Анна Тууль
Сага Ушедших

Введение

Представьте себе идеальный мир на краю воображения: рассвет льётся по горам и рекам, и во влажном воздухе отражаются голоса сотен народов, давно забытых на старой Земле. Нет войн, нет голода, нет унижений – только ритм природы и сердцебиения каждого, кто живёт под этим небом. Здесь, в новом мире, каждый человек рождается с даром, как луч уникального света, – и знает: его предназначение – быть мостом между хаосом и гармонией.

Таким миром должна была стать наша новая реальность после изгнания. Но наши мечты быстро были разбиты – один за другим, словно стеклянные витражи под чьим-то сапогом.

Помню, как мне читали старые легенды – за века до этого в привычном для всех мире люди впервые увидели нас. Нас – других, одарённых, странных. В ту минуту, как политики дрожащим голосом признали существование сверхспособностей в эфире глухих телевизоров, в воздухе словно разлилось электричество: городские площади исказились страхом, сердца начали стучать в хаотичном ритме. Земля затрещала под тяжестью новой охоты. Дома, в которых еще вчера за одним столом сидели друзья, стали ловушками – выключились последние огни разума. Громыхнули обломки, запах горящего топлива смешался со слезами, в осени проступил привкус крови.

Власть, склонённая и пустая, отступила в тень. Обычные люди разъярённо выталкивали нас из своих жизней. Женщины, дети, старики – никто не был слишком мал или слишком невиновен, чтобы спастись: стёрты до праха целые династии, каждое дерево уносило свою легенду. От нас осталась меньше, чем горсть: мы были изгнаны собственным прошлым.

В отчаянном порыве к спасению мы сплотились. Поколение за поколением перешёптывались легенды – и когда в последний раз ночной дождь ударил по стёклам, мы, как раненая стая птиц, открыли портал из руин. Питание для него отдавал стихийный кристалл – само сердце магии. Мы шагнули туда, не зная, проснемся ли завтра.

Перед нами раскрылась планета, где дождь был чист, а звёзды казались ближе. Но мир, который мы хотели построить как совершенный, очень быстро дал трещину. Первые годы после Великого Перехода были как первые дни детства – наполненные светом, запахом воды, свежим ветром. Мы верили: не повторим ошибок старого мира.

Но в человечестве есть гнилостная червоточина, способная разъесть даже алмаз. Жадность и страх не угасли вместе со старой вселенной – они лишь стали тише, умнее, терпеливее. Война началась вновь – за право называться хозяином. Друзья вчерашние проснулись врагами. Право на кусок земли, на толику силы, вновь положило сотни в землю. Солнце в этот мир садилось совсем иначе: красным, будто в предчувствии войны.

Когда пыль утихла, когда сохранившиеся общины отбросили иллюзии, нас осталось совсем мало. Технологии и магия смешались в новой алхимии. Из пепла войны выросли четыре гиганта – каждое государство как послание потомству: «Смотри, чему мы научились у разрушения».

Центр – сердце и мозг. Обрубленный скалистыми берегами остров раскинулся, словно слоёный пирог: крепости, башни, иглы света и мрака, стены, отделяющие бедных от богатых, могущественных от всех остальных. Верхние ярусы сияют и жужжат от привилегированных обитателей – менталистов, которых боятся больше ада и которые отняли наш главный Кристалл. Центр стал символом закрытости, высокомерия, вечных политических интриг.

Угнор – северный бастион, страна воинов и рудокопов. Колоссы огня, земли и ветра. Каждый ребёнок здесь почти с рождения умеет подчинить себе стихию или умереть при попытке. Гибель и работа разделены едва-едва. Железные города, где тьма и пепел неизбежны переплетены с бескрайними сочными долинами и лугами взращивающие не только пищу, но и надежду.

Сафоран – крепость – лаборатория на острие современной эволюции. Здесь создают новые формы жизни, регулируют погоду, строят мосты из стекла и ветра – и здесь всегда остро чувствуют своё одиночество. Жадно хотят быть признанными, жадно просят Центр поделиться куском Кристалла. Жадно остаются без ничего.

Эйвир… Мой дом и моя боль. Небольшой континент и острова, связанные мостами, отражающие телами домов серебряный свет луны. Здесь верили, что миг между тишиной и бурей можно продлить навсегда, если быть осторожней с чужими. В прежние времена правили королева и совет старейшин – но в мире, где человеческая природа всегда берёт вверх, трон узурпировало семейство Ливион. Они прервали связи, окружили острова тишиной, объявили слишком сильную магию подозрительной.

В новых пустотах появились мелкие государства – играющие в элиту, теша себя технологиями, культивируя сервис и теневой рынок. Их города сияют ночью, но в воздухе – отчаянная фальшь.

Сегодня мир держит баланс на острие ножа. Все окончательно устали бояться, но каждый раздувает костры, чтобы согреть только себя. Страны заключают хрупкие союзы, надеясь однажды заткнуть дыру в собственной душе.

Все, кроме Эйвир. Остров забвения, остров-прореха, остров – где начинается история. Моя история.

1.

Я родилась в Эйвир, где краски дня всегда казались слишком живыми, а вечера приносили то дождь, то крики чаек, то запах речной воды, по которой зябко стучали фонарные отражения. Наша семья до всех бед была маленькой системой с привычной гравитацией, где каждый знал своё место не по приказу, а по любви. И если бы кто-то тогда спросил меня, что такое «дом», я бы не ответила адресом. Я бы ответила запахом маминых рук – укропом, влажной землёй и яблочной кожурой; звоном отцовской ложки о край кружки по утрам; скрипом качелей во дворе и тем, как Блэйк щёлкал пальцами, когда пытался не злиться.

Отец, Эрик, был человеком порядка. Высокий, худощавый, всегда чуть сутулый – словно постоянно склонялся над невидимыми бумагами даже тогда, когда стоял посреди кухни. Русые волосы он зачёсывал назад так старательно, будто гладкая линия пробора могла удержать жизнь от распада. На носу – тонкая оправа очков, и привычка поправлять их одним и тем же движением: большим пальцем вверх по дужке, когда он думал или собирался возразить. У него были тонкие, умные пальцы – «канцелярские», как говорила мама: без мозолей, но с силой привычки держать вещи бережно. Голос отец повышал редко. Обычно он говорил негромко и ровно, но от этого становилось ещё страшнее спорить: в его спокойствии жила твердая уверенность, что любую беду можно «урегулировать». Он верил, что мир держится на правилах: на расписании, на аккуратных записях, на том, что двери закрываются вовремя.

Его стихия, пар, идеально отражала его характер: не грубая сила, а контроль и тонкость. Он не устраивал демонстраций, но мог прогреть комнату сухим тёплым туманом, стереть запотевание с зеркала ладонью, заставить чайник вскипеть «чуть раньше». Иногда, когда вечер слишком затягивался тишиной, он специально выпускал из-под крышки кастрюли маленькое белое облачко и с серьёзным лицом говорил: «Погода меняется». Мама всегда фыркала, а мы с братом смеялись – это был его способ вернуть нас в нормальность. И ещё у него была привычка оставлять записки на столе – короткие, почти сухие: «Куплю хлеб», «Вернусь поздно», «Не забудь шарф». Эти записки были его заботой, выраженной через порядок.

Мама, Лана, была другой стихией даже внутри воды. Статная, крепкая, с густыми тёмно-каштановыми волосами, которые она обычно собирала в небрежный пучок – пряди всё равно выбивались, как будто мир не позволял ей быть идеально собранной. Глаза у неё были зеленоватые, тёплые и внимательные: мама умела смотреть так, что человек рядом становился лучше, даже если он пришёл домой злым или сломанным. Пахла она всегда по-разному – овощной лавкой, мокрой зеленью, иногда корицей, если пекла пирог. Руки были рабочие, чуть шершавые, с короткими ногтями и мелкими царапинами от ящиков, и именно эти руки для меня были самым надёжным «всё будет хорошо».

В быту мама была сердцем ритуалов. Перед сном она обязательно поправляла мне одеяло, целовала в макушку и спрашивала одно и то же: «Что хорошего у тебя было сегодня?» Даже если день был плохим – она выуживала из него крупинку света и заставляла меня увидеть её тоже. Она разговаривала с водой, как с живой: могла провести ладонью над миской – и вода становилась гладкой, будто зеркало. Когда я приходила с разбитым коленом, мама смывала кровь одним движением, и боль как будто стыдилась задерживаться. Она редко повышала голос, но могла остановить любую ссору одним тихим «хватит» – так, что даже Блэйк, упрямый и горячий, замолкал.

Блэйк был нашей защитой и бурей. В шестнадцать он уже казался взрослым: высокий, широкоплечий, со скулами, которые делали лицо серьёзным даже в улыбке. Волосы – тёпло-русые, всегда чуть растрёпанные, падающие на лоб; когда он злился или смущался, он смахивал их назад одним резким движением. Глаза у него были серо-голубые, прозрачные, как лёд на воде. В детстве он улыбался часто – широко, по-настоящему, – а потом улыбка стала редкой и дорогой. Если она появлялась, значит, он снова «дома», хотя бы на минуту.

Его стихия была льдом, но, по сути, он был огнём: не терпел несправедливости, не умел ждать, всегда рвался вперёд. Учёба давалась ему легко, но терпеть он её не мог – не потому, что был глупым, а потому, что считал: жизнь происходит не в классе, а на улицах. Он вставал раньше всех и тренировался во дворе, пока я ещё спала: строил ледяные пластины, делал из них ступени в воздухе, заставлял лёд расти тонкими лезвиями и тут же превращал их обратно в воду – словно учился контролировать себя. Иногда приносил мне маленькие ледяные фигурки – птицу, кораблик – и ставил на стол так, будто это подарок королеве. Мама улыбалась, отец ворчал: «Опять сырость разведёшь». А я смотрела, как лёд тает, и думала, что это и есть магия – красивая, но недолгая.

Я была младшей. Такая же тёпло-русая как брат и такими же как у него глазами. В детстве я была слишком шумной и слишком живой: носилась по двору, собирала в карманы всё странное – гайки, стекляшки, красивые камни – и прятала в коробку под кроватью «на будущее». Когда волновалась, крутила прядь волос на пальце. Когда боялась – начинала говорить быстро, громко, будто голосом можно было прогнать тень. Я всегда хотела быть не «маленькой», а настоящей – такой же сильной, как брат, такой же уверенной, как отец, и такой же тёплой, как мама.

Пока мир не треснул.

После смены власти в Эйвир тревога не пришла сразу – она просочилась. Сначала мама стала гасить свет раньше обычного и закрывать шторы плотнее. Потом отец всё чаще задерживался на работе и возвращался с лицом человека, который держит в себе слишком много. А Блэйк начал уходить «на минуту» и возвращаться поздно, и его шаги по ночам стали осторожнее. Мы ещё пытались жить, как прежде: воскресная церковь, чай в саду, мамины вопросы перед сном. Но в этих ритуалах появилась натянутость, будто мы делали их не потому, что хотели, а потому, что боялись остановиться.

Пробуждение моего дара стало не праздником, а ножом, воткнутым в ту тонкую ткань, на которой держалась семья.

В тот вечер я сидела на качелях и смотрела, как загораются первые звёзды. Было тихо, и это спокойствие казалось заслуженным. И вдруг внутри меня всё сжалось: по коже побежало игольчатое покалывание, как будто по венам пустили искры. Я попыталась вдохнуть – и воздух застрял в груди. На кончиках пальцев вспыхнули крошечные синие разряды. Тонкая молния скользнула между фалангами – и я закричала, потому что было больно и… невероятно. Это не была вода. Это было другое. Электричество. Живое, острое, не умеющее быть тихим.

В следующую секунду в нашем квартале погас свет. Не просто в нашем доме – везде, разом, как будто кто-то вырвал из города сердце. Я упала на траву, ослеплённая вспышками перед глазами, а в ушах звенело, будто всё вокруг стало огромным напряжённым проводом.

Блэйк прибежал первым. Я почувствовала его руки на своих плечах – и услышала, как его голос ломается: – Тэсс… ты что… ты… держись!

Меня занесли в дом, и я очнулась уже в гостиной при свечах. Мама сидела рядом, прижимая меня так крепко, будто могла вернуть меня обратно в прежнюю жизнь силой объятий. У неё дрожали пальцы, и она повторяла бессвязно, шёпотом: «Моя девочка… моя…» Отец стоял у окна, не подходил сразу – и этот маленький шаг назад был страшнее крика. Он смотрел на мои руки, где ещё иногда пробегали слабые искры, и лицо его стало каменным. Он пытался быть тем самым человеком, который «всё уладит», но я видела – у него не получается даже дышать ровно.

Блэйк ходил по комнате кругами, будто пытался найти место, где можно поставить эту беду и закрыть её крышкой. Он был злой – не на меня, а на мир. В его злости впервые была взрослая безнадёжность.

– Это не вода, – выдохнул он матери. – Ты видела? Это… это энергия.

– Тише, – мама почти умоляла. – Она ребёнок.

– Сбой в электросети, – попытался сказать отец. – Просто совпадение. Перебои сейчас обычное дело.

– Папа… – Блэйк едва не сорвался. – Весь квартал в темноте! Ты понимаешь, что это значит?

Дальше началась та ночь, когда наш дом впервые перестал быть домом. Я проснулась от того, что вода стекала по моим ладоням – непроизвольно, как остаточное эхо маминых стихий, – но поверх воды плясали едва заметные искры. Я побежала вниз – радостная, глупая, уверенная, что сейчас все обнимут меня и скажут: «Ты особенная». Но на лестнице услышала их спор.

И тогда я поняла: мой дар не принёс семье гордость. Он принёс приговор.

Мама плакала тихо, чтобы не разбудить меня, а отец говорил напряжённо и сухо, словно пытался словами прибить страх к полу. Блэйк повторял, что нужно уезжать. Отец повторял, что всё уладит. И между этими словами я слышала самое страшное: никто не знает, как защитить меня.

После этого мама изменилась быстрее всех – потому что она любила сильнее всех. Она стала целовать меня дольше, держать за руку крепче, гладить мои волосы так, будто запоминала пальцами. Она начала готовить мои любимые блюда чаще, как будто еда могла стать талисманом. Отец ушёл глубже в работу и в уверенность, что связи и статус спасут нас – и эта вера была его единственным способом не рухнуть. Блэйк стал похож на натянутую струну: он слушал улицу, прислушивался к каждому стуку, и в его комнате по ночам я слышала, как он ходит из угла в угол.

А потом однажды мы с отцом вернулись домой – и дома не было.

Было пепелище, дым, обугленные балки, толпа людей и носилки под простынёй. Отец, который всегда держался прямо, рухнул на колени в грязь, как будто у него выдернули позвоночник. Он не кричал сначала – он будто потерял звук. Потом вырвалось одно глухое, животное: – Лана…

Блэйк появился весь в саже, руки ободраны, глаза пустые. Он держал меня так крепко, что мне стало больно, но я не протестовала – я смотрела на носилки и понимала, что мамы больше нет. И в этот момент я впервые ощутила, что мир может просто взять и забрать человека, как будто выдёргивает страницу из книги.

После похорон (они были слишком тихими, слишком официальными, слишком быстрыми) жизнь разделилась на «до» и «после». В казённом доме, куда нас переселили, пахло чужими стенами и ничьими вещами. В те дни каждый страдал посвоему. Отец пил, пил стремительно, и его упреки становились грозой – краткими, но страшными. Он метался между делом и отчаянием, а ночью его, казалось, не было даже в этом теле. Ему теперь были чужды смех и забота, он смотрел на меня и брата с тоской и пустотой пополам – «Выжившие», а не «родные».

Блэйк стал мрачнее еще больше, чаще срывался на отца, однажды сорвался на меня – ночью, когда я пыталась обнять его (привычка со времён мамы), он только вздрогнул и едва не закричал: «Не сейчас, Тэсс». Но потом каждый раз извинялся, гладил по голове. Он искал себя и смысл всего вокруг где то за пределами этого нового «дома»; где то там его принимали, там он отстаивал последнюю стену между собой и бессилием. Я тоже училась замыкаться, молчала, не жаловалась даже на боль в животе по ночам.

Блэйк с отцом ругались всё чаще. Отец требовал молчания и осторожности. Блэйк требовал действий и правды. Иногда их ссоры были такими, что мне казалось – сейчас рухнет потолок. А потом брат приходил ко мне, укрывал, как мама раньше, и тихо просил: – Никому не говори про свои искры. Никому, слышишь?

Однажды, таким же пустым и холодным вечером, какие стали для нас обыденными после мамы, Блэйк пришёл за мной поздно вечером, когда город уже наполовину опустел, а окна домов светились изнутри золотистыми пятнами. Он был упрямо немногословен – просто коротко велел надеть куртку и ботинки, не задавать вопросов и не шуметь, когда мы выходили из квартиры.

Мы шли быстро, будто бы каждый наш шаг был чьей-то меткой. Город казался вдруг огромным, чужим: лампы бросали слепые столбы света на мостовую, на каждом углу встречались затхлые тени. Я крепко держалась за его руку – так крепко, что у меня побелели пальцы.

Сумрак всё сгущался, улочки становились уже, стены глушили шаги и шум далёких машин. Где-то в долине между домами блеснула лужа – и в её отражении на секунду мелькнуло знакомое, домашнее небо. Мы углубились в кварталы, где я никогда не бывала. Остановились у глухого закутка с покосившейся деревянной дверью – на ней когда-то был звонок, теперь торчали только провода.

Блэйк обернулся, оглядел меня взглядом взрослого брата – строгим, но с виноватой улыбкой, в которой было гораздо больше заботы, чем разрешали обыденные дни.

– Не бойся, со мной ты в безопасности. Иди за мной, не спрашивай.

Дверь скрипнула, мы шагнули внутрь, и влажный запах сырости, бетонного пола и старого железа ударил в нос. После уличного света тьма внутри была почти осязаемой: меня обняло прохладное подземелье, зажглась слабая лампочка под потолком, и перед нами заискрилась лестница вниз – скользкая, с пугающими провалами.

Мы долго спускались, каждый шаг отдавался эхом. На бетонных стенах были нарисованы небрежные стрелки и шутливые, детские зарубки. В самом низу, за толстой дверью с прорезью под глазок, Блэйк постучал определённым ритмом. Послышался металлический лязг, голос:

– Кто?

– Свои, – тихо, с твёрдостью ответил брат.

Щёлкнули три замка, дверь открылась. Свет ударил по глазам неожиданно тепло – он будто бы сразу был не электрическим, а живым.

За порогом открылась довольно большая, хоть и низкая, комната, заставленная мешками, дощёвыми лавками, парами раскладных стульев. На стенах – цветные вырезки, листы с планами, выцветшие фотографии и листки с проколотыми булавками лозунгами. В воздухе стоял острый дух табака, старых курток, чьей-то тушёнки и металлический привкус оружия.

Люди были всякие. За столом в дальнем углу играли в карты, между делом переговариваясь о чём-то своём, за ближайшей лавкой двое ремонтировали какой-то странный прибор – искры выбивали рваные тени на потолке. В углу сидел мальчик моего возраста, углубившийся в сборку чегото электронного – он бросил на меня быстрый изумлённый взгляд, потом отвёл глаза. Кто-то смеялся громко шутке, кто-то дремал, облокотившись на сумку с провизией.

Когда мы вошли, в комнате на секунду стало тише. Люди быстро оглядели меня – кто безразлично, кто с явной насторожённостью или лёгкой иронией. Первыми поднялись два старших парня. У одного были рыжие волосы, другой выглядел так, будто мог поднять шкаф одной рукой.

Блэйк привёл меня как равную, не как ребёнка. Он сказал спокойно:

– Это Эстэсс. Моя сестра. Она со мной.

Рыжий хмыкнул:

– Похожи, как под копирку вас штамповали. Пусть остаётся, если ты уверен.

Второй почесал переносицу, посмотрел внимательно:

– Ты не из тех, кто тянет за собой непослушных детей. Здесь все работают по-настоящему, малышка. – обратился здоровяк ко мне.

– Я поняла, – нашлась я, и вдруг голос мой стал взрослее на целый год.

В помещение вполголоса вернулись к своим делам. Кто-то приободрил попростому: – Будет работать – будет с нами; не выдержит – выползет наверх сама.

Блэйк улыбнулся уголком губ, но сжал мою руку чуть крепче.

Нас тут же подхватил дружелюбный парень с сальными волнистыми волосами, он появилась изза груды ящиков:

– Я Фоло. Всё покажу, не бойся. Мальчишки тут все хулиганы, но ребята хорошие. О! Хочешь чаю настоящего? Мы тут на вылазке удачно накрыли кортеж…

– Фоло, – неодобрительно протянул брат, на что тот лишь широко улыбнулся:

– всё будет хорошо, Блэйки. Малышка Тэсс теперь наша. – брат словно выдохнул от этих слов и жестом попросил меня остаться в компании Фоло.

Пока брат переговаривался с командирами, меня знакомили по очереди: с ранеными, с девчонками-подростками, которые не хуже парней управлялись с техником, с молчаливым поваром и странным инженером, который чинил радио.

Место – странное, живое и очень человеческое. Все были разными, но явно – своими. Они держались здесь за счёт друг друга: кто-то улыбкой, кто-то делом. Даже оружие на стене казалось не таким страшным, когда его держали эти, усталые, но настоящие руки.

Я вдруг почувствовала: мне дают не только шанс, но и новую роль – роль той, кто теперь тоже будет в ответе не только за себя, но, может быть, и за кого-то ещё.

– Не бойся, – снова сказал мне Блэйк, – здесь никто не сдаётся просто так. Тут тебя научат не только держаться, но и драться за то, что дорого.

Я кивнула. В этот миг, среди гулкой сырости, света лампы, звона ложек по эмалированному чайнику, запаха табака и осторожных чужих взглядов, внутри меня впервые появилось ощущение – дом остался где-то наверху, но в этом подземелье я впервые снова не одна.

Так началась вторая жизнь: взросление на глазах у чужих товарищей; учёба контролю воды (отточить специализацию до конца мне ещё не удавалось), к своим «искрам» подбиралась украдкой: наставников почти не осталось – молние- и энергомаги были вырезаны в стране подчистую.

2.

Первые дни в SL были настоящим испытанием. Я помню, как всё вокруг казалось огромным и шумным – слишком много мужских голосов, слишком резко пахло потом, оружейной смазкой, лекарствами от простуды, перегаром и старым волокнистым табаком. Главный зал штаба прятался под землёй: стены толстые, будто бы выложены не кирпичом, а арматурой надежды и веры в лучшее. Здесь не было ни одной случайной вещи: мешки с провизией впритык к оружейному ящику, пятна масла на полу, исписанные листы с планами на старых фанерных столах, старенький чайник грелся прямо на печке.

В первый раз я долго стояла, прижавшись к плечу брата, боясь сделать шаг в круг чужих разговоров. Люди встречались разные: кто-то с вечной усталой ухмылкой, кто-то – отрешённо, с исподлобья; несколько подростков откровенно недоумевали, что привели «мелкую». Но Блэйк каждый раз повторял – «Она своя, за неё ручаюсь». Это означало если не моментальное принятие, то по крайней мере редкость открытого сопротивления.

Поначалу меня не подпускали ни к боевым сборам, ни к подготовке. Моё первое задание было разделывать овощи на кухне и разносить патроны по спискам. Я драила металлическую посуду так, словно счищала с неё не грязь, а сомнения, что вообще здесь нужна. А чтобы не раскисать в одиночестве, брала за правило внимательно слушать разговоры: запоминала кодовые слова, жесты, привычки. Кто и когда встаёт, кто как ругается, кто умеет шутить по-настоящему и кто не прощает ошибок.

Вперёд, в основные отряды, меня подтолкнул случай, когда я совершенно неожиданно для взрослых и самой себя защитила новичка от разрозненной вспышки магии. После этого барьер недоверия стал истончаться – но изжить ощущение «лишней среди своих» удалось не сразу.

Физические тренировки были изматывающими. По выходным, пока отец ещё спал, мы с братом тайком уходили из дому оставив сухую записку, а сами бежали на полигон: стрельба по свинцовым мишеням, отжимания, бег по выбоинам, рукопашка под чьим-то лаем. Там я впервые почувствовала кривую зависть к тем, кто легко перешучивается на старте – и… едва не расхотела выглядеть хрупкой.

Здесь впервые я столкнулась с ним – с Фантомом.

Он казался чужаком, даже среди своих. Внешне – высокий, сухой, но крепко сбитый, с длинными руками, лишь на несколько лет старше меня, но уже войн. Каждое его движение было не то хищным, не то лениво-кошачьим: он не сутулился, а будто плавал сквозь людей, никогда не улыбаясь по-настоящему, но всегда зная, где кто и что делает. Строго короткие тёмные волосы торчали чуть нарочито, как у настоящих уличных хулиганов, на скулe – старая царапина. Глаза были странно переменчивыми. Когда он был спокоен – цвета лесного можжевельника, чуть мутные. Но когда он злился или возбуждался боем – глаз становился стальным, почти серебряным, холодным, как металл в преддверии бури.

Фантом редко вступал в пустые разговоры, его сарказм был острым, но уместным: часто шуточную реплику понимали только через пару секунд. Все знали – на сложной вылазке он всегда рядом с Блэйком. Многие побаивались его, не любили нарываться – чересчур быстр, кушал мало, спал коротко, тренировался с одержимостью.

Внешне он выглядел всегда слегка неопрятно: потерянная пуговица на куртке, затёртая кобура, перчатки вечно ссадины. Но он лучше всех стрелял – его двойные пистолеты всегда лежали на столе, словно продолжение рук. Ему безусловно доверяли на заданиях, но болтать о сокровенном не спешили.

Поначалу наши пути почти не пересекались – и это было облегчением. Но в качестве новичка мне полагалось учиться у самых сильных: так я оказалась в одной группе на тренировке по рукопашному бою напротив Фантома.

– Стой ровнее, мелкая, – лениво протянул он в самом начале, – здесь не будут жалеть ни косички, ни чужих синяков.

На первый взгляд его слова казались высокомерием. Я вспыхивала каждый раз, когда он отпускал колкость – «для твоей комплекции лучше стой на кухне», «девушки должны стрелять издалека, не лезь вперёд». Группа заливалась сдержанным смехом, а я, мало того, что получала синяки, скрипела зубами.

Однажды после особенно болезненного падения я не выдержала:

– Может, не всем с рождения доступны твои фокусы!

– У меня не фокусы, а опыт, – бросил он коротко. – Если хочешь его – докажи, что не зря тут торчишь.

– Может, ты сам попробуешь не валяться, когда кто-то сильнее рядом?

–Мелоч, в настоящем бою никто не станет ждать, пока ты дорастёшь до их ударов.

В этих словах была не только грубость. Я начинала ощущать: за этой резкостью – внимание, а за вниманием – скрытая забота. Он всегда следил, чтобы ни на одной тренировке меня не травмировали по-настоящему, не позволял другим публично унижать или добивать морально. Но как только появлялась возможность показать себя, становился ещё жёстче: проверял на прочность, вынуждал прыгать выше головы.

У меня выработалась странная смесь чувств к нему: раздражение, зависть, одновременно желание победить и… тайную благодарность за этот вызов. Всякий раз, поднимаясь после падения, я прижимала к носу ладонь и думала: «Когда-нибудь и ты будешь смотреть на меня всерьёз».

Фантом оставался холоден. За глаза меня называли то «мелкой», то “Теслой” – прозвище прилипло из-за того, что после очередной вспышки напряжения мне случайно удалось коротнуть электроплиту в столовой и два зарядных устройства, а часы у кого-то и вовсе пошли в обратную сторону. Он фыркал:

– Ну что, Тесла, будешь взрывать штаб, или на сегодня хватит?

Но в глазах в такие моменты у него проблескивало чтото ближе к уважению. Потом он, конечно, “исправлялся”, отпускал очередную шпильку и уходил по своим делам – чаще всего один.

Со временем я научилась не только стоять ровно при бое, но и отвечать, перехватывать инициативу. Однажды, после тренировки, он неожиданно предложил:

– Завтра с рассветом – стрельбище. Если хочешь отработать новую связку, будь вовремя.

Так начинался этот первый диалог вне огрызаний – и с этого же дня нам обоим стало чуть труднее скрывать: среди командной гонки за выживание возникло ощущение, что от взгляда и упрёка этого парня зависит куда больше, чем просто результат очередного задания.

Мне потребовалось многое – и терпение, и кровь на кулаках, и неделями не проходящие синяки, – чтобы остальные в группе увидели не просто ребёнка “по блату”, а бойца, пусть еще неопытного, но своего. Фантом позволял себе улыбнуться – очень редко, коротко, исключительно, когда считал, что я этого не замечу.

Теперь, перед первым настоящим боевым заданием, я уже знала: если вдруг меня не станет, именно он будет в авангарде тех, кто бросится спасать, но среди последних будет хвалить.

После первого спуска в штаб SL во мне началось другое взросление – не то, которое измеряют ростом и оценками, а то, которое оставляет внутри рубцы. Дома я оставалась «примерной»: академия, ровный голос, вежливые ответы отцу, привычка делать вид, что у нас всё ещё есть семья и порядок. Я улыбалась там, где хотелось кричать, и прятала руки, когда по пальцам пробегали искры – будто можно было спрятать саму себя.

Но чем старательнее я изображала нормальность, тем сильнее росло отвращение к этой роли. Отец говорил о законах и стабильности, а я видела только страх, прикрытый должностью. Он цеплялся за систему, которая уже сожгла наш дом, а мне хотелось вырвать из его рук эту иллюзию и швырнуть в стену. Я злилась на него – и одновременно отчаянно пыталась сохранить хоть что-то из прежнего: наши редкие ужины, его привычку поправлять очки, тишину между словами. Это раздваивало: днём я была дочерью, ночью – чужой.

Блэйк уходил всё глубже в подполье, пока однажды не ушёл совсем. Для отца он «пропадал у друзей» или «сорвался с учебой», для меня – стал воздухом, без которого нельзя. Я жила ожиданием коротких встреч: его шагов в коридоре, шепота у моей двери, двух-трёх фраз перед тем, как он снова исчезнет. С каждым разом я всё меньше принадлежала дому и всё больше – штабу, где не требовалось притворяться.

В SL меня перестали воспринимать как «сестрёнку Блэйка» довольно быстро: синяки, первые провалы, упрямые попытки повторять снова и снова сделали своё. Я училась стрелять, держать дистанцию, слушать команду, глотать страх, когда он подступает к горлу. Училась тому, что взрослость – это не отсутствие боли, а умение идти с ней. Электричество долго не слушалось: оно било вспышками, ломало проводку, срывало лампы, будто смеялось надо мной. Но именно оно и закалило характер – я привыкла, что сила опасна, если ты не держишь себя. И что слабость замечают сразу.

Бунт рос во всём: против власти, против правил, против отцовской веры в «можно договориться». Внешне это тоже проступило – однажды я просто перестала быть той тихой девочкой и перекрасила волосы в ярко-рыжий, как вызов и метка: я больше не растворюсь в чужих ожиданиях. Я стала резче говорить, смелее смотреть в глаза, перестала извиняться за то, что существую. И чем сильнее становилась, тем яснее понимала: я не бегу в SL к брату – я выбираю этот путь сама.

Мне было пятнадцать, когда к первому серьёзному заданию я подошла уже не ребёнком, который играет в революцию, а человеком, который знает цену ошибке. И всё равно внутри жило одно упрямое желание: доказать – не отцу, не Фантому, даже не брату. Доказать себе, что я больше не нуждаюсь в чьей-то тени, чтобы стоять прямо.

Ночь в промышленном районе пахла так, будто город здесь работал даже во сне: горячим металлом, угольной пылью, машинным маслом и старой ржавчиной. Фонари светили редкими жёлтыми пятнами – остальное пространство принадлежало теням и гулу, который шёл изнутри зданий, как дыхание чудовища.

Мы остановились в квартале от завода. Машину спрятали в проёме между складами, где на асфальте росла трава – упрямо, как мы. Блэйк проверил крепления на жилете, поправил ремень автомата и кинул быстрый взгляд на меня.

– Слушай внимательно, Тэсс. Это не тренировка. Внутри – производство ограничителей. Наручи для заключённых. Если повезёт – взорвём, уйдём тихо. Если нет… – он не договорил и посмотрел на Фантома.

Фантом ухмыльнулся краем губ, будто слово «если» его развлекало.

– Если нет – Тэсла снова устроит фейерверк, и я снова буду виноват, что стоял рядом, – бросил он, застёгивая кобуру. – Ты ведь так любишь делать всё… заметным.

Я сжала зубы.

– Я хотя бы что-то делаю, а не стою и не изображаю из себя ходячий факел с синдромом командира.

– Синдром командира у твоего брата. У меня – синдром выживания, – он наклонился ко мне ближе, понизив голос. – Держись за укрытия. И, ради всех богов, не высовывай свою знаменитую рыжую макушку.

– Моя макушка – стратегический ресурс, – прошипела я. – В отличие от твоих мозгов.

Блэйк коротко стукнул меня по затылку – ровно так, как делал с детства, когда я заводилась.

– Вы оба сейчас стратегический ресурс. И оба – слишком шумные, – он посмотрел на нас строго. – На объекте: без личных войн. Поняли?

– Поняли, капитан Лёд, – буркнул Фантом.

– Поняла, – сказала я и тут же добавила, не удержавшись: – А ему можно так называть командира?

– Можно, – мрачно ответил Блэйк. – Пока он стреляет лучше, чем болтает.

Фантом усмехнулся:

– Слышала? У тебя ещё есть шанс.

Мы двинулись.

Завод был огромным, приземистым, будто врос в землю и притворился складом. В некоторых окнах горел тусклый свет – там явно работали ночные смены. По периметру шёл забор, местами проржавевший, но сверху всё равно натянута колючая проволока. Камеры – старые, но живые. Где-то на углу стоял пост охраны: два бойца, сигареты, ленивое переминание с ноги на ногу.

Мы обошли здание по тёмной стороне, двигаясь вдоль труб и вентиляционных шахт. Под ногами хрустел шлак. Я старалась дышать тихо, но сердце стучало так, что казалось – его слышно на другой улице.

– Не дрожи, Тэсла, – прошептал Фантом, не оборачиваясь. – Иначе я решу, что ты наконец-то поняла, куда полезла.

– Я не дрожу. Я… – я стиснула пальцы. – Я накапливаю заряд.

– Лучше не накапливай. Мы же хотим уйти через дверь, а не через дыру в стене.

Мы дошли до сервисного входа. Блэйк присел, достал тонкий инструмент, и через минуту замок сдался бесшумно. Дверь приоткрылась – изнутри выдохнуло тепло, запах резины и смазки, и далёкий стук механизма.

– По одному. Без разговоров, – шепнул Блэйк.

Мы нырнули внутрь.

Цех встретил нас пустотой и звоном: где-то капала вода, где-то гудел трансформатор, по железным перекрытиям бежали дрожащие тени. Станки стояли рядами, как чёрные звери. На дальнем участке теплился свет – там, за перегородкой, работали люди или охрана. Мы скользили между колоннами, прячась за ящиками и стальными шкафами.

Задача была ясная: подняться на второй уровень, где находился узел сборки ограничивающих браслетов, заложить детонаторы у ключевых станков и уйти через внутренний двор – там нас ждала машина.

Первые минуты всё шло идеально. Настолько идеально, что меня начало подташнивать от ощущения: «слишком спокойно». Блэйк двигался уверенно, будто здесь уже был. Фантом – почти бесшумно, как тень, но в его пластике чувствовалась готовность рвануть в любую секунду. Я старалась держаться на своей позиции, следить за коридорами и не делать глупостей.

Почти получилось.

Когда мы вышли к лестнице на второй уровень, я на секунду приподнялась, чтобы проверить, чист ли пролёт. Просто на полшага. Просто на миг. И этого оказалось достаточно: чей-то фонарик полоснул по металлу, ударил отражением мне в лицо.

– Стой! – крикнул голос.

Где-то щёлкнул затвор.

– Тэсс… – прошипел Блэйк, и в этом «Тэсс» было всё: и злость, и страх, и обречённость.

Первый выстрел ударил в стену рядом со мной, выбил искры. Я отшатнулась, слишком поздно. Второй прошёл над головой.

Фантом резко дернул меня вниз за ворот:

– Я же сказал – макушку убери! Ты ей что, гордишься?! – Фантом мгновенно оказался рядом и быстрым движением одной руки едва не вписал мою голову в пол.

– Отпусти! – я вырвалась, вжимаясь за ящик. – И вообще, ты мог бы… не орать?!

– Я шепчу, – сухо ответил он. – Просто громко.

Началась перестрелка.

В цехе выстрелы звучали иначе, чем на тренировках: громче, злее, с эхом, которое возвращало звук обратно в грудь. Пули стучали по металлу так, будто кто-то бил молотком по нашим нервам. Блэйк мгновенно поднял ледяные пластины – они выросли из воздуха как стеклянные стены, покрылись инеем. Пули вязли в них, оставляя белые трещины.

– На второй! – крикнул он. – Фантом, детонаторы! Тэсс, прикрывай!

Я высунулась, выстрелила – один солдат упал, другой прижался к колонне. Руки дрожали, но прицел держался. В голове стучало одно: «не промахнись». Рядом Фантом уже полз к лестнице, вытаскивая из рюкзака заряды.

– Нормально стреляешь, – бросил он, даже не глядя. – Почти как человек.

– А ты нормально молчишь, – огрызнулась я. – Почти как труп.

– Тэсс, хватит! – рявкнул Блэйк. – Вы двое сейчас умрёте не от пули, а от собственного языка!

Мы прорвались на второй уровень. Там было теснее, шумнее: рядом работали генераторы, дрожал свет. Мы влетели в помещение узла сборки – столы, пресс-станки, коробки с металлическими полукольцами и ящики с кристаллами едва излучающими свет. На стене – схема производства. Я вдруг ясно увидела: это не «железки». Это то, чем ломают магов.

Фантом уже ставил детонаторы: чётко, быстро, профессионально. Я прикрывала проход, Блэйк замораживал двери, бросая тонкие ледяные «клины» в петли.

– Ты хоть понимаешь, что из-за тебя мы теперь тут как в консервной банке? – прошипел Фантом.

– А ты хоть понимаешь, что если бы ты бегал быстрее, то мы бы уже были в машине? – прошипела я в ответ.

– Я бегаю быстрее. Просто тебя всё время нужно тащить.

– Я не просила!

– Просила. Своим существованием.

– Ещё слово – и я тебя поджарю.

– Ещё одно слово – и я скажу «спасибо». Мне будет приятно.

Я уже открыла рот, чтобы ответить, но Блэйк ударил ладонью по металлическому столу – иней моментально расползся, как предупреждение.

– Хватит. Вы оба мне нужны живыми, – сказал он низко. – Слышите? Живыми.

Снизу донёсся гул – к заводу подкатило подкрепление. Теперь их было больше. И они уже не искали – они знали, где мы.

Дверь на втором уровне держалась на честном слове и на льду Блэйка. Лёд уже не был красивым – не кристаллическим, не «магическим», как на тренировках. Он был рабочим: мутным, с пузырями, с трещинами, похожим на замёрзшую грязную воду. По нему били с той стороны – прикладами, зарядом, чем угодно – и каждый удар отдавался в моих костях.

– Тэсс! Сейчас! – Блэйк вцепился мне в плечо и развернул к окну так резко, что у меня перед глазами поплыл свет.

