# Дамасский меч

Денис Морозов

В деревне живет герой войны Ашир Дадамухамедов – кавалер орденов и местный чемпион по самогону. Его сын Алик стыдится отца, пока не нарушает запрет на загадочный меч-талисман. Наказание, побег через забор и неожиданная поездка в музей меняют всё.

За час в маленькой комнате ветеран рассказывает правду о реликвии: концлагерь-мышеловка на Кавказе, пьяные "соревнования" на реке смерти, бой с овчаркой-убийцей, дамасский клинок из речного дна и путь до Берлина. Один меч – вся жизнь.

Военная драма о цене героизма, сыновнем прощении и стали крепче немецких сабель.

## Запретный талисман

В деревне всегда наперечет знают своих знаменитостей от кавалеров орденов до пьяниц и драчунов. Знали все и Аликова отца, в котором прекрасно уживались три названных мною качества, вызывая у односельчан одновременно гордость, удивление, жалость и возмущение. С Аликом Дадамухамедовым я дружу давно.

С войны отец Дадамухамедова вернулся с обрубком запястья левой руки. Он привез огромный узорчатый меч старинной чеканки, и на таинственный вопрос односельчан, почему-то назвал его талисманом своей жизни. Любопытные вскоре успокоились, а хозяин и не напоминал о своём странном трофее. Все пацаны завидовали, Алику теперь у него есть, такая штуковина, о которой можно только мечтать. Но зависть оказалась преждевременной.

Отец приколотил меч на ковер у кровати и пояснил сыну, что наложил табу на эту реликвию, чем внес явные плоды разочарования в романтичную душу Алика. В довершение всех бед, он пригрозил сынишке, что если тот нарушит запрет и возьмет меч, то получит порцию ремня по одному месту…

Однажды Алик яростно рубил хворост топором, который годился всем деревенским топорам в прапрадедушки, а я подкладывал ему готовые охапки сушняка, чтобы быстрее выполнить задание матери и смыться на озеро, погонять чаек. Вязанка соломы таяла, когда от сильного удара «прапрадедушка» развалился пополам.

– Ну вот! – возмутился Алик, – чёрта с два теперь по купаешься. Сколько раз просил мать купить новый топор? Чем теперь рубить?

– А ты возьми меч! – посоветовал я.

– Отец заругается!

– Трусишь!

– Я, а вот и возьму!

Через минуту Алик уже примерялся отливающим зловещей синевой мечом к пучку прутьев на чурке.

– На всякий случай я отошёл подальше.

«Бах, бах» – зачастил Алик. Может так никто и не узнал бы про нашу проделку, если бы не отец.

Внезапно Алик замер, и я инстинктивно оглянувшись, увидел его отца, на лице которого заходила туча. Только секунда потребовалась мне, чтобы я с ловкостью кролика, сиганул через забор, ободрав живот и коленки, а вослед неслись Аликовы вопли: «Не буду больше, не буду, а…»

Ночевал Алик у меня, а наутро его забрала заплаканная мать.

## Герой с изъяном

С тех пор Алик волчонком смотрел на отца, который почему-то вдруг запил и подрался с тремя приезжими строителями, которых по выражению участкового «уработал» крепко.

Нам довелось увидеть только финал этой драки, когда Дадамухамедов обрабатывал культёй третьего строителя…

– Я тебе, шкура, покажу безрукого! – покрякивал он, после каждого удара, и сам норовил поддеть посильнее.

Четверо мужиков кое-как скрутили его и повели домой, а он плакал пьяными слезами и кричал, что какая-то тыловая сволочь обозвала его изменником, за то, что он сидел в концлагере и рвался набить ему морду.

На другой день на берегу озера отец Алика пил мировую со строителями, которые пришли извиниться перед фронтовиком. За то, что они по пьянке оскорбили Дадамухамедова, строители поставили ему ведро самогона. Очевидно, сработал тряпочный деревенский телефон, и они уже знали, что отец Алика – чемпион местного назначения по самогону. «Пострадавший» растрогался до слёз и выкладывал свои способности на всю катушку.

