Саша Мельцер
Дождь закончится утром

© Мельцер С., текст, 2026

© Бетехтина Ю., ил., 2026

© ООО «Феникс», оформление, 2026

* * *

Всем, кому кажется, что выхода нет.

Помните, дождь всегда заканчивается утром.

Глава первая. Мальчик из Чертанова

Громкие звуки были слышны через стенку, разносясь по моей маленькой спальной комнате, которую я раньше делил с отцом. Сейчас она принадлежала только мне: я сдвинул наши раздельные кровати, несмотря на то что моя была на десять сантиметров короче, а матрас – чуть ниже отцовского. Ступеньку я заложил драповым совдеповским одеялом, найденным на антресоли бабуленции. Стараясь не слушать ссору на кухне, я уткнулся в старый мобильный телефон, выстраивая кексы по три в ряд.

Я и так знал, почему они ругались.

– Отдай бутылку!

– Иди лесом, пень старый, – бабуленция ворчала, но я знал, что она боится. – Какая тебе бутылка? И так уже много вылакал!

Дальше – глухой удар, а пресловутая бутылка, ставшая причиной раздора, с глухим стуком упала на пол. Я всегда удивлялся, почему она не разбивается от падения на жёсткий, местами дырявый линолеум? Видимо, специально для алкоголиков её делают из очень крепкого стекла, потому что руки их, судя по деду, дрожат и всё больше слабеют с каждым новым стаканом.

«Как продуманно, – решил я. – Ведь они пили бы меньше, если б бутылки разбивались».

Но с пьянством бороться никто не хотел. Я думал о крепком стекле, чтобы не представлять бабуленцию и её наверняка расплывающийся на скуле синяк. Он точно уже покраснел, а завтра станет синим. Мне всегда было тоскливо видеть синяки на её лице, но она никогда не разрешала мне вмешиваться и защищать её. Чаще всего бабуленция с дедом ссорились, когда я уходил в школу или гулял по району. Впрочем, синяков она всё равно не боялась: они с дедом работали вместе, держали старенькую автомойку, и по воскресеньям там никого не было.

Телефон радостно отыграл жизнеутверждающую мелодию, оповестив о том, что я прошёл пятидесятый уровень, и мне выпал сундук с лопаткой и джемом. Я не успел принять награду: дверь в мою комнату распахнулась, и я увидел вваливающегося нетрезвого деда.

– Что, цыганёнок, играешь?

Меня передёрнуло. От него плохо пахло, сухие дрожащие руки держались за дверной косяк, пока дед тщетно пытался сохранить равновесие. Перегар моментально заполнил всю комнату, хотя я не так давно её проветривал. Когда дед пил, никакое проветривание не спасало нас от въевшегося в одежду и дом запаха. Казалось, даже моя жизнь пропитана им насквозь.

– Не называй его цыганёнком! – рявкнула из кухни бабуленция, которая всё не унималась. Дед говорил, что у неё девять жизней, как у кошки, но я не понимал почему. – Он твой внук вообще-то, пьянь.

– А мой ли? Вообще на Игорька не похож, – он хмыкнул, подойдя поближе и дёрнув меня за кудряшку, упавшую на лоб. От деда пахло не только перегаром, но ещё машинным маслом и немного варёной морковкой: бабушка готовила овощи на винегрет.

Она тоже показалась в дверях. Одной рукой бабуленция прижимала к щеке замороженную куриную кость, чтобы синяк быстрее прошёл, а второй угрожающе размахивала вафельным заляпанным полотенцем.

– Твой, твой! – рявкнула она снова. – Кто виноват, что он с этой Лалой спутался? Гены – они такие, знаешь, их пальчиком-то не выковыряешь!

