прямо до соплей.


Я решил, что надо усилием воли закрыть эту историю. Перечислить себе все плюсы летнего опыта, взять всё лучшее с собой в будущее и закрыть эту тему.

Итак, плюсы того, что я пережил:

Первый плюс: я сменил имидж, и это мне явно добавило статуса и авторитета среди парней и стало катализатором для усиления женского внимания.

Второй плюс: познакомился с потрясающей женщиной, и теперь у меня есть планка «дамы сердца», ниже которой я опускаться не хочу. Что одна что ли на свете такая София? Я теперь крутой богемный парень, найду другую рано или поздно.

Третий плюс: я получил опыт работы на радио, завёл знакомства профессиональные, учусь на бюджете, и для парня девятнадцати лет вполне себе успешен. Не надо, конечно, на этом останавливаться, но хорошо же ведь всё, объективно хорошо.

Четвертый плюс… Четвертый плюс… не нашёлся.

Вывод: главное значение этого лета – мне подобрали стиль в одежде и имидж. И мой опыт наглядно показал, что человек, который чем-то выделяется – действительно выделяется. Иное отношение, иное внимание, иные ожидания. И быть этим выделяющимся – это отдельная работа. Не каждый сможет выдержать такое пристальное внимание, ощущение своей особенности. Вот София – она шла по коридору, и все оглядывались. Ни одного равнодушного человека не оставалось. И как ей было в этом? Отлично… Шла себе дальше в своих мыслях.


Я сначала сжимался, ёжился, потом обвыкся, а сейчас даже не замечал, что на мне надето, как на меня смотрят. Я просто так жил. Поначалу я злился на себя, что согласился стать манекеном, эскизом чьих-то фантазий. Но теперь был благодарен.

Искренне.

Почти искренне.

Если честно, внутри меня ещё шла борьба злости на себя и на неё с благодарностью. В зависимости от погоды и общего настроения – перевешивала то одна, то другая сторона. Баланса пока не наблюдалось. Но я к нему стремился. Точнее решил стремиться.

И старательно стремился ещё месяц.


Дано: сентябрь + октябрь = стремление взрастить благодарность.

Итого: «я тоскую, как и прежде. Крылья мокрые надежды Я расправить всё пытаюсь… Как в своей любви я каюсь…». Вот под эту рок-балладу я делал лабораторную по физике звука, когда во мне перевесила злость на себя и в какой-то переломный момент трансформировалась в желание действовать.

Ну, и что?!

Ну пускай разница в возрасте, ну пускай – разница в положении.

А что я теряю, если признаюсь?! А ничего собственно! В конце-то концов, мужик я или не мужик!

Ну надо же что-то сделать, чтобы потом знать, что я всё, что мог – сделал.

Вот пойду к ней и всё скажу!

Да! Пойду и всё скажу!

Вот такая уверенность в себе, переходящая в самоуверенность и куча восклицательных знаков!!!!!

Вот такая куча:

!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!

Ну ладно, чуть поменьше

!!!!!!!!!!

Небольшая такая кучка. Но уже не страдания.

Пойду помоюсь и пойду всё ей скажу


2

Пойду!

Пришёл…

Стою у входа на радио, переминаюсь с ноги на ногу и буксую…

Дома всё рисовалось как-то бодрее и увереннее…


Я позвонил в домофон, дежурил знакомый охранник. Разулыбался, хлопал меня по плечу, жал руку, стал предлагать чаю. Я попросил позвать Софию Алексеевну, а сам весь дрожал. Бред какой-то, зачем пришёл, что скажу?

Она вышла минут через двадцать. Я увидел её – такую красивую, такую яркую, такую эффектную – и понял, что

НЕ

СМОГУ

ей ничего сказать, хоть режьте меня. Но она стояла передо мной и ждала:

– Привет, Дима. Какими судьбами?

– Пришёл показать прическу, волосы отрасли, – глупость, да… А что я ещё мог сказать? Интересные вы такие, посмотрел бы я на вас на моём месте.

София загорелась:

– Как тебе здорово, ну! Как я и говорила, просто отменно! Но куртка эта сюда не идёт. Где её взял?

– В секонде, – это была правда.