– Ты со мной? – вырвалось у меня, жалко и отчаянно. – Ты же сказал…

Он не ответил сразу. На секунду задержал взгляд на моём лице – будто хотел запомнить. Потом очень быстро, почти грубо, подтолкнул к проёму.

– Вниз. Немедленно. Я буду через минуту

Я спрыгнула во двор и приземлилась тяжело, на бетон. Колени прострелило, ладони обожгло, но я поднялась мгновенно, вскидывая пистолет вверх, на окно. Фантом прыгнул следом – мягче, собраннее; приземлился на полусогнутые, будто в него встроена пружина. Он тут же метнул взгляд по периметру, оценивая, откуда придёт следующая угроза.

– Давай к забору! – коротко бросил он.

– Блэйк там! – я почти закричала, не узнавая свой голос.

Сверху снова грохнул удар – дверь почти сдалась. Лёд стонал, трескался, и я физически чувствовала, как это стоит брату сил: будто он тянет на руках целый этаж, не давая ему рухнуть на нас.

– Он выйдет, – сказал Фантом, но прозвучало это не как уверенность, а как попытка удержать меня от безумия. – Он должен.

Я шагнула назад, чтобы видеть окно. И в этот момент из пролома двери вылетел первый энергетический заряд – яркий, плотный, с белой сердцевиной. Он летел прямо в проём окна, туда, где Блэйк должен был появиться.

Я среагировала раньше мысли: подняла ладонь – и вода из лужи у стены взметнулась спиралью, как живая. Я вплела в неё электричество, и воздух щёлкнул озоном. Разряд выстрелил – тонкий, злой – и заряд противника отскочил в сторону, расплескав свет по кирпичам.

Отдача ударила мне в грудь. Ноги на секунду стали ватными.

– Ты что творишь?! – Фантом схватил меня за локоть, удерживая.

– Прикрываю! – рявкнула я, вырываясь. – Он сейчас… – я задыхалась пытаясь вырваться.

– Ты сейчас убьёшь нас обоих своей «помощью»! – парень отбил огненным щитом пару вражеских сфер, летящих в нас из проёма.

Я хотела ответить, но в небо над нами поднялся второй удар – огненный шар, огромный, тяжёлый, как ком из расплавленного металла. Он летел во двор по дуге, прямо на нас, и в этом полёте было что-то окончательное: не отпугнуть, не ранить – стереть.

Я не успела поднять щит. Моя вода была далеко, мои искры рассыпались в панике. Фантом отражал очередную вражескую атаку с фланга, он видел новую угрозу сверху и в его движениях четко читалась готовность к рывку, что бы вытолкнуть нас из под атаки. А я просто стояла и смотрела, как смерть становится светом.

Блэйк успел.

Он появился в окне не так, как должен был – не прыжком вниз, не бегом к нам. Он вылетел вперёд, на линию удара, будто сам стал щитом. Вокруг него мгновенно вырос лёд – толстый, многослойный, как панцирь. Он не сиял красотой – он был грубым, тяжёлым, с острыми кромками, созданным не для впечатления, а для того, чтобы выдержать секунду.

Огненный шар ударил в этот панцирь.

Мир взорвался белым и красным. Лёд застонал, треснул – и не просто раскололся, а разлетелся в воздухе сотнями осколков, как стекло покрывая землю и людей внизу градом из острых осколков. Взрывная волна ударила по двору, вдавила меня в землю, вывернула воздух из лёгких. Я услышала звон – будто в ушах разбили колокол.

Когда зрение вернулось, я увидела Блэйка.

Он стоял на одном колене, не падая только силой злости. Одна рука зажимала живот. Сквозь пальцы текла кровь – тёмная, слишком настоящая. По его плечам и груди бежали тонкие порезы от собственных осколков льда. Но он всё ещё держал вторую ладонь поднятой – и из воздуха тянулся новый лёд, уже не панцирь, а стена, которая закрывала нас от окна.

– Блэйк! – у меня сорвался крик. Я рванулась к нему.

Фантом перехватил меня за талию и дёрнул назад так резко, что я чуть не упала.

– Нет! – прорычал он. – НЕ СМЕЙ!

– Отпусти! Он…

– Он делает это, чтобы ты не полезла обратно! – Фантом почти тряс меня, и в его голосе впервые не было иронии – только голая, звериная необходимость. – Посмотри на него!

Я посмотрела.

Блэйк поднял голову. И на секунду всё вокруг – выстрелы, крики, грохот – как будто ушло. Его глаза были ясные, странно спокойные. Не «я сейчас спасу вас и выйду». А «я уже принял решение».

Он коротко вдохнул, и губы у него шевельнулись:

– Бегите.

– Нет… – я шагнула вперёд, но Фантом держал, как капкан.

Блэйк чуть улыбнулся – так, как улыбался мне в детстве, когда я плакала из-за разбитого колена: мол, ничего, выживешь. Потом его взгляд стал жёстким.

– Тэсс! – рявкнул он так, что я вздрогнула. – ДЕТОНАТОРЫ. И УХОДИ.

Это был приказ. Старший брат. Командир. Единственный человек, чьё «уходи» я всегда слушалась.

Я увидела в его руке гранату. Он выдернул чеку без пафоса, будто это обычный предмет, а не последняя точка.

– Тэсс… – сказал он уже тихо, почти одними губами. – Живи.

Он бросил гранату внутрь – в окно, туда, где уже показались бойцы. И одновременно поднял лёд последним рывком, наращивая барьер – не чтобы защитить себя, а чтобы принять на себя удар взрыва и не дать волне и осколкам ударить по двору.

Фантом потащил меня к выходу, к тёмному пролёту между зданиями. Я сопротивлялась, цеплялась ногами, царапала его руки, кричала, но крик тонул в грохоте.

– ОСТАНОВИСЬ! – я вырывалась. – БЛЭЙК!

– Если ты сейчас вернёшься – он умрёт зря! – Фантом рявкнул мне в лицо, и на секунду я увидела, как у него дрожат губы. – Ты хочешь, чтобы он умер зря?!

Я замерла. Это слово – зря – ударило в самое больное.

В этот момент взрыв рванул внутри цеха.

Свет вылетел наружу, как ударная волна. Окно вывернуло, стекло рассыпалось дождём. Лёд в проёме вспыхнул белым, как молния наоборот, и тут же исчез. Земля под ногами качнулась. Где-то заскрипел металл, будто завод стонал.

Я обернулась на бегу и увидела только одно: белый, короткий отблеск инея в чёрном проёме окна – как подпись на последней странице.

Потом нас накрыла пыль. Дым. Шум.

Фантом толкнул меня за угол, к машине, и только там я осознала, что в моих руках кровь. И что это не моя кровь.

Он открыл заднюю дверь, буквально втолкнул меня внутрь, сам прыгнул следом, закрывая собой – привычка, которую он отрицал, но которая сработала сама.

– Дыши, – сказал он резко. – Слышишь? Дыши.

Я вдохнула – и заплакала беззвучно, как будто слёзы тоже боялись быть услышанными.

А где-то позади, в чёрном нутре завода, остался Блэйк – удержавший для нас одну-единственную минуту, которая стоила ему жизни.

Машина рванула так, будто асфальт под ней был горячий. Фары выхватывали из темноты мокрые полосы дороги, и всё вокруг смазывалось в одно длинное, дрожащее пятно – как если бы мир стёрли ладонью, оставив только направление: прочь.

Я сидела на пассажирском и не понимала, куда девать руки. На рукаве темнела чужая кровь. Блэйка. Она уже подсыхала, стягивала ткань, и мне казалось, что если я пошевелюсь, она треснет – как тонкая корка льда – и тогда всё случившееся станет окончательно настоящим.

Фантом вёл молча. Его профиль в свете приборной панели выглядел резким, чужим. Он не курил – хотя обычно, когда нервничал, сигарета у него появлялась как часть тела. Сейчас он только сжимал руль так, что белели костяшки.

Я не плакала. Это было самое страшное: внутри всё кричало, а снаружи – тишина. Я слышала только как работает мотор, как где-то внизу под днищем шипит мокрая грязь, и как у меня самой сбивается дыхание.

– Не смотри назад, – сказал он наконец.

– Я и не смотрю, – ответила я слишком резко. Слова вылетели сами – привычка защищаться зубами, когда уже нечем.

Фантом коротко глянул на меня и снова на дорогу.

– Тебя трясёт.

– Не трясёт, – сказала я, и сразу поняла, что трясёт. Не от холода. От того, что мой мозг всё ещё на заводе, всё ещё видит, как Блэйк на колене держит стену льда и говорит мне «живи».

Фантом помолчал.

– На базу зайдём не с главного входа. Через старый. Если вдруг за нами кто-то… – он не договорил, но я и так знала.

Я кивнула. В горле стоял металлический вкус – смесь адреналина и того, что я слишком долго сжимала зубы.

Мы свернули в район, где фонари давно не работали нормально. Дорога сузилась, дома стали ниже, окна темнее. Фантом выключил фары, и на секунду мир исчез совсем. Я услышала собственное дыхание – громкое, рваное – и поняла, что держусь только потому, что ещё не позволила себе осознать.

Машина остановилась в проёме между складами. Фантом заглушил двигатель, и тишина ударила сильнее любого выстрела.

– Вылезай, – коротко сказал он.

– Ты издеваешься? – я попыталась повернуться, и плечо прострелило болью так, что меня затошнило. – кажется я ранена. – собственный голос казался чужим и сухим до невозможности, звучал как будто со стороны.

– Мы не подъезжаем прямо, – отрезал он. – Если хвост есть – они увидят только пустую машину. Давай. Идти можешь?

Я молча вылезла. Воздух был сырым, холодным. Под ногами хрустел гравий. Я шла, и каждый шаг отдавался в плече, но это было даже полезно – боль не давала провалиться в пустоту.

Фантом открыл багажник, достал два рюкзака. Один протянул мне.

– Не надо, – сказала я автоматически. – Я…

– Возьми, Тэсс, – голос у него стал низким. – Руки должны быть заняты.

Я поняла не сразу, потом дошло: если руки свободны, я начну хвататься за воздух, за стены, за прошлое. Или побегу обратно.

Ремень впился в плечо, я невольно зашипела.

– О, – Фантом бросил на меня быстрый взгляд. – Значит, ты всё-таки живая.

– Иди к чёрту, – прошептала я, но в этом уже не было злости. Только усталость.

Мы шли вдоль забора, где трава лезла сквозь бетон так же упрямо, как в том проёме, где мы оставили машину. Фантом остановился у ржавой калитки, постучал определённым ритмом. Щёлкнул замок. Потом второй. Голос изнутри, недоверчивый:

– Кто?

– Свои, – ответил Фантом.

– Код.

Он назвал цифры и слово. Калитка приоткрылась ровно настолько, чтобы мы протиснулись. Внутри пахло сыростью, дизелем и железом. Лампочка мигала, выхватывая стены и наши тени кусками, как рваный монтаж.

Я шла и думала: вот сейчас откроется дверь – и Блэйк будет там. Эта мысль была нелепой, но она держала меня, как костыль. Я держалась за неё, потому что если отпустить – я развалюсь прямо на этих ступенях.

Когда мы вошли в основной зал штаба, шум разговоров оборвался одним движением – как будто кто-то резко выдернул вилку из розетки. На меня посмотрели сразу все.

Я почувствовала это физически: взгляды ударили в рану, в кровь на рукаве, в мои рыжие волосы, которые теперь казались не дерзостью, а клеймом.

Первой заговорила Лисса, радистка. У неё дрогнул голос:

– Где Блэйк?

Я открыла рот – и не смогла сказать ничего. Ни звука. Я знала, что если произнесу хоть одно слово, то или закричу, или начну врать.

Фантом сделал шаг вперёд. Он говорил, как докладывают после боя: сухо, без лишнего воздуха.

– Цель выполнена. Узел уничтожен. Отход через окно. Потери… – он замолчал на долю секунды, и я увидела, как у него дёрнулась челюсть. – Блэйк не вышел.

Тишина стала ещё гуще. Кто-то резко выдохнул, кто-то ругнулся одними губами. У стены кто-то медленно сел на ящик, будто ноги перестали слушаться.

Рой поднялся со своего места и подошёл ближе, глядя на Фантома так, будто хотел вытащить из него подробности голыми руками.

– Подробно.

Фантом начал говорить – о подкреплении, о гранатах, о барьере, о том, как Блэйк прикрыл. Слова падали, как гильзы. Я стояла рядом и чувствовала, что меня как будто нет – только оболочка, которая держится вертикально из упрямства.

Рой перевёл взгляд на меня.

– В медблок, – сказал он. Не приказом даже – необходимостью.

– Нет, – выдохнула я.

– Сейчас, – повторил он, и в этом было железо. – Ты нужна живой.

Живой. Это слово ударило так, будто кто-то специально выбрал его, чтобы добить.

– Он остался из-за меня, – сказала я вдруг. Голос вышел глухим и чужим.

Кто-то рядом шевельнулся, кто-то сделал шаг, но никто не перебил. Фантом резко повернулся ко мне.

– Не здесь, – сказал он так тихо, что услышала только я.

– А где? – прошептала я в ответ. – Где мне вообще теперь?

Он не нашёл слов. Просто взял меня под локоть – крепко, без нежности – и повёл в коридор.

Я попыталась вырваться, но ноги были ватные. Он остановился, прижал меня плечом к стене так, чтобы я не упала, и наклонился близко.

– Послушай, – сказал он очень тихо. – Если ты сейчас сломаешься там, при всех, тебя будут держать. Не из жалости. Из необходимости. А потом ты возненавидишь и их, и себя. Тебе это надо?

Я смотрела на него и видела впервые не «Фантома», не язвительного ублюдка, который всегда знает, как меня задеть. Я видела человека, которому тоже больно, но он умеет складывать боль в карман и идти дальше.

– Мне надо, чтобы он был жив, – сказала я так тихо, что сама едва услышала.

Фантом на секунду закрыл глаза, как будто эта фраза ударила током.

– Мне тоже, – ответил он.

И это было всё. Никаких обещаний. Никаких утешений. Просто правда.

Он отпустил меня и пошёл рядом до медотсека. Не впереди, не позади – рядом, как охрана и как тень одновременно. Дверь закрылась, лампы снова стали слишком белыми, слишком стерильными.

А где-то за стеной штаб уже снова зажил – низкими голосами, быстрыми шагами, планами. SL не умел останавливаться. И только я стояла, сжимая лямку рюкзака больной рукой, и впервые по-настоящему понимала: вернуться с задания бывает страшнее, чем войти на него.

Потому что там, на заводе, ещё можно было надеяться.

А здесь – имя произнесли вслух. И от этого оно стало пустотой.

Дверь медотсека закрылась за мной мягко, почти вежливо – как будто можно было закрыть и всё остальное. Белый свет резал глаза, пахло спиртом и чистой тканью, и эта стерильность была не лечением, а издевательством: внутри меня было грязно от пепла, дыма и крови, а снаружи меня пытались привести в порядок, как вещь.

– Сядь, – сказала медичка, не поднимая головы. Она говорила тем тоном, которым разговаривают с раненными и упрямыми: без лишней жалости, но и без жестокости.

Я села. Плечо пульсировало в каждом вдохе. На рукаве всё ещё темнела кровь – Блэйка. Я ловила себя на мысли, что не хочу её стирать. Пока она на мне, он как будто ещё где-то рядом.

– Раздевайся до майки, – сказала медичка.

Я сделала вид, что не услышала.

– Тэсс, – голос Фантома прозвучал за спиной, в коридоре. Он не зашёл внутрь, но и не ушёл. – Сделай, как говорят.

– С каких пор ты подрабатываешь нянькой? – прошептала я, не оборачиваясь.

– С того момента, как ты потеряла способность трезво мыслить – ответил он ровно.

Я стиснула зубы и послушалась. Медичка быстро работала: промыла, наложила новые бинты, что-то буркнула про «ожог по нерву» и «не нагружать». Всё это проходило мимо, как шум воды по трубам. Я смотрела в пол и ждала, когда кто-нибудь скажет невозможное: что Блэйк найден. Что он жив. Что всё – ошибка.

Но в штабе никто не произносил этого даже в шутку.

Ночью штаб дышал иначе. Днём он был похож на муравейник – бег, команды, карты, ящики. Ночью становился храмом выживания: кто-то спал прямо на лавке, кто-то чинил рацию, кто-то молча ел. Я вышла из медотсека и увидела, как Рой и ещё двое раскладывают на столе план завода, отмечают маршруты.

– Поиск? – спросила я, и у меня пересохло во рту.

Рой поднял глаза. На секунду мне показалось, что он скажет «да», что сейчас соберутся, пойдут и вернут.

– Мы попробуем, – сказал он осторожно. Слишком осторожно. – Но район прочёсывают. Там патрули каждые десять минут. Нас там ждут.

– Он там, – выдохнула я. – Он может быть ранен. Может быть…

Я не договорила. Даже во мне самой слова «может быть жив» звучали как молитва, которую произносят только потому, что иначе задохнёшься.

Фантом стоял рядом, облокотившись на стойку. Его лицо было неподвижным, как маска, но я видела – он слушает так, будто каждый мой вдох тоже его касается.

Рой устало потер переносицу.

– Тэсс, – сказал он. – Мы сделаем всё, что можем. Но если мы сейчас полезем туда всей группой, мы потеряем ещё людей. Понимаешь?

Я понимала. Именно это и было невыносимо.

Следующие два дня были ожиданием, в котором время стало липким. Я не шла домой, просто позвонила отцу с ближайшего по улице телефона и наплела, что еду с подругой по академии за город, он, разумеется, поверил, так как уже давно не сильно вникал в дела дочери-подростка. Я не спала нормально: ложилась на койку, смотрела в потолок, слышала, как где-то по коридору идут шаги, и каждый раз подскакивала – сердце хватало воздух, как рыба. Каждый раз надеялась, что это принесут новости. Каждый раз это были просто люди.

Разведчики возвращались с пустыми руками. Завод горел, потом затих. Территорию оцепили. Выносили мешки с мусором, какие-то обгоревшие детали. Тела – нет. Ни подтверждения смерти, ни чуда спасения.

Без тела горе становилось ещё злее: оно не имело формы, его нельзя было уложить в землю, закрыть крышкой гроба. Оно висело над головой и шептало: вдруг он ещё там? – и тут же: ты просто боишься признать.

На третью ночь Рой тихо объявил:

– Мы делаем прощание. Без имени вслух, без меток. Но делаем. Потому что иначе вас всех разорвёт.

Это называлось «подпольные похороны», но на самом деле это было не похоронами. Это было признанием: иногда мы теряем человека так, что остаётся только память, и её тоже нужно куда-то положить, иначе она сожрёт.

Мы спустились глубже – туда, где трубы гудели, как большие жилы. Там была ниша, спрятанная за листами железа, наш тайник для тех, кого нельзя отдать городу. На стенах – следы старой копоти, на полу – сухой бетон. Горела одна лампа, и свет под ней дрожал, будто боялся.

На полу поставили металлическую коробку. Внутри – вещи Блэйка, что удалось собрать: жетон с номером, перчатки, маленький ледяной нож, которым он всегда резал ремни на снаряжении, обломок от его амулета. Вместо тела – предметы. Вместо последнего взгляда – память.

Рой стоял над коробкой и говорил очень коротко, как будто каждое лишнее слово могло выдать нас наружу.

– Он держал спины. Он держал входы. Он держал нас, когда мы сами не держались. Если он жив – он знает дорогу домой. Если нет… – Рой выдохнул. – Мы помним.

Кто-то положил внутрь кусок серой ткани с символом SL. Кто-то – патрон. Лисса – старую батарейку от рации: «чтобы связь не рвалась». Я смотрела на эту коробку и не могла двинуться. В горле стояло что-то твёрдое, как камень.

– Тэсс, – тихо сказал Рой. – Если хочешь… можешь.

Я подошла. Колени дрожали, будто я снова на краю окна. Я смотрела на перчатки – и вдруг ясно вспомнила, как в детстве Блэйк надевал похожие, когда лепил мне ледяную птицу в саду. Я хотела положить что-то своё – но у меня ничего не было. Я не принесла ничего, потому что всё моё «своё» было им.

Я опустилась на корточки и просто положила ладонь на край коробки. Электричество внутри меня дрогнуло – не разрядом, а тихим зудом, как плач.

– Вернись, – прошептала я. – Если можешь.

Это было не прощание. Это было требование к миру.

Коробку закрыли. Закрутили болты. За листом железа она исчезла – как исчезают люди в подполье: быстро, без следа, без права на память в официальном мире.

Наверху было тихо. Но тишина уже не спасала.

Я напилась в ту же ночь.

Не «чтобы забыть» – забыть было невозможно. Я напилась, потому что трезвость требовала держать себя в форме, а у меня больше не было сил держать. Я украла бутылку из ящика с припасами – дешёвый крепкий спирт, от которого пахло лекарством. Ушла в гараж, где стояли старые машины, где резина и бензин создавали свой маленький ад.

Я села на заднее сиденье разбитого фургона и пила из горлышка, как будто хотела прожечь в себе дыру. Первый глоток обжёг. Второй – согрел. Третий – сделал тишину громче.

Я пыталась думать о чём-то другом, но мысли возвращались по кругу: окно, лёд, кровь. Фраза «живи». И страшное «если бы я не…».

– Эй, – прозвучал голос у двери гаража.

Я даже не подняла голову.

– Уходи, – сказала я. – Я занята саморазрушением. Не мешай.

Фантом вошёл, не закрывая дверь до конца. Свет из коридора разрезал пол узкой полосой. Он остановился у фургона, посмотрел на бутылку.

– Это наш медицинский спирт? – спросил он сухо.

– Теперь – мой, – ответила я и сделала ещё глоток. – Можешь написать жалобу.

Он не улыбнулся. Подошёл ближе, сел на край сиденья напротив. Долго молчал, как будто выбирал, с какой стороны можно говорить с человеком, у которого в груди взрыв.

– Ты не виновата, – сказал он наконец.

Я засмеялась – коротко, некрасиво.

– Конечно. Никто никогда не виноват. Всё просто происходит, да? – я вытерла рот рукавом. – Я высунулась. Я засветилась. Я… – слова споткнулись. – Он остался.

Фантом наклонился, забрал у меня бутылку. Я попыталась вырвать – он удержал одной рукой, другой поймал моё запястье.

– Отпусти, – прошипела я.

– Нет, – спокойно сказал он. – Ты сейчас сделаешь себе хуже.

– Мне уже хуже некуда.

Он посмотрел так, что у меня что-то внутри дрогнуло – не от нежности, а от того, что он не отводил взгляд. Обычно он прятался за язвительностью. Сейчас – нет.

– Есть куда, – тихо сказал он. – Поверь.

Я выдохнула, плечи затряслись. И вот тогда, впервые за эти дни, слёзы вырвались сами – не аккуратно, не красиво. Я уткнулась лицом в ладони, как ребёнок, и расплакалась так, будто внутри меня лопнул резервуар.

Фантом молчал. Не гладил сразу. Просто сидел рядом – близко, но не вторгаясь, как будто давал мне пространство развалиться.

Потом я почувствовала на затылке его ладонь. Не ласка – скорее удержание, чтобы я не ударилась о собственную боль. Он притянул меня к себе, и я неожиданно не сопротивлялась. Его куртка пахла дымом, металлом и холодом улицы. И в этом запахе было странное чувство: он живой. Он рядом. Он не исчез.

– Я не хочу без него, – прошептала я в ткань у него на груди. – Я не умею.

Фантом выдохнул мне в волосы.

– Ты умеешь больше, чем думаешь, – сказал он. – И он это знал.

Я подняла голову, глаза жгло. Я смотрела на Фантома близко – слишком близко, чтобы прятаться за привычные колкости. В его лице было усталое упрямство, и какая-то боль, которую он держал зубами. Мне вдруг стало ясно: он тоже потерял. Не так, как я, но потерял.

– Ты ведь… – я запнулась. – Ты ведь мог уйти. Ты мог не тащить меня. Мог…

– Мог, – согласился он. – Но не ушёл.

Я сглотнула. Алкоголь делал меня смелее и глупее одновременно.

– Почему?

Фантом посмотрел долго, будто решал, стоит ли отвечать честно. Потом наклонился и сказал:

– Потому что если бы ты осталась там, он бы умер дважды.

Эти слова ударили по мне сильнее, чем любой упрёк.

Я хотела что-то сказать – язвительное, привычное, чтобы спрятаться. Но вместо этого просто потянулась и поцеловала его.

Это было не красиво и неправильно. Неловко, поспешно, на вкус спирта и соли. Поцелуй, в котором не было обещаний – только отчаянная попытка удержаться за жизнь, которая ещё здесь. Я почувствовала, как он сначала напрягся, как будто не верил, что это реально, а потом его рука крепче легла мне на спину, удерживая.

Он отстранился первым – чуть-чуть, чтобы посмотреть мне в глаза.

– Ты сейчас не в себе, – сказал он хрипло.

– Я в себе впервые за дни, – прошептала я. – Просто мне страшно.

Фантом закрыл глаза на секунду, потом снова прижал меня к себе – лбом к моему лбу.

– Мне тоже, Тэсс, – сказал он. – Но я останусь. Поняла? Не исчезну.

И это было страннее любого признания. Потому что «остаться» в нашем мире значило больше, чем «люблю».

Я снова уткнулась ему в плечо, и на этот раз плакала уже тише. А где-то внутри, под алкоголем и болью, под памятью о Блэйке и маме, зародилось новое, холодное и ясное чувство: я больше не принадлежу дому отца, не принадлежу прошлому, не принадлежу детству.

Я принадлежу этому подполью. Этой войне. И тем, кто остаётся рядом, когда мир забирает всё.

Когда Фантом вывел меня из гаража, я шла шатаясь, но уже не падала. Он держал меня крепко, и в этой крепости было не спасение – а договор: дальше будет только труднее, но я не одна.

3.

О смерти Блэйка отец узнал не от меня. Меня тогда ещё не было дома – я ночевала у своих, внизу. Власти пришли к нему сами.

Мне потом пересказали соседи старого района: чёрная машина у подъезда, двое мужчин в плащах, один – с аккуратной папкой, как будто пришёл не за жизнью, а за подписью.

Отец открыл им дверь в домашней рубашке, волосы ещё влажные после душа. В ту секунду он был обычным человеком – на мгновение.

– Эрик Тотти? – спросил тот, что с папкой.

– Да. Что случилось?

Они не спешили. У них всегда было время. Чужое время.

– Нам необходимо сообщить вам… о гибели вашего сына. Блэйка Тотти. Он участвовал в террористической деятельности. Был ликвидирован при сопротивлении.

Слово «ликвидирован» упало как железка на стол. Его нельзя было перепутать со словом «умер». Оно не оставляло места для слёз – только для протокола.

Мне рассказывали, что отец не закричал. Не ударил. Не сел. Он просто застыл, будто его обдали кипятком и тут же заморозили.

– Вы ошибаетесь, – сказал он тихо.

– У нас есть подтверждение. Свидетельства. И личные вещи, – мужчина с папкой протянул пакет.

Там была обожжённая ткань кофты брата. Еще один обломок амулета. И бумага с сухим текстом – как приговор.

Отец взял пакет двумя пальцами, будто боялся испачкаться, и вдруг сделал то, чего никто от него не ожидал: он попросил у них ручку.

– Мне нужно подписать? – спросил он ровно.

– Это подтверждение, что вы уведомлены.

Он подписал. Быстро, почти красиво. Как будто он подписывает расписание на завтра.

А потом поднял взгляд и сказал:

– Благодарю. Вы свободны.

И закрыл дверь.

Вот так он пережил смерть сына: не плачем – процедурой.

Позже он позволил себе одну слабость. Одну-единственную.

Он вышел на кухню, налил воду в чайник, поставил на огонь и забыл включить плиту. Стоял рядом и ждал, когда закипит. Минут десять. Пятнадцать. Пока не заметил, что тишина не меняется.

Тогда он сел и впервые за всё время произнёс не «террорист» и не «предатель».

– Лана… – сказал он в пустую кухню, как будто мама могла ответить.

Я пришла домой спустя три дня после гибели брата. Когда я вернулась поздним вечером, дом был наполнен каким-то вязким холодом. Отец сидел на кухне, раскинув руки на столе, перед ним – неизменно пустой чайник. Он не плакал. Просто смотрел в одну точку, словно пытался разглядеть в белесом отблеске светлой плитки хоть какое-то оправдание для себя, мира, Всевышнего.

– Где ты была? – сухо бросил он, едва я шагнула на порог.

– Я была… – я запнулась, понимая, как глупо звучат любые оправдания, когда в мире нет твоего брата. – У меня были дела.

– Ты даже не пробуешь соврать, да? Становишься такой же… как он, – голос стал ядовитым, хрупким от злости.

Я молчала, потому что любое слово могло треснуть ещё одну внутреннюю стену, и тогда уже нас не собирало бы ничего.

– Блэйк погиб! – рвано, неожиданно для него самого. – Погиб! И его имя не назвать теперь… нигде. Даже здесь! – вдруг он ударил рукой по столу – звон посуды, треск стекла и его короткий выкрик: – Ты хоть понимаешь, на какой грани ты ходишь, Тэсс?! – Я понимаю гораздо больше, чем ты, – мрачно процедила я, сжимая дверную ручку так, что онемели пальцы. – Я хотя бы не зарываюсь в бумажки, когда гроб в доме.

Отец застонал тихо, почти жалобно, и закрыл лицо рукой. Молчание, полное отчаяния. Потом он с трудом встал, будто тянул за плечами две жизни.

– Ты выберешь, кем быть, – прошептал он, едва держась на ногах. – Или ты закончишь так же, как брат. Имя которого… мне теперь и вымолвить нельзя.

Я кивнула, держа горло, чтобы не сорвался истеричный смех, не вышла ругань или крик – чтоб не закричало всё то, что рвалось наружу дни.

– А ты выбирай, папа. Продолжай делать вид, что мы семья, пока твоя работа не выдаст новый орден «за заслуги». Кто из нас больший предатель?

Он повернулся ко мне резко – и я впервые увидела, как трещины по его лицу расходятся не только от возраста, но и от любви, которую он так отчаянно прячет за новыми костюмами, скрипучим галстуком и стерильным домом.

– Я не выбрал бы такую жизнь, если бы знал…

– Не ври, – я шагнула к двери. – Это как с Блэйком: ты просто подписал. Что дальше – было неважно.

В тот вечер мы оба поняли: между нами – пустота, наполненная чужими решениями и нашим собственным бессилием. Мы оба остались без дома, только он выбрал броню, а я выбрала огонь, который жёг – хотя бы внутри.

Мы переехали не потому, что «так лучше». Мы переехали потому, что отцу предложили. А когда таким людям, как мой отец, предлагают, это звучит как приказ – вежливый, дорогой, с ровной улыбкой.

Элитный район Эйвир пах иначе: не влажной землёй и яблоками, как в старом дворе, а камнем, воском и чужими духами. Здесь не кричали дети. Здесь шаги по мостовой звучали глуше, потому что мостовую регулярно мыли. Фонари давали мягкий свет, не оставляющий теней – как будто и ночь здесь была под контролем.

Наш дом был правильным до отвращения: светлый фасад, высокие окна, кованые перила без единой царапины. Внутри – много воздуха и много пустоты. Мрамор в прихожей холодил подошвы даже летом. Пахло полировкой, дорогим деревом и тем самым «ничем», которым пахнут помещения, где никто по-настоящему не живёт.

Старые вещи мама бы сюда не принесла. Мамин фартук, её травяные мешочки, кружки с маленькими сколами – всё это осталось в прошлом. Здесь на кухне стояли одинаковые банки, одинаковые чашки, одинаковые ножи. Даже чай у нас стал одинаковым – без мёда и без разговоров.

Отец говорил, что «так безопаснее». Я слышала другое: так удобнее забывать.

В следующие месяцы отец почти перестал бывать дома. Если приходил – поздно. Если ел – стоя. Если разговаривал – короткими фразами, как служебными записками.

У него появились новые привычки: Он стал носить часы. Раньше часы ему мешали, он говорил, что «время и так слышно». Теперь время он проверял каждые две минуты. Он перестал пить чай на кухне. Чай он теперь пил из термокружки по дороге – как топливо. Его записки стали не домашними, а административными: «не задерживайся», «не вступай в конфликты», «в академии представь отчёт». И самое главное: он перестал произносить имя Блэйка. Ни в злости. Ни в горе. Ни в памяти. Как будто если не назвать – не существует.

Через год он впервые привёз домой приглашение на приём. Плотная бумага. Герб. Печать. И слова, которыми у нас раньше не говорили:

– Меня перевели ближе к управлению. Это хороший шанс. Нам нужно соответствовать.

«Нам». Как будто я была частью его карьерной формы.

Потом было новое назначение. И ещё одно. Он стал «приближённым к Ливиону» не потому, что любил короля. Отец любил не людей – отец любил порядок. А Ливион давал ему иллюзию порядка ценой крови. И отец выбрал иллюзию, потому что правда была слишком болезненной.

Академия стала для меня театром. Я надевала форму как маску. Я заходила в эти коридоры, пахнущие мелом и духами, и чувствовала, как во мне всё сопротивляется.

Я ненавидела гладкие лица преподавателей, которые делают вид, что в городе не казнят людей; девочек, которые обсуждают платья для приёма Юрия, пока где-то внизу в штабах латали раны; стенды с лозунгами о «служении короне» – будто это благородно, а не удобно. Но отец требовал: «последний год». И я приходила. Потому что академия была моей легендой. Моей ширмой. Моим способом оставаться невидимой для тех, кто охотится. В этом и был самый мерзкий парадокс: я ненавидела академию, но держалась за неё, потому что она спасала подполье.

Наши диалоги почти не менялись. Менялась только степень усталости.

Обычно всё происходило у входной двери, в утренней спешке.

Отец проверял воротник моего пальто – не как заботу, а как соответствие.

– Ты опоздаешь, – говорил он.

– Какая трагедия, – отвечала я.

Он не реагировал на тон. Он вообще редко реагировал на эмоции – как будто отключил в себе этот модуль.

– Ты сдала контрольную по истории короны? – спрашивал он, застёгивая запонки.

– Сдала.

– Оценка?

– Достаточная, чтобы ты не умер от стыда.

Он делал вид, что не слышит.

Иногда он пытался говорить «по-человечески». Это было ещё хуже.

– Тебе нужно подумать о будущем, Тэсс.

– Я думаю.

– Нет. О настоящем будущем. Работа. Статус. Безопасность.

Я смотрела на его идеально ровный галстук и думала: ты называешь безопасностью жизнь, в которой тебя заставили молчать о собственном сыне.

– Ты же понимаешь, что я делаю это ради тебя? – говорил он тихо. Это была его любимая фраза-щит.

– Ради меня или ради того, чтобы тебя не трогали? – однажды спросила я.

Он замер. Очки блеснули в свете прихожей.

– Ты не имеешь права так говорить, – произнёс он. – После всего, что я…

– После всего, что ты не сделал, – перебила я.

Он поднял руку, будто хотел ударить – и опустил. Никогда не бил. Но иногда его сдержанность была страшнее пощёчины.

– Я потерял сына, – сказал он наконец. Голос был тихий, почти без воздуха. – И я не потеряю дочь.

– Ты уже потерял, – сказала я и вышла.

После этой фразы он неделю со мной не разговаривал. Это был его способ наказания: тишиной. Он умел делать тишину оружием.

В подполье время всегда идёт както иначе: рывками. То неделями одно и то же – дежурства, мелкие вылазки, бесконечные карты и обсуждения. То вдруг за один день всё сдвигается, и ты понимаешь, что вот это – тот самый переломный момент, о котором потом будут говорить новеньким шёпотом.

С Ищеек всё и началось.

Их отряд появился в городе как неприятный слух: сначала ктото видел чёрные плащи без опознавательных знаков, потом – чьито тихие «его забрали» вместо обычного «его нет». Официально их называли «особым подразделением по борьбе с внутренними угрозами», но народ окрестил проще – Ищейки. И это было точнее: они не просто ловили. Они вынюхивали, выкапывали, выжигали всё, что пахло сопротивлением.

Во главе у них стоял Руд Нортон. Мужчина лет пятидесяти, высокий, сухой, седина коротко стрижена, как сталь. Никакого пафоса во внешности – серый плащ, перчатки, спокойное лицо. Страшным его делали не шрамы и не крики, а ровный голос и то, как он никогда не повышал тон. Среди «верхних» его уважали за «эффективность» и сотни пойманных повстанцев. Среди нас его имя произносили редко – и только шёпотом. «Если тебя забрал Нортон, молись не о чуде, а о том, чтобы он быстро к тебе охладел», – так шутил Буч, и в этой шутке не было ничего смешного.

Когда Алекса, нашего старого главаря, взяли живым, мы ещё надеялись. Глупо, подетски, но надеялись.

– Может, обмен… – говорил ктото.

– Может, не рискнут делать показуху… – шептала Рин.

Но через неделю на главной площади натянули новые флаги, поставили помост, и люди потянулись, как на ярмарку. Нортон вывел Алекса в цепях – похудевшего, с разбитой губой, но с тем же упрямым взглядом. Палач зачитали приговор: «терроризм», «измена», все положенные слова. Алекса казнили быстро, без театральных изысков. Нортон стоял рядом и смотрел так, будто отмечал в блокноте выполненный пункт плана.

После этого в штабе SL стало тихо. Даже генераторы гудели приглушённее.

Собрали совет «старых» – тех, кто был с Алеком с первых дней. Бледные лица, тёмные круги под глазами, в пальцах – кружки с кофе, давно остывшим.

– Нам нужен новый головняк, – сказал Буч, нарушая тишину. – Пока мы тут нюни жуём, Нортон шампанское пьёт.

– Лидер, – поправил его Кей, сидя на краю стола. Он всегда садился так, будто готов в любой момент вскочить и исчезнуть.

– Ну да, лидер, – фыркнул Буч. – Но по сути – тот, кому достанутся все наши чудные проблемы.

Выбор был очевиден. Его даже не пытались затянуть.

Фоло. Ему было двадцать восемь, но в его глазах иногда мелькало столько усталости, что можно было дать все сорок. Высокий, широкоплечий, брюнет с волнистыми волосами до плеч, которые он вечно заправлял то за уши, то под воротник плаща. Двухдневная щетина как часть образа – не потому, что нечем бриться, а потому что «слишком гладко» ему никогда не шло.

Он всегда носил один и тот же потёртый кожаный плащ до колена – с потертостями на плечах и залоснившимися рукавами – и высокие кожаные сапоги с отворотами. Ктото шептался, что он хочет казаться пиратом с дешёвых картинок. Но стоило ему встать в центр зала, положить ладони на стол и поднять взгляд – шутки отваливались сами. Воздух вокруг него словно чуть плотнел.

– Ну что, дети революции, – сказал он в тот вечер, когда совет официально объявил его новым лидером SL. – Поздравляю. Теперь, если мы все дружно сдохнем, виноват буду я. Удобно, да?

– Удобно будет, если ты хотя бы будешь красиво орать, когда нас поведут на площадь, – лениво отозвался Фантом, подпирая колонну. Его тёмные волосы падали на глаза, руки были спрятаны в карманы, вид – хищник, который делает вид, что спит.

– Я ору всегда красиво, – серьёзно кивнул Фоло. – Это один из критериев отбора.

