# Точка невозврата

Рен Корсаков

Москва, поздний вечер. Физик Алексей Громов и журналистка Вика Соколова приходят в себя на борту огромного пустого корабля в чужой галактике. Корабль жив: он дышит, реагирует на них и явно ждал. Вместе им предстоит исследовать его тайны, выходить в открытый космос к руинам мёртвой цивилизации – и постепенно понимать, что их появление здесь не случайность, а часть чего-то гораздо более масштабного, чем они могли представить.

## ГЛАВА 1. МЕТАЛЛ И ОЗОН

Первое, что вернулось – осязание.

Не зрение, не слух, не понимание – именно осязание, потому что тело умнее мозга и всегда просыпается раньше, и первое что оно зафиксировало было давление: твёрдое, ровное, холодное давление снизу, равномерное по всей спине, от лопаток до пяток, давление поверхности, которая не прогибалась и не пружинила и не была ни бетоном ни деревом ни асфальтом, а была именно металлом – Алексей Громов знал это ещё до того, как открыл глаза, потому что металл холодит иначе, он холодит изнутри себя, он отдаёт холод равномерно и постоянно, без пиков и провалов, и этот конкретный металл был очень холодным и очень ровным и очень чужим.

Он лежал на спине.

Это тоже пришло раньше мыслей – позиция тела, горизонталь, руки вдоль туловища, ноги вытянуты, затылок на твёрдом, и всё это сложилось в одну простую констатацию: он лежит. Не сидит, не стоит, не висит – лежит, и это хорошо, потому что лёжа падать некуда.

Лёша не открывал глаза ещё секунд десять.

Это была сознательная пауза, и он потом долго думал о том, что именно этот рефлекс – сначала почувствовать, потом смотреть – возможно спас ему жизнь в первые минуты, потому что если бы он вскочил и начал метаться, не понимая где находится, он мог бы нарваться на что угодно, а так он просто лежал и собирал информацию через кожу и уши и нос, пока мозг не набрал достаточно данных для первичного анализа.

Уши давали немного.

Тишина – но не абсолютная, не мёртвая, а живая тишина работающего механизма: где-то очень далеко и очень глубоко что-то гудело, низко и ровно, на частоте которую скорее чувствуешь грудной клеткой чем слышишь ушами, и это гудение было постоянным и равномерным, как работа большого двигателя на холостом ходу, и ещё было что-то похожее на циркуляцию воздуха – тихое шипение вентиляции, ритмичное и спокойное, из нескольких точек одновременно.

Нос давал больше.

Воздух пах. Не просто существовал как данность, а именно пах – озоном и ещё чем-то, что Лёша не мог классифицировать с первого раза: что-то органическое, почти биологическое, но не неприятное, скорее нейтральное, как запах чистого лабораторного помещения, где долго не было людей, но была аппаратура. Озон он знал хорошо – его лаборатория в Академгородке пахла примерно так же после работы ускорителя, этот специфический запах электрического разряда и ионизированного воздуха. Но здесь озона было больше, он был плотнее и насыщеннее, и под ним лежал тот второй запах, незнакомый, который Лёша пытался идентифицировать и не мог.

Температура – градусов восемнадцать, может девятнадцать. Прохладно, но не холодно. Дышать комфортно.

Давление воздуха – нормальное, лёгкие не сигнализировали о проблемах, голова не кружилась от гипоксии или избытка кислорода.

Гравитация – была. Он чувствовал своё тело как тяжёлое, прижатое к поверхности, и это была примерно земная гравитация, может чуть меньше, но в пределах погрешности его собственных ощущений.

Он открыл глаза.

Потолок был первым что он увидел, и потолок был достаточно информативным, чтобы мозг немедленно выдал первый диагноз: это не Земля. Не потому что потолок был каким-то фантастически инопланетным – он был вполне материальным и конструктивно понятным, – а потому что ни одна земная архитектура не создавала вот этого конкретного сочетания форм и материалов и света.

Высокий – метров пять, может шесть. Изогнутый – не плоский, а со скруглением, как внутренняя поверхность трубы большого диаметра, только не круглой, а с уплощённым верхом. Весь в рёбрах жёсткости – параллельных металлических выступах, которые шли поперёк от стены к стене с интервалом сантиметров в сорок, и между ними лежали панели из материала, который выглядел как вороной металл, но светился изнутри слабым синеватым светом, ровным и холодным, без теней, без источника, просто – светился.