– Ты можешь подождать полчаса? Мне надо там договорить с человеком, и я бы тебя сводила в нормальный секонд. Покажу, что тебе надо искать. Ну, красавчик! – и она довольная, ощупывая меня и осматривая, обошла вокруг:

– Отлично, отлично… Так, а ремешок на часах так и не поменял. Надо поменять!

– Хорошо, поменяю, – я был покорен и безропотен. Она могла делать со мной всё, что ей взбредёт.


Я подождал в будке охранника полчаса, ел его бутерброд, пил чай, стряхивал крошки и слушал лекцию про важность высшего образования. Немного эффект дежавю (вторая глава, если вы забыли).


А потом пошёл с ней в секонд какой-то, в подворотне, во дворе-колодце. Выбрали куртку, странную и дешёвую, но для меня всё равно дорогую, я отдал почти все свои деньги. София была довольна. Она снова ничего у меня обо мне не спрашивала. Поэтому я сам всё рассказал: что мой стиль понравился однокурсникам, что я теперь парень нарасхват, и все девчонки от меня млеют (хотел вызвать её интерес и ревность, но, видимо, не сработало), что учиться мне нравиться, но хочется работать, потому что нужны деньги, а брать у мамы и нечего, и надоело, и что не может ли она мне что-то подсказать с работой, кому-нибудь меня порекомендовать.


Вот как-то так само сформулировалось, вышло гладенько, естественно. Хотя я заранее об этом не думал. И она сказала, что да, подумает, кому позвонить, кого попросить. Очередной раз она изумилась, что я не журналист, а звукорежиссёр. И мне пришлось повторить это раза четыре. А потом я записал ей на листке свой номер телефона и сотовый, и домашний и большими буквами «ДИМА – ЗВУКОРЕЖИССЁР, 2 курс», чтобы она не искала мне должность журналиста. А то, кто её знает, что у неё там в памяти останется, у этой ветренной поклонницы Джонни Инджо.

– А можно ваш номер записать, чтобы, когда будете звонить, я понял, что это вы, перезвонил там… ну это… – я, наверное, был красный как помидор, самый зрелый помидор, какой можно себе представить, вот просто алого цвета.

Она написала мне свой номер. Я ликовал, и от этого краснота только усилилась. У меня, наверно, даже поднялась температура.

Я поблагодарил, мы попрощались, и я понёс листочек с её номером как священную реликвию. У меня началась паническая атака, что я могу его потерять. Поэтому я примостился на скамейке в сквере и переписал этот номер в пять или шесть разных мест. В каждую тетрадь, которую нашёл в рюкзаке и на отдельные листы. Один сунул в карман джинс, другой – в куртку, третий – в кошелёк. Не смогут же все сразу потеряться.

Ни один не потерялся.

В этот вечер я не страдал. Я был на вершине блаженства.


Куртка после секонда воняла им ещё месяц. Что я только не делал: и на балкон вывешивал, и снова вывешивал, и, собственно, только это и делал. А как ещё можно вытравить запах из кожаной куртки? Я не знал никаких способов. Псевдокожаной, конечно, за такие деньги…

Но мама в итоге чем-то её напрыскала, что-то там сделала, и вонять перестало. Маман смирилась с моим новым имиджем и даже дала денег на шарф и шапку, чтобы были в едином стиле. Только уточнила, не начал ли я курить. И когда узнала, что нет – дала ещё одну купюру сверху. Поощрила, так сказать, за ведение здорового образа жизни. Мне кажется, в целом она была довольна тем, какой у неё вырос сын.


Какой из всего этого можно сделать позитивный вывод?

София нашла мне работу!

Позвонила через два дня (если бы она не позвонила сама, то я собирался позвонить через три) и сказала, что её бывший муж (режиссёр культурно-массовых мероприятий) добирает ассистентов на выходные дни, студент ему подойдёт. Дала его номер, сказала, что сказать, и пожелала удачи.

Романом и любовью тут и не пахло. Но появился шанс на подработку.

Итак, позитивный вывод. Надо быть понапористей, и что-нибудь хорошее получится – ни одно, так другое. Всяко лучше, чем лежать дома на диване и страдать.


3

После вальяжного расслабленного лета на радио я ошибочно решил, что все работы так выглядят. Ты, не торопясь, что-то делаешь или ничего не делаешь, заводишь приятные знакомства, страдаешь от любви и бесконечно попиваешь чаёчки и кофеёчки в рабочее время.