Все засмеялись. Смех прозвучал хрипло, но в нём впервые за дни было чтото живое.

Фоло был капитаном отряда моего брата. Они с Блэйком прошли через множество операций. Он редко говорил о том времени, но я пару раз ловила, как он задерживает взгляд на ледяном амулете в уголке своей доски – таком же, как носил мой брат.

– Ты готов? – спросила я его както ночью, когда мы остались вдвоём в зале. Карта города на стене, шнуры, фишки. В кружке у него – чёрный кофе, уже остывший.

– Зависит, к чему, – он опёрся бедром о стол.

– К тому, что теперь все будут смотреть на тебя так же, как смотрели на старого предводителя. И спрашивать: а он бы так сделал?

Он помолчал, глядя на карту.

– Я не он, Тэсс, – сказал спокойно. – И хорошая новость в том, что не собираюсь притворяться. Плохая – мне придётся жить с тем, что часть людей до конца так и будет ждать назад «старые добрые»

– Я пойду только за тобой, – честно ответила я. – Ты для меня стал как Блэйк.

Он посмотрел, на мгновение в глазах мелькнуло что-то похожее на боль. Потом он усмехнулся:

– Отлично. Значит, будем работать так, чтобы ему там, где он сейчас, не было за нас стыдно. Сойдёт такая мотивация?

Я кивнула. И с того вечера мы с Фоло стали ещё ближе. Он не пытался заменить мне брата, но он всегда был рядом как старший.

Мы с Фантомом к тому моменту уже давно перестали быть одиночками. Окружили себя такими же, как мы: теми, кто умеет шутить на похоронах и работать под пулями. Наш отряд быстро получил неофициальное прозвище: «Шумные». Иногда добавляли «поехавшие», но это уже нюансы.

Фоло доверял нам самые неприятные задания.

– Если надо сделать тихо и аккуратно – пошлю других, – говорил он, вешая на доску очередной план. – Если надо, чтобы гремело, летело и в итоге почемуто работало – пошлю вас.

– Ты нас сейчас похвалил или оскорбил? – спрашивала я.

– Это был комплимент вселенной, – отвечал он. – Она любит хаос, который заканчивается результатом.

Пробивную силу нашего отряда составляли Фантом и Буч.

Фантом был не столько «танк», сколько хирургический инструмент: узкий, сухой, быстрый. Тёмные волосы, коротко острижены, высокий, широкоплечий. Тонкие, но жилистые руки, привычка постоянно чтото крутить в пальцах – гильзу, зажигалку, кнопку. Куртка чёрной кожи, штаны, в которых можно было и бегать, и падать, и лезть в вентиляцию. Он двигался так, будто в любую секунду готов исчезнуть в тени. И появиться – с мечом у горла противника.

– Если ты хоть раз войдёшь в дверь, а не через окно или крышу, – сказал ему както Кей, – мир рухнет.

– Если мир держится на таких мелочах, – ответил Фан, – он давно того.

Рядом с ним Буч выглядел как ходячая крепость. Два метра роста, плечи, на которых можно было разложить карту и кружки, мышцы, как у статуи войны. Кожа загорелая, испещрённая шрамами. На обоих руках и по грудной клетке – белесые полосы, кружки, линии. Он обожал о них рассказывать.

– Вот этот, – говорил он, показывая на толстый шрам поперёк живота, – от того раза, когда я решил, что могу перепрыгнуть через четыре Ищейки сразу.

– И? – поддакивали мы.

– Могу, – серьёзно кивал Буч. – Но штаны жалко.

Самый его любимый – тонкий, чистый порез через правый глаз. Линия шла от брови к скуле, не затрагивая сам глаз.

– Это когда я один положил два отряда Ищеек, – любил начинать он.

– Ага, – Рин закатывала глаза. – Так мы тебе и поверили.

– И правильно делаете, – ухмылялся он. – Верить надо не словам, а результатам. А результат – то, что я всё ещё красив.

Он был стихийником земли. В бою превращал улицу в свой личный аттракцион. Любимая игра – «лабиринт»: вырастить стены из асфальта и бетона, загнать врага, не давая выбраться, а потом опустить сверху увесистый слой породы.

– Ты опять сделал из квартала песочницу, – ворчал после него Фоло, глядя на разрушенный двор на карте.

– Зато никто не ушёл, – разводил руками Буч. – Ты хотел чисто – надо было Тэсс главной делать.

Я обычно шла за их спинами – ближе к центру. Контроль стихии, работа с электрикой, усиление полей, плюс то, что я называла «главное оружие» – умение быстро принимать решения, когда всё летит к чертям. За моей спиной почти всегда были двое:

Кей и Рин.

Кей был полной противоположностью Буча. Неприметный, сухощавый, вечно в тёмной куртке с капюшоном, который он не снимал даже в помещении. Лицо – обыкновенное, рядовое, но глаза… глаза всегда были гдето «там». Чуть прищуренные, внимательные, будто он постоянно слушает ещё один, невидимый нам канал.

– С кем ты сейчас разговариваешь? – спрашивала я иногда, замечая, как он замирает, глядя в окно.

– С синицей на крыше, – спокойно отвечал он. – Она только что видела двоих в плащах на углу.

– И как у вас, с синицей, отношения?

– Лучше, чем с людьми. Эти хотя бы не врут.

Его способностями в ментале можно было бы управлять людьми. Ему намекали на это много раз.

– Из тебя вышел бы отличный допросчик, – говорил один из старших.

Кей усмехался и мотал головой:

– Люди – слишком громкие. Птицы тише. И добрее. Я останусь с ними.

В бою он менялся. Тот же тихий парень становился чемто вроде паука. Его оружие – струны. Тонкие металлические нити, почти невидимые, пока не поздно. Он натягивал их между стенами, столбами, кусками арматуры, создавал невидимую сеть. Буч загонял туда жертву, а дальше всё было делом физики и плохих решений врага.

– Лучше бы Фоло поэта нанял, – смеялась Рин. – Столько паутины на квадратный метр, и ни одной любовной записки.

Рин была тем контрастом, на который ловились почти все. Невысокая, с мягкими линиями, всегда слегка улыбающаяся. Длинные золотистые волосы в высоком хвосте, который рассыпался после первого же прыжка, и она потом на ходу затягивала его обратно. Глаза – светлые, смеющиеся, но когда она концентрировалась, в них появлялось холодное лезвие.

Она была врачом. Настоящим. Не просто перевязки и бинты – лечила стихией. Могла ускорять регенерацию так, что открытая рана зарастала на глазах, оставляя лишь тонкий шрам.

– Ты опять закрыла мне отличный боевой шрам, – ворчал Буч, когда очередной порез превращался в красивую бледную линию.

– Я берегу твою красоту, – невинно отвечала она. – Представляешь, сколько женщин будут плакать, если ты состаришься раньше времени?

– Да мне бы до старости дожить, – бурчал он, но подставлялся под её руки послушно.

В отличие от других лекарей, она могла лечить и себя. Это делало её почти неубиваемой на коротких дистанциях. А она, надо сказать, любила короткие дистанции. Гибкая, как пружина, с парой незаметных на первый взгляд клинков, спрятанных то в сапоге, то за поясом, Рин врывалась в ближний бой, как будто это не смертельная схватка, а танец.

– Ты же врач, – напоминала я ей, когда она снова возвращалась с порезами и синяками.

– Вот поэтому и полезно иногда видеть всё изнутри, – отвечала она. – Профессиональная деформация.

Ещё один её талант – добыча информации. Рин знала, как улыбнуться, как наклонить голову, как сделать так, чтобы мужчина напротив забыл о существовании секретов.

– И не стыдно тебе? – спрашивал Кей, когда она в очередной раз приносила засекреченные записи в папке или код от двери.

– А им не стыдно было думать, что я пришла туда ради их потрясающего юмора? – пожимала она плечами. – Считаю, я просто корректирую баланс ожиданий.

Все эти люди – Фантом, Буч, Кей, Рин – стали для меня тем, чем когдато была моя семья. Даже больше. С ними не надо было притворяться «правильной дочерью» или «хорошей студенткой». С ними я была собой: рыжей, колкой, иногда взрывной, иногда усталой, но всегда – нужной.

Мы ссорились, матерились друг на друга, спорили до хрипоты.

– Если ты ещё раз полезешь впереди меня, – рычал Фантом, когда я в третий раз за ночь оказывалась там, где должны были быть они, – я тебя лично привяжу к батарее.

– Ага, попробуй, – фыркала я. – Мне твоя задница перед глазами не нужна, чтобы выжить.

– Романтика у вас, – вставляла Рин, закатывая глаза. – Хоть на открытки печатай.

– Главное, что мы живы, – подводил итог Буч. – Остальное приложится.

Но стоило одному из нас исчезнуть из поля зрения дольше, чем на положенный срок, как весь этот сарказм слетал. Внутри поднималась тяжёлая, липкая тревога. Мы не были просто командой. Мы были теми, кого выбрали, когда кровь родни перестала быть гарантией.

После той площади с Алеком, после ночных планёрок с Фоло и первых проваленных заданий, в которых мы теряли людей, я сидела на нашем старом диване, смотрела на этих троих – Буч, Кей, Рин – и думала:

Если хотя бы одного из них не станет, мир для меня снова расколется. И склеить его будет некому.

Именно поэтому, когда Фоло вешал на наш угол очередное задание, он всегда добавлял:

– Вы же понимаете, что я вас кошмарно берегу, да?

– Ага, – отвечала я. – Поэтому отправляешь туда, куда Нортон сам не рискнул бы заглянуть.

– Ну, кто-то же должен, – усмехался он. – А кто справится лучше моей любимой семейки сумасшедших?

И, чёрт побери, в этом слове – «семейка» – впервые за долгие годы не было ничего больного. Только тёплая, острая, живая правда.

4.

Осень в этом городе всегда приходил резко. Ещё вчера асфальт был сухим, воздух – терпким, а сегодня утро встретило меня холодным порывистым ветром и мелким, въедливым дождём, который не лил, а будто бесконечно шептал: «Спрячься. Сядь где-нибудь в тепле. Пережди».

В такую погоду хотелось сидеть в штабе, в нашем прокуренном зале, на раздолбанном диване между Бучем и Рин, слушать, как Фантом спорит с Кеем о деталях новой машины, и болтать ни о чем, пока за стенами кто-то где-то делает вид, что мир стабилен. Но я сидела в другой реальности – в аудитории академии, где запах дорогого мыла, духов и полировки столов смешивался в удушливую смесь благополучия.

Утром отец устроил мне очередной маленький спектакль.

– Кожаная куртка, Тэсс, серьёзно? – он стоял в дверях моей комнаты в идеально сидящем костюме, галстук оттенял серые глаза. За годы они стали светлее – или просто холоднее. – Это… броско. Слишком.

– Броско – это когда строят дворец на фоне трущоб, – лениво ответила я, застёгивая ремень. – внешность – так, мелочь.

– Ты не можешь быть «мелочью», – резко сказал он, затем взял себя в руки. – Ты – Тотти. И к тебе приковано внимание.

– К сожалению, не тех, чьё внимание мне интересно, – я застегнула куртку. – Я опаздываю.

Он лично отвёз меня в академию. Точнее – сдал, как посылку. Чёрный служебный автомобиль мягко остановился у парадного крыльца. Студентки с идеально уложенными волосами, в плащах оттенков сливок и карамели, невольно оборачивались: машина от Управления безопасности редко приезжает сюда просто так.

Я вышла, поправила ремень сумки, бросила взгляд вверх на мрачное небо и хмыкнула: день обещал быть «весёлым».

Аудитория встретила меня привычным гулом. Высокие окна, по которым стекал дождь, тёплый свет от кристаллических ламп под потолком, ряды парт в два ровных строя. На стене – портрет Ливиона с мягкой, но властной улыбкой. Под ним – герб академии. В центре – кафедра, как сценическая точка сборки всего этого спектакля.

Я прошла по проходу между рядами, чувствуя на себе взгляды. Шёпот проследовал по аудитории, как лёгкая волна.

– Смотри, рыжая опять явилась…

– Это же та, которая половину семестра пропадала…

– Говорят, её отец теперь чуть ли не при самом короле… а дочь вот…

Я села на своё место у окна, отодвинула стул чуть дальше, чем положено, закинула ногу на ногу. На мне были тёмные джинсы, грубые ботинки, белая рубашка с расстёгнутыми пуговицами сверху и старая кожаная куртка. Я не пыталась вписаться – наоборот, позволяла себе быть пятном на их идеально выкрашенном фоне.

Одногруппницы были как из одной мастерской. Дороти – их несомненная королева. Высокая, стройная, с длинными золотистыми волосами, падающими волной по спине. Лицо фарфоровое, гладкое, почти без эмоций, только голубые глаза слишком часто вспыхивали чемто острым и холодным. Пальцы тонкие, с безупречным маникюром жемчужного оттенка. Она сидела на первой парте, чуть повернувшись боком, так, чтобы её профиль было видно всем.

Рядом – Мелани, ниже ростом, с аккуратным каре цвета мокрого песка, с пухлыми губами, всегда поджатыми от недовольства. Она обожала играть роль старосты так, будто командует целой державой. Лара – ещё одна из свиты, с кучей браслетов на запястьях и вечным стремлением быть в курсе всех чужих дел.

Я разглядывала дождевые дорожки на стекле, когда над аудиторией раздался голос, похожий на скрип несмазанной двери:

– Эстэсс Тотти!

Я не сразу отозвалась. Имя прозвучало так, будто меня выдернули из мира, в котором происходят важные вещи, и швырнули обратно в мир, где обсуждают банты. Я вздохнула и медленно повернулась к источнику.

Миссис Клене стояла у кафедры, вытянувшись, как натянутая струна. Высокая, чрезмерно худощавая женщина, казалась собранной из углов. Пепельные волосы были убраны в сложную причёску, напоминающую куст, из которого торчат невидимые шпильки – произведение ландшафтного искусства, а не парикмахера. Очки половинки сидели на длинном крючковатом носу. Каждое движение было сухим, дозированным, как у учителя, который верит, что только он удерживает мир от распада дисциплины.

– Мало того, что ты не появлялась практически весь семестр, – голос её поднимался по тональности, – так ты ещё и сидишь, уставившись в окно! Ты вообще слушаешь, о чём мы говорим или продолжаешь в облаках витать?

Я чуть скривила губы.

– Или, – буркнула я. – Смотря, что вы считаете разговором.

Она покраснела, сначала до бледно-розового, затем до насыщенного пурпура. Металлическая указка в её руке врезалась в мою парту с оглушительным звоном. Я невольно дёрнулась.

– Эстэсс! – протянула она уже громче. – Ты, хочешь ты того или нет, всё ещё учишься в нашем замечательном учреждении. И, кстати, до сих пор совершенно непонятно, почему. Так что будь любезна хотя бы делать вид, что тебе интересно то, о чём мы здесь говорим!

Я улыбнулась широко, демонстративно.

– Хорошо, – кивнула. – Я сделаю вид.

И снова повернулась к окну. За стеклом мир был мокрым и честным: серые облака, тёмная зелень газона, тонкие лужи вдоль дорожек. Никаких лент. Никаких баллад.

Тема текущего урока была проста: предстоящее празднование дня рождения Юрия – сына Ливиона и наследного принца. Через пару дней должен был состояться грандиозный приём, на который половина моего курса уже мысленно упаковала свои наряды, причёски, реплики и мечты об удачном кадре рядом с наследником.

Я слушала через силу. «Прекрасный Юрий», «мудрый Ливион», «светлая династия» – слова сливались в один бесконечный сироп. Девчонки в аудитории светились как гирлянды: в воображении они уже кружились в бальных платьях, смеялись, строили глаза, жили в этом сахарном мире, который так бережно рисовали им взрослые.

Что я здесь забыла? – в который раз подумала я. Я должна быть под землёй, над картой, с Фоло и Фантомом, планировать, как вытащить ещё одного человека из лап Ищеек. А я… сижу здесь и слушаю о том, какой у наследного принца профиль идеальный.

Миссис Клене заливалась соловьём о важности нашего «участия».

– Девочки, – голос её стал особенно сладким, – у меня появилась великолепная идея! – у меня внутри всё напряглось. – Поскольку мы все в числе приглашённых, я предлагаю подготовить особый подарок для Его Высочества.

Я незаметно сползла чуть ниже на стуле, будто это могло меня укрыть от надвигающегося кошмара.

– Мы исполним оду о Великом Юрии, – торжественно произнесла она, – написанную нашей талантливой Дороти.

Из-за первой парты поднялась сама «талантливая». Дороти медленно встала, позволяя всем рассмотреть её профиль – подчеркнуто изящный поворот шеи, идеальная линия подбородка. Светлые волосы, уложенные в мягкие локоны, переливались в свете ламп. На губах лёгкая улыбка. Она повернула голову в мою сторону, и в голубых глазищах блеснуло то, что я знала и без слов: на это шоу я тебя тоже притащу, хочешь ты или нет.

Дороти с первого дня моего появления в академии отметила меня как чужой элемент. Её раздражал мой внешний вид, мой смех не в нужные моменты, моя привычка не вставать при слове «корона». И да, о том, что мой отец поднялся по службе, она знала – и презирала это ещё сильнее: по её логике, плохую «дочь» никакой статус отца не исправит.

– Дороти очень постаралась, – продолжила миссис Клене, вкладывая в голос столько гордости, будто ода уже вошла в архивы дворца. – И я считаю, что лучшие голоса нашего коллектива должны исполнить это произведение искусства.

Она элегантно взмахнула рукой. По партам перед каждой из нас возникли листы изумрудного пергамента с алыми буквами. Меня слегка скривило уже от одного вида этого набора. Я взяла лист кончиками пальцев, как чтото липкое, и лениво пробежалась по строкам.

«О, Юрий, солнце во тьме…» – дальше можно было не читать.

Пою я только в душе. И в душе. Точно не здесь.

– Итак, – продолжила Клене, – думаю, вы успели ознакомиться с текстом. Теперь нам нужно выбрать двух солисток. Одной, разумеется, будет наша Дороти. – Та чуть склонила голову, принимая дань. – А на роль второй мы устроим небольшой конкурс.

Беруши… где бы взять беруши… Я медленно сползла на стуле ниже.

– Так как я обладаю безупречным слухом, – подчеркнула миссис Клене – и половина класса кивнула с благоговением, – я уже присмотрела несколько кандидаток. Моника, Лидия и…

Она на секунду замялась. Я слегка выглянула изза края стола, проверить реакцию остальных – и встретилась с её взглядом.

– И, конечно, наша колючка, Эстэсс, – в голосе прозвучало чтото вроде мстительного удовлетворения. – Давай, милая, поторопись.

Фатальная ошибка, – отметила я про себя и, тяжело вздохнув, поднялась.

Путь к доске казался длиннее, чем был на самом деле. В груди росло странное ощущение, будто меня ведут на какойто маленький эшафот. Не смертельный, но мерзкий, после которого я буду отмываться еще долго. Я встала рядом с доской, лицом к классу. Дороти сидела чуть в стороне, сложив руки на столе, губы её тронула лёгкая, едва заметная улыбка. Взгляд – внимательный, ледяной, как у человека, который присутствует не на репетиции, а на казни.

– Моника, приступай, – сказала миссис Клене.

Перед ней, чуть в стороне, в воздухе левитировал небольшой инструмент – ряд пухлых подушечек, похожих на кусочки облаков. При прикосновении они издавали мягкие, переливчатые звуки. Клене провела по ним пальцами, и аудиторию наполнила простая, но звучная мелодия.

Моника вышла вперёд. Девушка с аккуратно заплетённой косой, круглым лицом и слишком старательной улыбкой. Она глубоко вдохнула и запела.

Я думала, что самые отвратительные звуки издаёт море во время шторма, когда металлические обломки бьются о берег. Оказалось – нет. То, чему подверглись мои уши, не поддавалось описанию. Голос Моники был мощным, но диким, как взведённая без контроля сирена. В каждой ноте – избыток, в каждом переходе – удар по барабанным перепонкам. В классе зазвенело стекло, лампы выдали нервный треск. Где-то позади посыпалась мелкая крошка стекла – явно не выдержала маленькая ваза на подоконнике.

– Ой… – пискнула Моника, сбиваясь.

– Концентрируйся, – спокойно сказала Клене, словно только что не было мини катастрофы.

Она деликатно кончиком костлявого пальца поправила треснувшие очки. В следующую секунду мельчайшие осколки стекла всплыли, послушно вернулись на прежние места, швы затянулись. В классе вновь воцарилась идеальная картинка.

– Спасибо, Моника, – кивнула она. – Ты всё ещё не до конца управляешь своими звуковыми волнами, но потенциал очевиден.

Я поёжилась: если это «очевиден», то я – наследная принцесса.

– Лидия, твоя очередь.

Лидия – девчонка хрупкая, с большими печальными глазами и чёлкой, которая всё время падала на лицо. Она вышла тихо, как извинение за то, что занимает место в пространстве. Клене снова коснулась подушечек. Мелодия зазвучала мягче. Лидия запела – голос у неё оказался чистый, чуть тягучий, почти колыбельный. И я поняла, почему миссис Клене так внимательно на неё смотрит: в каждой ноте было что-то манящее. Очень лёгкое, но ощутимое притяжение.

Моё внимание на секунду поплыло, как если бы я вдруг задумалась о чём-то приятном… и тут же оборвалось.

– Достаточно, Лидия, – резко сказала Клене, прерывая её. – Ты всё ещё не контролируешь гипнотический эффект. Прибереги для более… уместных ситуаций.

Лидия вспыхнула и поспешила на место.

Миссис Клене вздохнула. Вздох был долгий, уставший. Затем она повернулась ко мне. Взгляд – тяжёлый, изучающий.

– Эстэсс, теперь ты.

В руках у меня вдруг оказался тот самый изумрудный пергамент. Я уставилась на алые буквы, будто видела их впервые.

«Лучезарный наш Юрий, ты свет над простым людом…»

Я почувствовала, как что-то внутри меня вскипает. Не громко. Но сильно.

– Я не пою, – спокойно сказала я, не отрывая взгляда от текста.

– Я слышала, как ты напевала себе под нос, – голос Клене стал почти мягким. – У тебя неплохой голос. Тебе стоит попробовать. Всё получится.

Это она сейчас пыталась меня приободрить? Внутри на секунду стало смешно и мерзко одновременно.

Я медленно подняла глаза.

– Проблема не в голосе, – сказала я тихо. – Проблема в тексте.

Класс замер. Дороти чуть приподняла подбородок. В голубых глазах появился интерес.

– Что с ним не так, по твоему мнению? – в голосе миссис Клене скользнул лёд.

Я взглянула на пергамент, скомкала его в руке. Хруст тонкой бумаги прозвучал комментарием к тому, что я собиралась сделать.

– Кроме того, что тут сплошной сахар? – я бросила ком в сторону урны. Не попала – но достаточно близко, чтобы это выглядело демонстративно. – Я не собираюсь читать молитву человеку, который не знает, как выглядит наша жизнь за территорией его дворца.

Глаза Клене округлились. На мгновение она даже лишилась способности говорить.

Дороти вскочила. Её лицо побелело, а глаза, напротив, налились цветом.

– Как ты смеешь?! – голос у неё стал резким, высоким. – Это ода принцу! Наследнику! Ты выплёвываешь то, что для нас честь!

– Ты сама то веришь, что говоришь? – я смотрела ей прямо в глаза. – Или просто повторяешь, потому что так красивее звучит?

На секунду в её взгляде мелькнуло что-то похожее на растерянность. Затем оно сменилось злостью.

– Да кто ты вообще такая, чтобы рассуждать о короне? – прошипела Дороти. На кончиках её пальцев вспыхнул розоватый свет. – Тебя терпят здесь только потому, что твой отец теперь при дворе. Ты – позор. И для нас. И для него.

Слова ударили не в уши – в солнечное сплетение. На мгновение я даже неуверенно вдохнула. Потом усмехнулась.

– Смешно, когда человек, у которого все мысли крутятся вокруг чьей-то фамилии, говорит о позоре, – тихо бросила я. – Сама то ты кто? Пустая кукла, запрограммированная глупыми идеалами, без собственного мнения и умения мыслить. Сними с тебя эту форму и умой твоё лицо, всё что от тебя останется серая, тусклая, потерянная амёба, не способная даже понять в каком направлении двигаться что бы эволюционировать до человека разумного.

Её словно подменили. Лицо исказилось, мышцы напряглись. Розовый свет в ладони сгустился в плотный шар. Она даже не крикнула предупреждение. Просто запустила в меня сгусток чего-то. Шар пролетел через полкласса, оставляя за собой светящийся след. Инстинкт сработал раньше мысли: я шагнула в сторону. Сердце ухнуло. Розовая масса ударилась в доску. Дерево зашипело. Начало пузыриться и плавиться, как восковая свеча, поднесённая к пламени. По аудитории прокатился хор визгов.

– Ты что творишь?! – голос миссис Клене сорвался на визг.

– Она… она оскорбила… – затряслась Дороти.

Я уже стояла другой рукой на ведре с водой, в котором болталась тряпка. И, прежде чем кто-то успел подумать, махнула ладонью.

Вода, до этого казавшаяся просто мёртвой жидкостью, взлетела плотным сгустком, послушно сформировав шар. Он ударил Дороти в грудь и лицо так, что она отшатнулась и рухнула на стул. Вода расплескалась по её идеальной причёске, промочила жакет, ленты, стол, ближайших соседок.

Брызги долетели до миссис Клене. Её идеальная прическа куст осела, отдельные пряди прилипли к лбу. Очки сползли на кончик носа. Она стояла, с открытым ртом, смотрела на меня, как на природную катастрофу в гуще её аккуратно взращенного сада.

Кто-то ахнул. Кто-то захихикал нервно. Кто-то зажал рот руками.

Запах сырости и чего-то жжёного (доска продолжала тихо тлеть) заполнил помещение.

Миссис Клене ожила первой. Она резко шагнула ко мне, схватила за локоть. Пальцы – железные клещи.

– Вон из класса! – прокричала она. – Немедленно! Ты перешла все границы, милочка! Напасть на сокурсницу… средь бела дня… при всех…

– А ничего, что эта белобрысая первая в меня кислотой швырнула? – не сдержалась я, вырывая руку. – Или это сотрут из протокола?

– Ты кого курицей называешь, шавка безродная… – взвизгнула Дороти, поднимаясь, но я уже распахнула дверь и с хлёстким звуком захлопнула её прямо перед носом Клене.

В коридоре звук эхом отдался по пустым стенам.

– Как ты смеешь! – зашипела вслед миссис Клене, выскакивая за мной. Взгляд бешеный, причёска превратилась в мокрую кучу, из которой торчали шпильки, как сломанные ветки. – Мое терпение лопнуло! Я сейчас же отведу тебя к директору. И вызову твоего отца. На этот раз отчисления тебе не избежать!

Она на удивление ловко настигла меня и схватив меня за руку, потащила по коридору. Каблуки яростно отбивали ритм по плитке. Я шла, считая ступени у себя в голове, чтобы не сорваться на что-то лишнее.

– Какой же ты позор для своих родителей, – не могла успокоиться Клене. – Твой отец уже устал краснеть за тебя! Какое счастье, что твоя мать этого не видит…

Вот тут меня и переклинило. В груди что-то сжалось до боли. В голове словно щёлкнул выключатель.

– Завались, ты старая лицемерная ведьма, – сказала я очень тихо, но так, что каждое слово звенело.

Я резко дёрнула руку. Она не ожидала. Потеряла равновесие и осела на ступеньки. В её руке остался вырванный кусок ткани от моей рубашки.

– Что… ты… – прошептала она, ошарашенная.

Я стояла выше неё, на ступени. Свет из высокого окна падал сбоку, резал полутень. Я чувствовала, как по коже пробегают волны напряжения. Будто воздух вокруг меня шевельнулся.

– Ты понятия не имеешь, о чем говорит твой рот, так что не смей его открывать, – сказала я.

Голос звучал странно – ровно, но в нём было что-то, от чего у самой по спине пробежал холодок. Лампы в холле мигнули. Один раз. Другой. Свет стал рваным, как плохая плёнка.

Лицо миссис Клене побледнело. В глазах её мелькнул страх, настоящий. Она вдруг увидела во мне не дерзкую девчонку, а что-то ещё. То, о чём лучше не докладывать начальству. То, что не вписывается ни в один отчёт.

Я понимала: ещё чуть-чуть – и электричество пойдёт по коже, вспыхнет где-нибудь на металлическом поручне, выпадет искрой из пальцев. И тогда – всё. Академия больше не будет моей легендой, а отец… отец, возможно, сделает вид, что не знает меня.

Я отступила на шаг, перехватив дыхание.

– Что ты… – начала Клене.

Я не дала ей договорить. Обошла её, даже не протянув руки, чтобы помочь подняться. Вышла в холл, не оглядываясь. Каждый шаг отдавался в висках. Сердце билось так, будто пыталось пробить грудную клетку.

Стоило мне выйти за дверь академии, как сверху что-то тяжёлое шмякнулось рядом с ботинком. Моя сумка. Ремень ещё подрагивал от удара.

Я медленно подняла голову. На третьем этаже, у распахнутого окна нашей аудитории, стояла Дороти. Волосы снова идеальны, хотя на кончиках всё ещё виднелись мокрые следы. Она опиралась локтем о подоконник, улыбается – широко, ядовито, будто только что перевернула фигуру в шахматах.

Я наклонилась, спокойно подняла сумку. Собрала разлетевшиеся тетради, ручки. Пальцы дрожали чуть-чуть, но не от страха – от остаточного напряжения.

Потом выпрямилась, прищурилась и подняла вверх руку, вытянув средний палец так, чтобы она гарантированно увидела.

Дороти дёрнулась, в лице её промелькнула смесь возмущения и… растерянного шока.

Я усмехнулась, закинула сумку на плечо и, не торопясь, направилась к выходу с территории академии. Ветер дёргал рыжие пряди, дождь лип к коже. Я шла, и с каждым шагом этот глянцевый театр оставался позади.

Где-то под землёй была другая сцена, другой свет, другой зритель. Там меня не просили петь о принцах. Там от меня требовали совсем другое.

5.

Высокий кованый забор академии всегда казался мне границей между двумя мирами. По одну сторону – лак, полировка, портреты королей и девочки с одинаковыми улыбками. По другую – сырые переулки, подпольные ходы и люди, у которых под куртками вместо лент – оружие. Стоило подойти к воротам, как грудь отпустило. Я поймала себя на том, что улыбаюсь.

За забором, у тротуара, стояла наша чёрная машина – низкая, чуть потрёпанная, но убитая не временем, а делом. Она ничем не выделялась среди других, если не знать, куда смотреть. Я знала.

В водительском кресле, откинувшись, с ногой, чуть не нагло поставленной на панель, сидел Фантом. Чёрная кожаная куртка, привычная до боли, силуэт узкий, жилистый. Тёмные джинсы, грубые ботинки, на носу – чёрные зеркальные очки, скрывающие глаза; без них он появлялся редко, особенно днём, даже в дождь. Сигарета лежала между пальцами как часть руки, дым поднимался редкими, ленивыми струйками.

Он казался расслабленным, но я знала: эта поза – маска. Фан никогда не расслаблялся полностью. Даже когда напивался. Даже когда спал рядом на диване в штабе. В его плечах всегда было то самое напряжение, как у натянутой струны, которая может в любую секунду сорваться и ударить.

Заметив меня, он снял очки, прицепил их на ворот футболки. Взгляд – быстрый, оценивающий: цела ли, хромаю ли, есть ли кровь. Потом губы чуть дрогнули в знакомой полуулыбке.

– Ты ещё минимум три часа должна быть внутри, – сказал он, подойдя к забору неторопливой, хищной походкой.

– А ты вообще-то не должен днём торчать у ворот престижной академии, – парировала я и одним движением перекинула сумку через верхнюю перекладину.

Металл под ладонями был холодный и влажный, пальцы скользнули, но это был знакомый маршрут. Я подтянулась, закинула ногу, перекинулась через верх забора. Уже на полпути вниз мне подставили руки. Фантом поймал меня так, будто делал это сотни раз. И да, делал.

– Ты в курсе, что ты в розыске? – спросила я, зависнув у него на руках, прежде чем он опустил меня на землю.

– Ты в курсе, что твой прыжок через забор – лучшее, что я видел за сегодняшний день? – он наклонился и коротко поцеловал меня. Не «здравствуй», не «я скучал» – у нас всё это давно читалось между вдохами.

Я отступила на шаг, откинула волосы. Их тут же подхватил ветер, распушив огненно-рыжие.

– Отлично, – хмыкнул Фан. – Ты в курсе, что у тебя от напряжения волосы наэлектризовались, и ты сейчас как одуванчик?

– Сука, – выдохнула я, больше устало, чем зло.

Рука сама потянулась в задний карман его джинсов – по-хозяйски, без лишней деликатности. Нащупала пачку сигарет.

Он успел раньше: пальцы перехватили мою руку, тонкие, крепкие, точно рассчитав движение.

– Нет, – сказал он, забирая сигарету почти мягко, но без вариантов. – Тебе предстоит веселье. Не усугубляй всё запахом табака. Если отец тебя сегодня отчитывать будет, пусть нюхает что-нибудь поприличнее.

– В смысле «веселье»? – нахмурилась я. Он едва заметно кивнул куда-то за моё плечо.

Я обернулась. По дороге к академии, путешествуя по лужам, как по чужим ошибкам, на всех парах мчалась служебная машина отца. Фары резали мокрый воздух.

– Твою ж… – выдохнула я. – Ему делать, блин, нечего?

– Ему позвонили, – спокойно сказал Фантом. – Очень кричали, судя по тому, насколько быстро он сюда летит.

Мотор машины рыкнул, когда она резко притормозила у ворот. Фан метнулся взглядом на меня.

– Тебе лучше уйти, – сказала я, не отводя глаз от машины. – Серьёзно.

– Угу, – кивнул он, не споря. Ладонь легла на моё плечо – сильнее обычного. – Не кусайся сразу. Сначала дай ему открыть рот.

– Глубокий совет, психолог, – фыркнула я.

– Я тебе ещё не такое могу посоветовать, – устало усмехнулся он.

Как только я моргнула, его уже не было рядом. Только еле заметное дрожание воздуха над крышкой капота, лёгкий запах табачного дыма. Он растворился в переулке так же, как и появлялся – тихо, без шума.

– Вот не зря тебя Фантомом кличут, привидение, блин… – пробормотала я в пустоту.

– Эстэсс! – крик отца пробил воздух, как сигнал тревоги.

Он выскочил из машины так резко, словно боялся, что я исчезну, как мой парень. Высокий, в тёмном пальто, под которым угадывался привычный костюм. Волосы аккуратно зачёсаны, только на висках – больше седого. Лицо натянуто, губы сжаты, плечи словно каменные.

Он остановился почти вплотную ко мне. Пришлось сделать шаг назад.

– Что случилось? – спросил он, оглядывая меня с головы до ног. Куртка, ботинки, руки, лицо. – Мне позвонила твоя куратор, кричала в трубку так, что я половину не разобрал. Я так понял, с тобой что-то случилось… Тебя ранили? – в голосе впервые прорезалась тревога по адресату, а не по репутации.

Я устало пожала плечами.

– Это с ней случилось, – пробормотала. – С головой.

– Что? – он не понял или сделал вид. Открыл нам пассажирскую дверь. – Садись.

Я кивнула в сторону академии.

– Её в детстве часто роняли. Головой. Тяжело. Вот и результат.

Села в машину, хлопнула дверью. Он секунду стоял, смотрел на здание, на мокрый фасад, словно в нём можно было найти ответ, стоит ли идти внутрь. Потом плюнул – в переносном смысле – обошёл машину и сел за руль.

Мы отъехали от академии. Молчание в салоне было густым. Я смотрела в боковое стекло: капли дождя тянулись косыми линиями, словно кто-то запустил запись и ускорил её.

Отец сжимал руль так, что белели костяшки. Пару раз он выдохнул слишком резко – воздух вышел горячим, стекло со стороны его окна мгновенно запотело. Он ругнулся себе под нос, остановился на обочине, взял тряпку из бардачка и медленно протёр стекло.

Только после второй такой вынужденной остановки он заговорил.

– Ты так и будешь молчать? – спросил он, припарковав машину у какой-то кофейни с уютной вывеской и тёплым светом из окон. – Или всё-таки расскажешь, что там произошло?

Я уставилась на вывеску, вычитывая все буквы, хотя не видела ни одной.

– Тэсс, – голос его стал жёстче. – Ты понимаешь, что твоё поведение неприемлемо? Я уже молчу о твоём внешнем виде…

– Ты это говорил уже утром, – отрешённо ответила я. – Можешь просто включить запись. Сэкономим время.

– Да, говорил! – сорвался он, сжав руль так, что кожа затрещала. – И буду говорить, пока до тебя не дойдёт! Ты учишься в престижной академии. У тебя полный шкаф одежды, всё, о чём многие могут только мечтать. Чего тебе ещё не хватает, скажи?!

Я смотрела на свои руки, на следы от чернил, на ноготь с отбитым углом.

– Это всё? – спросила я спокойно, и от собственного голоса стало холодно.

Отец на секунду осел в кресле. Плечи чуть опали, взгляд потускнел. Я успела почувствовать укол вины – короткий, резкий. Хотела уже сказать что-то смягчающее, но он снова завёлся, словно его кто-то изнутри крутил за ключ.

– Я понимаю, – начал он другим тоном, пытаясь взять себя в руки. – У тебя возраст такой. Подростковый бунт. Чёрт с ним, с волосами. С учебой… – он махнул рукой. – Но если тебе плевать на мои усилия, неужели тебе плевать на себя? На свою жизнь? Ты не видишь, куда катишься?

Он повернулся ко мне. В глазах – смесь злости и настоящего страха. Это было хуже обвинений.

– Ты забыла живой пример перед глазами? – продолжил он. – Твой непутёвый братец начинал точно так же! И посмотри, чем всё закончилось. Он стал предателем. Террористом.

– Не смей, – прошипела я, едва слышно.

Слово «братец» ударило по нервам. В груди что-то сместилось, дыхание участилось. Будто кто-то включил ток, и он прошёл по рёбрам.

– Не смей говорить о нём так, – добавила я уже громче. Пальцы сжались в кулаки сами собой. Воздух в салоне чуть зарядился – я это чувствовала лучше любого приборчика. – Он был достойным человеком. Он не боялся сражаться за то, во что верил. Он погиб как герой.

– Он умер как террорист и предатель Короны! – голос отца перешёл на крик.

Мир сузился до этого маленького пространства между нами – пахнущего старой кожей, моим шампунем и его перегретым дыханием. Я повернулась к нему резко, даже слишком. Свет фар встречной машины скользнул по его лицу и выделил каждую складку.

– А ещё, – продолжил он, – благодаря нему погибла твоя мать! – слова ударяли, как пощёчины. – С самого начала было ясно, что он замешан. А я его защищал. Я верил ему. И вот как он отплатил!

Дальше слушать было невозможно. Потому что следующей фразой я могла либо убить его словом, либо выдать себя силой.

Я дёрнула ручку двери, распахнула её и выскочила наружу. Холодный воздух ударил в лицо, пропитал тонкую блузку ледяной влагой. Куртка осталась на заднем сиденье – и хорошо. Бежать легче.

Я неслась, не разбирая дороги. Асфальт, лужи, обочины – всё смешалось. Дыхание рвалось из груди горячими облаками. Люди попадались, отскакивали, оборачивались, но никто не задерживал, никто не хватал: в глазах бегущего с таким лицом лучше не ловить взгляд.