Я терпел, пока дед мучил мои чёрные кудряшки. Они топорщились во все стороны и спадали на глаза, мешая играть в телефон. Я мечтал только об одном: чтобы из моей комнаты вышли, оставили меня в покое, никто не трогал мои волосы и не лез в моё и без того маленькое, но личное пространство. Грязные ногти то и дело мелькали у меня перед глазами. Я задержал дыхание, чтобы не чувствовать вонь перегара, пота и масла.

– Может, в интернат цыганёнка сдадим? А что, Игорёк-то деньги шлёт на него, автомастерскую подремонтируем. Авось вторую откроем?

– Бабуля! – завопил я, кинувшись к ней и точно оставшись без пары кудрявых прядей. Я вцепился в неё, крепко обнимая за худую талию, щекой чувствуя рёбра. – Не отдавай меня в интернат! Я же ваш!

Концерт был для деда: он обожал, когда я умолял. Поэтому, сделав жалостливую физиономию, я уставился на бабушку, как голодранец, выпрашивающий мелкую краюху. У меня не было глаз на затылке, но я не сомневался – дед выглядел довольным. Меня опять передёрнуло, но я приложил все усилия, чтобы унять эту дрожь.

– Наш, конечно, Вадик, наш… – она неловко погладила меня по волосам рукой с зажатым полотенцем. – Никуда не отдадим, что ты… Какой там… С нами будешь…

Она, отняв руку от моих кудрей, покрутила пальцем у виска. Я не видел её взгляда, но дед хмыкнул и нарочито виновато произнёс:

– Ну нет так нет. Эх, Юлька, зря цыганёнка защищаешь. Озолотились бы.

Дед вышел. Сердце в груди сильно колотилось, почти выпрыгивало на старый ободранный линолеум. Мне казалось, что его испортили ещё до нашей эры, но бабуленция сказала, что дом тогда ещё не построили, а линолеум дед испоганил в приступе пьяного гнева.

С тех пор я начал закрываться на крючок.

Его вмонтировал отец, ещё когда жил с нами. Однажды он принёс огромный сундук с болтами и отвёртками, купил в «Хозтоварах» крючок и петельку для него, а потом сам прикрутил. Крючок – на дверь, петельку – к косяку. С первого раза не получилось – пришлось перекручивать трижды. Дед спьяну выломал этот крючок через три дня, и тогда отец купил помощнее, который служит мне до сих пор.

Бабуленция погладила меня по волосам и подняла мой телефон с кровати.

– Как уроки, Вадик?

– Я сделал…

– Покажи.

Показывать было нечего: портфель валялся закрытым, внутри сгнило яблоко и разлилось молоко в тетрапаке, которое мне выдавали как малоимущему. Я обижался – ничего я не малоимущий! Подумаешь, бабушка с дедушкой воспитывают. Папа-то деньги отправляет.

Замявшись, я вытащил помятую тетрадку из папки с надписью «Руский язык». Ошибку я давно заметил, но исправлять её было лень.

– Вадя… – угрожающе начала она, а потом, размахнувшись, шлёпнула меня тетрадью по макушке. – Как слово «русский» пишется?

– Так и пишется! – я выхватил тетрадь так резко, что обложка надорвалась. – Всё сделаю! Только уходи!

– Дождёшься, – проворчала она, – что я деда позову и он твои уроки будет проверять. Хочешь?

Я насупился, достал потрёпанный пенал с нарисованным футбольным мячом – весь исчёрканный ручкой. Вместо белых квадратиков теперь были синие, а внутри он изгваздался в потёкшем гелевом стержне и тёмном грифеле. Точилка рассыпалась, и весь мусор тоже оказался в пенале.

– Новый бы купить…

– И этот нравится, – я плюхнулся на табуретку за стол.

Бабуленция включила старый зелёный светильник. Поток яркого света ударил в стол, высветив тетрадь. Светильник напоминал мне лампу из комнаты допросов, которую я видел в сериале. Там такие всегда направляли в лицо преступникам, и мне казалось, что бабуленция вот-вот схватит её сухими пальцами и повернёт мне в лицо.