Лёша смотрел на этот свет секунды три и думал об электролюминесценции.

Потом поднялся.

Медленно, через локти, потом через колени, потом встал – тело работало нормально, никакой боли кроме лёгкой ломоты в мышцах, как после долгого сна в неудобной позе. Голова была ясной, что само по себе странно, потому что последнее что он помнил было примерно противоположностью ясности головы.

Он помнил метро.

Кольцевая линия, поздний вечер, почти пустой вагон, он ехал с конференции где ему снова вежливо объяснили что его работа по аномалиям пространственно-временной метрики не представляет практического интереса для научного сообщества, и он сидел у окна и смотрел в тёмный тоннель и думал, что тридцать один год – это не тот возраст когда хочется объяснять людям почему твоя работа важна, в тридцать один хочется уже просто работать, а не доказывать право на существование.

Потом – переход между станциями.

Он шёл к выходу, и за спиной была обычная московская толпа позднего вечера, уставшие лица и телефоны, и вдруг воздух изменил консистенцию – вот так, именно изменил консистенцию, стал плотнее и как будто теплее, и Лёша остановился потому что это было точно то ощущение, которое он моделировал в своих расчётах последние два года, точно та самая аномалия, которую он искал в данных с детекторов и которую никто не воспринимал всерьёз, – и он успел подумать: вот оно, – и всё.

Дальше – ничего.

Дальше – металл под спиной и озон в воздухе и чужой синий свет с потолка.

Лёша стоял посреди помещения и медленно поворачивался на месте, строя карту.

Помещение было большим – метров двадцать пять в длину и метров семь в ширину, вытянутое, как коридор, но слишком широкое для коридора. Пол – тот же воронёный металл с еле заметным рельефом, антискользящие насечки в виде мелкого геометрического узора. Стены – те же рёбра жёсткости, те же светящиеся панели, но с добавлениями: вдоль обеих стен шли горизонтальные выступы, похожие на скамьи или полки, и над ними – прямоугольные углубления в стене, закрытые тёмным стеклом или чем-то похожим на стекло.

В дальнем конце помещения – дверной проём. Без двери, просто арка, и за ней виднелось что-то более светлое, зеленоватое.

В ближнем конце – глухая стена с большим прямоугольным выступом, который Лёша идентифицировал как что-то вроде пульта или терминала: поверхность была под углом, как пюпитр, и на ней угадывались какие-то элементы управления – не кнопки, не экраны в земном смысле, а скорее зоны поверхности с разной текстурой.

Людей не было.

Абсолютно никого.

Лёша сделал первый шаг и услышал собственные шаги – металлический пол отдавал звук чисто и коротко, без эха, поглощённого этим огромным пространством, и в этой звуковой картине тоже было что-то нездешнее, что-то в акустике помещения говорило о том, что оно спроектировано для другого.

Он подошёл к стене и положил ладонь на светящуюся панель.

Тёплая. Не горячая – тёплая, градусов тридцать пять, тридцать шесть. Живая температура. И вибрирует – очень слабо, на той же частоте что и гудение снизу, и под ладонью это ощущалось как очень медленное дыхание очень большого существа.

– Хорошо, – сказал Лёша вслух, просто чтобы услышать собственный голос и убедиться что он работает. – Хорошо. Думаем.

Голос прозвучал нормально. Помещение поглотило его быстро и без лишних резонансов.

Он отошёл от стены и начал методично обходить помещение по периметру, не торопясь, останавливаясь у каждой детали которая казалась интересной, и мозг уже работал в том режиме который Лёша называл про себя "режим задачи"– когда эмоции уходят на второй план не потому что их нет, а потому что они менее полезны чем информация.

Страх был. Он сидел где-то в районе солнечного сплетения плотным холодным комком и никуда не делся, но он не мешал думать, и это было главное.

Полки вдоль стен при ближайшем рассмотрении оказались не просто выступами – они были с краями и с небольшими бортиками, как стеллажные полки, и на них ничего не было, они были пусты, но их форма говорила о том, что они предназначались для хранения чего-то, что имело определённые габариты и форму. Прямоугольные углубления над полками – закрытые тёмным материалом, который при прикосновении оказался не стеклом, а чем-то с иной текстурой, чуть шероховатым и слегка тёплым тоже, и за ним угадывалось пространство, похожее на шкаф или нишу.