Когда пришла в себя, стояла уже в знакомом переулке. Узкая улица, выложенная неровным камнем, кирпичные стены домов, потемневшие от сырости. Сетчатые заборы, через которые я когда-то лазала просто ради адреналина, теперь были лишь частью маршрута.

Я преодолела один, другой, третий. Вдох – выдох. Запах сырой ржавчины, влажного кирпича, далёкий гул города где-то сверху. Впереди – тупик. Красный кирпич стены, за которым – совсем другая жизнь.

Слева – знакомая деревянная дверь. Потёртая, с разбухшими от сырости краями, но уступающая всегда, когда её толкали «свои».

Я упёрлась ладонью, толкнула. Дверь поддалась, и меня обдало холодом подвала.

Внизу густая темнота сгустилась, как дым. Ступени вели вниз, в сырую тишину. Я шла почти на ощупь, ладонью скользя по шершавой стене. В голове гудело. Каждый шаг отдавался в висках.

Я споткнулась о камень – тот самый, о который цеплялась уже множество раз – и по инерции подалась вперёд. Пол ушёл из под ног, и в ту же секунду чьи-то руки крепко схватили меня за талию, удерживая от падения.

Рефлекс ударить включился первым. Я уже развернулась, поднимая руку, готовая запустить разряд в грудь идиоту, который решил схватить меня из темноты.

– Тсс, – знакомый голос прозвучал прямо у уха. – Ты так бежала, что я еле догнал. Даже обидно.

Фантом.

Он щёлкнул пальцами. Вдоль стен вспыхнули маленькие огненные сферы – крошечные солнца, плавающие в воздухе, едва касаясь сырых камней светом. Подвал наполнился тёплым оранжевым сиянием. Тени на стенах дрогнули.

Я выдохнула. Мне вдруг стало очень ясно, насколько я устала.

– Неужели так сильно поругались? – спросил он, не отпуская меня сразу. Его ладони по-прежнему были на моей талии, но держали не как собственность – как якорь.

– Это не важно, – отрезала я и с силой пнула тот самый булыжник. Он глухо отлетел к стене. – Когда-нибудь он пожалеет о том, что сказал. Но исправить уже ничего нельзя.

– Какие мы грозные, – мягко проворчал Фан.

Он развернул меня к себе и притянул ближе. Я упёрлась лбом ему в грудь. Под курткой чувствовалось быстрое, но ровное сердцебиение. Пахло дымом, металлом и чем-то ещё – тем, что я давно считала «домом».

– Слушай сюда, электрический ёж, – негромко произнёс он. – Когда мы победим, ты сможешь рассказать ему всё. Без опаски, без академии, без этих корон. И он поймёт. Или хотя бы будет стараться. И будет уже по-честному. А если не поймёт – тогда уже можно его официально послать.

– Кончай меня лечить, – буркнула я и вывернулась из его рук. Слишком легко он заставлял меня чувствовать себя… живой. А прямо сейчас это было опаснее всего.

Он недовольно цыкнул – привычка, когда я упрямилась.

– Я не собираюсь ему ничего объяснять, – сказала я, глядя на камни под ногами. – Если он слеп, это его проблема, не моя.

– Угу, конечно, – протянул Фан, тронув огненную сферу пальцем, отчего она плавно переместилась ближе к следующей лестнице. Он двинулся вдоль стены, сферы послушно поплыли за ним. – Ты у нас известный мастер «ничего не объяснять». Особенно когда молчишь так, что стены трещат.

Я сжала губы. Конечно, он был прав. Я беспокоилась о каждом нашем с отцом конфликте так, что иногда от этого становилось трудно дышать. Но признавать это вслух значило расколоть броню – а я слишком долго училась её держать.

Я боялась того дня, когда отец узнает, кто я есть на самом деле. Что его дочь делает по ночам, по чью сторону баррикад стоит, чьё имя шепчет перед сном. Он отрёкся от Блэйка без колебаний, потому что так было «правильно» по правилам его мира. И что будет, когда поймёт, что я пошла за братом по тем же следам?

Чью сторону выберет человек, который давно выбрал короля вместо семьи?

Один ответ я знала точно: если придётся стрелять, я не смогу выстрелить в отца. Даже ради революции. Даже ради мёртвых. Именно поэтому я так злилась и на него, и на себя.

– Ты чего застыла? – Фантом вернулся ко мне, шаги его были бесшумны, только кожаная куртка лёгким шорохом отзывалась в тишине.

Он остановился вплотную, наклонился и легонько щёлкнул меня по носу.

– Ау, Тотти. Возвращайся из своих драм. Нам ещё вниз идти, к людям, которые считают тебя адской королевой стихии, а не обиженным подростком.

– Ты сука, – сказала я беззлобно, потирая нос.

– Зато честная сука, – парировал он. – И твоя. Так что пошли.

Он двинулся вперёд, огненные шары потянулись за ним – маленький персональный звездный хвост. Я вдохнула глубже, заставила мысли остыть и пошла рядом.

Всё, что было наверху – отец, академия, слова, которые нельзя простить, – осталось где-то там, за кирпичом и железом. Внизу меня ждали те, кто любил без протоколов и не называл Блэйка «террористом».

Фантом шёл чуть впереди, но руку держал на расстоянии вытянутой – так, чтобы, если что, успеть снова поймать. И я знала: если мир наверху ещё как-то держится на зубах, то только потому, что здесь, в темноте, такие, как он, не дают мне полностью развалиться.

Стальная дверь, ведущая в штаб SL, как всегда, выглядела так, будто её собиралась сожрать ржавчина, но передумала: толстый металл, местами облупленная краска и поверх всего этого – слои граффити, которые становились всё наглее с каждым новым поколением новичков. Здесь были и кривые лозунги, и символы группировок, и чей-то особенно талантливый портрет Ливиона с ослиными ушами. Последний Фоло велел не стирать – «для исторической правды».

Фантом поднял кулак и выбил условный ритм – три коротких, два длинных, пауза, ещё один. Изнутри моргнул глазок, заскрежетали засовы, и дверь тяжело ушла в сторону.

На пороге показались двое наших: один – широкий в плечах, с бритой головой и вечной ухмылкой, второй – худощавый, с косой чёлкой и ленивыми глазами, которые видели гораздо больше, чем казалось.

– О, сам тёмный властелин явился, – первым заговорил бритый, пожимая Фану руку. – И принцессу не забыл.

– Принцессу ты в зеркало увидишь, если ещё раз так рот растянешь, – буркнула я, протискиваясь мимо.

– Как там наверху? – спросил второй, на автомате оценивая наши ботинки, куртки, лица. Ищейки научили всех считывать состояние по мелочам.

– Скучно, мокро и очень много форменной глупости, – ответила я. – В общем, обычный день в цивилизованном обществе.

Мы прошли внутрь, и привычный запах штаба – смесь металла, старой мебели, масла, кофе и лёгкого табачного перегара – накрыл, как тёплое, хоть и драное, одеяло.

Главный зал всегда напоминал гигантскую нору, которую вырыли уставшие, но упрямые животные. Потолок низковат, стены бетонные, местами усиленные металлическими листами. В центре – огромный прямоугольный стол на резных, когда-то красивых ногах. Лак с поверхности слез давно, открыв древесину с пятнами, царапинами и следами прожжённых сигарет.

Из зала расходились двери и коридоры. Справа – тяжёлая створка в гараж: там пахло бензином и резиной, и именно там Кей с Фаном проводили половину свободного времени, ковыряясь в нашей любимой разваливающейся машине. За другой дверью прятался спортзал со старенькими тренажёрами, перекошенным турником и рингом, который видел столько синяков и сломанных носов, что их можно было вносить в летопись SL. Ещё один проход вёл в жилое крыло – лабиринт коридоров, комнат, складских нычек и медкабинета, где Рин частенько ставила на ноги каждого, кому «повезло» встретиться с Ищейками.

У дальней стены, рядом с дверью в гараж, был аккуратный, но надёжный вход в один из оружейных складов. Таких кладовок по территории было несколько, но большинству новых всё равно казалось, что это один-единственный магический шкаф, из которого Буч, щёлкнув пальцами, может достать любую железку.

Слева от центрального стола тянулась импровизированная кухня: плита, потерявшая часть ручек, большой холодильник с помятой дверцей, куча ящиков – каждый жил своей жизнью и никогда не закрывался с первого раза. Рядом – барная стойка, на которой всегда стояла куча кружек, банок, бутылок и пара мини холодильников, забитых напитками: от воды до сомнительного пива, которое кто-то притаскивал «по случаю».

В противоположном углу зала обосновался Фоло. Его «кабинет» был обозначен сдвинутым чуть в сторону столом, стулом с высокой спинкой и странными ветвистыми наконечниками – будто трон, который кто-то нашёл на свалке и приспособил под работу. За его спиной висела большая доска с картами, схемами улиц, фотографиями, соединёнными нитками. На столе у него всегда был творческий хаос: стопки бумаг, блокнот с корявыми записями, кружка с давно въевшимся кофе, несколько патронов, лежащих просто так у локтя, и зажигалка, которой он щёлкал, когда думал.

Чуть в стороне от этого «офиса» вдоль стены раскинулся наш легендарный диван. Когда-то, по слухам, он был нежно салатовым, но теперь стал плотным болотным цветом с разводами и пятнами. Обивка была прожжена во многих местах, кое-где прогнута до пола. Несмотря на все уговоры девчонок «выкинуть этот ужас» или хотя бы накрыть пледом, мужская часть во главе с Фоло стояла насмерть.

– Это исторический артефакт, – говорил он. – На нём, между прочим, Блэйк спал после первой удачной вылазки. Выкинуть его – всё равно что отречься.

Сегодня в штабе было на удивление тихо. Пара бойцов сидела у столов, что-то чертя на планах; ещё кто-то спал на кресле, уткнувшись лбом в грудь. Генератор гудел на заднем плане.

Фоло сидел у своего стола, слегка развалившись на стуле, одной рукой крутя ручку, второй – обводя что-то на листе. Чёрные волосы были собраны в низкий хвост, несколько прядей выбились и падали на лоб. Двухдневная щетина делала его лицо моложе, чем он был на самом деле, но в глазах усталость зачеркивала этот бонус. На нём всё тот же потёртый плащ, даже в помещении он его редко снимал – говорил, что «так устойчивее думается».

Увидев нас, он оторвался от бумаг, кивнул.

– А вот и наше стихийное бедствие в двух экземплярах, – хрипло бросил он. – Живы? Целы? Академия ещё стоит?

– К сожалению, да, – ответила я.

Наши уже были там, где и следовало: Буч во весь рост растянулся на диване, занимая минимум три человеческих места. Под его головой лежала сворованная где-то подушка, под боком – полпакета чипсов. Кей сидел на подлокотнике, согнув ногу и покачивая стопой, взгляд прикован к какой-то детали в своих руках – он разбирал и собирал её, будто это помогало ему о чём-то думать.

Рин устроилась у изножья дивана, подвернув ноги под себя, с кружкой кофе в руках. Волосы собраны в высокий хвост, из которого уже выскочило несколько светлых прядей, щёку украшал едва заметный синяк – память о недавней тренировке.

– О, электрическая принцесса явилась, – протянул Буч, демонстративно запихивая в рот чипсы. – И её тень.

– Я бы тебе в глаз заряд дала, но он тебе нужен для антуража, – ответила я, опускаясь рядом с Рин.

Фантом хлопнул Буча по ботинку, тот нехотя подвинулся, освобождая нам место. Я устроилась на диване, облокотившись на Фана и положив голову ему на плечо. Его плечо было твёрдым, как броня, но самым комфортным местом во всём этом бетонном мешке.

– Здорова, – Фан обменялся с парнями короткими рукопожатиями. Такой ритуал: быстрый взгляд в глаза, сжатие пальцев, обмен парой слов – чтобы убедиться, что все живы и в сознании.

– Ну давай, разведка из мира розовых бантиков, – протянул Кей, наконец оторвавшись от железки. – Как там наверху?

Фантом лениво достал сигарету, щёлкнул зажигалкой, вдохнул. Дым спиралью пополз к потолку, тут же схваченный вытяжкой.

– Как всегда, – протянул он. – Сыро, ветрено и псы через каждые двадцать метров. В прямом и переносном смысле.

– Ты погоди, – вставил Кей. – Чем ближе праздник принца, тем их будет больше. Скоро каждые десять.

– Не напоминай, – буркнула я. – У меня на его «светлый лик» аллергия уже.

– Жрать охота, – неожиданно громко объявил Буч, потянувшись так, что диван жалобно застонал. Хрустнули суставы, где-то наверху дрогнула пыль. – Рин, метнись на кухню, приготовь чего-нибудь! Я сейчас умру героической смертью от голода.

– А ты не приболдел часом? – Рин, не торопясь, сделала глоток кофе и подняла на него глаза. – Я, между прочим, тоже хочу есть. Могли бы хоть раз за всё время поухаживать за девушками, а?

– так-то приболдел, – согласился он без тени стыда. – Но ты забыла, что место твоё – на кухне.

В воздухе повисла секунда тишины.

– Ну, держись, скотина, – тихо сказала Рин и молча ринулась в атаку.

Между ней и Бучем были мы трое. Это её не остановило ни на секунду. Она перемахнула через мои ноги, чуть локтем задела Фана, ткнулась коленом в бок Кею – и в следующее мгновение уже оказалась на Буче сверху, вцепившись ему в шею.

– Угомони это золото волосатое! – заорал Буч, когда Рин начала безжалостно щекотать его в рёбра, параллельно царапая шею и плечи своими острыми ногтями. – Я щас кого-нибудь убью от смеха, честно!

Мы с Кеем отпрянули, спасая ноги. Фантом сдвинулся в сторону, потом молча встал, подошёл к барной стойке, забрал оттуда недопитую банку дешёвого пива и вернулся к дивану.

– Только попробуй, – предупредила Рин, глядя на него с подозрением, продолжая терзать Буча.

Фан поднял банку, встретился с ней взглядом… и, не моргнув, вылил содержимое ей на голову.

Пиво, шипя, пролилось по её волосам, стекло по лицу, по шее, пропитало футболку. Немая пауза длилась долю секунды, а потом хлопнула как граната.

Парни заржали. Смех был громкий, искренний, от души. Буч смеялся с открытым ртом, забыв, что ещё минуту назад умолял о помощи. Кей согнулся пополам. Ктото от соседнего стола хлопнул ладонью по столешнице.

– ФАНТОМ! – взвыла Рин, вскочив. Она стояла посреди дивана, в то время как Буч уже свалился на пол, как разъярённая богиня мести, с волосами, облепившими лицо, и пивными каплями, стекающими по носу. – Я тебя излечу до состояния мумии, тварь!

– Терапия холодом, – невозмутимо ответил он, отходя на безопасную дистанцию. – Снимает нервное возбуждение.

– Я тебе сейчас так нервное возбуждение сниму… – Рин начала перечислять весьма фантазийную родословную Фантома, затрагивая всех родственников до пятого колена и пару мифических существ.

– Достали орать, – донеслось со стороны барной стойки.

Там сидела команда Клода – пять парней в одинаково „правильных“ куртках, старающихся выглядеть серьёзнее, чем они были по факту. Сам Клод – высокий блондин с идеально уложенными белыми волосами и вечной ухмылкой самодовольного кота, который уверен, что родился с короной.

– Вы, как всегда, решили, что штаб – это детский сад? – язвительно бросил он, не вставая.

– Задохликам слова не давали! – рыкнул Буч и, аккуратно подхватив Рин под мышки, снял её с дивана и поставил на пол, но уже осторожно, без намека на игрища минутой ранее. – Если чего не устраивает, Клодик, пойдём выйдем. Я тебе всё на пальцах объясню. И на костях.

Клод чуть отодвинулся от стойки, но тут голос Фоло разрезал разрастающийся шум.

– Отставить кровопролитие, – спокойно сказал он.

Он подошёл к нам, держа в руке какой-то помятый листок. Плащ на нём колыхнулся, сапоги глухо стукнули по полу.

– Может вместо того, чтобы устраивать кастинг на «Кто громче заорёт», вы на задание сходите? – он вопросительно приподнял бровь.

– Что там? – Кей первым потянулся за листком.

Мы с Рин заглянули ему через плечо. Там был напечатанный лист с основными данными: объект, охрана, цель, возможные риски. Строчки текста, цифры, пометки от Фоло.

– Не думаю, что нам это подходит, – сказала я после пары секунд чтения.

– Согласен, – добавил Кей. – Мы всего пару дней назад закончили весьма… насыщенное задание. Нам бы ещё в себя до конца прийти.

Он вернул листок Фоло. Тот пожал плечами, собираясь уже убрать бумагу, как к нам приблизилась команда Клода.

– Фоло, – тягучим голосом протянул сам беловолосый. – Может, мы возьмёмся за это поручение?

Мы с Фаном обменялись взглядом. Буч перестал изображать глухого, Рин прикрыла рот рукой, скрывая улыбку.

– С чего такое рвение? – подозрительно спросил Фантом, скрестив руки на груди. В этом жесте было всё: недоверие, привычка защищать своё и готовность в любой момент врезать.

Клод слегка откинул назад голову, поправил белоснежную челку.

– Ну как же, – протянул он, растягивая слова. – Наш долг – помогать слабым и убогим…

– Чё вякнул? – шагнул вперёд Буч.

Он не успел сделать и половины шага: Рин моментально вцепилась в его предплечье, как аркан. Он лишь качнулся, но и этого хватило, чтобы Клод рефлекторно сделать шаг назад.

– Я не думаю, что твоя команда потянет подобное, – задумчиво сказал Фоло, перебивая назревающую драку. Он смотрел не на Клода, а на листок, как будто задавал вопрос бумаге. – Но если вы уверены…

– Мы не подведём, – Клод засиял так, будто ему вручили медаль. Под одобрительный гул своих он выхватил бумагу. – Покажем, как это делается без лишнего шума.

– Удачи, – кивнул Фоло. – И возьмите на всякий случай Меган. Если там станет слишком жарко, она телепортирует вас… ну, хотя бы не в лапы Ищеек. И не рисуйтесь, – добавил он, уже отворачиваясь.

– Я, кстати, так и не понял, – сказал Фан, когда команда Клода отвалила к выходу. – Почему это не наш профиль? Я думал, горячие точки – по нашу душу.

Рин залезла пальцами в волосы, выжимая из них остатки пива.

– Под словом «жарко» Фоло имел в виду охрану объекта, – пояснила она. – Которую нужно терпеливо вести, отслеживать, сидеть в засаде часами. А у вас, мальчики, проблемы с выдержкой. Вы это знаете.

– Да уж, сидеть на заднице ровно мы не умеем, – признал Буч без тени стыда. – Ну и ладно. Чего торчать, если можно побегать. Кстати, какие планы на вечер?

– Нам с Фаном надо закончить работу над нашей машиной, – отозвался Кей. – Она уже почти не взрывается.

– Это ты сейчас похвастался, или мне пора писать завещание? – уточнила я.

– Немножко и того, и другого, – пожал плечами Кей.

– Много ещё осталось? – спросил Фоло, перебирая какие-то бумаги на ходу.

– Вроде бы нет. – Фан затушил сигарету о край пепельницы. – Но мелочи не дают покоя. А мелочи, как известно, убивают чаще, чем пули.

– Это твой новый девиз? – фыркнула Рин.

Фан перевёл взгляд на меня и на Рин.

– А вы? – спросил он. – Ваша светлость и её золотая подружка.

– Утащу Тэсс по мужикам, – хихикнула Рин, откидывая волосы назад.

Я уже замахнулась, чтобы дать ей подушкой по плечу, но Фан оказался быстрее – слегка щёлкнул её по лбу пальцем.

– Солнце моё, ты куда её в таком виде потащишь? – спросил он. – Она же у нас после академии смесь ежика, провода и взорвавшейся розетки.

– Так это же, наоборот, модно, – не растерялась Рин. – Мужики любят проблемных.

– У нас с ней есть много тем для разговора, – вмешалась я, подходя ближе к Фану и обнимая его. – Дальше этого дивана не уйдём. Максимум до кухни за чаем.

– Смотри у меня, – тихо сказал он и наклонился, чтобы поцеловать меня. В поцелуе было меньше страсти, чем тихого «держись». И я понимала это лучше всех.

– Ой, ну вас, – тут же, как на сигнал, отреагировал Буч, поднимаясь с дивана и потягиваясь, как кот размером с небольшую лошадь. – С вашими мимими и соплями. Пойду в зал. Погоняю мешок. Он хотя бы не целуется в ответ.

– Зато ты с ним потом разговариваешь, – заметил Кей. – И обнимаешь.

– Это другое, – возмутился Буч и пошёл прочь, на каждом шаге заставляя старый пол стонать.

– А у меня дел полно, – сообщил Фоло, сворачивая листок трубочкой и стукая им себя по ладони. – Надо готовиться к вечеринке.

– Что-то особенное планируешь? – спросила Рин, прищурившись.

В ответ он только поднял вверх большой палец, не оборачиваясь, и растворился в своём углу, как капитан, ушедший на капитанский мостик.

Постепенно зал опустел. Каждый раз, когда кто-то уходил по делам, это было похоже на дыхание организма: туда-сюда, вдох выдох. Жизнь продолжалась, даже если где-то наверху ставили новые виселицы.

Мы с Рин остались на диване. Она принесла нам по кружке кофе, села, снова подвернув ноги, и начала рассказывать о своих последних «трофеях»: как один охранник городского склада выдал пароль от задней двери после пяти минут флирта, как другой чуть не упал в обморок, когда она просто улыбнулась.

– Ты используешь мужчин как спортивные снаряды, – констатировала я. – Медали тебе на шею, кубки в шкаф, опыт в плюс.

– А что? – она пожала плечами. – В мире, где нас хотят списать в секретарши и любовницы, самое лучшее – использовать ожидания против них. Считали бы они нас опасными, жили бы дольше.

Иногда к нам присаживались парни: Кей – прокомментировать что-нибудь с точки зрения разведки, Фан – просто посидеть рядом, Буч – чтобы влезть в историю и добавить в неё две драки и одну погоню, которых на самом деле не было. Но долго рядом не задерживались: с минуту послушают, закатят глаза на очередные подробности про «трофеи», фыркнут и уйдут к своим железякам, картам или мешкам.

Ближе к полуночи время в штабе стало вязким. Свет слегка приглушили, генератор гудел ровнее, за стенами ночной Эйвир жил своей шумной, опасной жизнью.

Фантом подошёл к дивану и ткнул меня носком ботинка в икру.

– Подъём, боец, – сказал он. – Пора домой.

– Я могу переночевать здесь, – буркнула я, не открывая глаз. – Диван сертифицирован для моего сна.

– Диван сертифицирован для прострелов и пролившегося пива, – возразил он. – А тебя я там оставлять не собираюсь. Твой папаша и так тебе голову оторвёт. Не мешай ему добраться до этой цели.

Я приоткрыла глаза, посмотрела на него. В его лице была смесь упрямства и чего-то ещё… чего-то, что не признаётся даже лучшими друзьям. Заботы, перемешанной со злостью на всё, что делал со мной мой собственный отец.

– Он не оторвёт, – пробормотала я. – У него совесть отвалится раньше.

– Ты её переоцениваешь, – фыркнул Фан. – Вставай.

Я вздохнула, поставила кружку на стол и поднялась.

– Ладно, мамочка, – протянула я. – Пошли.

Я обняла Рин, чмокнув её в влажную от кофе щёку, хлопнула Буча по спине на прощание, Кей только кивнул, не отрываясь от внутренностей какого-то двигателя. Пожала руку Фоло – он коротко сжал мои пальцы и сказал: «Не сломайся». Это было у него вместо «береги себя».

Мы с Фантом направились в сторону гаража. За дверью нас ждал другой мир – ночной Эйвир, с неоновыми вывесками, патрулями, закрытыми витринами и машинами, которые или спешили домой, или по делам, о которых лучше не знать.

А дома меня ждала ещё одна сцена – с отцом, который считал, что может спасти меня от того, чем я уже стала.

Я обернулась на секунду. В дверях штабного зала, в тёплом свете ламп, мелькнули знакомые силуэты. И мне стало немного легче: что бы ни происходило там, наверху, здесь у меня была своя опора. Пусть и сидящая на древнем, вонючем диване.

6.

Тёмная машина летела по ночному Эйвиру, как пуля, только с фарами. Узкие улицы мелькали полосами света и тени, светофоры оставались где-то позади – красные сигналы сверкали на стекле и тут же исчезали, когда Фантом, даже не сбавляя скорости, пролетал перекрёсток.

Кабина была открыта, и ветер чувствовал себя здесь полноправным хозяином. Он залезал под ворот куртки, хлестал по щекам, путал мои длинные рыжие волосы так, что те превращались в живое пламя, растрёпанное и непослушное. Ветер был честнее всех: ему было плевать на короны, ранги и статусы. Он одинаково трепал плащи Ищеек и мои дешёвые шнурки.

Город скользил вокруг потоком тусклых огней: обшарпанные вывески круглосуточных забегаловок, редкие витрины, где ещё горел свет, вывески с отвалившимися буквами. Фонари, часть из которых давно не меняли, давали жёлтый, болезненный свет. Время от времени мелькали темнеющие силуэты патрулей, глухо урчащие бронемашины, закрытые ставни.

Я всматривалась в эти окна, в пустые витрины и думала о том, каким должен был быть мой город. Не тихим, натянутым, как струна, а громким, светлым. Городом, в небе которого взрываются салюты, а не только серые тучи. Городом, где люди выходят ночью не потому, что их выгнали на площадь смотреть казнь, а потому что просто можно выйти. Поболтать. Посмеяться. Жить.

От этой мысли внутри сжалось. Я судорожно выдохнула, но ветер унес и выдох, и мимолётную надежду куда-то назад.

– Эй, – голос Фантома пробился сквозь гул мотора и свист ветра. – Ты либо перестань думать так громко, либо давай пересказывай о чем Там Рин тебе последний час втирала. Меня от этого напряга уже воротит.

Я повернула голову. В свет фар встречной машины его лицо на секунду осветилось: резкие скулы, тонкие губы, тёмные брови, чуть сбитый нос – память о какойто драке, о которой он до сих пор не рассказывал. Волосы – тёмные, чуть длиннее обычного. На нём была привычная чёрная куртка, простая, без лишних деталей, но сидела так, будто шили её под него. Руки уверенно лежали на руле, пальцы играли, иногда постукивая в такт какому-то внутреннему ритму.

Он не отвёл взгляд от дороги, но уголки губ приподнялись – едва заметно.

– Всё в порядке, – пробормотала я. – Просто люблю наш город иногда больше, чем он этого заслуживает.

– Город хоть иногда платит взаимностью, – сказал он, сворачивая в более тихий квартал. – В отличие от некоторых людей.

Я фыркнула.

– Ты сейчас про кого, философ?

– Про всех, – пожал он плечами, будто это не важно. – Кроме нас.

Машина замедлила ход. Дома вокруг стали меняться: облезлый кирпич сменился аккуратными фасадами, серые подъезды – высокими заборами. Там, где заканчивались простые улицы, начинался район, где жил мой отец.

Мы подкатывали к зелёной изгороди – густой, ухоженной стене из кустов, тянущейся вдоль дороги. За ней, чуть в глубине, виднелись силуэты особняков: правильные линии, ровные крыши, крупные окна, из которых лился тёплый свет. Всё это выглядело так спокойно, так прилично, что на секунду казалось: там совсем другая реальность. Без облав, без ночных рейдов, без страха перед чужой формой.

Именно здесь, на границе этих двух миров, мы каждый вечер прощались. Дальше – слишком рискованно. Ещё пара кварталов, и начинается зона, где машины УБ (Управления безопасности) патрулируют уже по расписанию. Там каждый незнакомый силуэт – повод остановить, проверить, занести в отчёт.

Сегодня всё было как всегда: машина мягко притормозила у изгороди, тихо урча мотором.

– Вот и приехали, – протянул Фантом, машинально проверяя зеркала, дворы вокруг, крыши домов. Взгляд быстро скользил по тёмным окнам, по перекрёстку вдали, по проезжающим мимо машинам.

Прищур, лёгкий поворот головы, напряжённые плечи – я знала: он в этот момент не со мной. Он с ситуацией.

– Хвоста нет, – сказал он спустя несколько секунд. – Или они начали работать на уровне богов, и я отупел.

– Ты не отупел, – сказала я.

– Ты уверена, – вздохнул он. – Потому что жить с такой мыслью тяжело.

Я усмехнулась, но улыбка тут же сошла.

– Не хочу домой, – призналась я и позволила себе роскошь – качнуться ближе, положить голову ему на плечо.

Кожа куртки была тёплой от его тела, пахла дымом, металлом и чем-то ещё – тем самым запахом, который я за эти годы стала ассоциировать с безопасностью. Его рука автоматически отпустила руль и легла мне на колено – крепко, но аккуратно. Большой палец чуть двинулся вперёд-назад – привычка, когда он нервничал и старался этого не показывать.

– С такими вводными у меня есть два варианта, – сказал он тихо. – Первый: разворачиваемся, я отвожу тебя назад, и Фоло читает мне лекцию о «недопустимой самодеятельности». Второй: ты всё-таки проходишь три метра до своих апартаментов, а папаша не вызывает на нас всех псов в округе.

– Где ты видишь апартаменты? – фыркнула я, не поднимая головы. – Это же музей правильной жизни. Без живых экспонатов.

Он не ответил сразу. Я почувствовала, как его подбородок слегка касается моих волос. На секунду он уткнулся носом мне в макушку, втянул воздух.

– Ты пахнешь дождём и академией, – проворчал он. – Давай быстрее это исправим. Чуть не забыл.

Он вдруг двинулся – мягко, но резко, так что моя голова соскользнула с плеча. Я удивлённо дёрнулась.

– Ты что, к совести решил апеллировать? – подозрительно прищурилась я.

– Не, до такого я ещё не опустился, – буркнул он, перелезая между сиденьями назад. – Спокойно сиди и не взрывайся, сейчас вернусь в кадр как настоящий клоун.

Послышался шорох, звук открываемой сумки, шуршание бумаги. Через секунду он вернулся на своё место, держа в руках что-то завернутое в ярко-красную бумагу. Лишний, почти абсурдный цвет в этом тёмном салоне.

– Держи, – сказал он и протянул свёрток.

Я уставилась, прикусила губу, почувствовала, как внутри поднимается странное, тёплое предвкушение.

– Что это? – спросила я, хотя вопрос был больше для того, чтобы выиграть пару секунд.

– Это называется «маленький подарок», – он сделал голос нарочито важным. – Ты в последнее время всё ходишь такая… – он махнул рукой, пытаясь подобрать слово. – Как будто хочешь кого-нибудь убить, но вежливо ждёшь своей очереди. Решил тебя немного приободрить.

Я фыркнула, но пальцы уже рвали обёртку. Красная бумага шуршала, раскрывая чёрный блеск кожи. Я затаила дыхание.

Передо мной лежала чёрная кожаная куртка. Не такая, как у девочек из академии, – глянцевая, на подиум. Эта была живая: плотная кожа, аккуратные швы, сидела так, будто уже знала, что с ней будут бегать по крышам, падать на асфальт и прятаться в переулках.

На левом плече – белая нашивка. На ней яркими красными буквами было выведено «SL». Буквы чуть рваные, живые, как будто их выжигали, а не вышивали.

В груди что-то своенравно сжалось и разжалось. Я медленно провела пальцами по нашивке.

– Ох… – вот и вся моя красноречивость.

– Ты там не рыдаешь, надеюсь? – осторожно спросил он. – А то я это эмоциональное дерьмо плохо переношу.

– Закрой рот, – тихо сказала я и, не раздумывая, натянула куртку на себя.

Она села идеально. Рукава – как надо, по длине. Плечи – в точку. Как будто он тихо стащил с меня мерки во сне и пошёл подбирать.

Я повернула запястье, снова посмотрела на нашивку. В темноте салона она светилась едва уловимым медным отблеском.

Счастье накрыло так резко, что стало почти больно. Я развернулась к нему, не давая себе времени подумать, и просто кинулась вперёд, обвила руками его шею.

Он на секунду замер – как всегда, когда его захватывали внезапно. Потом его руки уверенно легли мне на талию, притянули ближе. Я поцеловала его так, как если бы это был последний вечер не только перед домом, но и вообще.

В этом поцелуе было всё: и благодарность, и злость на мир, и страх потерять, и глупая, упёртая надежда, что нам удастся выжить.

Когда воздуха стало совсем мало, я отстранилась, всё ещё держась за его шею.

– Спасибо, – выдохнула я. Голос звучал немного хрипло. – Это… – я взглянула ещё раз на нашивку. – Это лучший подарок из всех, что у меня когда-то были.

– Даже лучше, чем твоя первая сигарета, которую я у тебя отобрал? – приподнял он бровь.

– Намного лучше, – сказала я. – И дольше живёт.

Он чуть улыбнулся. И, к моему удивлению, по его скуле прошла лёгкая тень смущения.

– Нашивка классная, – добавила я. – И смотрится так, как будто её делал какой-то таинственный мастер.

– Я старался, – пробормотал он и отвёл взгляд.

– В каком смысле – ты? – я сузила глаза. – Неужели сам вышивал, портной ты наш?

Он тихо фыркнул, взял моё запястье и поднял к свету панели. Пальцем провёл по буквам.

– Это не нитки, – сказал он. – Это расплавленная медная проволока. Я нагревал её и вытягивал, как нить. Потом вплавлял в основу. Так что будь уверена, эта штука не порвётся. Ни при падении, ни при взрыве. Как и… – он замолчал на полуслове, плечи чуть напряглись.

– Как и? – подсказала я, заглядывая ему в глаза.

Он выдержал мой взгляд. В его обычно спокойном, почти ленивом взгляде на секунду промелькнуло что-то беззащитное, почти детское.

– Как и твоя связь с SL, – договорил он всё-таки и легонько пожал моё запястье. – Хотела пафосную фразу – получай.

Слова ударили не в уши – в самое сердце. Я вдруг отчётливо представила: если меня поймают, если меня принесут сюда в мешке, куртка с этой нашивкой будет последним, что вспомнят обо мне здесь. И, наоборот, если повезёт, я буду стоять в этой куртке где-нибудь на площади совсем другого города.

– Ты идиот, – сказала я, чтобы не разреветься прямо в машине.

– Знаю, – кивнул он. – Но ты влюбилась именно в этого идиота. Смирись.

Мы оба тихо засмеялись. Смех был коротким, нервным, но живым.

Он посмотрел на часы на панели, скривился.

– Ладно, романтика романтикой, – вздохнул Фан. – Но если я тебя сейчас не выкину, ты останешься и будешь спать в штабе. А я потом пойду объяснять Фоло, почему я не вернул боевую единицу отцу. Не хочу, чтобы он читал мне лекции о воспитании подростков.

– Могу и там, – я уткнулась носом в его плечо. – Диван мы займем, куртка есть – всё, что надо. Пусть отец думает, что меня украли пираты.

– Ну да, – хмыкнул он. – Пока тебя реально не украдут Ищейки. Тэсс… – он не часто произносил моё имя. Обычно были сокращения, прозвища, «эй, ты». Сейчас это прозвучало серьёзно. – Иди домой. Время уже.

Он поцеловал меня ещё раз – на этот раз мягче, медленнее, почти бережно. Как будто пытался запомнить вкус на случай, если завтра всё пойдёт по кругу по-другому.

Я глубоко вдохнула, медленно выдохнула и, нехотя, отстранилась. Куртка приятно тянула плечи, как физическое подтверждение того, что я не одна.

Я открыла дверь, холодный воздух тут же ворвался в кабину. Обошла машину, остановилась у водительской двери. Пальцы сами потянулись к молнии на куртке.

– Вот, – сказала я, снимая её и протягивая обратно. – Пусть пока будет у тебя.

Он нахмурился.

– В смысле «у меня»? Она же твоя.

– Твоя – идея. Моя – проблема, – пожала я плечами. – Если отец увидит её дома… нам не нужны лишние вопросы. Ему достаточно того, что я «позор семейства». Куртка с нашивкой будет как вишенка на торте.

Он помолчал, оценивая. Забрал куртку двумя пальцами, будто она была одновременно святыней и доказательством.

– Ты права, – нехотя согласился он. Положил куртку на сиденье рядом с собой, аккуратно, не сгибая нашивку. – Будет жить здесь. В безопасном доме.

Я наклонилась к нему ещё раз, упёрлась одной ладонью в крышу машины, другой зацепилась за его ворот. Поцеловала – коротко, но так, словно пыталась отложить прощание ещё на пару секунд.

Мне не хотелось уходить физически. Каждый шаг к дому казался шагом в клетку.

– А ну, отошла от машины!!! – голос отца прорезал ночь, как выстрел.

Внутри всё рухнуло, как если бы оборвали трос, на котором держалась тонкая конструкция из храбрости и усталости. Я резко выпрямилась. Отец стремительно шёл по тротуару в нашу сторону. Пальто расстёгнуто, шаг быстрый, лицо – тяжёлое, каменное. Он выглядел как человек, который уже представил худший вариант и теперь готов к драке с любым.

– Уезжай, – прошептала я, наклоняясь к Фану. Голос сорвался на полуслове. – Быстро.

Он посмотрел на меня, и на секунду нам обоим стало плевать на всё: на отца, на SL, на Ищеек, на короля. В его глазах была одна простая мысль: я не хочу тебя здесь оставлять.

Потом он моргнул, и привычная собранность вернулась.

– Не нервничай, – сказал он спокойно. И улыбнулся – так, как умеет только он: немного криво, немного бесстрашно. – Я всегда уезжаю красиво.

Рука легла на рычаг коробки передач. Машина рванула с места так резко, что ветер на секунду оглушил. Колёса взвизгнули на мокром асфальте, задние фары прочертили по ночи две красные полосы – и тёмный силуэт машины растворился в темноте улицы.

Я осталась стоять у зелёной изгороди, между миром, который я выбрала, и миром, в который мне всё ещё приходилось возвращаться. Ветер дёрнул волосы, и мне показалось, что вдалеке всё ещё слышен гул мотора – как обещание, что завтра он снова приедет к этому самому месту. Несмотря ни на что.

Отец возник из темноты так внезапно, будто его выплюнул этот ухоженный квартал – вместе с фонарями, ровными дорожками и чужой уверенностью, что здесь всё под контролем. Дождь шёл мелко, почти невидимо, но от него свет расплывался по асфальту, а воздух был холодный, колючий, как упрёк.

Я ещё стояла у зелёной изгороди, где обычно мы прощались, и пыталась удержать в себе остаток тепла от мотора уехавшей машины, от рук Фантома, от той секунды, когда мир был прост: «я рядом, держись». Потом это тепло схлопнулось – потому что на дорожке к дому появился отец.

Шаг быстрый, тяжёлый, как у человека, который принял решение и теперь не собирается тормозить ни перед чем – ни перед лужами, ни перед здравым смыслом. Пальто расстёгнуто, галстук перекошен, волосы, обычно уложенные идеально, чуть растрепаны. И это было хуже крика: отец, который не следит за собой, значит, уже не играет роль.

– Какого чёрта ты здесь делаешь?! – он подошёл вплотную и схватил меня за запястье, так, что пальцы врезались в кожу. – Ты вообще понимаешь, сколько времени? Ты понимаешь, что я… – он резко вдохнул, будто слова застряли в горле, – что я уже час на ногах? Я тебя ищу!