Открыв тетрадь по русскому, я глупо уставился на задание.

– Точно сделаешь? Дед голодный, надо винегрет доделать…

– Иди, иди… – я прикусил кончик карандаша. Резинка давно была отгрызена, и сейчас я принялся за мягкое дерево, на котором оставались следы от моих зубов и немного слюны. – Всё сделаю.

Она вышла, а я подскочил и тут же закрылся на крючок.

Из кухни пахло винегретом: аромат варёной морковки, квашеной капусты и масла разошёлся по всей квартире. Пока я старательно закрашивал ручкой по второму кругу когда-то белые квадратики футбольного мяча на пенале, бабуленция с дедом опять ругались. Их голоса доносились приглушённо, и я был рад, что теперь причиной ссоры стал мой отец. А вот папа, наверное, на Крайнем Севере даже икал – бабуленция всегда говорила, что ему там, бедному, икается.

– Вадя, ужинать! – услышал я окрик, когда они на секунду перестали обсуждать моего отца. – Бегом давай, дважды греть не буду!

Обычно еда была чуть тёплой: микроволновка у нас еле работала, её мощности не хватало на нормальный подогрев еды, но я об этом никому не говорил. Молча ел холодную снизу котлету, а картофельное пюре тщательно перемешивал, чтобы оно становилось равномерным по температуре.

От мыслей о предстоящем ужине в животе засосало. Я прикрыл глаза и ещё раз прислушался – было тихо.

Откинув ручку и размазав капельку потёкших чернил по пальцам, я выскочил в коридор и тут же чуть не поскользнулся на линолеуме: в махровых носках по квартире бегать было неудобно.

– Получил в школе-то чего?

Дед не то чтобы интересовался моими оценками. Если они были хорошими, он молчал, а если плохими – обязательно наказывал. Со временем я понял, что его вопросы лишь поиск повода для наказания. Дед меня не любил. Да и вообще, наверное, никого не любил. Я вовремя понял, что не обязательно говорить правду. Всегда можно где-то недосказать, где-то – приукрасить, а где-то – свалить вину на другого. Я оттачивал мастерство вранья на всех, на ком мог, и дед не был исключением.

– Четвёрку, – солгал я, вспоминая, что в дневнике напротив предмета «биология» красуется жирная красная двойка. – Рассказывал таблицу про низших многоклеточных. Ну там, тебе неинтересно.

– Да уж, сложная нынче в восьмом-то классе программа, – бабуленция покачала головой. – Не запускай, главное. Пока начало года только, слышь? Не запускай…

– Слышу, – я отправил в рот полную ложку гречневой каши. – Только сдалась она мне, биология эта ваша.

– Эвона как! – дед хмыкнул. – Ничего-то ему наше не сдалось, Юльк, посмотри…

Бабуленция склонила голову к плечу.

– Всё сдалось, Юр, – она поставила перед дедом рюмку, хотя ещё недавно с дракой выдирала бутылку из его рук. – Давай, выпей и расслабься, не лезь к пацанёнку.

В бутылке водка сразу забулькала: её оставалось немного, а когда дед наливал в стопку, то от горлышка ко дну сразу пошли мелкие пузырьки. Я начал активнее уминать курицу с чесноком, заедая её гречкой и винегретом. У нас нечасто были такие богатые ужины, но сегодня, кажется, дед приволок домой остатки недельной выручки. Я потянулся было, чтобы взять немного салата прямо из общей тарелки, но дед шлёпнул меня по рукам.

– Себе положи сначала! Куда в общую!

– Сам-то ешь! – я вскинулся, но не успел договорить: металлическая ложка больно прилетела по губам, разбив верхнюю изнутри. Во рту сразу появилась кровь, и я быстро слизал её языком. Винегрет расхотелось, но я всё равно положил себе пару ложек на тарелку из уважения к бабуленции, она ведь старалась.

Старалась, но даже не заступилась.