После обеда Аликова мать послала нас узнать, как идёт перемирие.

Мы подкрались канавами по-пластунски и, высунув головы из лопухов, сделали разведку. Строители были уже «хорошие» и все хотели затянуть «Хаз – Булатун», то лезли целоваться к Алькиному отцу, который пока не поддерживал их лирический почин, так как не выпил ещё своей нормы. Обняв полупорожнее ведро, Алькин отец время от времени поддевал его культёй и, причастившись, долго крутил головой, потом брался за закуску, в которой был силён не меньше чем в операции с самогоном.

Рыбаки рассказывали потом, что отец Алика выпил больше чем полведра и божились, что видели это сами. У Алика от их рассказов становилось такое злое лицо, что я боялся, как бы он не укусил, кого-нибудь. Видя, что пацана легко завести с пол-оборота, рыбаки подтрунивали, мол, таким отцом надо гордиться. Но Алик гордился другим – когда они всей семьёй шли в клуб на праздник. Высокий, косая сажень в плечах, в белоснежном кителе с восьмью орденами. Дадамухамедов шёл, высоко подняв голову, и односельчане раскланивались с ним чуть ли не в пояс. В такие минуты я чувствовал себя несчастливым, оттого, что мой отец не вернулся с войны, чтобы вот так же идти с ним, на зависть всем…

Но наступали будни, и всё менялось – бабы шушукались, что Дадамухамедов пьёт, дерётся, говорили, что у него нервы, что он ненормальным стал после побоев в концлагере, раз про то никому не рассказывает.

Так получалось, что мы с Аликом избегали с ним встречи, а на улице разворачивались на 180 градусов и уходили, видя, как он вышагивает под оркестр деревенских собак. Вначале это его забавляло, потом начало злить…

## Дорога в музей

В субботу, когда ленивое деревенское солнце подожгло степь своими яркими лучами, я и Алик готовили удилища для рыбалки у нас во дворе. В этот момент возле нас затормозила одинокая бричка, запряжённая выездным гнедком и голос Дадамухамедова позвал: «Алик, иди сюда!»

– Бежим, – шепнул я, – опять встрепки задаст!

Но было уже поздно, отец стоял рядом, одетый в праздничный китель с грудью, вооруженной восьмью орденами.

– Ты тоже, пострел, собирайся! – кивнул он мне, – поедем в музей боевой славы! И видя, что я от обиды зашмыгал носом, дружески тронул меня за плечо: – Ладно, парень, не серчай!

Я вприпрыжку помчался к матери за её «благословением», и вернувшись, забрался к Алику на бричку. Растянувшись на душистом сене, мы с другом показали языки деревенским собакам, которые провожали нас за околицу, никак не признавая своего поражения, что нас нельзя даже разочек тяпнуть за голенище.

Всю дорогу Дадамухамедов правил лошадью не обращая внимания на нашу пацанью удаль.

## Меч из концлагеря

Музей был ещё закрыт, но отец, развязал чересседельник, чтобы конь мог достать сено в кормушке и, пошарив в передке под сеном, вытащил оттуда что-то большое, завёрнутое в одеяло. Потом он коротко приказал нам: «Пошли!»

Через заднюю дверь мы вошли в музей. Администратор сидел за столом, и, как нам показалось, дремал. Это был худенький старикан с бородой, как у Фиделя Кастро, которая отсвечивалась в огромной допотопной бронзовой пепельнице, вероятно найденной на свалке войны, как подумали мы.

– Здравствуйте! – пророкотал басом Дадамухамедов, отчего старик неожиданно подпрыгнул, и мы прыснули в кулак.

– А, Ашир, здравствуй дорогой! – засеребрился лицом старец, – рад вас приветствовать. Он шагнул, и вся комната казалась, задвигалась от его юрких движений: диван откинул спинку, стулья приблизились к нам, и мы сели. Только Дадамухамедов все ещё стоял, как бы в нерешительности, прижимая пакет к груди, словно там у него было сокровище.