Я дёрнулась, пытаясь вырваться, но он только сильнее сжал руку. Его ладонь была горячей – не теплом, а жаром злости.

– Отпусти, – я старалась говорить ровно, но голос всё равно дрогнул. – Ты мне делаешь больно.

– Больно? – он усмехнулся, но в усмешке не было юмора. – Больно будет, когда ты однажды не вернёшься. Больно будет, когда мне позвонят не из академии, а из морга. Ты этого хочешь? Чтобы я в списках тебя искал?

– Не драматизируй, – выдохнула я, хотя сама чувствовала, как внутри всё натягивается. – Я пришла домой.

– Домой?! – он почти сорвался на крик. – Тэсс, «домой» – это не «когда вспомнила». Домой – это когда ты понимаешь, что тебя ждут и знают, что ты вернёшься. А не когда… – он сделал резкое движение рукой, будто отбрасывал невидимое, – когда ты шляешься по ночам, неизвестно с кем, неизвестно где!

Я сглотнула, сдерживая желание ответить так, чтобы он замолчал навсегда.

– Ты не имеешь права меня таскать, как вещь, – сказала я. – Я не маленькая.

– А вот тут ты ошибаешься, – голос у него стал ниже. Опаснее. – Пока ты живёшь в моём доме – ты под моими правилами. Совершеннолетие – это бумажка, Тэсс. А ответственность – это когда ты не заставляешь своего отца сходить с ума.

Он потащил меня к дому. Я упёрлась каблуками, на секунду остановилась, и злость внутри полыхнула так, что в пальцах знакомо закололо.

– Это легко исправить, – сказала я тихо.

– Что «исправить»? – он обернулся, прищурился.

Я пустила по телу короткую волну напряжения – предупреждение, почти неощутимое для любого другого, но не для человека, который слишком хорошо знал, что я умею, и слишком сильно этого боялся.

Отец резко разжал пальцы и отступил, будто обжёгся. Его глаза расширились – на секунду в них мелькнул настоящий страх. Потом страх мгновенно сменился яростью.

– Ты… – он выдохнул, как будто глотнул кипятка. – Ты опять! Я же запретил тебе это! Я тебе чётко сказал: в моём доме – никаких… никаких «фокусов»!

– Это не фокус, – процедила я. – Это я.

– Нет, – он ткнул пальцем в воздух, как на совещании. – Это то, что может тебя погубить. Это то, что привлекает внимание. Ты хочешь, чтобы тобой заинтересовались? Чтобы к нашему дому подошли те, кого ты потом уже не остановишь? Ты вообще думаешь хоть иногда?

Он снова схватил меня, теперь уже не за запястье, а выше, за предплечье, и практически втолкнул к двери. Металл замка щёлкнул, дверь распахнулась, и в лицо ударил тёплый, стерильный запах полировки и «правильной жизни».

Он толкнул меня внутрь, и я споткнулась о порог, рухнула на пол. Колени ударились, ладони скользнули по холодному мрамору.

– Ты совсем с ума сошёл?! – я вскочила, дрожа от боли и злости. – Ты меня сейчас… ты меня швырнул!

В прихожей мигнула люстра. Ещё раз. Свет дрогнул, как дыхание.

Отец заметил. Его взгляд метнулся вверх – и на секунду он сдержал ярость, словно испугался не меня, а того, что я могу сделать, если сорвусь.

– Успокойся, – сказал он резко, но уже не так громко. – Сейчас. Немедленно. И пройди в гостиную. Нам надо поговорить. Нормально. Как люди.

– Как люди? – я коротко рассмеялась. – Ты только что волок меня по улице, как мешок. Очень по-людски.

Я развернулась к лестнице.

– Я к себе.

Отец тяжело вздохнул, и этот вздох был знакомым – усталым, почти обречённым. Он снял пальто, повесил его ровно на вешалку, как будто порядок вещей мог вернуть порядок в голове.

– Тэсс, – сказал он тише. – Подожди.

Я остановилась на середине лестницы, не оборачиваясь.

– Давай… без войны, – произнёс он, и от этого «без войны» у меня внутри что-то дёрнулось. – Просто поговорим. Спокойно. Я не прошу невозможного. Я прошу пять минут. Ты можешь мне их дать?

Я молчала несколько секунд. Потом всё же пошла в гостиную.

Там было слишком чисто. Слишком красиво. Слишком похоже на декорацию, в которой мы оба играли роли: он – идеального отца и чиновника, я – «сложной дочери, которая пройдёт возраст и станет нормальной».

Я уселась на диван.

– Я тебя слушаю, – сказала я сухо.

Отец сел напротив в кресло. Достал из глобуса бара бутылку виски, налил себе ровно на два пальца. Выпил глоток, будто это был не алкоголь, а лекарство, и посмотрел на меня с тоской.

– Я не понимаю, что с тобой происходит, – начал он. – Раньше… раньше я хотя бы знал, где ты. Пускай ты злилась, пускай хлопала дверьми – но я знал, что ты дома. Что ты… – он замолчал, подбирая слова. – Что ты рядом.

Я молчала, не позволяя себе смягчиться.

– А сейчас, – продолжил он, – ты забросила учёбу. Ты исчезаешь на дни. Ты возвращаешься поздно. И каждый раз – как будто тебя где-то… ломают. Ты приходишь, смотришь на меня – и я не узнаю тебя. Ты будто… не моя.

Это прозвучало почти шёпотом. И от этого стало невыносимо.

Он сделал ещё один глоток и добавил, будто добивая:

– И этот тип на машине. Чёрная, без опознавательных. Каждый вечер в одном и том же месте. Ты думаешь, я слепой, Тэсс?

У меня округлились глаза. Сердце ударило сильнее.

– Я… – я заставила себя вдохнуть. – Я не понимаю, о чём ты.

– Да брось, – отец горько усмехнулся. – Я понимаю, что ты уже взрослая. Что у тебя может быть… – он поморщился, – кто-то. Я не идиот. Я просто… – он сжал бокал так, что побелели пальцы. – Я хочу быть уверен, что тебя не используют. Что ты не вляпалась во что-то, из чего потом не вылезешь.

– Со мной всё нормально, – сказала я тихо. – Правда.

– Нормально? – он поднял брови. – Это «нормально» – пропадать, ругаться с преподавателями, приходить домой с глазами, как у человека, который видел смерть? Это «нормально» – носить себя так, будто ты на войне? Тэсс, ты же… ты же не такая была.

Я сглотнула.

– Люди меняются, – выдавила я.

Он смотрел долго, будто пытался рассмотреть в моём лице прежнюю девочку.

Потом, резко сменив тему, сказал:

– Нас пригласили на приём.

– На какой ещё приём? – я нахмурилась.

– Приглашение на столе, – он кивнул на белый конверт.

Я взяла его. Плотная бумага, золотая окантовка, имена. Приём в честь двадцать пятого дня рождения Его Величества Юрия.

От одной этой фразы мне захотелось вытереть руки.

Отец наблюдал за мной.

– Что скажешь? – спросил он тихо.

– Я не хочу туда, – ответила я прямо. – И не пойду. Ты знаешь, как я отношусь к этому… культу. К этой… – я махнула конвертом, – позолоченной лжи.

Отец не взорвался сразу. Он просто молчал и смотрел, и от этого молчания было хуже.

Прошло несколько долгих секунд.

– Ты вся в своего брата, – наконец сказал он устало. – Тот тоже… всегда считал себя умнее всех. Всегда шёл против. И чем закончилось? – голос его стал жёстче. – Он уничтожил себя. Уничтожил нас.

– Не надо, – сказала я глухо. – Не начинай.

– Мне надо, – отрезал отец. – Потому что я больше не выдержу ещё одного такого конца. Ты понимаешь? Я уже потерял одного ребёнка. Я не переживу, если потеряю тебя.

Это прозвучало так неожиданно честно, что у меня на секунду перехватило дыхание.

Он встал, подошёл ближе, как будто хотел сделать шаг к миру.

– Послушай, – сказал он мягче. – Это приём. Просто приём. Ты придёшь со мной. Мы побудем там пару часов. Ты… – он вдруг попытался улыбнуться, – ты наденешь красивое платье. Любое. Выберешь сама, клянусь.

– Ты сейчас меня покупаешь? – спросила я с сарказмом. – Платьем?

– Я пытаюсь тебя вернуть, – резко ответил он. Потом, будто испугавшись собственного тона, добавил тише: – Хоть на пару часов. В нормальную жизнь.

Он протянул мне руку, и я, сама не понимая почему, взяла её. Он повёл меня, и мы сделали пару медленных шагов по комнате – неловкий вальс, без музыки, под тик часов и дождь за окном.

– В зале будет музыка, – говорил он, словно убеждая себя. – Свет. Люди. Никто не будет… – он сглотнул, – никто не будет смотреть на тебя как на проблему. Ты будешь красивой. Ты будешь в безопасности.

– Ты сколько выпил? – спросила я, не удержавшись.

– А ты мои рюмки не считай, – попытался пошутить он, но шутка получилась кривой. – И вот… – он вдохнул, и в голосе появились мечты, – появляется он. Ты танцуешь. Он – принц. Он… – отец будто видел картинку перед глазами, – он обнимает тебя аккуратно. Бережно. И ты понимаешь, что…

– Всё, – я выдернула руку и оттолкнула его. – Даже не продолжай.

Отец плюхнулся в кресло. Лицо его потемнело.

– Мне противна одна мысль о том, что я буду там, – сказала я. – А танцевать с ним – тем более. Никогда. Не при каких условиях.

– Почему ты всегда… – отец обхватил голову руками, потом потянулся к бокалу. – Почему ты всегда выбираешь конфликт? Почему ты не можешь хоть раз просто сделать, как надо?

Я отошла к стене, скрестила руки.

– Разговор окончен.

Он поднял на меня глаза – и в них что-то сломалось.

– Нет, – сказал он тихо. – Не окончен.

А потом он вскочил.

– Прекрати мне перечить! – взревел он. – Ты думаешь, я не могу тебя заставить? Думаешь, ты победила только потому, что умеешь… искрить?

Он шагнул ко мне.

– Если ты не пойдёшь, – произнёс он медленно, отчётливо, – я вычислю твоего дружка по номеру машины. Я узнаю, кто он. Где живёт. С кем связан. И тогда уже он будет плясать. Понимаешь меня? Не ты – он.

У меня внутри всё оборвалось.

– Ты… – я прошептала, – ты не посмеешь.

– Посмею, – отрезал отец, и голос его стал страшно спокойным. – Потому что ты не оставляешь мне выбора. Ты думаешь, я угрожаю? Тэсс, я предупреждаю.

Он резко поднял руку – и бокал полетел в стену рядом со мной.

Взрыв стекла. Осколки. Один из них полоснул мне щёку – горячо, тонко. Я даже не сразу поняла, что это кровь, пока не почувствовала влажную дорожку.

Я замерла, глядя на отца.

– Ты совсем из ума выжил?! – выдохнула я. – Если бы ты кинул на пару сантиметров правее… ты бы меня убил!

Отец побледнел. На секунду – на одну единственную секунду – он выглядел так, будто сам не верит в то, что сделал.

– Тэсс… – он шагнул ко мне.

– Тебе лечиться надо, – сказала я глухо. – Тебе надо лечиться, а не меня контролировать.

Я рванула наверх. Влетела в комнату, захлопнула дверь и повернула ключ. Сердце билось бешено, так, что в ушах шумело.

Снизу – шаги, стук, голос.

– Тэсс! Открой! – он бил по двери ладонью, потом кулаком. – Пожалуйста… я… я сорвался. Я не хотел. Ты меня довела, да, но… – голос дрогнул, – но я не должен был. Открой. Дай мне сказать нормально.

Я стояла, прижавшись спиной к двери, и молчала. Потому что если бы открыла – я бы либо ударила его словами так, что он никогда бы не встал, либо сама сломалась.

– Доченька… – выдавил он вдруг, и это слово прозвучало так непривычно, что у меня свело горло. – Я… я боюсь за тебя. Понимаешь? Я просто боюсь. Открой, пожалуйста.

Потом всё стихло. Шаги ушли. Дом снова стал идеальным – настолько идеальным, что от этого хотелось выть.

Я достала сигареты из заначки. Села на подоконник, подтянув колени. Закурила, чувствуя, как дым обжигает горло и хоть как-то сбивает дрожь.

За окном дождь продолжал идти, а элитный квартал сиял теплыми окнами, будто там никто никогда не бросает бокалы в стены и не угрожает чужой жизнью.

Я выкурила несколько сигарет, переоделась и легла в постель. Щека всё ещё щипала, подушку хотелось сжать до хруста.

И уже в темноте, когда дыхание наконец стало ровнее, я поняла: хуже угрозы «пойдёшь на приём» была только одна вещь.

То, что отец произнёс «вычислю» – и не шутил.

Проснулась я не от будильника – от наглой человеческой массы, которая решила, что моя кровать – общественный транспорт.

Матрас просел, пружины жалобно пискнули, а потом меня начали трясти так, будто я – банка с краской и меня срочно надо перемешать.

– Тэсс! Вставай, ну! – шипел голос у самого уха. – Времени нет!

Я попыталась открыть глаза, но веки были тяжелые, как свинец. Комната утопала в полумраке: за шторами еще даже не начинал светлеть предрассветный город, дождь тонко постукивал по стеклу, откуда-то снизу тянуло холодком – дом, конечно, «элитный», но сквозняки у него были демократичные.

Надо мной маячила Рин.

Золотистые волосы она собрала в высокий хвост, но он уже расползся: несколько прядей липли к щекам, глаза сияли тревогой, а подбородок был упрямо выставлен вперёд – так она выглядела, когда собиралась спасать мир и чью-то задницу одновременно. На ней – тёмная короткая куртка, легинсы и кеды. Слишком собранная для «случайно заглянула».

Я приподнялась на локтях, моргнула, пытаясь понять, не мерещится ли это после вчерашнего скандала.

– Какого черта ты… – хрипло выдавила я. – Что ты делаешь у меня в комнате? И сколько времени вообще?

Рин закатила глаза.

– Времени мало, Тэсс. Мало – это когда у меня даже нет сил пошутить, – она схватила меня за запястье и потянула вверх. – Вставай. Быстро. Там тебя твой мужик ждёт. Ещё минут десять – и его могут засечь. И тогда мы все дружно начнём сушить сухари, только не в переносном, а в буквальном смысле.

– Мой… кто? – я тупо уставилась на неё. Голова ещё плавала в вязкой сонной жиже. – Рин, я спала. Я вообще не… я дома. Какого хрена Фан…

– Потому что Фоло поднимает всех, – отрезала она. – А Фан сейчас на таком месте, что если мимо проедет любой патруль – будет весело. Но не нам.

Слово «патруль» отрезвило лучше холодной воды. Внутри всё неприятно сжалось: Фоло не собирал людей «просто так». Фоло собирал только когда пахло либо большим делом, либо большой бедой. А чаще – и тем, и другим.

– Ладно, – я резко села, скидывая одеяло. – Я… я сейчас.

Рин, не дожидаясь, уже рылась в моей куче одежды, как в боевом рюкзаке перед вылазкой.

– Надевай хоть что-нибудь, – буркнула она. – кроме каблуков и платьев, разумеется.

– Иди к чёрту, – пробормотала я, нащупывая в темноте первую попавшуюся кофту. Пальцы не слушались – то ли от сна, то ли от вчерашнего адреналина, который так и не вышел.

Я натянула одежду, кое-как зашнуровала ботинки. Рин уже стояла у окна, готовая открыть его, как будто мы не из дома выходим, а из тюрьмы сбегаем.

– Ты серьёзно? – я бросила взгляд на двор внизу. – Через окно?

– Ты хочешь через парадную дверь? – она подняла бровь. – Чтобы тебя увидели охранники и доложили «господину Тотти», что его дочь опять «чудит»? Давай, гений, выбирай. Либо окно, либо семейная трагедия сезона.

Я стиснула зубы. Отец ещё вчера доказывал, что способен на поступки с посудой и угрозами. Сегодня мне не хотелось проверять, на что он способен среди ночи.

Мы вылезли наружу. Холод сразу схватил лицо, будто город ударил ладонью: «Проснулась? Отлично. Страдай».

По стене дома тянулась моя живая «лестница» – густая изгородь, которая покрывала всю фасадную стену. Листья мокрые, скользкие, пахнут зеленью и дождём. Отец гордился этим «вертикальным садом». Я гордилась тем, что он идеально подходит для побега.

Рин спустилась первой – легко, будто у неё вместо костей пружины. Я полезла следом, цепляясь пальцами за мокрые ветки. Листья холодили ладони, вода стекала по рукавам. Сердце стучало быстрее с каждым метром вниз.

Оказавшись на земле, мы побежали. Не «быстро пошли» – именно побежали. По мокрой дорожке, мимо аккуратных клумб, мимо домов, где за шторами, наверняка, спали те, кто считал, что в городе «всё под контролем». Это всегда смешило: они так любят слово «контроль», будто оно спасает от пули.

Через несколько десятков метров мы добрались до ограждения периметра – высокий забор, гладкий, естественно оборудованный камерами по периметру.

– Давай, – шепнула Рин. – Быстрее.

Мы перебрались через забор в привычной слепой зона. Я спрыгнула на другую сторону и в ту же секунду замерла.

На месте, где обычно стояла машина Фантома, стояла какая-то другая. Большая. Тяжёлая. Не «незаметная», а «военная». Силуэт хищный, брутальный и какой-то отчаянный. Словно она не для обычной езды, а для тарана предназначена.

Я обернулась на Рин.

– Это что за хрень? Он что, решил приехать на танке?

Рин толкнула меня в спину, раздражённо:

– Потом будешь философствовать. Давай в машину. Фан ждёт.

Я открыла дверь и плюхнулась на пассажирское. Внутри пахло металлом, машинным маслом и чем-то знакомым: кожей и табаком. Запахом подполья.

За рулём был Фантом.

В полутьме салона его лицо казалось резче: скулы, тёмные глаза, чуть сжатые губы. Волосы взъерошены, куртка чёрная, привычная. Он сидел, как всегда: расслабленно внешне, но собранно внутри – как пистолет на предохранителе. Я знала этот его режим. Рин влезла сзади, хлопнула дверью.

– Ну наконец-то, – буркнул он, даже не посмотрев на меня, и машина тронулась сразу, будто стоять на месте было опаснее, чем ехать.

– Вы чего так долго? – раздражённо бросил Фан, не отрывая глаз от дороги.

– Извини, – не растерялась Рин. – Пока я её будила, у меня чуть глаз дергаться не начал! Твоя девушка спит так, будто ей за это платят.

– Я вообще-то поздно легла! – огрызнулась я. – И не ждала среди ночи десант в виде Рин. Нормальные люди…

Я перевела взгляд на часы.

03:30.

– …спят, – договорила я и уставилась на них обоих. – Вы спятили? Половина четвёртого утра!

Фантом резко повернул, уходя на более пустую улицу.

– Да, – спокойно сказал он. – Мы спятили. Добро пожаловать в клуб. Фоло поднял всех.

– Что значит «поднял»? – у меня внутри неприятно кольнуло. – Что-то случилось?

– Он сказал «срочно, всем быть в штабе», – отозвалась Рин. – И таким тоном, что даже Буч, думаю, не спросил «а можно после завтрака?».

Я нервно усмехнулась.

– Это уже звучит как апокалипсис. Так в чем дело?

– Пока не знаем, – отрезал Фантом. – Знаем только, что это полный сбор. Такого столпотворения мы в стенах штаба ещё не наблюдали.

Рин заметно оживилась.

– Говорят, даже отряд Призраков приехал.

– Кто такие? – спросила я для галочки.

Фантом пожал плечами, не глядя.

– Типа лучший отряд. Только их никто толком не видел. Потому и «Призраки».

– Точнее, тех, кто видел, можно по пальцам пересчитать, – мрачно добавила Рин. – Иногда по чужим.

Я закатила глаза.

– Отлично. Люблю людей, у которых репутация строится на том, что свидетели не выживают.

Я снова осмотрела салон и теперь начала видеть детали. Машина была явно не гражданской: кузов укреплён, металл толще, крепления грубые. Сзади – просторный отсек, но сейчас он был затянут брезентом, так что ветер почти не залезал внутрь. И главное…

Я наклонилась, чтобы лучше рассмотреть, и у меня челюсть сама собой чуть не отвалилась.

– Это… пулемёт? – медленно сказала я.

Фантом, наконец, позволил себе короткую ухмылку.

– Угу.

– Настоящий?

– Нет, игрушечный. Плюшевый. Будем им щекотать Ищеек, – сухо ответил он.

Рин прыснула, а я продолжала таращиться на крепление и ленту подачи.

– Так вы реально приделали пушку… – выдохнула я. – Вы не шутили.

– Для «тактического удаления от противника», – Рин снова передразнила голос Кея. – И ещё дымовые. Чтобы уходить красиво. С пафосом, как любит наш автопарк.

– Я надеюсь, эта кастрюля на колёсах не развалится, – буркнула я, – когда вы решите «удаляться тактически» на максималках.

– Не развалится, если ты не будешь по салону скакать, – бросил Фантом. – А если Рин похудеет килограмм на двадцать – мы вообще взлетим.

– Ах ты… – Рин потянулась вперёд, явно целясь ему в волосы.

Фантом резко крутанул руль. Рин с визгом улетела в бок и приложилась о дверь.

– Твою жжешь! – зашипела она, потирая голову. – Ты псих, Фан!

– Кончай кудахтать, – даже не повернулся он. – Мы почти приехали. И ты не так уж сильно ударилась.

– Ага, – злобно пробормотала Рин. – Это я не ударилась. Это мое желание в очередной раз вытаскивать тебя из под пуль встретилась со стеной.

Я повернулась к ней.

– Больно?

– Жить буду, – махнула она рукой, и остаток пути тихо комментировала каждое движение Фантома, словно судья на гонках: «Сейчас опять повернёт, потому что он ненормальный», «А вот здесь он специально ускорится, чтобы мне было хуже».

Фан только хмыкал, а у меня в голове кипели вопросы.

Гараж штаба принял нас гулом и запахом – резина, бензин, металл. Фан заглушил двигатель.

– Ты ещё долго сидеть собираешься? – он протянул руку.

– Я просто задумалась.

– Опасная привычка, – буркнула Рин, выбираясь следом. – Когда Тэсс думает, у нас потом свет мигает и стены плавятся.

Мы вошли в главный зал – и нас накрыло шумом, как волной.

Людей было столько, что воздух стал плотным. Кто-то спорил у карты, кто-то проверял оружие, кто-то стоял с кружкой кофе, будто это единственная причина не убить всех вокруг. Лица – разные: юные, опытные с явными отметинами боевых стычек, усталые, злые. Я даже заметила пару стариков, которые, казалось, дышат уже на ладан.

Галдёж стоял такой, что казалось – ещё чуть-чуть, и потолок отвалится.

Я начала искать своих.

– Пошли, – Фантом взял меня за локоть и потянул ближе к столу.

Мы протиснулись сквозь толпу и оказались рядом с центральным столом. Там уже были Кей и Буч Кей – в капюшоне, как всегда, неразличимый. В руках – банка пива, как будто это обычный вечер, а не сбор всего подполья. Его взгляд был спокойный, но цепкий: он видел детали.

Буч – огромный, как скала. Шрамы на руках и шее. Сегодня он выглядел бодрым, а бодрый Буч – это всегда тревожный знак. Он распивал пиво с Кеем «на двоих».

– Ну как оно? – Фантом забрал банку и сделал глоток.

– Пока ничего, – хмыкнул Буч. – Но я уже хочу кого-нибудь приложить. Для баланса вселенной.

– Но уже кое-что интересное есть, – Кей забрал банку обратно и кивнул куда-то в сторону толпы. – Призраки приехали.

– Где? – я начала озираться.

Людей было больше, чем я когда-либо видела в штабе. Я вдруг остро почувствовала: SL – это не «наша команда». Это целая армия, прячущаяся под землёй.

– Это они? – я указала на тех самых стариков возле угла Фоло.

– Нет, – Фантом покачал головой. – Это разведчики. Они должны быть такими, чтобы патруль посмотрел – и забыл.

Он вдруг повернулся ко мне и нахмурился.

– А это ещё что?

Его пальцы легко взяли меня за подбородок и развернули щекой к свету. Я почувствовала, как напряглась.

– Житейские мелочи, – буркнула я. – С отцом поговорили.

Фантом замер. В его взгляде мелькнула злость – быстрая, острая.

– У меня всё больше желания познакомиться с твоим отцом, – тихо сказал он.

– Только цветы и тортик прихвати, зятёк, – хохотнул Кей.

– И нас с Фоло в качестве сватов, – добавил Буч. – Представляешь: «Здравствуйте, мы пришли обсудить вашу манеру воспитания дочери».

Рин подошла к нам с другой стороны, прищурилась.

– Тэсс, ты кошку завела? Откуда царапина?

– Стакан, – коротко сказала я. – Осколки.

Рин не стала говорить. Просто приложила ладонь. Золотое сияние – мягкое, тёплое – пошло по коже, и через секунду боль исчезла.

– Спасибо.

– Не за что, – отрезала она. – Но, постарайся хотя бы дома не находится между жизнью и смертью – она не договорила, только сжала пальцы в кулак шуточно угрожая мне, – доиграешься и пришибёт тебя папаша, а меня нет.

Буч и Кей переглянулись как заговорщики.

– Кстати, – Буч протянул, – надо у Фоло форму новую спросить…

– Тебе подойдет этот оттенок, – Кей сделал очень серьёзное лицо. – И побольше рюш. Подчеркнёт волевой подбородок.

Они косились на меня и улыбались. Фантом тоже ухмылялся. Рин закатила глаза и ткнула в меня пальцем.

– Посмотри вниз.

Я опустила глаза.

– ТВОЮ МАТЬ…

На мне был розовый жакет академии. С рюшами. Со стразами. Пошлый символ всего, что я ненавидела. Я стояла посреди штаба подполья, где люди прятали оружие в стенах, а выглядела как внучка придворной портнихи.

Парни разразились таким хохотом, что люди рядом начали оборачиваться.

– Я… – я задохнулась от стыда. – Я вас всех сейчас убью.

– Нет, не убьёшь, – выдавил Кей, икая от смеха. – Тебе сначала надо решить, ты сегодня грозный диверсант или королева бантиков.

– Погоди, – Фантом выдохнул, но ухмылка не сходила с его лица. – Я сейчас.

Через пару минут он вернулся с моей чёрной курткой SL. Я схватила её, как спасательный круг, и буквально убежала в жилой сектор переодеваться.

Вернувшись в зал, я на секунду притормозила – просто чтобы насладится видом нашивки в тусклом желтом свете лампы. Нашивка на плече блеснула медью. Красные буквы «SL» – не нитки, а вплавленный металл – ощущались не украшением, а спасительным оберегом. И бронёй. Смешно: кусок кожи и проволоки, а спина сразу прямее, дыхание ровнее. Будто мне наконец выдали право не извиняться за то, что я существую.

Я провела пальцами по буквам, слишком увлеклась… и врезалась в чью-то спину.

Удар был плотный, как о стену. Меня отбросило, ботинок скользнул по мокрому бетону, и я с позором села на пол, глухо бухнувшись пятой точкой. На секунду в голове пронеслось: вот так и умирают начинающие легенды – спотыкаясь об чьи-то лопатки.

– Смотри, куда прёшь, рыжая, – раздался голос – грубый, низкий, с нескрываемым пренебрежением.

Я подняла глаза.

И поняла: «Призраки» – это не прозвище. Это диагноз.

Четверо мужиков нависли надо мной, как витрина с плохими решениями. Кожа, шипы, пирсинг, татуировки, мышцы, которые не растут от любви к спорту, а растут от любви к дракам. У одного – изумрудные дреды, как ядовитая трава. У двоих – кислотнорозовые волосы до плеч, прямые, гладкие, будто их укладывали, чтобы удобнее было убивать. У лысого на черепе – паутина с огромным пауком, и эта татуировка двигалась вместе с мышцами лица так, что казалось – паук сейчас сползёт ему на шею.

На предплечьях – широкие наручи с выдавленным GHOSTS. Наглое ощущение безнаказанности – как запах.

Я медленно поднялась, стряхивая пыль с коленей и одновременно пытаясь удержать лицо ровным. Не показывай, что напряглась. Не показывай, что ты одна.

– Извините, – начала я, хотя это слово здесь звучало как слабость. – Я…

Поздно.

За моей спиной воздух потемнел – и взметнулся чёрной дымкой, как если бы кто-то распахнул дверь в котельную. Из неё вышагнул один из розововолосых, будто дым для него – коридор.

– Дерзкая, – протянул он, криво улыбаясь. Глаза у него были стеклянные, холодные. – Мне нравится.

С другой стороны – второй. Тоже из дымки. И я вдруг ощутила кожей: кольцо замкнулось. Они не просто окружили – они проверяли, как я реагирую. Кто я. Что могу. И можно ли меня сломать прямо здесь, в зале, где половина людей сделают вид, что «не заметили».

– Давно в SL, девочка? – лениво спросил второй, склонив голову так, будто выбирал, куда ударить.

Я взглядом измерила дистанцию до края толпы. Два шага – и меня перекроют. Слишком близко. Слишком уверенно стоят. Значит, уверены, что им можно.

– Давно, – сказала я спокойно.

– Ага, – хмыкнул дредастый, делая шаг ближе. – А ведёшь себя так, будто только что с подвала вылезла. Не уважительно к старшим.

– А вы, значит, Призраки, – добавила я, чтобы зафиксировать: я знаю, кто вы. Я не «новенькая, которая ошиблась дверью».

– Слышала о нас? – дредастый расплылся в оскале и даже попытался состроить страшное лицо. Не впечатлило. – Тогда знаешь, почему нас боятся.

Я приподняла бровь.

– Нет, – честно сказала я. – Но раз уж вы тут… я хотела спросить: если вы такие опасные и сильные, и не уловимые, почему Ливион до сих пор у власти?

Тишина хлопнула, как крышка. Вокруг будто чуть притихло – я кожей почувствовала, как ближайшие разговоры начали срываться на шёпот: кто-то нарывается.

А потом один из них тихо засмеялся. Злой, короткий смех – как щелчок затвора.

– Ты только посмотри, какая сучка, – прошипел он.

И меня толкнули в стену.

Спиной. Сильно.

Воздух вышибло. Лопатки ударились о холодный бетон, и на секунду перед глазами вспыхнули белые точки. Я стиснула зубы, чтобы не застонать – не дам им этого.

– Вы чего творите? – прошипела я сквозь зубы, уже не прося, а предупреждая. – Я же своя.

– Своя? – лысый возник вплотную, будто проскользнул по полу, и схватил меня за руку выше запястья. Пальцы – ледяные. Хватка – профессиональная. – Ух ты. Нашивка есть. Значит, и правда своя.

Он наклонился ближе, и паук на черепе будто уставился мне в лицо.

– Тогда тем более можно, – добавил он с удовольствием.

У меня внутри что-то щёлкнуло.

– Руку. Отпустил, – сказала я тихо.

Свет над нами мигнул – раз, второй. Знакомый признак: раздражение поднимается, энергия просыпается. Я держала её на цепи, но цепь звенела.

– Какая грозная, – заржал дредастый. – Отпусти, а то поцарапает.

Лысый не отпускал. Наоборот, сжал сильнее, проверяя, как далеко может зайти.

Я замолчала.

Потому что слова закончились.

Я подалась вперёд – резко, как пружина. Левой рукой перехватила его запястье, правой – локоть, подсела корпусом, сместила центр тяжести и перекинула его через бедро.

Секунда – и лысый полетел лопатками на встречу бетону.

Грохот был такой, что где-то на столе звякнула посуда. Он ударился о пол, зло выругался. Смех оборвался сразу, будто всем перекрыли кислород.

Я выпрямилась, тяжело дыша.

– Ещё желающие есть? – спросила я, стараясь, чтобы голос не дрожал.

Лысый поднял голову. Улыбался. И это было хуже всего – люди, которым боль смешна, обычно не останавливаются.

– Сучка, – прошипел он.

И растворился в дымке.

Чёрный дым ударил по глазам, и в следующую долю секунды он возник прямо передо мной. Не успела я даже моргнуть.

Меня подняли в воздух. Спиной в стену. Пальцы сомкнулись на горле.

Мир сузился до его руки и моего дыхания, которое внезапно стало роскошью. Кожа под пальцами горела, кровь гудела в ушах. Я вцепилась в его запястье, пытаясь разжать – бесполезно. Он держал так, и я была уверена, что он душил людей не впервые и не во второй раз.

– Ты понимаешь, с кем разговариваешь? – прошипел он мне в лицо, слегка ослабив хватку давая возможность прохрипеть ответ.

Я попыталась вдохнуть – и поняла, что вдоха почти нет. Только хрип.

Но даже когда меня душат, у меня, к их сожалению, остаётся характер.

– С панком… – выдавила я сквозь боль, – который… подводит глаза… карандашом…

Лысый моргнул – на секунду в его лице мелькнуло удивление. Потом – злость.

Один из розововолосых подошёл ближе, склонил голову, будто наслаждался спектаклем.

– Сейчас здесь станет на одну дерзкую тупую бабу меньше, – сказал он почти ласково. – Есть что проскулить на прощание, псинка?

Перед глазами темнело. Пол давно ушел из-под ног. Я уже почти не различала лица в толпе – только силуэты, только свет, который дрожал из-за моего напряжения.

И всё равно я умудрилась выдохнуть – почти без воздуха:

– Господа не упокоенные… автограф… на ботинке оставите? – послышался знакомый голос со стороны.

И тут всё взорвалось.

Слева – удар.

Дредастый влетел в стену так, будто в него въехала машина. От удара бетон глухо загудел. Он сполз по стене, вытаращив глаза.

Двое розововолосых даже не поняли, что произошло: их снесло вперёд, лицами в пол. Один успел выдохнуть «что за…», второй только захрипел.

Лысому вывернули руку – сухой хруст, мерзкий, отчётливый. Его хватка сорвалась. Воздух ворвался в лёгкие так резко, что я закашлялась, падая вниз.

Я рухнула на колени, хватая ртом воздух. Горло горело, глаза слезились, тело дрожало от адреналина. На секунду я просто дышала. Жадно. Животно.

Надо мной стоял Фантом.

Он выглядел иначе, чем минуту назад в толпе. Не «ленивый, язвительный». А опасный. Лицо каменное, взгляд холодный, движения быстрые, точные.

Он держал лысого за руку, выкрученную в неестественном угле.

– Я тебе сейчас руки переломаю в десяти местах, – сказал Фантом ровным голосом, от которого у меня внутри всё сжалось. – И заставлю этими же руками собирать свои выбитые зубы. Понял, сука?

Лысый взвыл. Звук был не болезненный – звериный.

Фантом отпустил его так резко, что тот отшатнулся. Я почувствовала на своём плече руку – Фан уже поднял меня и привычно, автоматически задвинул себе за спину.

Этот жест был знакомый до боли: ты – за мной. Я – впереди. Как будто мы правда делали это уже сто раз. Может, и делали – просто не с Призраками.

Рядом встал Буч – огромный, спокойный, разминающий кулаки так, будто сейчас начнёт молоть бетон. Кей занял позицию чуть в стороне, на полшага позади – тихий, неприметный, но от него всегда пахло опасностью, потому что он думал быстрее, чем большинство успевало моргать.

Рин оказалась чуть позади нас. Она не вытащила оружие, не кричала – просто стояла, готовая либо лечить, либо резать. И я знала: если она сделает шаг вперёд, кому-то станет очень плохо, но очень аккуратно.

Призраки растворились в дыму – как тараканы в щели – и возникли перед нами, стенка на стенку.

Толпа расступилась, образовав круг. Кто-то ахнул, кто-то достал сигарету, как будто шоу началось. В штабе всегда найдётся тот, кто любит смотреть на чужую кровь, пока не пролилась своя.

Дредастый вытер рот тыльной стороной ладони и сплюнул на пол.

– Сопляки совсем отбилась от рук, – процедил он.

– Сейчас ты будешь драить пол своими патлами, – оскалился Буч. Голос у него был спокойный, но в спокойствии была угроза.

– Скорее вы будете харкать кровью, – прошипел дредастый.

Фантом чуть наклонил голову, не отрывая взгляда от лысого.

– Ещё раз тронешь её, – сказал он спокойно, но в голосе звучала сталь, – и я тебя на веки упокою, да так, что пепла не останется.

Лысый усмехнулся, уже восстановив дыхание, и сделал шаг, но…

– Обмен любезностями окончен? – прозвучал голос Фоло.

Он вошёл в круг спокойно. Не спеша. Как будто не драка тут, а спор за место у барной стойки.

Плащ, сапоги, волосы собраны в хвост. Лицо усталое, но взгляд цепкий – взгляд человека, который руководит не потому, что хочет, а потому что иначе всё развалится.

Лысый повернул к нему голову и рявкнул:

– Почему за своим молодняком не следишь?!

И прямо на наших глазах его рука начала срастаться. Кость хрустнула, сустав щёлкнул на место. Он даже не поморщился – показуха. «Мы не ломаемся».

Фоло прищурился.

– Во-первых, – мягко сказал он, и эта мягкость была хуже угрозы, – я бы не назвал их молодняком.

Он сделал шаг ближе.

– Во-вторых… вы сейчас повели себя как базарные крысы. А не как опытный отряд, опыту которого можно позавидовать и восхищаться.

Дредастый злобно сверкнул глазами.

– Ты на их стороне?

Фоло перевёл взгляд с него на лысого, потом на остальных.

– Я на стороне порядка, – сказал он спокойно. – И справедливости. Вы первые напали. И да – на девушку.

Лысый усмехнулся, как будто это смешно.

– Она проявила неуважение. Раньше за такое сучку поставили бы на колени…

– Скажи это ещё раз, – перебил Фоло.

Он не повысил голос. Не сделал драматической паузы. Просто сказал – и воздух вокруг стал другим. Тяжелее. Холоднее. У меня по коже пробежали мурашки.

Лысый открыл рот, чтобы что-то брякнуть…

Фоло поднял руку.

И вокруг него поднялся вихрь воздуха – не красивый, не театральный. Рабочий. Хищный.

Лысого оторвало от земли. Ноги задергались. Глаза полезли на лоб. Он захрипел – звук, который невозможно подделать. Это не боль. Это страх, когда воздух перестаёт быть твоим.

– Если я ещё раз увижу подобное, – сказал Фоло ровно, – что вы позволяете себе подобное в моём штабе… я лично превращу вас в настоящих призраков. Без легенд. Уяснили?

– Д-да… – прохрипел лысый, едва шевеля губами.

Остальные молча кивнули. Уже без ухмылок. Уже без позы.

Фоло опустил руку. Вихрь исчез. Лысый рухнул на пол и закашлялся, хватая воздух, как утопающий.

Фоло развернулся и пошёл прочь, насвистывая что-то под нос, будто только что не показал всему штабу, что «Призраки» здесь – гости, а он – хозяин.

Толпа шумно выдохнула и начала расползаться обратно по своим делам. Драка закончилась. Спектакль закрыт. Следующая сцена – у стола Фоло.

Фантом приобнял меня за плечи и повёл к нашим. Пальцы сжали крепче, чем нужно – не для показухи. Чтобы я не качнулась. Чтобы почувствовала: он рядом.