От горькой обиды к горлу подкатила тошнота. Я еле слышно шмыгнул носом, снова быстро слизнул кровь, которая продолжала выступать, и опустил голову. От обстановки было настолько не по себе, что даже руки похолодели. Дед в гневе был страшным человеком, и ложкой по зубам – это ещё мелочи.

Дальше я ел молча. Дед намахнул сначала одну рюмку, потом вторую, за ней – ещё несколько, и его взгляд заблестел. Пора было ретироваться.

– Пойду погуляю, – сообщил я бабуленции на ухо. – Вернусь, когда уснёт.

– Стемнело, Вадька, почти восемь уже, – прошептала она, вцепившись в мою толстовку.

– На связи буду, – я вырвал ткань из её пальцев. – Не трогай.

Она не стала спорить. Бабуленция никогда не спорила – ни со мной, ни с дедом, ни с батей, пока он ещё жил с нами. Она существовала, как фикус – никому не мешала и никого не трогала.

Октябрь в Москве не радовал теплом: я уже носил осеннюю куртку, а бабуленция заставляла меня кутаться в шарф, но сейчас я его принципиально оставил дома. Натянул старую отцовскую демисезонку больше размера на два, застегнулся под самый подбородок и накинул на голову чёрный капюшон от толстовки. Давно не стриженные и уже отросшие кудряшки упали на глаза, доставая почти до носа. Но я видел всё, пусть и через завесу волос.

Подъезд встретил меня сыростью и запахом табака – опять сосед сверху смолил свои самокрутки на лестничном пролёте между третьим и четвёртым этажом. На стенах висели таблички «Курение запрещено, штраф 1500 рублей» со сноской на законодательство, которое я так ни разу и не прочитал. Тошнота всё ещё стояла в горле, и я подошёл к деревянному окну с облупившейся краской, чтобы распахнуть его. Мы жили на втором этаже, почти над козырьком, и с улицы меня б никто толком не разглядел.

Затошнило почему-то сильнее, и во рту собралась вязкая слюна. Я сплюнул прямо на подоконник, и на облупившейся краске сразу расползлось пятно.

– Блин, – я хмыкнул, а потом рассмеялся и сплюнул ещё раз, попав точно рядышком.

Тишина стояла такая, будто все соседи вымерли, и даже телевизор противной бабки из сорок пятой не работал. Лампочка мигала на нашей лестничной клетке, и свет исходил только с верхнего этажа. Я стоял между вторым и третьим, тяжело дыша, а в подъезде продолжало вонять сигаретным дымом.

Решив поэкспериментировать, доплюну ли до асфальта, я набрал в рот побольше слюны и изо всех сил харкнул. Не смог, правда, разглядеть, долетела или нет, – раздался щелчок, судя по звукам, этаже на пятом кто-то вышел из квартиры. Я быстро ломанулся вниз, перепрыгивая через ступеньки и шурша большой отцовской курткой.

– Опять навоняли, ироды! – услышал я за спиной, но даже не думал останавливаться, толкнул со всей силы тяжеленную дверь и выскочил на улицу.

Я жил в Северном Чертаново. Так себе райончик, пусть и был построен в СССР как образцово-показательный. Старые дома в третьем десятилетии двадцать первого века казались совсем угрюмыми, дряхлые оконные рамы скрипели, когда разевали пасти навстречу свежему воздуху. Наш девятиэтажный дом ничем не отличался от сотни других: он был таким же громоздким, нависающим над головой и почти заслоняющим небо, если смотреть вверх. Монументальная старина, которая уже осточертела всем. Но куда бежать?

Дверь подъезда за мной захлопнулась, на улице уже и правда смеркалось, а вдалеке, на горизонте, растягивался закат. По сравнению с утром значительно похолодало, и я поёжился. Под объёмной курткой побежали мурашки, и даже капюшон толстовки не спасал уши от холодного, забирающегося под кожу ветра. Я пару раз клацнул зубами, а потом усилием воли заставил себя перестать дрожать. Но мурашки не унимались, докатившись уже до тощих коленок, спрятанных под тонкой джинсовой тканью.