– Пойдём отсюда, – сказал он тихо. – Ты мне нужна дышащая. Не героическая.

Я провела рукой по горлу. Кожа щипала, будто по ней прошлись наждачкой.

– Я и так дышу, – прохрипела я. – Просто… с характером.

Рин подлетела, уже профессионально сканируя меня взглядом.

– Голова не кружится? Горло? Тошнит? – она тронула мою шею кончиками пальцев, осторожно. – Скажи честно, Тэсс. Не играй в «со мной всё нормально».

– Годится, – выдохнула я. – Жива. Злая. Значит, в норме.

Буч довольно усмехнулся.

– Всегда мечтал навалять Призракам. Но теперь они нас точно не оставят.

Кей посмотрел на меня так, как смотрят на человека, который добровольно наступил на мину и ещё спросил, почему она взорвалась.

– Как ты вообще умудрилась их спровоцировать?

Я пожала плечами. Горло болело, но настроение почему-то было почти весёлое: когда ты выжила, мозг иногда включает идиотский режим.

– Я спросила, почему Ливион до сих пор у власти, если они такие крутые.

И мои ребята снова заржали – уже тише, осторожнее, будто после драки смех тоже должен пройти через проверку.

– Как ты выживаешь с такой дурной головой? – выдавил Буч.

– Талант, – сказала я. – Редкий. Сука.

– Хватит ржать, не в конюшне! – шикнул кто-то рядом. – Сейчас Фоло говорить будет!

7.

Смех стих. Люди потянулись к столу. Я вдохнула – больно, но ровно. Чувствовала, как кровь стучит в висках и как рядом, чуть ближе, чем нужно, стоит Фантом. Не напоказ. Для меня.

И я поняла: собрание будет не про «обычное дело».

Свет в общем зале приглушили – и штаб будто втянул в себя воздух.

Ещё минуту назад здесь стоял гул: кто-то спорил у карты, кто-то ругался над ящиком с патронами, кто-то жрал на ходу, потому что голод в подполье тоже не ходит по расписанию. Но стоило лампам потускнеть, как шум будто и не возникал никогда. Оставались только шорохи: подошвы по бетону, лёгкое позвякивание железа на ремнях, чьё-то нервное постукивание пальцев по банке. И редкое покашливание – то ли от дыма, то ли от тревоги.

Он вышел из своей зоны, как из тени, спокойный, собранный. Плащ тяжёлый, почти в пол, кожаный, потёртый на плечах – как броня, которую он носил не ради образа. Белая рубашка, расстёгнутая на несколько пуговиц. Льняные плотные брюки в старых сапогах, на которых была грязь не с улицы – с дороги. С той самой дороги, где умирают и возвращаются.

Он не поднялся на стол – он взлетел. Легко, без усилия, одним движением, будто стол был его сценой, а он – единственный, кто знает, как здесь держится мир.

Фоло дождался, пока последние шорохи стихнут. Пока кто-то спрятал флягу, кто-то опустил руку с сигаретой, а кто-то просто перестал дышать так громко. Он стоял на столе, как на командной вышке: плащ тяжёлой складкой падал вниз, белая рубашка в полумраке казалась пятном света, а глаза – двумя тёмными точками, которые видят больше, чем хочется.

Он не начал сразу. Дал тишине созреть. И когда она стала почти болезненной, заговорил.

– Послушайте меня.

Голос у него был спокойный. Не «тихий» – спокойный, как перед бурей, когда море будто устало, но уже решило, что сейчас разнесёт берег.

– Сегодня ночью я мог бы сделать вид, что ничего не происходит. Мог бы оставить вас спать. Мог бы дать вам ещё одну ночь без решений, без потерь, без чужих имён на наших губах. – Он сделал паузу и медленно обвёл зал взглядом. – Но тогда завтра кто-то из нас проснётся от крика. Не здесь. На площади. Под виселицей. Под сапогом. Под ножом. И скажет себе: «Я мог быть там, где надо. Я мог успеть».

Он шагнул по столу, и старое дерево глухо отозвалось под сапогами.

– Мы живём не в мире, где нас спрашивают. Мы живём в мире, где нас забирают. По одному. По-тихому. По спискам. – Его голос стал жёстче. – Нас учат бояться: камер, патрулей, стука в дверь. Нас учат опускать глаза. Нас учат благодарить за цепь, потому что цепь “хотя бы не убивает”.

В толпе кто-то сдавленно выругался. Кто-то сжал кулак.

Фоло поднял ладонь, не требуя тишины – просто обозначая: я веду.

– Я вижу вас. – Он указал на ближайшие ряды. – Вижу тех, кто пришёл сюда впервые и ещё пытается убедить себя, что это всё временно. Вижу тех, кто уже похоронил друзей, а потом снова взял оружие, потому что иначе – пустота. Вижу тех, кто держится на одной злости. И тех, кто держится на одном обещании: “все будет хорошо”.

Он слегка наклонился вперёд, будто обращался к каждому отдельно.

– Я не буду врать вам красивыми словами. Эта операция будет тяжёлой. Она будет длинной. Она будет грязной. И она будет стоить нам дорого. – Он выпрямился. – Возможно, кто-то из нас не вернётся.

Молчание ударило по залу, как холодной водой. Но никто не отступил. Никто не отвернулся.

Фоло кивнул – как человек, который уважает это молчание.

– И всё-таки я скажу вам вот что.

Он сделал ещё один шаг, и плащ шевельнулся, как крыло.

– Мы уже платим. Каждый день. Мы платим за страх, за унижение, за то, что наши матери учатся молчать. За то, что наши дети растут с мыслью, что свобода – это сказка для богатых. Мы платим уже сейчас. Вопрос только в том, за что мы платим.

Он резко остановился в центре стола.

– За их порядок? – голос стал громче. – За их короля? За их «мир», построенный на виселицах и пытках?

Он коротко выдохнул и сжал пальцы в кулак.

– Или за наш шанс.

Он поднял взгляд. Глаза в полумраке блеснули так, будто в них отражался огонь.

– Я не прошу вас быть бесстрашными. Бесстрашных нет. Есть дураки. – В зале кто-то хмыкнул, и этот звук прозвучал как разрядка, которую Фоло дал намеренно. – Я прошу вас быть честными. Честными перед собой.

Он провёл рукой по воздуху, будто рассекая невидимую линию.

– Завтра, когда мы выйдем отсюда, каждый из вас может подумать: “Я бы мог остаться. Я бы мог переждать. Я бы мог спрятаться”. – Он наклонился снова, уже тише. – Только запомните: прятаться некуда. Они приходят везде. И если мы не будем двигаться вперёд, они просто отловят нас по одному. Спокойно. Методично.

В толпе поднялась волна злости – глухая, тяжёлая.

Фоло поднял руку – и эта волна стала его.

– Сегодня я предлагаю другой сценарий.

Он развернулся и указал куда-то в темноту, будто за стенами уже стояла цель.

– Через считанные дни Ливион-младший устраивает приём. Их праздник. Их залитые светом залы. Их музыка. Их улыбки. Их охрана, уверенная, что мы – тени, которые могут только шептать в подвалах.

Он усмехнулся – без веселья.

– Мы покажем им, что тени умеют кусаться.

Он сделал паузу, позволяя словам впиться в зал.

– Мы войдём туда не как гости. Мы войдём туда как напоминание. Как знак. Как приговор, который ещё не прочитан вслух, но уже подписан нашими руками. – Голос стал стальным. – Мы дадим понять: их власть не вечна. Их стены не крепость. Их безопасность – иллюзия.

Фоло поднял подбородок.

– И прежде, чем кто-то спросит меня “зачем”, я отвечу.

Он оглядел зал – медленно, тяжело.

– Чтобы люди, которые завтра будут стоять в очереди за хлебом и бояться поднять голову, услышали: кто-то всё ещё сопротивляется. Чтобы те, кто прячется, перестали думать, что они одни. Чтобы Ищейки поняли: у охоты бывает обратная сторона. – Он сделал шаг, и доски под ним скрипнули, как натянутые нервы. – И чтобы мы сами перестали жить так, будто у нас нет выбора.

Он наклонился вперёд и спросил громко, почти ударом:

– Если не мы – то кто?

Толпа ответила, как единое горло:

– МЫ!

Фоло кивнул, будто только этого и ждал.

– Именно. Мы.

Он вытянул руку вперёд, ладонь раскрыта – жест не приказа, а клятвы.

– Сегодня ночью я не обещаю вам победу без боли. Я обещаю вам смысл. Я обещаю вам, что каждый шаг будет не ради того, чтобы умереть красиво, а ради того, чтобы жить иначе. Ради того, чтобы наш город однажды светился не прожекторами на эшафотах, а огнями праздника, который не куплен страхом.

Он опустил руку и сказал тише, но так, что услышали даже самые дальние:

– Соберите себя. Проверьте оружие. Попрощайтесь внутри с тем, что может не вернуться. И выйдите отсюда не толпой – войском.

Он сделал паузу, и последняя фраза прозвучала как печать:

– Потому что ближайшей ночью мы не спросим у мира разрешения. Ближайшей ночью мы заберём своё.

И именно в этот момент – когда воздух уже дрожал от поднятой им силы – он добавил, уже с сухой, опасной ухмылкой, возвращая зал на землю:

– А теперь… давайте решим, какой “подарок” мы принесём Ливиону-младшему на его праздник.

Он показал пальцами кавычки, и зал хохотнул – злорадно, нервно. Крики посыпались мгновенно, как гильзы из раскрытого магазина:

Толпа напряглась сразу – это чувствовалось не глазами, кожей. Только что зал был единым кулаком, поднятым речью Фоло, а теперь этот кулак завис в воздухе: вроде бы готов бить, но ещё не понял – куда.

Фоло, стоя на столе, прищурился и, как опытный дирижёр, дал людям пару секунд выпустить пар.

– Торт с сюрпризом! Чтоб запомнил праздник желудком!

– Подложить дымовые в зал и устроить “салют”!

– Взорвать их сцены к чертям!

– Захватить особняк!

– Вырубить свет, вытащить его на улицу и…

– Да просто поджечь весь этот балаган!

Фоло стоял и слушал, будто слышал каждого. И одновременно – никого. Лицо спокойное, взгляд цепкий, но чуть в стороне, как у человека, который уже держит в голове реальный план, а не фантазии толпы.

Я стояла рядом со своими и чувствовала, как у людей дрожат голоса. Многие смеялись, но смех был с привкусом ярости – потому что шутки здесь всегда были способом не сорваться.

Фантом наклонился ко мне – близко, так, что я почувствовала тепло его дыхания на ухе. Его голос был низким, почти ленивым, но я знала: это у него «режим контроля».

– Есть идеи? – спросил он.

– Своих нет, – тихо хихикнула я, не потому что смешно, а потому что иначе хотелось выть. – Но вот про торт… это, знаешь ли, дипломатично. Гуманно. Без лишней крови. Почти.

– Я бы тоже подумал, – буркнул он. – Просто чтобы посмотреть, как они держат лицо на приёме, когда их внутренний мир уже разрушен.

– Романтик, – пробормотала я.

Фоло поднял ладонь. Гул стих, как по команде. Люди ещё переговаривались, но уже тише – всё внимание снова вцепилось в него.

– Ладно, – объявил он громко. – Решено. Мы приходим к нашему “любимому” другу…

Снова кавычки. Снова короткий смешок по залу.

– …на праздник. И даём понять ему и его папаше, что песочные часы перевёрнуты. Что им осталось недолго.

В толпе кто-то прошипел: «Наконец-то…» Кто-то перекрестился. Кто-то, наоборот, улыбнулся так, будто впервые за долгое время увидел цель.

Фоло вдохнул, собираясь перейти к конкретике. Он уже сделал первый шаг по столу, поднял руку, чтобы начать раскладывать план по костям.

– А будет это так…

И тут дверь одного из выходов распахнулась с таким грохотом, будто её выбили ногой.

Звук прокатился по залу, как выстрел. Толпа вздрогнула, головы повернулись одновременно – единым движением, как у стаи.

В проём ввалилась девушка.

Не вошла – именно ввалилась: споткнулась, цепляясь пальцами за косяк, оставляя на нём тёмные мазки. В свете ламп её одежда выглядела как тряпьё после мясорубки: порванная футболка, на которой кровь уже подсохла и снова стала мокрой, брюки в грязи, на коленях – рваные следы, как будто она ползла. Волосы слиплись прядями, лицо серое, губы трясутся.

Она попыталась сделать ещё шаг – к столу, к Фоло, – но силы закончились. Колени подломились, и она рухнула на бетон.

Толпа расступилась мгновенно. Не потому что «испугались» – потому что такие картины мы понимали с полувзгляда: это не просто раненая. Это сообщение.

Фоло спрыгнул со стола так быстро, что плащ ударил о воздух. Вся театральность исчезла, будто её стерли тряпкой. Он стал другим – не оратор, не вдохновитель, а командир в бою.

– Рин! – рявкнул он. – Ко мне. Сейчас!

Рин уже бежала. Она упала на колени рядом с девушкой, руки засветились золотом, но лицо у неё было мгновенно серьёзное, профессиональное.

Фоло присел рядом на одно колено. И сказал так тихо, что услышали только те, кто стоял близко:

– Меган… смотри на меня. Дыши. Слышишь? Только не отключайся.

Девушка подняла на него глаза – мутные, из последних сил.

– Ф… Фоло… – она вдохнула с хрипом, и вместе с воздухом в горле что-то булькнуло. – Фоло… прости нас…

– Не надо сейчас “прости”, – резко отрезал он, но в голосе была не злость – страх, спрятанный за командой. – Я не принимаю извинения, пока не пойму, что случилось. Рин, что у неё?

Рин быстро ощупывала, не стесняясь крови и разорванной ткани.

– Сильное внутреннее кровотечение, – сказала она коротко, не поднимая глаз. – Я держу. Но… быстро она не встанет.

Фоло кивнул один раз, как будто отметил факт в голове. Затем снова посмотрел на Меган.

– Кто? – спросил он. – Кто вас накрыл?

– Они… – Меган закашлялась, и на губах проступила кровь. – Они напали внезапно… Мы… даже не поняли… Это была засада… они знали…

По толпе прошёл глухой шёпот. Кто-то выругался.

Меган вдруг дернулась и схватила Фоло за ворот рубашки – пальцы дрожали, но хватка была отчаянная, как у утопающего.

– Упокойся, – Фоло не отстранился. Он накрыл её руку своей – крепко, уверенно. – Смотри на меня. Говори. Кто?

– Псы… – выдавила она. – Ищейки… Их было… человек двадцать… не меньше…

Она захлебнулась кашлем. Рин плотнее приложила свои ладони к её телу, свет усилился.

– Тише, – прошептала Рин, – дыши. Освободите место! Ей нужно больше воздуха!

Я стояла как вкопанная, не в силах оторвать взгляд. В груди сжалось так, будто мне самой перекрыли горло.

– Где остальные? – голос Фоло стал ниже. В нём не было паники. В нём была тьма.

Меган опустила глаза. Слова дались ей тяжелее, чем кровь.

– В плену.

Она попыталась отвернуться, будто стыдно показывать слёзы, но они всё равно выступили. У меня внутри всё похолодело. Я машинально повернулась к Фантому.

– Бедняга… – прошептала я. – Она из какого отряда?

Фантом смотрел на Меган так, будто видел не девушку, а угрозу, уже стоящую над нами.

– Она была в команде Фоло, – ответил он глухо. – Он отправил её прикрывать команду… Клода.

Он осёкся на имени, как на грязном слове. Я тоже невольно вспомнила Клода – его белые волосы, ухмылку, высокомерное “помогать слабым”. И вдруг это всё стало не смешным.

Меган снова потянулась к Фоло, будто боялась, что потеряет сознание раньше, чем успеет.

– Меня… отпустили… – она задыхалась, – чтобы… передать… послание.

В зале стало ещё тише. Даже самые шумные перестали шевелиться. Псы не отпускают просто так. Если отпустили – значит, они хотят, чтобы их услышали.

Фоло не моргнул.

– Что они велели передать? – спросил он.

Меган молча, с болью, подняла разорванную футболку.

И в зале что-то рухнуло. Не звук – атмосфера. Как будто бетон под ногами треснул.

Её живот был изуродован: на коже – вырезанные цифры. Координаты. Не написанные, не нарисованные – высеченные рваными линиями.

Кто-то в толпе выругался так, что это было больше похоже на молитву.

– Координаты… – прошептала Меган, и её голос сорвался. – Это… ловушка… Фоло… точно ловушка…

Фоло смотрел на цифры секунду. Две. Его лицо было неподвижным. Только челюсть напряглась так, что скулы стали острее.

– Значит, Клод жив, – сказал он медленно.

Меган кивнула, задыхаясь.

– Жив… Они сказали… чтобы ты… шёл… туда. Сказали, если не придёшь… – она сглотнула кровь, – они будут “работать” с остальными… дольше.

Это слово – “работать” – вызвало в толпе шевеление. Люди сжали кулаки, кто-то положил руку на оружие. Тишина стала не ожиданием, а предвкушением насилия.

Фоло молчал. Я видела, как он думает: прямо на лице, в неподвижности. Внутри у него явно сражались два решения.

Уйти сейчас – значит сорвать план по удару на приёме, подвести людей, которые уже готовы идти до конца. Остаться – значит бросить отряд в плену. И это его люди. Его ответственность.

И вина – я чувствовала её в том, как он смотрел на Меган. Он отправил их. Он сомневался. Он, возможно, предвидел. И всё равно сделал.

– Фоло, – раздался хриплый голос со стороны кухни.

Один из стариков-разведчиков, который выглядел как дедушка из очереди за хлебом, поднялся. В полумраке его лицо было резко очерчено, как камень. Он не кричал – и от этого его слова били сильнее.

– Иди, – сказал он. – Ты должен вытащить своих. И наказать псов за наглость.

Фоло резко обернулся. На секунду в его глазах мелькнуло удивление – как будто он не ожидал поддержки не приказом, а правом.

Старик подошёл ближе, остановился так, чтобы его слышали все.

– Но ты должен решить одно, – он посмотрел Фоло прямо в глаза. – Кто остаётся вместо тебя. Кто будет держать операцию, пока ты вытаскиваешь пленных.

И зал ожил.

Сначала шёпотом, потом громче: люди сразу начали спорить, предлагать, выкрикивать имена. Это уже было не пустое обсуждение. Это было распределение власти на время боя.

– Ничего себе поворот, – выдохнула я.

Фантом повернулся к Кею и Бучу.

– Вы пойдёте? – спросил он коротко. Без лишнего. Он и так знал ответ.

Кей ухмыльнулся – той своей ухмылкой, где одновременно “да” и “твою ж”:

– Как будто у нас есть право отказаться. Мы же не Клод.

Буч хрустнул шеей, довольный, как будто ему только что подарили приглашение на праздник:

– Вот именно. И, если повезёт, у меня будет шанс… случайно… сломать пару костей этому задохлику. Для воспитательных целей.

Я резко посмотрела на них.

– Подождите. Я сейчас не поняла… куда это вы собрались?

Буч повернулся ко мне. И впервые за долгое время его лицо было не “шутка”. Серьёзное.

– Мы его отряд, Тэсс, – сказал он. – Даже если давно не ходим с ним на задания. Мы – его люди.

Кей добавил мягче:

– И не по-нашему бросать старых друзей. Сама же всё знаешь.

Я знала. И от этого стало ещё страшнее.

Фантом пожал им руки – крепко, по-мужски, быстро. Но взгляд у него был тяжёлый.

– Будьте осторожны, – сказал он. – Не охота вас хоронить. И пить мне будет не с кем, если сдохнете.

– Тогда как вернёмся – ты наливаешь, – ухмыльнулся Буч.

– Если вернёмся, – тихо добавил Кей.

Они пошли к Фоло. По пути к ним присоединились ещё трое из других команд – без слов, просто встали рядом. Это выглядело как немое “мы идём”.

Фоло на секунду позволил себе короткую, почти невидимую улыбку. Благодарность без сантиментов.

И тут он повернулся к нам.

– Фантом!

Его голос прозвучал так, что толпа сама расступилась, давая ему пройти. Он подошёл быстрым шагом – уже не лидер на сцене, а командир, который отдаёт приказ.

Остановился напротив Фантома. Посмотрел ему в глаза. Долго – так, что стало тихо даже вокруг.

– Я думаю, ты прекрасно справишься, – сказал Фоло.

У меня и у Фантома одновременно приоткрылись рты. Фан, который обычно на всё реагировал максимально хладнокровно и спокойно, на секунду выглядел так, будто ему только что вынесли приговор.

– Фоло… – начал Фантом.

Фоло поднял ладонь, перебивая.

– Слушай меня. Без “но”. – Он говорил твёрдо, но без давления – как человек, который доверяет. – Твоя задача: разработать план налёта на приём. Свести команды. Удержать дисциплину. И привести это в исполнение.

Фантом выдохнул, медленно.

– Ты хочешь сказать… я остаюсь главным?

– На время, – кивнул Фоло. – Я постараюсь вернуться быстро. Но готовься к худшему варианту: если я не вернусь, ты возглавишь операцию полностью.

Эти слова ударили мне в грудь. “Если я не вернусь” – сказано спокойно, как “если пойдёт дождь”. Вот она, цена лидерства: у Фоло даже смерть была в списке возможных пунктов.

Фантом сжал челюсть.

– Понял, – сказал он. И добавил тихо, так, чтобы услышал только Фоло: – Только вернись. Иначе я сам за тобой пойду, сука.

Фоло усмехнулся уголком губ – впервые за этот момент.

– Вот это я и называю мотивация.

Он бросил взгляд на меня – короткий, но цепкий, будто проверял: держусь ли.

– Тэсс, – сказал он уже громче. – Ты остаёшься с ним. Он будет злой, но умный. Ты – умная, но злая. Отличная связка.

– Спасибо, – буркнула я. – Почти комплимент.

Фоло кивнул – будто именно этого и хотел, чтобы я не расползлась.

И зал снова начал двигаться – не хаотично, а организованно: люди расходились по командам, слышались короткие команды, стук застёжек, щелчки предохранителей. Штаб превращался из толпы в механизм.

Праздник принца больше не был “идеей”. Он стал сроком.

А цифры на животе Меган – маршрутом в ад.

Фоло сказал своё – коротко, ровно, как приговор. И на секунду в зале повисла тишина, такая плотная, что, казалось, если ткнуть пальцем – треснет.

Потом он просто развернулся и пошёл к своей команде. Без пафоса, без «держитесь». Плащ мягко взмахнул по воздуху, сапоги глухо стукнули по бетону. Он даже не оглянулся – потому что лидер не оглядывается, когда принимает решение.

Рин всё ещё держала Меган, пальцы её светились золотом, но свет уже дрожал – как будто держать жизнь в руках можно только до определённого предела. Рядом подоспела другая девушка – худощавая, с тёмными волосами, собранными в тугой узел, с лицом «я не задаю вопросов, я делаю». Она молча опустилась на колени, сменяя Рин у раненой.

– Давай сюда, – коротко сказала она. – Я продолжу. Рин, отойди, ты сейчас сама рухнешь.

Рин зло выдохнула, будто хотела поспорить, но увидела, что свет на её ладонях уже стал тусклее, и отступила – на шаг, на второй. На лице у неё была злость и бессилие, тот самый микс, который хуже паники.

Меган, едва в сознании, попыталась поднять руку. Пальцы дрогнули.

– Фоло… – прошептала она так, будто это слово удержит её на этом свете.

Фоло уже был рядом со своими. Кей и Буч, ещё трое добровольцев – все стояли готовые, как будто им достаточно было одного кивка, чтобы исчезнуть в ночь.

Девушка-телепортёр – Меган? Нет, другая: худенькая, бледная, с глазами, которые не моргали лишний раз. Она коснулась плеча Фоло, потом – каждого из его людей, быстро, как отметки на карте.

– На счёт три, – сказала она тихо.

Фоло посмотрел в зал в последний раз. Взгляд скользнул по толпе, по Призракам, по старикам-разведчикам, по мне… и остановился на Фантоме. На секунду – как печать.

Держи штаб.

Фантом стоял, будто его ударили. Лицо каменное, но глаза – живые, слишком живые. В них было: «ты серьёзно?» и «только бы это не было ошибкой».

– Три, – сказала телепортёр.

Воздух щёлкнул. Мир дёрнулся. На секунду всё вокруг стало будто размазанным, как плохая запись. И – хлоп – их не стало. Только лёгкий холодный ветерок прошёл по залу, будто дверь открыли в пустоту.

И вот тогда тишина лопнула.

Штаб взорвался возмущённым гулом: крики, ругань, споры, обрывки фраз. Люди тут же начали делить мир на «это правильно» и «это самоубийство».

– Он что, из ума выжил?! – рявкнул кто-то из старых участников, с хриплым голосом, похожим на ржавую пилу. – Оставить штаб сопляку?!

– Этот юнец не справится с управлением SL! – подхватил другой. – Тут не гараж с его игрушками!

– Фоло вообще охренел… – прошипели где-то сбоку. – У нас два дня до операции, а он устраивает кадровую революцию!

Я повернулась к Фантомy. Он всё ещё стоял неподвижно, как будто мозг отказался принимать реальность. Я махнула рукой перед его глазами.

– Фан. Эй. Ты чего завис? – прошептала я. – Дыши. Пожалуйста.

Он моргнул. Один раз. Второй. И тихо, почти не своим голосом, сказал:

– У меня… плохое предчувствие.

Паника в его глазах была лёгкой, едва заметной, но я видела её лучше других. Фантом паниковал редко. Обычно он превращал страх в действие. Сейчас страх на секунду опередил действие.

Я заставила себя улыбнуться – не весело, а уверенно. Потому что если сейчас я покажу, что мне страшно, он провалится окончательно.

– Фоло не идиот, – сказала я. – Он не бросает штаб просто так. Он знает, что делает. И… – я придвинулась ближе, – он выбрал тебя не ради красивого жеста. Он выбрал тебя потому, что ты вытянешь.

В толпе уже начали орать в сторону Фантома – не выбирая выражений.

– Ну так что ты собираешься делать, командир? – донёсся голос с издёвкой. – Будешь строить нас, как в новичков на плацу? Или расплачешься?

– Да он сейчас скажет «друзья, давайте жить дружно»! – хохотнули рядом.

– Хватит базара! – кто-то ударил ладонью по столу.

Я сжала рукав Фантома.

– Ты справишься, – сказала твёрдо. – А если нет – я тебя лично пинком заставлю. Понял?

Он посмотрел на меня – и я увидела, как в нём включается привычный режим. Плечи чуть расправились. Челюсть сжалась. Взгляд стал другим: холоднее, глубже.

– Понял, – коротко ответил он.

И пошёл.

Не «поднялся». Он взлетел на стол так же легко, как Фоло – но иначе. Без театральности. Как хищник, который наконец решил показать зубы.

Он встал над толпой, возвышаясь в полумраке. Свет падал на него сверху, подчёркивая скулы, тёмные волосы, напряжение в шее. Он окинул зал взглядом – медленно, как будто выбирал, кого первым разорвать словами.

– Друзья… – начал он.

Ноль реакции. Гул не стихал: люди продолжали спорить между собой, перекрикивать, плеваться фразами.

– Народ! – повторил он громче.

Опять мимо. Его даже не слышали – не потому, что голос слабый, а потому что толпа сама себе была громче любой власти.

Фантом замер на секунду. Я увидела, как у него дёрнулся уголок губ: раздражение.

– Ну хорошо, – сказал он тихо.

И достал пистолет.

У меня внутри всё ухнуло: только не сейчас…

Два выстрела в воздух.

Бах – бах.

Потолок, очевидно, был низким, и пули врезались в штукатурку. Сверху посыпалось серое крошево. Кому-то попало на плечи, кому-то – прямо на голову. Кто-то заорал:

– Сука! Мне чуть в голову не прилетело!

– Твою жжёшь, это что было?!

Гул мгновенно оборвался. В зале стало тихо – только кашель, ругань и шорох осыпавшейся пыли.

Рин, подошедшая ко мне, давилась смехом, прикрывая рот ладонью:

– Зато сработало… – прошептала она. – Так… элегантно. Прямо дипломат.

Я покосилась на неё:

– Рин, заткнись, пока тебя не назначили следующей командиршей.

Фантом убрал пистолет, словно это было просто средство привлечь внимание, и снова посмотрел на зал.

Теперь тишина была вынужденной. Но тишина – это уже половина власти.

– Вот так лучше, – сказал он ровно. – Слушаем внимательно. Я понимаю, что многим не нравится приказ Фоло насчёт меня. И, поверьте, мне он тоже… не то чтобы подарком показался.

Кто-то хмыкнул. Кто-то сплюнул на пол.

Фантом продолжил – и в голосе появилось то, что у него редко звучало вслух: убеждение. Обычно, действуя как часть узкого круга или одиночка, он не напрягал себя тем, чтобы попытаться достучаться до кого-то. Просто брал и делал как считал нужным, но сейчас на него взвалили груз, какого он ещё не ощущал на своих плечах прежде.

– Фоло не бросал нас ни разу. Ни когда мы шли в тупик. Ни когда нас резали. Ни когда не было патронов и оставался только нож и зубы. Поэтому сейчас он делает то, что считает правильным. И у нас есть два варианта: либо мы тратим время на истерику, либо делаем работу.

– Ты, сопляк, ещё думаешь, что мы на тебя тут пахать будем?! – раздался знакомый голос одного из Призраков. Того самого, что уже успел срастить сломанную руку. – Ты кто вообще? Тень Фоло?

Сзади кто-то поддержал:

– Верно! Здесь есть люди старше и опытнее! Здесь есть командиры!

Зал загудел – половина с согласием, половина с раздражением.

И тут поднялся тот самый старик, который отпустил Фоло. Он не кричал. Он просто сказал – и голос прорезал зал, как нож:

– Его выбрал Фоло.

Точка.

Он посмотрел по сторонам, и в этом взгляде было больше угрозы, чем в криках.

– Фоло не ошибается в людях, – добавил он. – А если кто-то здесь считает, что он ошибся… – старик сделал паузу, – то пусть скажет это, глядя ему в глаза, когда он вернётся.

Толпа чуть притихла. Ветераны начали кивать. Кто-то буркнул:

– Фоло нас не подводил. Значит, и сейчас прав.

– Да и не скажешь, что парень беспомощный, – добавили из другого угла. – В бою он хорош.

Но всё равно были те, кто скалился.

Фантом поднял руку.

– Хватит, – сказал он. И сказал так, что послушались. – Я слышу вас. Я слышу недовольство. Я слышу страх. И я слышу желание устроить выборы, как в приличном обществе.

Он усмехнулся – холодно.

– Плохая новость: мы не в приличном обществе. Мы в подполье. И мы все клялись выполнять приказы. Мы можем спорить, но не можем разваливать строй, когда у нас два дня до операции.

Он присел на корточки, опираясь ладонями о стол, чтобы сравнятся взглядами с теми, кто все ещё стоял вокруг стола. Голос стал жёстким.

– Поэтому так. Кто считает, что Фоло ошибся – я не держу. Можете быть свободны от заданий до его возвращения. Никаких санкций, никаких «предателей» – просто уходите в тень и не мешайте тем, кто будет работать.

В зале прошёл шорох. Несколько человек переглянулись. Это было неожиданно: он не давил. Он отрезал лишнее.

– Но, – Фантом поднял палец, – если вы остаетесь – вы работаете. Без саботажа. Без внутренней грызни. Без попыток доказать мне, что вы умнее. Доказывать будем Ливиону. Поняли?

Тишина.

Потом – кто-то выдохнул:

– Поняли.

– На подготовку у нас два дня, – добавил Фантом. – Ровно два. С этой минуты штаб работает как механизм. Я назначаю группы. Разведка – ко мне через десять минут. Связь – через пятнадцать. Оружейники – проверить всё. Медики – готовность на максимум. И да… – он посмотрел в сторону тех, кто ещё сомневался, – если вы думаете, что это игра – выход там.

Он указал рукой.

Несколько людей, включая Призраков, молча развернулись и ушли – без слов, но с обещанием проблем в будущем. Это чувствовалось по тому, как они уходили: не сдавшись, а отступив.

Большинство осталось.

И это было главное.

Я поймала взгляд Фантома снизу. Он не улыбался – но в его глазах мелькнуло: я держу. Я чуть кивнула в ответ: держи дальше.

Рин наклонилась ко мне и тихо сказала:

– Ну что, у нас новый маленький диктатор.

– Он не диктатор, – прошептала я, не сводя глаз со стола. – Он… наш шанс не развалиться, пока Фоло вытаскивает наших из ада.

А в зале уже начиналась работа: кто-то вытаскивал карты, кто-то спорил о маршрутах, кто-то проверял связь. Штаб снова превращался в живой организм.

Только теперь у него было новое сердце – и оно билось быстрее.

8.

Остаток ночи в штабе не «проходил» – он сгорал.

Время здесь измерялось не часами, а кружками кофе, исчерканными листами и голосами, которые то срывались на крик, то падали в шёпот, когда ктото находил дыру в плане. Пахло перегретым железом, табаком, мокрыми куртками и усталостью. К утру воздух стал густым, как суп: в нём висели чужие выдохи, мат, тревога и то самое чувство, когда понимаешь – назад дороги нет.

Фантом, стоя у карты, выглядел так, будто его выточили из напряжения. Он почти не моргал. Пальцы постоянно что-то делали: то постукивали по краю стола, то проводили линию по схеме, то машинально крутили зажигалку. Рядом парень-инженер складывал цифры, маршруты и тайминги так, будто собирал оружие. Кто-то, наоборот, ходил кругами – им надо было движение, иначе они взрывались. Рин сидела рядом со мной у барной стойки, периодически прикладываясь к кофе так, словно пыталась оживить себя изнутри.

– Приём в особняке, – сказал кто-то из разведки. Голос хриплый, усталый. – Подтверждено. Дата, время, список гостей – всё в открытом доступе. Они даже не прячут. Потому что уверены: до них никто не дотянется.

– Сука, как же они любят демонстрацию, – буркнул Фан.

– Это не демонстрация, – спокойно поправил разведчик, не поднимая головы. – Это приманка. Показательная. Для того, чтобы мы начали думать эмоциями, а не мозгами.

Фантом коротко кивнул и повернул карту так, чтобы всем было видно.

План особняка лежал на столе, прижатый по углам магазинами от пистолета, карандашами, ножом и чьей-то тяжёлой гайкой – штабной «канцелярией».

– Значит так, – голос Фантома стал ровным, командным. Он уже перестал быть «случайным человеком». Он был человеком, на котором сейчас держалось всё. – Особняк на искусственном полуострове. С трёх сторон вода. С четвёртой – единственный сухой подход, и он под контролем. Территория несколько гектаров, высокий периметр, караулки на стене. По постам: минимум восемь. Плюс патруль по внутренней дорожке.

Кто-то из разведчиков ткнул пальцем в схему сада.

– Сад плотный. Много укрытий. Но и датчики, вероятнее всего, тоже там. В ночь приёма усиление вдвое.

– Я хочу знать про дом охраны, – перебил Фантом. – Точка управления всей системой.

– Вот, – один из стариков-разведчиков выдвинул вперёд другой лист. – Во внутреннем дворе. Между крыльями. Пульт, генератор, связь. Если его гасим – гасим камеры и сигнализацию по периметру. Но дверь там будет как сейф. И внутри будет минимум отделение.

– Значит, работаем быстро, – сказал Фантом и провёл линию маркером. – Двухминутное окно. Максимум три. Потом они поймут, что что-то не так – и начнётся мясо.

Рин тихо присвистнула.

– Обожаю, когда кто-то говорит «двухминутное окно», как будто это чашка кофе.

– Рин, – без улыбки сказал какой-то мужчина, – кофе у нас заканчивается. Так что будь добра, шути молча.

Она показала ему средний палец, не отрываясь от кружки.

Фантом продолжил, и над картой задвигались пальцы – как фигурки на шахматной доске.

– Операция «Нежданчик». Сорок человек. Четыре отряда по десять. Каждый знает свою задачу и не лезет в чужую. Ошибёмся – будет куча трупов. Не ошибёмся – всё равно будет, но меньше.

Рин усмехнулась.

– Оптимистично.

– Реалистично, – сухо поправил Фантом. – Слушайте.

Он ударил по карте костяшками – звук заставил всех замолчать.

– Первый отряд. Дальний. Снимаем караульных на вышках. Чисто. Тихо. Занимаем их позиции. Не геройствуем. Никаких «я побегу за второй целью». Никаких, сука, салютов.

– А если караульный не падает? – спросил кто-то молодой. Голос дрогнул, но он всё-таки спросил.

Фантом посмотрел на него прямо.

– Тогда ты делаешь второй выстрел. А если не падает и после второго – значит, ты плохой стрелок и после операции мы с тобой поговорим отдельно. Понял?

Парень судорожно кивнул.

– Второй отряд, – Фантом перевёл палец. – Проникает во внутренний двор. Задача: дом охраны. Отключить систему. Камеры, сигнализация, связь. Всё. Сразу после отключения – блокируем задние выходы. Чтобы никто не ушёл тихо и не привёл подкрепление снаружи.

Я подняла голову.

– Если не отключаем?

– Тогда план А горит, – отрезал Фантом. – И мы сразу прыгаем на план Б: принц как заложник. Иначе нас прижмут в саду и там же и похоронят.

В зале стало ещё тише. План Б никто не любил. Заложник – всегда грязь. Всегда риск. Всегда цепь последствий.

Фантом продолжил, не давая тишине превратиться в страх.

– Третий и четвёртый отряды заходят одновременно. Восточное и западное крыло. Работаем быстро, синхронно, без истерики. Встречаемся в центре – бальный зал. Там будет цель. Там будет толпа. Там будет охрана. Там будет паника. И это наш шанс.

Опытный воин, стоящий рядом хрустнул пальцами.

– Красиво звучит. «Паника – наш шанс».

– Паника – их слабость, – спокойно ответил Фантом. – А наша слабость – самоуверенность. Поэтому не тупим.

Рин, не поднимая глаз от карты, тихо сказала:

– А если они выставят двойную охрану у крыльев? Там ведь выходы в двор.

– Выставят, – кивнул старый разведчик. – И наверняка с тяжёлым оружием и крепкой бронёй.

Фантом молча отметил карандашом на схеме две точки.

– Тогда у третьего и четвёртого отрядов будут группы прорыва. Щиты, дым, короткие очереди, без беготни. Если нужно – ломаем дверь взрывпакетом. Но так, чтобы не устроить им фейерверк на весь полуостров.

Кто-то хрипло засмеялся.

– Это, кстати, будет очень символично: устроить салют на день рождения.

– Символично будет, если ты выживешь, – отрезала Рин. – И если потом у меня будет, кого лечить. Я не люблю работать с трупами, они неблагодарные.

К утру план приобрёл форму. Слова перестали быть словами – они стали линиями, точками, задачами. У каждого появился свой кусок ответственности. И от этого становилось страшнее: теперь всё было реально.

Когда дошли до «двух вариантов развития событий», Фантом остановился, как будто собирался сказать что-то особенно важное, и обвёл взглядом людей.

– Слушайте сюда. Конец операции. Вариант первый: всё идёт чисто, потери минимальные, цель на месте. Тогда Ливион и его сын устраняются там же. Без лишних разговоров. Мы уходим организованно.