Я побрёл прочь от дома по узкой тропинке, ведущей прямо к детской площадке. Её не красили, казалось, тысячу лет: голубая и зелёная краски облупились, деревянные перекладины прогнили, а металл скрипел, когда дети раскачивались сильнее, чем еле-еле. Сейчас площадка пустовала – в восемь вечера приличные дети чистили зубы и готовились ко сну. Я прошлёпал кроссовками по влажному песку, чувствуя, как внутрь попадают мелкие песчинки, и плюхнулся на качели. Они издали жалобный звук подо мной, и сквозь джинсы я ощутил влажность дерева. Недавно, видать, закончился дождь.

– Царитов! – услышал я.

Голос Валюхи я б узнал из тысячи других подростковых блеяний. Уже сломавшийся, возмужавший и зычный: всё Чертаново знало, что Валька Глухарев вышел гулять. Я отбил ему пять, когда он подошёл, а тот, в свою очередь, приобнял меня за плечо, хлопнув по спине.

– Ну чё за телячьи нежности, – я отпихнул его, но всё равно рассмеялся.

Он плюхнулся на соседние качели и оттолкнулся ногами от песка.

– Отвали, – друг вытащил из кармана петарду.

– Спалят! – я воровато огляделся. – Рискуешь, Валюха, дома запрут. Как тебя потом вызволять? По пожарке, что ли? Я так в прошлый раз куртку порвал, когда мы Генку доставали.

– Не ссы.

Валюха поджёг петарду и отбросил от нас подальше. Она слегка задымилась и заискрилась, а потом раздался громкий щелчок. Уши заложило, я чуть не свалился с качелей от неожиданности, хотя неотрывно глазел на пиротехнику. Валюха демонстративно достал из кармана вторую, так откровенно, словно желая всему миру рассказать, что ему продали петарды в соседнем магазине и он внезапно повзрослел. Я наблюдал за ним искоса, а потом не удержался и тоже попросил одну.

– Тоже решил рискнуть?

– А почему нет?

После четвёртого громкого хлопка распахнулось окно в ближайшем к детской площадке доме, и оттуда высунулась соседка в халате и накинутой сверху шали. Лицо было плохо видно в темноте, но она громко выругалась на нас и приказала убираться. Я лишь усмехнулся и легко оттолкнулся ногами от земли, чтобы раскачаться. Искоса глянул на Вальку: я с трудом мог разглядеть его лицо и густые светлые волосы. За глаза старшие прозвали его Есениным – за шальную натуру, золотистые вихры и способность красиво болтать с девчонками на подростковых свиданках. Для меня он всё равно оставался нелепым Валюхой, которого я знал с самого детства, – мы выросли в одном дворе, а теперь учились в одном классе. Только Глухарев был на год старше: остался на второй год за неуспеваемость по геометрии.

Я оттолкнулся посильнее, и мои качели взлетели выше. Валюха тоже решил не отставать, набирал всё большую и большую высоту. Жаль, на этой штуковине нельзя было сделать «солнышко»: поперечная палка сверху мешала раскачаться до такой силы. А вот в соседнем дворе мы делали. Правда, пару лет назад, и тогда Генка сломал ключицу. Больше «солнышко» нас не привлекало, и мечтал я о нём лишь как о чисто теоретическом.

То ли от адреналина, ударившего в кровь, то ли от качелей слегка мутило. Валька всё ускорялся, крепко держась за железные ручки. Мои ладони вспотели, и я спешно вытер их о штаны. Парить над двором больше не хотелось. Винегрет нехорошо пошёл, да и жирная курица сильно ударила по непривыкшему желудку. Валюха тоже начал притормаживать, а у меня от одного его вида голова кружилась.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.