В зале кто-то выдохнул: «Наконец-то…»

– Вариант второй, – голос Фантома стал жёстче. – Если всё летит к чертям. Если система безопасности не гасится вовремя. Если охрана слишком плотная. Если начинается мясо и мы теряем темп – тогда заложник.

Тишина.

– Юрий, – сказал Фантом прямо. – Берём его, выходим через парадные двери. Не играем в героев. Он – наш щит. Он – наш билет наружу. Первый и второй отряды прикрывают отход и вывозят. Точка эвакуации – заранее, маршруты – разные, на случай перехвата.

Старый разведчик поднял палец:

– И помните: заложник – не гарантия. Псы могут решить, что им выгоднее его убить самим, чем дать нам уйти.

– Поэтому всё будет быстро, – сказал Фантом. – И поэтому мы готовим план Б. И план В. И план «сука, всё совсем плохо».

Старый боец в углу стола бодро поднял руку.

– А план «сука, всё совсем плохо» – это я?

– Это ты, – без тени юмора подтвердил Фантом. – Ты и твои навыки.

К утру у меня уже болели глаза от схем, уши – от голосов, голова – от постоянной прокрутки вариантов. Я сидела с Рин у барной стойки, потому что там было ближе всего к кофе и дальше всего от тех, кто слишком громко спорил.

На стойке стояли кружки, банки, обрывки бумаги. Кофе был уже не кофе, а тёмная горечь, которой мы пытались обмануть организм.

– Я больше не чувствую вкус, – пожаловалась Рин, уткнувшись в кружку. – Кажется, у меня язык умер. Если начну говорить ерунду – значит, это он у меня отвалился.

– Если ты начнёшь говорить ерунду, – пробормотала я, – я даже не замечу разницы.

Она пихнула меня локтем.

Я слушала, как Фантом раздаёт задачи. Как разведка уточняет детали. Как люди спорят по делу. И одновременно чувствовала, как усталость подкрадывается сзади, как мягкая лапа хищника: тихо, но неизбежно.

К концу обсуждения они уже перешли к плану Б и альтернативам. К тому самому моменту, когда мозг начинает буксовать и вместо «контрмаршрут» рождает «контр… что-то».

Я моргнула. Потом ещё раз.

И вдруг поняла, что сползаю лбом к стойке.

– Тэсс, – где-то далеко сказала Рин. – Ты сейчас уснёшь, и я нарисую тебе усы маркером. Я предупреждаю.

– Не… успеешь… – пробормотала я и, кажется, действительно вырубилась.

Проснулась я от того, что кто-то коснулся губами моей шеи.

Нежно. Тепло. Так, будто весь этот бетонный мир можно было на секунду выключить.

По телу побежали мурашки, и я блаженно потянулась, забыв, что сижу на барном стуле. Ноги поехали, стул качнулся, и я уже почти поцеловала пол, но чьи-то руки подхватили меня легко, как будто я весила не больше снежинки.

– Существуют места более безопасные для сна, – смеясь сказал Фантом, удерживая меня на ногах.

Я зевнула так, что у меня челюсть, кажется, хрустнула.

– Ага… – выдохнула я, всё ещё сонная, слегка шатающаяся. – Например… где угодно… кроме этого мира.

Он наклонился ко мне ближе, лбом почти коснулся моего виска.

– Ты молодец, – сказал он тихо. – Но теперь тебе надо отоспаться. Поехали, отвезу домой.

Я моргнула, пытаясь собрать мысли в одну линию.

– Тебе нельзя наверх, – я вспомнила про патрули и про «псов» и сразу напряглась. – Там слишком много Ищеек. Слишком много камер. Слишком…

– Я знаю, – перебил он мягко. – Поэтому мы поедем не наверх. Мы поедем снизу.

Он ухмыльнулся и по-хозяйски устроил руку у меня на талии, будто защищал не только от чужих глаз, но и от моей сонной неуклюжести.

– Объездными путями, – добавил он. – Теми, где псы могут нюхать только свои хвосты.

– Обожаю твой оптимизм, – пробормотала я.

– Это не оптимизм, – он наклонился к моему уху. – Это опыт. И немного злости.

В гараже нас встретил запах бензина и сырого металла. Машина Фантома казалась живой: чуть тёплый капот, следы ночной дороги. Он помог мне забраться внутрь, пристегнул ремень за меня – как будто я ребёнок, а не девчонка, которая только что планировала налёт на короля.

– Я сама могу, – попыталась возмутиться я, но получилось сонно и неубедительно.

– Конечно можешь, – фыркнул он. – Особенно когда ты уже три раза моргнула и в каждом моргании прожила отдельную жизнь.

Мы поехали через лабиринт подземных туннелей – узкие бетонные кишки, где фары выхватывали мокрые стены и редкие указатели. Колёса глухо шуршали по сырому полу. Временами где-то капала вода, и этот звук почему-то успокаивал: внизу, под городом, даже хаос звучал тише.

Я смотрела на профиль Фантома в полумраке. Он вёл уверенно, одной рукой держал руль, другой время от времени касался панели, проверяя скорость, слушая двигатель. Иногда бросал взгляд в зеркало – не потому что боялся, а потому что привык: опасность любит догонять.

– Ты устал? – спросила я тихо.

Он не сразу ответил.

– Устал, – наконец сказал он. – Но это не важно.

– Важно, – упрямо возразила я. – Ты же не железный.

– Я почти, – усмехнулся он. – У меня внутри вместо сердца – список дел и желание врезать Ливиону.

Я тихо рассмеялась и тут же снова зевнула.

Мы выехали наружу не далеко от главной площади.

Город встретил нас неоном, влажным воздухом и жизнью – но не той, нормальной. Жизнь здесь была под надзором: сквер в центре, магазины, кафе, витрины, где люди делали вид, что живут. А вокруг – патрульные. Много. Слишком много. Форма, оружие, холодные взгляды.

Даже с утра площадь выглядела как сцена под охраной: люди ходили быстрее, чем нужно, не задерживали взгляд, не стояли группами. Любой смех звучал приглушённо, как будто его тоже могли арестовать.

Фантом сбавил скорость, пытаясь затеряться среди остальных, пусть и не многочисленных машин.

– Не смотри на них, – сказал он, не глядя на меня. – Они питаются вниманием.

– Я хочу, чтобы они подавились, – прошептала я.

– Это потом, – отрезал он. – Сначала выживем. Потом будем делать красиво.

Я кивнула, прижимаясь к сиденью.

Впереди – дорога домой. В голове – план «Нежданчик». В горле – остаток дыма и кофе. В груди – странное спокойствие, которое бывает только после бессонной ночи: когда ты слишком устала, чтобы бояться, и слишком жива, чтобы сдаться.

– Небось завтра это ещё и к государственному празднику приравняют, – я усмехнулась, глядя в окно на площадь. – Флажки развесят, музыку включат, выходной объявят: «День рождения святого семейства». Красота.

– Ну ничего, – добавила я тише. – Завтра мы постараемся им праздник испортить.

Фантом молчал почти до самого поворота к моему сектору. Вёл аккуратно, без лишних рывков, но по напряжению плеч я понимала: он не просто везёт меня домой. Что-то не так и я кожей ощущала растущее в салоне напряжение.

– Тэсс… – наконец сказал он, сворачивая на более пустую улицу. – Я хотел с тобой поговорить. Про налёт.

У меня внутри сразу щёлкнуло. Предчувствие неприятно кольнуло под рёбра.

– О, нет. – Я даже не повернулась к нему, только подняла ладонь, как знак «стоп». – Даже не начинай. Я знаю этот тон.

– Я серьёзно, – голос у него был слишком ровный. Такой, каким он бывает перед выстрелом. – Я не хочу, чтобы ты завтра участвовала во всём этом.

Я резко повернулась.

– Ты что, решил меня в первый отряд запихнуть? В дальняк, чтобы я сидела в кустах и любовалась стеной? – я усмехнулась, но в улыбке было больше оскала, чем веселья. – Забудь. Я хочу минимум во второй отряд. На меньшее я не согласна.

Фантом медленно выдохнул и… остановил машину.

Прямо у обочины, в тени деревьев. Двигатель урчал тихо, будто и он понимал: сейчас будет не разговор – сейчас будет взрыв.

Фантом повернулся ко мне.

– Ты меня не поняла.

Его взгляд был тяжёлый, тёмный, спокойный – и от этого мне стало не по себе.

– Ты вообще не будешь сражаться, Тэсс. Тебя там не будет.

Слова прозвучали так, будто он только что сказал: «тебя больше не существует».

Я моргнула.

– Не поняла… – голос у меня сразу стал выше от злости. – Что значит «тебя там не будет»?

– То и значит, – Фантом достал сигарету, щёлкнул зажигалкой, затянулся. Спокойствие на лице было почти издевательским. – Завтра ты сидишь в штабе. Ждёшь нас. Конец.

У меня кровь ударила в голову.

– Надеюсь, ты шутишь, – я сказала это медленно, как человек, который пытается дать собеседнику шанс одуматься. – Это что за новости? С какого черта?!

– Потому что это слишком опасно, – спокойно ответил он, выпуская дым в приоткрытое окно. – И потому что я не хочу, чтобы ты пострадала.

– По-твоему, я слабак? – я почти выплюнула эти слова. – Думаешь, я себя защитить не могу?

– Дело не в этом.

– Тогда в чём?! – я подалась вперёд. – Чем я хуже остальных? Чем?!

Фантом посмотрел на меня так, будто я кричала не на него, а на стену.

– Не перебивай меня, – резко сказал он.

И вот тут я замолчала на секунду.

Фантом. Который всегда держал себя. Который мог шутить, мог язвить, мог угрожать другим – но на меня он никогда не давил так. Никогда.

Я даже растерялась. И от этой растерянности меня накрыло ещё сильнее – как будто кто-то выбил табуретку из-под ног.

– Ты не приспособлена для таких миссий, – продолжил он уже тише, но в тоне была сталь. – Я не могу рисковать.

– Это бред! – я вскинула руки. – Я годами выполняю боевые задания. Я…

– Ты не умеешь убивать.

Слова ударили, как смачная пощечина.

Я застыла. У меня даже дыхание сбилось, будто он не фразу сказал – а выстрелил.

– Что?.. – выдохнула я.

Фантом не отводил взгляд. Он дожал.

– Все задания, где ты была, – это захват, диверсии, вытащить своих, сорвать поставку. Даже когда завязывался бой… – он затянулся и выдохнул медленно, – ты не убивала.

Я почувствовала, как внутри что-то пытается спорить, но не находит слов.

– Максимум, что ты делала, – это вырубить человека. Положить так, чтобы он не мешал. Ранить так, чтобы он не встал. Ты делаешь противника недееспособным. Но не мёртвым.

Я сидела с широко раскрытыми глазами и не могла пошевелиться.

Мозг лихорадочно проверял память, как будто листал файлы: бой там… бой тут… стычка на складе… на мосту… в подворотне…

Я правда… ни разу?

Меня пробрало холодом.

– Ну и что?! – я резко очнулась, злость вернулась, как спасательный круг. – Это легко. Подумаешь, «не убивала». Ты только из-за такой мелочи собираешься меня отстранить? Это глупо!

Фантом вспыхнул.

Не внешне – внутри. Я видела по глазам: они как будто светлее стали, жёстче. В машине стало жарко – буквально. Будто воздух нагрелся от его злости.

– Глупо то, что ты сейчас сказала, – он произнёс это медленно, почти рыча. – «Легко». Ты серьёзно?

Он резко ткнул пальцем в сторону окна, в город, где по улицам ходили патрули.

– Они тебя убьют легко. Понимаешь? Легко. Без философии. Без «я не хотела». Просто щёлк – и тебя нет.

Я попыталась вставить слово, но он не дал.

– Ты даже таракана на столе не убиваешь, – выпалил он. – Ты его подгоняешь, чтобы он быстрее удрал! А тут ты мне рассказываешь, что «легко» убьёшь человека? Не смеши меня, Тэсс.

Я стиснула зубы. Сердце колотилось так, что больно было в горле.

– На этот раз, – продолжил он, и голос стал ниже, опаснее, – слишком многое поставлено на карту. Слишком много жизней. Я не могу рисковать всем этим только потому, что тебе вдруг приспичило доказать мне, какая ты сильная и самостоятельная.

– Это не…

– Прекращай, – он ударил ладонью по рулю. – Прекращай эту детскую истерику. Разговор окончен. Завтра ты никуда не идёшь. Точка.

Сигарета у него в пальцах вспыхнула сильнее – пепел обжёг кожу. Он чертыхнулся:

– Твою жжёшь…

И швырнул окурок в окно, словно вместе с ним выбрасывал злость. Но злость не выбрасывается. Она остаётся в салоне, между людьми, как дым.

Я молчала. Смотрела вниз на свои руки.

– Значит, я слабое звено, – сказала я наконец, тихо. – Значит, ты не считаешь меня хорошим бойцом.

Фантом не ответил сразу. Только тяжело выдохнул.

Молчание тянулось, как проволока, натянутая до звона.

Я открыла дверь. Холодный воздух ударил в лицо. На улице всё было серое, мокрое, равнодушное.

Я вышла, прикрыв дверь, стараясь не хлопнуть дверью – пока ещё держала себя.

И, уже стоя снаружи, сказала, не оборачиваясь:

– Вот значит какое у тебя обо мне мнение. По-твоему, я просто капризная девчонка, которая от нечего делать играет в войну.

Внутри машины Фантом будто осел. Я видела через стекло, как он опустил лоб на руль. На секунду он выглядел не страшным и не сильным – усталым. До боли.

– Ты опять не услышала, что я тебе говорил… – голос был глухим, как из-под воды. – Когда ты научишься выделять главное?

Я усмехнулась – коротко, зло.

– Главное я услышала, – сказала я. – «Я тебе не доверяю». «Ты не справишься». «Ты мне мешаешь».

Он поднял голову, посмотрел на меня.

– Я сказал другое.

– А звучало именно так, – я почувствовала, как глаза щиплет, и ещё сильнее разозлилась на себя за это. – Короче… думай как хочешь. Но знай…

Он вопросительно приподнял бровь.

– Когда-нибудь ты пожалеешь о том, что сказал мне сейчас.

Фантом закрыл глаза на секунду, будто удерживая себя от ответа, который разрушит всё окончательно.

– Иди домой, – выдохнул он обречённо.

Снисходительный тон – не специально. Просто усталость. Но меня он ударил сильнее крика.

– Не командуй мной, – прошипела я.

И вот тут я хлопнула дверью так, что металл вздрогнул, а Фантом внутри подпрыгнул.

Он что-то заорал – гневно, с матом, кажется даже «сука» прозвучало – но я уже шла прочь, быстрым шагом, почти бегом, и слова растворялись за спиной, как дым от его сигареты.

Только внутри у меня было не дымно. Внутри было пусто и горячо. И от этой смеси я знала одно: завтра я не буду сидеть в штабе. Даже если придётся пойти против него. Даже если придётся доказать это не словами.

Когда я подошла к дому, первое, что бросилось в глаза, – пустая парковка.

Машины отца не было. Ни блеска фар, ни привычной тени под навесом. Значит, его нет. Значит, хотя бы сегодня я не услышу «где ты была?» и не увижу эти холодные глаза, которые умеют резать хуже ножа.

Я обошла дом с той стороны, где фонари не доставали до окна, и, как всегда, полезла внутрь не по-человечески – через окно. Подоконник был холодный, краска на раме шершавая, ветки той самой живой изгороди шуршали у стены, будто шептались: быстрее, быстрее, пока тебя не увидели.

В комнате было темно и тихо – слишком тихо после штаба. Там, под землёй, ночь гремела голосами, картами, выстрелами маркеров по столу. Здесь же тишина давила, как ватный шлем.

Я скинула куртку, злая, усталая, с сердцем, которое всё ещё колотилось от ссоры с Фантомом. Куртка с нашивкой SL на секунду блеснула в полумраке – и я, будто в припадке, запихнула её под кровать, как прячут улику. Не потому что стыдно. Потому что от неё внутри снова начинало гореть.

Пальцы дрожали. Колени ныли. Голова гудела от кофе и злости.

Я рухнула на кровать, коснулась подушки – и всё. Мир выключился, будто кто-то щёлкнул тумблером.

Стук в дверь вырвал меня из темноты, как крючок.

Я подскочила, не понимая, где я и кто я. Сердце забилось так, будто меня поймали. Ноги были ватные, глаза резало – я спала слишком крепко, слишком долго.

– Иду… – выдавила я, шатаясь.

Открыла дверь – и застыла.

Отец стоял в коридоре с подносом, будто мы нормальная семья из нормального мира. На подносе – стакан сока, пара тостов с каким-то вареньем. И лицо у него… не ледяное. Усталое. Чуть смягчённое. Такое, которое я почти забыла.

– Поговорим? – спросил он тихо.

Я молча развернулась, прошла в комнату и села на кровать, завернувшись в одеяло, как в броню. Отец вошёл следом, аккуратно прикрыл дверь и поставил поднос передо мной, будто боялся громким движением разрушить хрупкое перемирие.

Он сел на край пуфика. Не слишком близко. Не слишком далеко. Как человек, который не уверен, имеет ли право находиться в моей комнате.

– Тэсс… – начал он и сделал паузу, будто подбирал слова, которые не ранят. – Прости меня за вчерашнее. Я не хотел. Я… сорвался.

Я взяла тост. Откусила. Варенье было сладким до приторности.

– Проехали, – сказала я ровно, хотя внутри всё ещё жгло. – Сколько времени?

– Почти восемь вечера.

Я поперхнулась. Тост встал в горле колом.

– Восемь?.. – прохрипела я. – Сколько я… чёрт…

Чтобы не задохнуться, я не стала тянуться за стаканом. Просто крутанула пальцем – и тонкая струйка сока поднялась сама, из стакана вверх, послушная, как нить, и мягко скользнула мне в рот. Я выпила её, не касаясь стекла.

Отец смотрел на меня так, будто только что увидел не дочь, а незнакомого человека в знакомой комнате.

– И давно ты так… виртуозно управляешься с жидкостью? – спросил он наконец. Голос ровный, но внутри у него явно щёлкали механизмы: «как», «почему», «когда», «кто научил».

Я откусила тост. Варенье хрустнуло приторностью на языке.

– Давно, – ответила я коротко.

Отец кивнул, но кивок вышел натянутым. Он замялся, сжал пальцы, будто хотел положить их на колени и не знал куда деть.

– Понятно… – произнёс он, как человек, которому ничего не понятно.

Я продолжала жевать, наблюдая за ним изпод ресниц. Он пытался заговорить несколько раз и каждый раз останавливался, будто боялся наступить на мину. А потом всё-таки решился:

– Я понимаю, что тебе неприятен этот разговор, – начал он осторожно, – но… ты уверена, что не хочешь пойти со мной…

Я не дала ему развить «со мной» в целую лекцию про приличия и будущее.

– На приём в честь Юрия? – перебила я.

Он утвердительно качнул головой, на лице мелькнула надежда – такая явная, что даже стало неловко.

Я отложила тост, вытерла пальцы о салфетку слишком аккуратно – чтобы не выдать дрожь.

– Я пойду.

Отец поперхнулся. Тост, который он держал, застрял у него во рту, и ему пришлось судорожно отпить. Глаза расширились.

– Ты… – он кашлянул. – Ты серьёзно?

– Абсолютно, – я наклонила голову. – Но есть условия.

Отец тут же выпрямился, как будто ему дали шанс выиграть войну одним подписанием договора.

– Какие?

Я позволила себе лёгкую, почти светскую улыбку – ту самую, которую ненавидела и умела до совершенства.

– Мне нужно новое платье. И всё, что к нему полагается. Ты же понимаешь, я не могу появиться в свете в том старье, что висит у меня в шкафу.

Слово «старьё» прозвучало нарочито капризно – будто я и правда просто избалованная дочь, а не человек, который собирается идти на приём с мыслью о заложнике.

Отец просиял так, словно ему вернули кусок прошлого. Того, где мы ещё были «семьёй», а не двумя людьми, запертыми в одном доме и в одном страхе.

– Само собой! – он вскочил так быстро, что пуфик скрипнул. – Конечно, само собой!

Он вылетел из комнаты, как мальчишка, которому разрешили купить фейерверк. Я даже моргнула от неожиданности: я не помнила, когда последний раз видела, чтобы он так двигался – легко, без тяжести на плечах.

Через минуту он вернулся, почти запыхавшись, и протянул мне конверт.

– Думаю, этого хватит. А если нет – я дам ещё, – быстро сказал он, будто боялся, что я сейчас передумаю. – Эстэсс… ты не представляешь, как ты меня обрадовала.

В его голосе было что-то болезненно искреннее. И это кольнуло.

Я взяла конверт, ощущая его плотность. Деньги – как билет в чужую роль.

– Тогда я завтра с утра начну готовиться, – сказала я, стараясь звучать спокойно. – К вечеру успею.

Отец улыбался. Настоящей улыбкой – не той, что «для партнёров по переговорам». Я смотрела на него и внезапно почувствовала странное тепло: короткое, опасное. Как вспышка. От такого тепла потом всегда больнее.

– Отлично, – сказал он. – Я буду ждать с нетерпением.

Он наклонился и поцеловал меня в лоб.

Лоб. Как маленькую.

И в этом поцелуе было всё: попытка исправить вчерашнее, попытка удержать меня рядом, попытка убедить себя, что он всё ещё отец, а я всё ещё ребёнок, который ходит с ним на приёмы и выбирает платье.

– А сейчас… извини, – добавил он, и улыбка чуть погасла. – Мне нужно ехать на работу.

Я нахмурилась.

– Но ведь уже почти ночь.

И правда: за окном было темно, фонари в саду горели ровным желтоватым светом.

Отец на секунду выглядел виноватым.

– Что поделать. Нужно всё предусмотреть, чтобы завтрашний день ничем не омрачился, – сказал он тихо. – Ты же понимаешь.

Я кивнула.

– Ты прав.

Он поднялся, ещё раз посмотрел на меня, будто хотел сказать что-то важное – и не сказал. Просто ушёл.

Я проводила его взглядом через окно: он пересёк двор, сел в машину, и вскоре красные огни растворились за поворотом. Двор снова стал пустым, будто дом выдохнул вместе с ним.

Я села за туалетный столик. Зеркало поймало моё лицо – бледное, с усталыми глазами, с губами, которые пытались держать уверенность, но выдавали напряжение.

Фантом считает меня обузой.

Мысль пришла не как жалоба – как приговор.

– Ну что, – прошептала я своему отражению. – Посмотрим, как ты запоёшь, когда я сама возьму Юрия в заложники.

Я смотрела на себя и пыталась увидеть ту, которая «не умеет убивать». Ту, которую можно оставить в штабе «ради безопасности». И от этого снова поднималась злость – густая, горячая.

– Подобраться к принцу мне не составит труда, – продолжала я мысленно, будто репетировала речь. – Главное – выключить отвращение и брезгливость. Сделать лицо милым, глаза влажными, голос нежным. Я же умею играть. Я всю жизнь играю.

Я выдохнула.

– А когда ребята окружат бальный зал… я завершу начатое. На глазах у всех. Сама. Тогда он посмотрит на меня иначе. Тогда он поймёт, что я не «нежная принцесса» и не «слабое звено». Тогда ему придётся считаться со мной.

На секунду в голове всплыл отец. Его счастливая улыбка. Поцелуй в лоб.

– Отец будет в шоке… – прошептала я. – Надеюсь, он это переживёт.

И тут же другой страх, острый:

– И надеюсь, он не кинется спасать этого урода раньше, чем поймёт, что всё уже решено.

Стук в окно выдернул меня из мыслей так резко, будто кто-то дёрнул за нитку, на которой держалась вся моя спокойная маска.

Я замерла у туалетного столика, отражение в зеркале на секунду стало чужим: глаза слишком тёмные, губы слишком сухие. В комнате было тихо, и от этого стука тишина треснула, как стекло.

Я подошла к окну, отдёрнула штору и распахнула створку. Холодный воздух ввалился внутрь – сырой, пахнущий ночным садом и мокрым камнем. Я перегнулась через подоконник.

Внизу стоял Фантом.

Он был почти растворён в темноте: куртка, поднятый ворот, руки в карманах. Только лицо попадало в жёлтый круг фонаря – и я увидела знакомое выражение: не «пришёл пошутить», а «пришёл проверить, жива ли ты».

Я закатила глаза, чтобы спрятать, как резко мне стало легче, и махнула рукой: лезь.

Ему не нужно было повторять. Он поднялся быстро и бесшумно – как всегда: без лишних движений, без ненужного шума. Через минуту уже стоял на подоконнике, и ещё через секунду мягко спрыгнул на пол. Вся его фигура будто излучала напряжение, которое он притворно прятал под лёгкостью.

Я отступила на шаг и скрестила руки на груди.

– Ну? – сухо сказала я всем видом: попробуй только начать.

– Выспалась? – как ни в чём не бывало спросил он.

Я демонстративно отвернулась, подняв подбородок.

Фантом тихо цыкнул, словно разговаривал не со мной, а с моей упрямой половиной, и уселся на пуфик – туда, где я сидела совсем недавно. Раскинулся чуть свободнее, чем позволяла ситуация, нарочно изображая спокойствие.

– Ой, да брось, – протянул он. – Ты всё ещё дуешься?

Я продолжала смотреть в сторону, надув губы, и добавила театральное притопывание ногой. Для полноты картины «обиженная до конца времён». Внутри я уже едва держалась, чтобы не рассмеяться – от абсурдности этой сцены и от того, что он всё-таки пришёл.

Он это понял. Конечно понял.

Фантом поднялся и подошёл ближе. Не резко – медленно. Так, как подходят к дикому зверю, который может укусить, но которого хочется погладить.

– Тэсс… – сказал он тихо. – Посмотри на меня.

Я упрямо не повернулась.

Тогда он наклонился к моему уху. Я почувствовала тепло его дыхания, и сердце предательски ускорилось.

– Ну, рыжик-пыжик… – прошептал он, растягивая слова как сладкую пытку. – Ты всё ещё дуешься?

Я резко обернулась.

– Как ты меня назвал?..

Фантом уже откровенно ржал, и это было настолько нагло и живо, что я на секунду потеряла дар речи.

Потом я схватила с пола подушку и начала лупить его – со всей силой оскорблённого достоинства.

– Ты сейчас умрёшь! – прошипела я, шлёпая подушкой по его плечам.

Он смеялся и даже не пытался защищаться – только отступал, подставляя то плечо, то грудь.

– А как ты хочешь, чтобы я тебя называл? – он поднял руки в притворной капитуляции. – Могу ёжиком-колючкой!

– Я тебе сейчас покажу колючку! – я толкнула его подушкой.

Он споткнулся обо что-то – то ли о мою сумку, то ли о собственное чувство юмора – и рухнул на кровать, всё ещё смеясь. Я тут же забралась сверху, чтобы «добить».

– Могу мусипусеночком, – добавил он уже почти задыхаясь от смеха.

Я замерла на полудвижении.

– Если ты хоть раз назовёшь меня этим словом… – сказала я медленно, – я буду мстить тебе жестоко и беспощадно.

В его глазах мелькнуло то самое – хищное, тёплое. Он перехватил мои руки легко, но уверенно. Одно движение – и мы поменялись местами. Подушка улетела куда-то в сторону.

Теперь я лежала под ним, а он удерживал мои запястья над головой – не силой, а вниманием. Как будто спрашивал не словами: ты ещё злишься? или уже просто боишься, что я прав?

– И как же? – спросил он тихо. – Как ты будешь мне мстить?

Его лицо было слишком близко. В темноте глаза казались почти чёрными, и в них не было смеха – только нежность, которую он обычно прятал. Я почувствовала, как моё сопротивление, такое крепкое минуту назад, начинает таять.

– У меня богатая фантазия… – прошептала я, и голос сорвался на шёпот. – Придумаю что-нибудь. Будь уверен.

Фантом улыбнулся – иначе, чем раньше. Не насмешливо. Почти бережно.

– Я не за этим пришёл, – сказал он вдруг. – Я пришёл… потому что ты ушла так, будто я тебе чужой.

У меня внутри что-то дрогнуло.

– А ты вёл себя так, будто я – вещь, которую можно спрятать, – ответила я, и в этой фразе было всё: и обида, и страх, и любовь.

Он наклонился ближе. Лбом коснулся моего лба – коротко, почти по-детски.

– Я испугался, – признался он хрипло. – Вот и всё.

И поцеловал меня.

Сначала – осторожно, как будто боялся, что я оттолкну. Потом – глубже, увереннее, и воздух в комнате стал другим: плотнее, горячее. Я чувствовала его ладони – тёплые, шершавые – на своих руках, на плечах, будто он запоминал меня заново, будто убеждался: ты здесь.

У него всегда было это странное тепло – ненормальный жар, от которого у меня кружилась голова. Его запах, голос, тяжесть его присутствия – всё это выбивало из меня слова и оставляло только ощущение, что я дома, даже если вокруг война.

Я провела пальцами по его щеке – и он на секунду закрыл глаза, будто от этого касания ему стало больно и хорошо одновременно. Его дыхание сбилось, сердце билось быстро – я чувствовала это через ткань его футболки, когда ладонь легла ему на грудь.

– Не делай так больше, – прошептал он мне в губы. – Не уходи от меня так.

– Тогда не решай за меня, – прошептала я в ответ.

Он замер. Смотрел на меня так, будто хотел запомнить каждую черту.

– Я не хочу потерять тебя, – сказал он тихо. – Я уже терял… слишком многих. И каждый раз думал, что привык. А потом понял: к этому не привыкают.

– Ты думаешь, я не боюсь? – у меня дрогнул голос. – Я боюсь каждый день. Но я не хочу, чтобы страх стал клеткой.

Он снова поцеловал меня – мягко, долго, нежно, и в этом поцелуе было больше извинения, чем в любых речах. Я ответила – сначала осторожно, потом с той самой жадной теплотой, которая копилась внутри весь день: от злости, от усталости, от того, как сильно я по нему скучала, даже когда ненавидела его за эти слова.

Мы лежали так несколько минут – прижатые друг к другу, слушая, как шумит ночной воздух за окном. В комнате становилось слишком жарко и его футболка давно улетела куда то прочь. Его ладонь скользнула по моим волосам, задержалась на затылке, и от этого простого жеста у меня защипало в глазах.

Вот она – моя слабость.

И его тоже.

Но где-то в глубине сознания шевельнулся тот неприятный разговор. И моё упрямое решение: доказать, что я чего-то стою. Как заноза – маленькая, но болезненная.

Я вынырнула из тепла, словно из воды. Прервала поцелуй и слегка оттолкнула его.

Фантом сразу замер. Взгляд стал вопросительным – настороженным.

– Не сегодня, – выдохнула я. – Я устала. И… если честно, я всё ещё не переварила нашу ссору.

Он медленно сел, провёл рукой по волосам, словно собирая себя обратно. Потянулся за своей футболкой на полу и накинул её, не глядя.

– Я думал, мы это проехали, – сказал он глухо.

– Нет, – ответила я мягко, но твёрдо. – Мне нужно время. Я хочу понять, что я чувствую. И почему мне так больно от твоих слов.

Фантом подошёл к окну. Ночь за стеклом была густая, как чернила.

– Я надеюсь, что скоро всё встанет на свои места, – сказал он тихо. – И ты поймёшь, что я хотел как лучше. Для тебя. Я не могу… – он запнулся, будто ему все еще трудно произнести это вслух, – я не могу потерять тебя, если что-то пойдёт не так.

Я улыбнулась. Спокойно. Слишком спокойно.

– Завтра всё пройдёт как по маслу, – сказала я. – Но тебе надо выспаться. Набраться сил. Легко не будет.

Он обернулся, прищурился – уловил в моей уверенности что-то странное.

– Ты… подозрительно спокойна.

– Я просто верю в тебя, – ответила я. И на секунду это была чистая правда.

Он подошёл, поцеловал меня на прощание – коротко, но так нежно, что от этого поцелуя у меня снова дрогнули колени.

– Не делай глупостей, рыжая, – прошептал он.

– Не командуй, – прошептала я в ответ.

Он усмехнулся уголком губ – устало и тепло.

– Тогда… просто будь жива.

И ушёл через окно, растворившись в ночи так же бесшумно, как пришёл.

Я закрыла створку, задёрнула шторы и на секунду прижала ладонь к губам – как будто могла удержать остаток его тепла.

Потом пошла в прохладный душ – смыть жар и вернуть себе голову.

Легла в кровать и долго смотрела в потолок.

Завтра действительно должен был быть очень непростой день.

9.

Ночью мне снова не спалось.

Темнота в комнате была густой, как чернила: только тонкая полоска света от уличного фонаря ползла по полу и иногда цеплялась за край кровати. Я лежала на спине, уставившись в потолок, и слушала дом – как он дышит, как где-то в трубах шевелится вода, как редкими щелчками остывает мебель, будто у неё тоже болят кости.

А в голове – рой.

Мысли жужжали, сталкивались, кусались. Сколько минут до подачи шампанского? Где стоят охранники? Какой жест я сделаю, когда подойду к Юрию? Что скажу? Где будет отец? Кто заметит, если я исчезну на три минуты? А если не на три? А если меня остановят? А если принц… окажется не таким глупым, как все думают?

Я прокручивала одну и ту же сцену десятками вариантов, меняла фразы местами, переставляла людей по углам воображаемого зала, вырезала из реальности «если что-то пойдёт не так» – и тут же снова возвращала, потому что оно всегда возвращается.

На каком-то витке я даже поднялась на локтях и посмотрела на стол: блокнот лежал там, как соблазн. Хотелось встать и записать всё – схемой, пунктами, чтобы голова перестала трещать.

Но я тут же представила, как этот блокнот случайно найдёт отец. Или кто-то из его людей. Или один из этих добропорядочных домработников, которые «ничего не видят», но видят всё.

И я снова легла.

– Никаких бумажек, Тэсс, – прошептала я себе. – Никаких следов. Ты же не идиотка.

На рассвете терпение лопнуло.

Я уже не могла лежать. Вскочила, прошлась по комнате, снова села, снова поднялась. Металась от окна к двери, от зеркала к кровати. Пальцы то сжимались в кулак, то разглаживали воздух, как будто я могла разгладить им собственную тревогу.

Когда за дверью раздался стук, я подпрыгнула так, будто меня ударили током.

– Милая, ты уже не спишь? – голос отца прозвучал неожиданно мягко. И в этом мягком было опаснее всего: значит, он в хорошем настроении. Значит, он расслабился. Значит, он верит, что я с ним.

Дверь открылась, и отец вошёл – свежевыбритый, собранный, как на важное совещание. На секунду его взгляд задержался на моём лице. Я знала это выражение: он считывает. Анализирует.

– Уже нет, – ответила я и попыталась улыбнуться. Сердце колотилось так, что мне казалось, он слышит его через ткань футболки. – А который сейчас час?

– Десять утра, – сказал он. И тут же прищурился. – Ты что, до сих пор не ложилась? У тебя очень уставший вид.

Я зевнула так нарочито, что сама себе поверила.

– Да я… волнуюсь, – промямлила я, опуская глаза. – Не смогла уснуть. Но сейчас съезжу в центр, пройдусь по магазинам, по пути выпью кофе – к вечеру буду огурцом.

Отец смотрел на меня ещё секунду, будто взвешивал: правда или игра. Потом его лицо смягчилось, и он даже улыбнулся – снисходительно, по-отцовски, почти тепло.

– Собирайся, – сказал он. – Я тебя отвезу.

И вышел, словно вопрос закрыт.

Я устало выдохнула и рухнула на кровать. Голова была тяжёлая, тело – ватное. Встать казалось героизмом, особенно после бессонной ночи.

Но с улицы донёсся звук заведённого мотора. И этот звук стал командой: двигайся.

Я поднялась. Натянула джинсы, свитер, куртку. Волосы собрала как попало – не до красоты сейчас. И почти бегом спустилась вниз.

В машине отец был непривычно разговорчив. Как будто решил, что сегодня у нас «семейный день».

– Ты помнишь тётю Мариссу? – спросил он, выворачивая на главную дорогу.

– Смутно, – ответила я честно.

– Вот и правильно, – хмыкнул он. – Запомни одно: если человек слишком громко говорит о приличиях, значит, ему есть что прятать.

Я удивлённо посмотрела на него.

– Это сейчас было… мудро, – сказала я.

– Это сейчас было жизненно, – поправил он и вдруг добавил, почти шутливо: – На приёме улыбайся меньше. Люди начинают думать, что ты счастлива. А счастье в нашем городе – подозрительно.

Я фыркнула.

– Какой оптимизм.

– Я воспитываю в тебе реализм, – сказал он, и на секунду мы действительно были как обычная семья: без мины в каждом слове, без ножа за спиной. Мы даже перешучивались. Обсуждали какую-то ерунду: погоду, цены, слухи о новом патруле на площади.

До центра доехали быстро. Отец остановился у края большой площади.

– Я заеду за тобой через пару часов, – сказал он. – Не исчезай.

– Я не умею исчезать, – ответила я.

Он посмотрел на меня с лёгкой усмешкой.

– Я бы не был так уверен.

И уехал.

Центр города был похож на открытку, которую кто-то залил ядом.

Большая площадь с парком, высокие здания, редкие магазины, кафе с витринами – всё должно было казаться красивым. И оно казалось… если прищуриться и не смотреть по сторонам.

Сегодня здесь было особенно людно. В парке устроили что-то похожее на концерт: на сцене играла группа, люди хлопали, дети бегали между лавками. Но весь этот «праздник» держался на натянутой улыбке.

Потому что патрули.

Псы были повсюду. Их было так много, что я на секунду действительно задумалась: кого сейчас больше – обычных горожан или вооружённых надзирателей?

Они стояли у входов в парк, у перекрёстков, у витрин. Проходили мимо медленно, демонстративно. Их взгляд скользил по лицам, задерживался на руках, на сумках, на слишком резких движениях.

Я почувствовала, как в плечи вползает напряжение.

– Ну конечно, – прошептала я себе. – День перед приёмом. Им нужно показать, что город принадлежит им.

Я не стала испытывать судьбу. Свернула с площади и зашла в ближайший магазин одежды – быстро, будто убегала.

Магазин встретил меня не витриной, а тишиной – такой правильной, дорогой тишиной, которая бывает только там, где люди платят не за ткань, а за ощущение принадлежности.

Колокольчик над дверью звякнул лениво, будто извиняясь за звук. Сразу ударил запах: сладковатые духи, свежая упаковочная бумага, гладкая синтетика вперемешку с настоящей шерстью и чем-то металлическим – кондиционер гнал холодный воздух, как охрана – толпу.

Потолки и правда были высокие, белые, с узкими лампами, дающими мягкий свет без теней. В таком свете любая женщина кажется «готовой к выходу», а любые морщинки – случайностью. Пол – тёмное дерево, отполированное до зеркального блеска: в нём отражались ноги манекенов и чужие туфли. Стены – молочные, почти стерильные, чтобы ничто не спорило с цветом одежды.

Манекены стояли как статуи: один в строгом костюме цвета шампанского, другой – в платье с вырезом, настолько «случайным», что от него веяло умышленностью. На их шеи были наброшены украшения, которые выглядели так, будто их можно купить только вместе с чужой фамилией.

Где-то в глубине тихо мурлыкала музыка – пианино, медленные ноты, как сонная ложь. В таком магазине невозможно ругаться матом. Даже думать громко – неудобно.

Я прошла внутрь, не ускоряя шаг, будто мне здесь привычно. Лицо – равнодушное. Плечи – расслабленные. И пусть внутри у меня всё было натянуто, как струна, снаружи я обязана была выглядеть «дочерью из правильного дома». Так меня учили лучше любых уроков.

У стойки у окна скучали две девчонки – ухоженные, блестящие, будто их с утра тоже протирали специальной салфеткой. У одной – идеальные локоны и капризно приподнятая бровь, у второй – губы уточкой и безразличие, в котором пряталась усталость. Они лениво перебирали вешалки, едва касаясь ткани кончиками пальцев, как будто боялись испачкаться об саму жизнь.

Вокруг них кружили два продавца – мужчина в идеально сидящем жилете и женщина в платье, которому явно завидовали все остальные платья в этом магазине. Они улыбались теми улыбками, где нет зубов – только обещание.

– Это новая коллекция, мисс… – мурлыкал мужчина. – Не уверена, что это мой цвет, – тянула девчонка, не глядя на него, и это «мой» звучало так, будто цвет принадлежал ей по праву рождения.

Я не стала задерживаться. Чем меньше на тебя смотрят, тем лучше. На приёме я буду ловить взгляды – здесь мне нужно было исчезнуть.

Я прошла между рядами одежды – аккуратно, не задевая плечиками вещи. На вешалках висели платья, ровные, словно солдаты: пастельные, «достойные», «правильные». Много кружева, много блеска, много деталей, которые кричат «я стою дорого», но при этом говорят «я безопасная».

Слева – отдел костюмов: строгие пиджаки, брюки со стрелками, ткани, которые держат форму так же упрямо, как держат форму лица на королевских встречах. Справа – витрина с обувью: туфли стояли на полках, как оружие. Высокие каблуки, тонкие ремешки, лак, замша. И каждая пара будто шептала: «Красиво страдать – это тоже обязанность».

Я дошла до секции вечерних платьев – «парадно-выходных». Вот здесь был основной театр. Платья висели по цветам: от белого до чёрного, но белый был не белым, а «жемчужным», «слоновая кость», «снежная пудра». Чёрный – не чёрный, а «ночной бархат», «угольный сатин». Даже цвета здесь были с титулами.

Пока я разглядывала ассортимент, ко мне подошла продавщица – бесшумно, как патруль.

– Добрый день, мисс, – голос мягкий, но взгляд цепкий. – Вы ищете что-то конкретное?

Я повернулась к ней медленно, оценивая: ухоженные руки, кольцо без камня, идеальная осанка. Она выглядела так, будто может и платье подобрать, и горло перегрызть – всё с одной и той же улыбкой.

– Приём, – сказала я коротко.

– В честь принца? – уточнила она, и в её голосе мелькнуло не любопытство, а профессиональная ориентация в «рынке событий».

Я чуть наклонила голову. Не подтверждать слишком быстро – так учил опыт.

– Да.

– Прекрасно, – она улыбнулась шире. – Длина? Цвет? Ваши предпочтения?

Я провела взглядом по платьям.

– Не в пол, – сказала я. – Но и не так, чтобы меня приняли за официантку из клуба. Цвет… хочется, чтобы он был живым. И чтобы не было ощущения, что я пришла «быть хорошей девочкой».

Продавщица слегка оживилась – именно такие запросы любили в этом месте: каприз, обёрнутый в благородство.

– Понимаю. – Она кивнула. – У нас есть услуга примерки с иллюзией. Это ускоряет процесс и… помогает увидеть образ целиком. Вы не против?

– Не против, – ответила я. Внутри меня кольнуло: иллюзии – это всегда риск. Но здесь они использовались как сервис, как зеркало. И всё же… я невольно проверила себя: не выдам ли я чего-то своим собственным даром.

– Тогда прошу.

Она повела меня к зеркалу во весь рост, обрамлённому тонким золотым профилем. Перед зеркалом – маленький подиум, словно мини-сцена. Рядом – круглый пуфик и стойка с перчатками, украшениями, маленькими аксессуарами. Всё продумано: женщина должна чувствовать себя героиней.

Из-за шторы вышла иллюзионистка – худенькая, спокойная, в чёрном простом платье, чтобы на её фоне «играли» другие ткани. У неё были тонкие пальцы и глаза без лишних эмоций – взгляд мастера, который видит не людей, а формы и оттенки.

– Добрый день, – сказала она. – Встаньте сюда. Расслабьте плечи.

Я встала на подиум. Свет стал чуть ярче – направленный, мягкий, подчёркивающий линии тела. Продавщица отошла на шаг, как режиссёр, готовый оценивать постановку.

– Начнём, – произнесла иллюзионистка и щёлкнула пальцами.

Воздух вокруг меня дрогнул.

На мне появилось первое платье: нежно-розовое, многослойное, с кружевом. Оно выглядело «милым». «Правильным». И уже через секунду я поняла, что ненавижу его.

– Нет, – сказала я сразу. – Я в нём похожа на подарочный бант. Мне нужно платье, а не упаковка.

Продавщица тихо хмыкнула, будто одобрила.

Щелчок – второе. Чёрное, в пол, с высоким воротом. Красиво, но слишком траурно.

– Я не собираюсь хоронить кого-то, – официально пробормотала я. – Пока рано.

Иллюзионистка едва заметно улыбнулась одним уголком губ. Ещё щелчок.

Третье – золотистое, блестящее, как рыбий бок. Платье ловило свет так активно, будто хотело, чтобы меня заметили даже те, кто слеп.

– Это чтобы меня заметили самой первой? – спросила я сухо. – Спасибо, но нет.

Четвёртое – зелёное, с рюшами. Пятое – белое, «как у невесты, которая ошиблась дверью». Шестое – алое, вызывающее, слишком прямолинейное.

– Алое – красиво, – сказала я, – но я не хочу выглядеть как провокация на ножках. Я хочу выглядеть… опасно. Тихо.

Продавщица прищурилась.

– Опасно и тихо, – повторила она, словно пробуя слова на вкус. – Тогда нам нужен холодный оттенок. И правильная посадка.

Иллюзионистка щёлкнула снова – на этот раз медленнее, внимательнее.

Платье появилось как дыхание: короткое, синее, облегающее, на тонких бретелях. На бретелях – россыпь страз, аккуратная, не «богатая», а точная, как звёзды в морозном небе. Ткань была плотной и гладкой, с мягким градиентом: сверху тёмно-синяя ночь, ниже – светлее, как рассвет на горизонте. А сзади – невесомый шлейф, почти прозрачный, который не утяжелял, а добавлял движения: он колыхался при каждом моём вдохе, как вода.

Я повернулась в зеркале боком. Шлейф «поплыл» следом. Я сделала шаг – и он красиво отозвался.

Это было… не просто платье. Это был образ.

– Вот, – тихо сказала продавщица, и в её голосе впервые прозвучало уважение. – Оно держит вас. И при этом не кричит.

Я смотрела на своё отражение и чувствовала, как внутри поднимается нехорошее спокойствие. В этом платье я могла улыбаться, говорить милости… и одновременно держать в голове план захвата принца. Оно было достаточно «светским», чтобы не вызвать вопросов, и достаточно «моим», чтобы я не чувствовала себя куклой.

– Беру, – сказала я быстро, пока не передумала.

– Отличный выбор, – продавщица кивнула. – Туфли?

Мы прошли к обуви. Там я выбрала пару – тёмные, почти чёрные, но с синим отливом. Каблук – высокий, но устойчивый. Ремешок тонкий, застёжка из металла, который холодил кожу.

– В таких можно и танцевать, и убежать, – заметила я, примеряя.

– И это самое правильное качество для вечера, – сухо ответила продавщица, будто понимала больше, чем должна.

Украшения подбирали быстро: тонкая цепочка, серьги-капли, браслет без лишней роскоши – «чтобы свет ловил, но не отвлекал». Продавщица даже предложила маленькую сумочку-клатч.

– В неё много не влезет, – сказала я.

– В неё влезет самое нужное, – ответила она с такой улыбкой, что я не стала уточнять, что именно она считает «нужным».

Расплата прошла как ритуал: чек, упаковка, бумага шуршит, ленты затягиваются идеальными узлами. Платье уложили в чехол, словно оружие в футляр. Туфли – в коробку, завязанную лентой. Украшения – в маленький бархатный мешочек.

Когда я вышла на улицу с пакетами, воздух показался громким. Мир снова стал настоящим: машины, голоса, патрули. Я резко сделала вид, что просто покупательница с дорогими покупками – спокойная, уверенная, «из своих». И лишь тогда позволила себе один короткий выдох.

Потому что образ был выбран.

Осталось самое «простое»: сыграть его до конца.

Отец забрал меня ровно тогда, когда обещал – как будто время для него было не часами, а приказом.

Я увидела его машину ещё издалека: тёмный кузов, чистые стёкла, привычная уверенность в движении. Он подъехал к обочине плавно, без резкого торможения, будто даже это могло привлечь лишнее внимание. Дверь пассажирского сиденья щёлкнула, когда я потянула ручку, и в салон тут же ворвался шорох моих пакетов – ярких, слишком «праздничных» для города, который живёт под сапогом.

Я уселась, устроив покупки у ног. Кофе в бумажном стакане уже остыл, но я всё равно сделала глоток – чисто для ритуала: занять рот, чтобы не выдать дрожь.

– Ну как прошёл день, милая? – спросил отец, трогаясь с места.

Он говорил легко. Почти весело. И мне от этого становилось не по себе, потому что за его «легко» обычно пряталось «я держу всё под контролем».

– Лучше, чем я ожидала, – ответила я, стараясь звучать так же непринуждённо. – Я даже умудрилась подобрать всё, что хотела. Осталось только сотворить чудо с волосами – и можно идти покорять твою… тусовку.

Я специально сказала «тусовку» – чтобы проверить, жив ли в нём ещё человек, а не только должность.

Отец сначала замер на секунду, а потом расхохотался – искренне, громко, так, что у него плечи дёрнулись. Этот смех был таким редким, что я даже не сразу узнала его.

– Тусовку… – повторил он, будто пробуя слово на вкус. – Милая, ты прелесть. Представляю лица этих скряг, если бы они услышали такое про своё великосветское общество.

– Намёк понят, – сказала я и улыбнулась. – Буду более скромной.

Отец бросил на меня взгляд – быстрый, внимательный. Потом неожиданно протянул руку и накрыл мою ладонь своей. Тёплой, уверенной, чуть шершавой – рукой человека, который привык подписывать бумаги и отдавать распоряжения, а не держать за руку.

– Не нужно, – сказал он. – Будь собой.

Я скептически выгнула бровь, не отводя взгляда. Потому что «будь собой» в нашем доме звучало как «будь удобной».

Отец сразу понял, что ляпнул глупость. Его лицо изменилось: на секунду в нём мелькнуло почти детское «ну не злись».

– В пределах разумного, – быстро добавил он, почти умоляюще. – Разумеется.

Я не выдержала и рассмеялась – коротко, неожиданно тепло.

– Разумеется, – повторила я.

Мы поехали дальше. За окнами город жил своей предвечерней суетой: витрины, люди, и – неизменные патрули. Отец вёл уверенно, но я заметила, как часто он смотрит в зеркала. И как чуть раньше сбрасывает скорость у перекрёстков, где стоят «псы». Он не боялся их – он считал их, как шахматист считает фигуры.

– Их стало больше, – произнесла я, будто между прочим, кивая на очередную группу патруля.

Отец не ответил сразу. Сжал руль сильнее, но улыбка осталась на месте – профессиональная маска.

– Перед приёмом всегда так, – сказал он спокойно. – Они хотят, чтобы город дрожал от одного вида формы. Чтобы люди сами делали шаг в сторону. Чтобы никто даже не подумал… – он осёкся.

– О чём? – мягко спросила я.

Он посмотрел на меня.

– Ни о чём, – ответил отец слишком быстро. Потом добавил чуть тише: – Просто сегодня важный день. И мне нужно, чтобы он прошёл без сюрпризов.

Сюрпризы. Я едва не усмехнулась. Внутри у меня всё холодно перевернулось, но я сохранила выражение лица – лёгкое, дочернее, «я ничего не знаю».

– Не переживай, – сказала я. – Я умею вести себя прилично.

Отец коротко кивнул, будто успокоился… и тут же снова взглянул на меня внимательнее, словно пытался поймать фальшь.

– Тэсс, – произнёс он вдруг, чуть мягче, – ты правда хочешь пойти?

Вот он. Настоящий вопрос. Не про платье. Не про приличия. Про то, что он давно потерял: контакт.

Я сделала вдох.

– Да, – сказала я ровно. – Я устала жить в стороне. Устала быть… только тенью рядом с тобой.

Отец на секунду сжал губы. Его лицо стало старше. Будто эти слова его и порадовали, и укололи одновременно.

– Ты не тень, – тихо сказал он. – Ты… ты моя дочь.

От этих слов стало неприятно тепло. Потому что это звучало искренне. И потому что я знала: сегодня я превращу его «дочь» в оружие против его мира.

Машина свернула в наш сектор. Дороги тут были тише, дома – темнее, фонари – реже. Воздух пах влажной землёй и бензином.

Отец притормозил у дома.

– Я сейчас заеду внутрь ненадолго, – сказал он, выключая двигатель. – Переоденусь. И мне снова нужно будет отъехать по работе.

– Опять? – вырвалось у меня, и я тут же пожалела о реакции – слишком человеческая.

Отец посмотрел на меня с усталой улыбкой.

– Опять, – подтвердил он. —сегодня всё должно быть идеально. Без дыр. Без ошибок. – Он помолчал и добавил: – Я хочу, чтобы ты была в безопасности.

Я кивнула, не доверяя голосу.

Мы вошли в дом. Он прошёлся по коридору, снимая перчатки, бросил взгляд на часы, будто они его оскорбляли своим ходом.

У лестницы он остановился и вдруг сказал, не глядя на меня:

– Тэсс. Я знаю, что мы… – он сделал паузу, – давно не были близки. Но вечером… вечером я буду рядом. Если тебе станет некомфортно – просто скажи. Хорошо?

У меня в горле встал ком, и я ненавидела себя за это.

– Хорошо, – тихо ответила я.

Отец кивнул. Словно поставил галочку напротив «попытался». И пошёл наверх, переодеваться.

Через несколько минут он снова появился – уже в другой рубашке, с застёгнутым воротом, с привычным «деловым» лицом. Как будто тот разговор у лестницы был сном.

– Я уеду ненадолго, – сказал он, надевая пальто. – Отдыхай. Готовься. И… – он замялся, – не накручивай себя. Это всего лишь приём.

«Всего лишь приём». Я могла бы засмеяться, если бы это не было так горько.

– Конечно, пап, – ответила я ровно. – Всего лишь приём.

Он ушёл. Дверь закрылась тихо, но в тишине этот щелчок прозвучал, как замок.

Я подошла к окну и смотрела, как его машина отъезжает, пока не исчезла за поворотом.

И только когда двор опустел, я позволила себе выдохнуть.

– Прости, – прошептала я ему вслед. Не вслух, а в себя. – Надеюсь, ты поймёшь… потом.

Я поднялась в комнату, закинула пакеты в шкаф, даже не распечатывая. Села за туалетный столик, включила лампу и посмотрела на своё отражение.

Теперь «семейный день» закончился. Осталась подготовка к вечеру, который либо сделает меня сильной… либо сломает.

Зеркало на туалетном столике ловило свет лампы жадно, без стыда. В нём всё было слишком честно: мой усталый взгляд, покрасневшие от бессонницы глаза, пряди волос, которые упрямо торчали как попало – будто тоже протестовали.

Я провела расческой по волосам, раз, второй… и остановилась.

В отражении я пыталась увидеть не себя – в вечернем образе. Ту, что войдёт в зал под музыку и звон бокалов. Ту, что улыбнётся, наклонит голову, скажет правильную фразу и подойдёт достаточно близко. Ту, что не дрогнет.

В идеале всё должно быть просто, подумала я, глядя себе в глаза. Найти принца. Увести принца. Тихо убрать принца.

Уголок губ дёрнулся. Усмешка вышла злой – почти чужой.

– Прям как рецепт, – шепнула я своему отражению. – Смешать, взболтать, подать холодным.

Я снова взялась за волосы. Сзади шевельнулась тень лампы, и по коже на шее пробежал холодок – будто кто-то подошёл слишком близко.

– Обожаю, когда ты мучаешь свои волосы.

Голос ударил в ухо внезапно, тепло, почти интимно – и я подпрыгнула так, что расческа стукнулась о стекло.

– Чёрт! – вырвалось у меня.

В зеркале появился он: Фантом стоял за спиной, так близко, что я видела его глаза не только в отражении, но и краем зрения. Вошёл бесшумно – как всегда. Нагло. Привычно. Как будто двери и правила существуют для других.

Он обнял меня сзади – ладонь легла на талию, вторая скользнула по предплечью, забирая у меня расческу. Его губы коснулись шеи: сначала едва заметно, будто проверяя, не оттолкну ли, потом чуть увереннее – горячее. От этого поцелуя у меня внутри что-то дрогнуло, и я разозлилась на себя за эту слабость.

Фантом посмотрел на меня через зеркало – прямо в глаза, как будто хотел убедиться, что я настоящая.

– Ты куда-то собираешься? – спросил он негромко.

– Ну так скоро начнётся вечеринка, – ответила я намеренно легко.

Я увидела, как у него в отражении меняются скулы, как взгляд становится жёстче. Он напрягся мгновенно – будто я сказала «я выхожу на войну» вместо «я собираюсь на приём».

– Расслабься, – поспешила я добавить, пока он не успел взорваться. – Я буду ждать вас в штабе.

Его пальцы не ослабли. Но дыхание стало ровнее. Он чуть отстранился, чтобы видеть моё лицо полностью, и скептически приподнял бровь – ту самую, которая всегда означала: я тебе не верю.

– С чего вдруг протест утих? – спросил он. – И ты стала такой смирной?

Я пожала плечами. Сделала вид, что мне всё равно. Но в груди сжалось – как от боли в старом синяке.

– Устала, – выдохнула я отстранённо, возвращая взгляд в зеркало.

Фантом снова наклонился, уткнулся носом мне в макушку, вдохнул – как человек, который пытается успокоить себя твоим запахом.

– Тэсс… – его голос стал другим, ниже. – Я не хочу, чтобы ты думала, что я оставляю тебя в штабе из прихоти. Пойми… слишком многое поставлено на карту. Я не имею права рисковать.

Рисковать.

Слово щёлкнуло внутри, как взведённый курок.

Я медленно подняла взгляд на него в зеркале. В отражении мы выглядели почти красиво: он – тёмный, собранный, я – светлая, растрёпанная, с упрямым подбородком. Почти как пара из чужого фильма. Только фильм был про войну.

– То есть ты хочешь сказать, что я подвергаю всех опасности? – произнесла я тихо, но в голосе уже звенело.

Фантом выпрямился. Руки соскользнули с моей талии, будто он понял: дальше будет больно.

– Я не это хотел сказать, – быстро поправил он. – Просто ты иногда теряешь голову. И тогда весь план можно слать к чёрту.

Слова ударили точно в то место, где вчера уже было больно.

Я повернулась к нему лицом, встала так резко, что стул скрипнул по полу.

– Я не хочу больше с тобой разговаривать, – сказала я холодно.

Он открыл рот, но я не дала ему начать.

– Удачи в вашем плане, – я улыбнулась, но улыбка была как лезвие. – Надеюсь, у вас всё пройдёт как по маслу. Так уж и быть, не буду вам мешать.

Я прошла мимо него, задев плечом – специально, чтобы он почувствовал. И вышла, хлопнув дверью так, что дрогнуло зеркало.

За дверью прозвучал его глухой, злой мат. Потом – скрип окна.

Я распахнула дверь обратно почти сразу, сердце колотилось, будто я бежала. Комната была пустая. Окно приоткрыто. Штора шевелилась от воздуха, как нерв. Фантом исчез.

И от этого стало только хуже. Потому что у меня не осталось цели для злости – только она сама.

Я шагнула к зеркалу, посмотрела на своё отражение. Глаза горели, губы дрожали.

– Я докажу тебе, – прошептала я отражению, как будто он всё ещё здесь и может услышать. – Ты изменишь своё мнение. Ты признаешь меня.

Голос сорвался, и я сама себя испугалась.

Секунда – и ярость схлынула, оставив после себя пустоту. Ноги подкосились. Я опустилась на колени прямо перед столиком, уткнулась лбом в край, зажмурилась.

– Докажу… – выдохнула я почти беззвучно. – Докажу.

Два часа тянулись, как резина, натянутая до белизны.

Я пыталась заняться чем угодно, лишь бы не думать – но думала всё равно. Распаковывала пакеты, перекладывала украшения с места на место, проверяла застёжки, будто от этого зависела судьба мира. Несколько раз брала расчёску, делала пару движений и бросала её, потому что руки дрожали. В итоге мне удалось совладать с собой хоть на какое то время и привести себя в порядок.

Дом жил обычной жизнью: где-то хлопнула дверь, прошуршали шаги, щёлкнула система отопления. Всё было слишком мирно, слишком «нормально», и от этого мир казался особенно лживым.

Я снова и снова возвращалась к зеркалу. Смотрела себе в глаза и пыталась повторять то, что должно было успокаивать:

Ты справишься. Ты не подведёшь. Ты не дрогнешь.

Но каждый раз внутри всплывал Фантом – его голос, его «ты теряешь голову». И от этой фразы в груди поднималась горячая волна.

– Я не теряю голову, – шептала я себе. – Я просто не хочу быть удобной.

Когда за окном окончательно стемнело, дом будто стал плотнее. Тени легли по углам, стены потемнели, воздух набрал тяжести. Я включила свет, но он не разогнал ночи – только сделал её более резкой.

И вот тогда я услышала машину. Сначала – далёкий гул мотора, потом – шуршание шин по гравию у ворот. Сердце подпрыгнуло. Я метнулась к окну. Машина остановилась, фары прошлись по фасаду, осветив на секунду кусты и дорожку. Дверь хлопнула. Я увидела отца – силуэт, знакомая походка, уверенная, но чуть более тяжёлая, чем утром.

Он вошёл в дом быстро, как человек, у которого нет времени на паузы даже перед собственной дверью. Через минуту в коридоре раздались шаги по лестнице.

– Тэсс, ты готова? – отец постучал дважды, коротко, по-деловому, и почти сразу приоткрыл дверь.

Я как раз в последний раз проверяла себя в зеркале: шлейф ложится правильно, бретели не перекручены, стразы ловят свет, но не слепят. Волосы – волнами, живыми, будто я и правда просто девчонка, которая собирается на приём, а не человек с планом в голове и войной под кожей.

– Да, – ответила я, даже не оборачиваясь.

Дверь открылась шире. Шаг. Ещё шаг.

И вдруг – тишина.

Я увидела его в зеркале: отец замер на пороге, будто наткнулся на невидимую стену. Лицо застыло в том редком выражении, когда взрослые забывают про свои роли.

– Милая… – выдохнул он.

Он явно пытался подобрать слова, но вместо слов просто открыл рот… закрыл… снова открыл, будто язык перестал слушаться. И от этой беспомощности у меня сжалось горло сильнее, чем от любой опасности.

Я повернулась к нему и улыбнулась – мягко, почти осторожно. Сделала шаг, другой, подошла вплотную. Его бабочка чуть съехала набок, и это выглядело неожиданно… по-человечески. Как будто идеальный отец на секунду стал просто мужчиной, который волнуется.

Я подняла руки и поправила бабочку – аккуратно, кончиками пальцев.

– Давно я тебя таким не видела, – сказала я тихо.

Ком подступил внезапно, предательски. Потому что он действительно выглядел иначе.

Светлый костюм сидел на нём безупречно – строгий, но праздничный. Чёрная бабочка была маленьким вызовом этой «светлости», как точка в конце фразы. И самое страшное – глаза. В них снова было тепло. Не то официальное «я контролирую ситуацию», а настоящее, живое. Как будто кто-то на минуту вернул мне отца из прошлого – того, которого я почти не помнила, но по которому, оказывается, скучала.

Отец сглотнул, взгляд дрогнул. Он смотрел на меня долго, будто пытался совместить меня сегодняшнюю с теми воспоминаниями, которые носил внутри.

– Ты так сейчас похожа на свою маму, – сказал он, и голос у него дрогнул.

От этих слов меня внутри стиснуло ещё сильнее. Мама всегда была темой, о которую можно порезаться, даже если просто случайно коснуться.

Я не ответила. Просто подалась вперёд и крепко прижалась к нему, уткнувшись лбом в его грудь. Костюм пах свежей тканью и его привычным одеколоном – таким знакомым, что на секунду стало безопасно. По-настоящему.

Отец замер на долю секунды – будто не ожидал – а потом его руки обняли меня. Неловко сначала, как будто он не знал, куда их деть. И сразу же – крепче, увереннее. Он прижал меня к себе так, словно боялся, что я исчезну.

– Почему ты раньше не завивала волосы? – спросил он, чуть отстранившись, но не отпуская. В голосе появилась улыбка сквозь эмоции. – Тебе очень идёт, когда они такие… волнистые.

Он провёл ладонью по моим волосам – медленно, бережно. И в этом жесте было столько нежности, что я едва не сорвалась. Я сжала зубы, чтобы не разреветься, как маленькая. Потому что если я сейчас расплачусь – я уже не соберусь обратно. А мне нельзя разваливаться. Не сегодня.

– Это… не так-то просто, – выдавила я тихо, хрипловато, с попыткой улыбнуться.

Отец мягко рассмеялся – коротко, тепло. И этот смех снял с комнаты часть напряжения, словно кто-то открыл форточку и выпустил тяжёлый воздух.

– Я заметил, – сказал он, и в его тоне было что-то почти шутливое. – Но результат стоит всех мучений.

Он снова поправил мой локон – осторожно, как будто прикасался к чему-то хрупкому и драгоценному. Потом кивнул, словно принял какое-то решение.

– Пойдём, – сказал он и взял меня за руку.

Его ладонь была тёплой. Большой. Уверенной.

И это было странно – идти вниз по лестнице, держась за руку, как в детстве, будто между нами не было лет молчания, ссор и недосказанного.

Отец вёл меня к выходу осторожно, как будто боялся спугнуть этот редкий момент. А я шла рядом и думала, как страшно бывает, когда тебе вдруг становится хорошо. Потому что именно в такие моменты боль от предательства будущего – острее всего.

Поездка заняла смешные минуты, но за эти минуты город успел поменять лицо.

В нашем секторе улицы были тёмные и привычно нервные, а ближе к кварталам Ливиона асфальт становился ровнее, фонари – ярче, витрины – богаче. Люди на тротуарах исчезали. Патрули, наоборот, множились, как будто кто-то щёлкал выключателем: здесь – власть, здесь – порядок, здесь – «всё под контролем».

Отец вёл молча, сосредоточенно. Ладони на руле – уверенные, но я заметила, как он несколько раз коротко взглянул в зеркало заднего вида. Не из тревоги. Из привычки выживать.

И вот – ворота.

Высокие, кованые, с гербом, который выглядел так, будто сам металл помнит, кому служит. Фары выхватили из тьмы тёмные фигуры у КПП. Охрана стояла цепью – не декоративной, а боевой: бронежилеты, автоматы напоказ, пистолеты на бедре. Никто не прятал оружие, как будто демонстрация была частью дресс-кода.

Машина замедлилась. Отец опустил стекло.

– Документы, – сухо бросил охранник, не здороваясь.

Его фонарик полоснул по салону и на секунду задержался на мне: на моём платье, на открытых плечах, на лице. В этом взгляде не было восхищения – только проверка, как у сканера.

Отец протянул приглашение и удостоверение. Второй охранник подошёл к капоту, что-то сказал в рацию. Третий сделал шаг к задней двери – ближе, чем нужно. Я держалась спокойно, но внутри всё напряглось, как пружина: не дёргайся. не смотри слишком внимательно. не показывай, что считаешь их врагами.

– В списках, – наконец сказал тот, что держал документы, и жестом велел пропустить.

Ворота разошлись бесшумно – будто пасть открылась.

Мы въехали на территорию. И почти сразу нас остановили снова.

Второй кордон. Уже не на въезде – ближе к внутреннему двору. Здесь охрана была ещё плотнее. Псы работали, как часы: один проверяет документы, второй смотрит в лицо, третий ходит вокруг машины. Их не интересовало «кто вы». Их интересовало «что вы можете».

– Ещё раз? – тихо спросила я, наклоняясь к отцу, чтобы не слышали снаружи.

– Для вида и для нервов, – ответил он сквозь зубы. – Они любят, когда люди чувствуют себя гостями, а не хозяевами.

Я кивнула, не улыбаясь. Внутри уже шёл счёт: сколько постов, сколько людей, сколько секунд задержки, где камеры, где слепые зоны. Это было сильнее меня.

После второй проверки нас всё-таки пропустили. Машина покатилась по идеально выложенной дорожке – не просто дороге, а парадному маршруту. И вот тут Ливион показал размах.

Внутренний двор распахнулся как сцена в театре.

Огромный парк, аккуратно подстриженные зелёные изгороди, вычерченные ровными линиями, как на плане. Фонтаны – не один и не два, а целая система: вода била вверх белыми струями, подсвеченная снизу так, что казалась жидким стеклом. По дорожкам тянулась иллюминация – тёплые огни, гирлянды, скрытые прожекторы, из-за которых каждая статуя выглядела живой и важной.

Белоснежный особняк Ливиона стоял в центре этой красоты, как ледяной корабль. Прожекторы били по фасаду так ярко, что на секунду захотелось прищуриться. Колонны, балконы, резные карнизы – всё кричало: «мы не просто богаты. мы вечны».

К мраморной лестнице, ведущей к распахнутым массивным дверям, тянулась вереница машин. Они подъезжали одна за другой, как бусины на нитке, и каждая остановка выглядела одинаково отрепетированной: дверь открывают, кто-то выходит, кто-то улыбается, кто-то подаёт руку, кто-то кивает охране.

Я поймала себя на мысли, что всё это похоже не на праздник, а на тщательно поставленный спектакль – где каждому отведена роль. Даже мне.

Наша машина остановилась.

Дверь с моей стороны открылась сразу, мягко, без звука. Услужливый парнишка – смазливый до противного, с безупречной улыбкой – подал мне руку так, будто это я была принцесса.

– Добрый вечер, мисс, – произнёс он.

Я приняла руку, вышла – и на секунду просто застыла.

Я не ожидала таких размахов. Даже зная, что Ливион купается в роскоши, я не думала, что они будут настолько демонстративны. Это было не «богато». Это было: смотрите, как мы можем, и ничего нам за это не будет.

Отец подошёл ко мне быстро, словно боялся, что я потеряюсь в этом блеске. Его рука легла на мою – привычно, уверенно. Я взяла его под руку, и мы пошли к лестнице.

Мрамор под каблуками звучал тихо, глухо. Вокруг – шелест платьев, приглушённые голоса, смех, который казался слишком громким на фоне вооружённых людей у каждой колонны.

Наверху, прямо у дверей, стояли люди в форме персонала. Они раздавали бокалы шампанского так же механически, как охрана проверяла документы.

– Добро пожаловать, – улыбнулась девушка с подносом, и глаза у неё были пустые.

Мне вручили бокал. Холодный, с пузырьками, которые щекотали стекло. Отец взял свой – и даже не пригубил.

Мы прошли внутрь.

Сначала – зеркальный коридор. Длинный, блестящий, с отражениями, которые множили гостей до бесконечности. На секунду я увидела себя десятками: в синем платье, с волнистыми волосами, с бокалом, с улыбкой «я здесь по своей воле». И это отражение бесило.

Потом коридор закончился – и зал ударил в лицо светом, музыкой и шумом.

Главный бальный зал был огромным. Светлым. Настолько высоким, что потолок терялся где-то в сиянии люстр и декоративных конструкций. Балконы опоясывали его по периметру, и на каждом – столы, люди, свет, блеск.

В центре, на небольшом возвышении, играл оркестр. Живой. Настоящий. Скрипки, духовые, ударные – музыка была одновременно торжественной и липкой, как сироп: она заставляла улыбаться даже тех, кто не хотел.

На тёмном паркете кружили пары. Их движения были выверены, красивые, но в них чувствовалась странная одинаковость – как у фигур на музыкальной шкатулке.

Вокруг – столы, забитые едой и напитками. Подносы летали между гостями, как птицы: закуски, бокалы, десерты, всё блестит, всё пахнет пряно, сладко, дорого. Витражные окна от пола до потолка сияли цветными пятнами на стенах, как церковные, только вместо святости здесь была власть.

Статуи, картины, огромные растения в горшках, цветочные композиции – зал был украшен до неприличия. Как будто кто-то боялся, что если убрать хоть одну деталь, станет видно пустоту.

И именно здесь, в этой красоте, меня накрыло.

Слабость ударила внезапно – ещё на въезде, но теперь стала сильнее. Словно кто-то выкачивал из меня воздух. Ноги стали ватными, ладони холодными. Мир чуть поплыл. Музыка будто отдалилась, а свет начал резать глаза.

Я крепче вцепилась в руку отца, чтобы не пошатнуться.

– Тебе нехорошо? – отец мгновенно заметил. Его лицо стало тревожным. – Ты побледнела.

– Это странно… – прошептала я, стараясь держать голос ровным. – У меня почему-то… очень большая слабость.

Отец не остановился, но шаг его стал медленнее. Он повёл меня не в центр зала, а в сторону – к одному из балконов, где было чуть тише и меньше взглядов.

– Это нормально, – сказал он тихо, будто объяснял ребёнку то, что ребёнку знать не положено. – Сейчас пройдёт.

– Нормально?! – я попыталась усмехнуться, но получилось криво. – Меня сейчас унесёт ветром, пап.

– Смотри, – он кивнул вверх.

Я подняла голову – и у меня действительно приоткрылся рот.

Под потолком парили кристаллы.

Огромные, прозрачные, как ледяные глыбы, но чистые, с внутренними переливами. Они висели в воздухе без цепей и креплений, слегка покачиваясь, будто их держала невидимая энергия. От них исходило тонкое, почти неслышное гудение – не звук даже, а вибрация, которую ощущаешь в груди.

И теперь я поняла, почему мне плохо.

Они давили. Не физически – энергетически. Как магнит рядом с компасом. Как клетка, которую не видишь, но чувствуешь кожей.

– Это лишь маленькие осколки Кристалла, – сказал отец. Голос у него стал почти торжественным, будто он рассказывал легенду, в которую сам верил. – Того самого, который когда-то помог нашим предкам попасть в этот мир.

Я резко перевела взгляд на него.

– Ты серьёзно сейчас?

– Абсолютно, – он кивнул. – Эти осколки служат дистанционными ограничителями. Вынужденная мера. Чтобы предотвращать нападения сепаратистов.

Слова прозвучали буднично – «вынужденная мера», – как будто речь шла о зонтиках у входа, а не о том, что над головами гостей висит система подавления.

Я сглотнула.

– То есть… они режут силы? – спросила я тихо.

Отец посмотрел на меня внимательно, будто решая, сколько правды можно дать.

– Они глушат всплески. Сбивают концентрацию. Мешают использовать способности на полную, – ответил он. – Чтобы никто не устроил тут бойню.

Он усадил меня за ближайший столик на балконе. Стул оказался мягким, обитым дорогой тканью. На столе – закуски, салфетки, хрусталь. Всё как в сказке, только сказка с ошейником.

– Дыши, – приказал он мягко. – Скоро привыкнешь и перестанешь замечать. В первый раз у всех так.

Я сделала вдох. Второй.

Мир всё ещё слегка кружился, но уже не падал. Я смотрела на парящие кристаллы и думала только об одном:

Если они глушат силы… значит, они боятся.

А где страх – там уязвимость.

– Эрик! – окликнули отца где-то слева, уверенным мужским голосом, в котором было больше привычки командовать, чем радости встречи.

Отец мгновенно обернулся. Его лицо – секунду назад тёплое, почти домашнее – снова собрало на себя светскую маску: улыбка чуть шире, спина ровнее, взгляд – в нужную точку. Он поднял руку и помахал компании мужчин на соседней линии балкона. Там стояли человек пять-шесть, все одинаково подтянутые, одинаково ухоженные – костюмы, бокалы, уверенность людей, которые никогда не сомневаются, что мир обязан им аплодировать.

Отец наклонился ко мне, словно боялся, что я потеряюсь в этом шуме.

– Милая, посиди немного и потом иди осмотрись, – сказал он быстро, но мягко. – Наверняка здесь есть твои подруги из академии. Эффект от ограничителя скоро пройдёт – тебе станет лучше.

И, не давая мне ни времени возразить, ни возможности удержать его рядом, поцеловал меня в щёку – тепло, по-настоящему – и ушёл, растворившись в потоке своей компании. Я смотрела, как он идёт, как пожимает руки, смеётся в нужных местах, как его тут же окружают – и мне вдруг стало очень ясно: здесь он дома. А я – приложение.

Я выдохнула.

Ладно. Если уж я здесь – надо работать.

Осмотреться действительно было нужно. Даже не ради любопытства – ради выживания. Потому что если мои ребята начнут атаку, а я буду стоять как мебель, то всё, что я «докажу», будет только одно: что Фантом был прав.

Я поднялась, ощущая, как каблуки чуть врезаются в стопы, и подошла к краю балкона. Перила были прохладные, гладкие, отполированные руками для тех, кто привык опираться на роскошь, как на право.

С высоты открывался весь зал – как на ладони.

На первый взгляд ничего необычного: пестрая толпа разодетых людей, искристое шампанское, смех, музыка. Оркестр играл что-то лёгкое, почти ленивое, и пары кружились на паркете, словно мир не мог закончиться, пока они правильно держат осанку.

Я смотрела вниз и думала: они даже не подозревают, что эта вечеринка скоро закончится.

Глаза скользили по лицам – по украшениям, по жестам, по тому, как люди держат бокал. И уже через минуту картинка начала распадаться на слои: гости – и те, кто притворяется гостями.

Первого я заметила по неестественной неподвижности. Мужчина в тёмном костюме стоял у колонны, бокал держал, но не пил. Пальцы лежали на стекле так, будто это не шампанское, а рукоять пистолета. Он не смотрел на оркестр – он смотрел на двери. Второго выдал взгляд: слишком прямой, слишком быстрый. Он ловил не красивые платья, а траектории движения людей. Третьего – обувь: удобные туфли, не парадные. Четвёртого – ухо: маленькая почти незаметная гарнитура, спрятанная в волосах и воротнике.

Десяток. На первый взгляд – десяток.

И чем дольше я смотрела, тем чаще взгляд начинал «цепляться» за таких же: одинаковые костюмы, одинаковая посадка плеч, одинаковая привычка держаться чуть боком – чтобы контролировать пространство и быстро реагировать.

Считать было бессмысленно. Они двигались постоянно: меняли позиции, пересекали зал парами, расходились, снова сходились. Их было много. Слишком много для «просто приёма».

И в этот момент я ощутила ещё одну вещь – неприятную, липкую.

Ограничитель отпустил. Голова перестала кружиться. Но вместе с облегчением пришла пустота: как будто меня снова подключили к моим силам, но через тонкий провод, который вот-вот перегреется. Сил стало ощутимо меньше.

Не «чуть слабее». А так, будто у меня выдернули половину батареи и сказали: «на, воюй».

Я сжала пальцы на перилах, делая вдох медленно, чтобы успокоить дрожь.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.