Лёша попробовал нажать на тёмную поверхность – ничего. Провёл по ней ладонью – ничего. Постучал – звук глухой, за поверхностью точно было пространство.

– Ладно, – сказал он. – Это потом.

Пол у правой стены нёс на себе что-то похожее на следы: не отпечатки, ничего столь очевидного, а просто – незначительная потёртость покрытия в нескольких точках, как будто здесь что-то стояло или лежало, что-то тяжёлое, долго. Лёша присел и внимательно осмотрел эти потёртости. Три зоны. Расположены неравномерно, не в линию – скорее образуют нечто вроде треугольника с неравными сторонами.

Ноги треноги? Стойки какого-то оборудования?

Он сфотографировал это в памяти и двинулся к терминалу в дальнем конце.

Терминал при ближайшем рассмотрении оказался сложнее, чем казался издали. Поверхность под углом градусов сорок пять, примерно метр двадцать в ширину и метр в высоту, и на ней – зоны с разной текстурой, которые при определённом угле освещения светились чуть ярче остальной поверхности. Никаких подписей. Никаких символов. Ни единого знака или обозначения, который можно было бы опознать как текст или пиктограмму.

Лёша смотрел на эту поверхность долго.

Он не трогал её. Не потому что боялся – он боялся, но это было не главное, – а потому что прежде чем нажимать на что-либо в незнакомой системе, надо хотя бы попытаться понять логику этой системы. Это был базовый принцип работы с любым незнакомым оборудованием, и Лёша следовал ему автоматически.

Логика поверхности пока не читалась.

Он повернулся к арке в дальнем конце и пошёл туда.

Арка была метра два с половиной в высоту и примерно полтора в ширину, и форма её была не совсем прямоугольной – края чуть скруглены, переход от стены к проёму плавный, без чёткой границы. Лёша остановился на пороге и заглянул внутрь.

Следующее помещение было меньше и более светлым – зеленоватый свет здесь был интенсивнее, и источник его угадывался более явно: широкая полоса вдоль потолка, ближе к одной из стен, и эта полоса пульсировала очень медленно, почти незаметно, как дыхание спящего. Помещение было квадратным, метров восемь на восемь, и в центре его стояло что-то, что Лёша не сразу смог классифицировать.

Прямоугольная горизонтальная поверхность метра два в длину и метра в ширину, примерно на метр от пола, с закруглёнными краями и с чем-то похожим на подголовник с одной стороны. Поверхность была тёплой – это было видно даже издали, потому что она светилась слабее чем стены но иначе, мягче, и когда Лёша подошёл и положил на неё ладонь, тепло было почти телесным, живым.

Кровать. Или что-то предназначенное для лежания.

Он убрал руку и огляделся.

У стен – ещё три такие же платформы. Это было что-то вроде каюты. Или медицинского отсека. Или и то и другое одновременно.

Лёша медленно выдохнул.

Корабль. Это был корабль – он это понял не в момент осознания где находится, а постепенно, через детали, через логику пространства, через то как помещения связаны друг с другом и как всё здесь было устроено для функциональности, для жизни в замкнутом пространстве, для перемещения и хранения и отдыха и работы. Это был корабль, большой корабль, и он находился на этом корабле, и корабль работал – гудел, светился, поддерживал температуру и атмосферу, – и никого вокруг не было.

– Ладно, – сказал он снова. – Значит, корабль.

Он сел на край ближайшей платформы. Она не издала звука и не прогнулась – была жёсткой, как металлическая кушетка без матраса, только поверхность была достаточно тёплой чтобы не казаться совсем холодной.

Лёша достал телефон.

Это было почти смешно – достать телефон в этой ситуации, – но руки сделали это сами, по привычке. Экран зажёгся. Сеть – понятно, никакой сети. GPS – три секунды крутился и выдал ошибку. Время – 23:52, батарея шестьдесят два процента.

Он открыл заметки и начал записывать.

Помещение 1 – длинное, вход. Металлический пол, потолок пять-шесть метров, синяя электролюминесценция в панелях. Полки вдоль стен – пустые. Терминал управления в одном конце – без маркировки. Следы оборудования на полу – треугольник опор.

Помещение 2 – квадратное примерно восемь на восемь метров, зелёная люминесценция, платформы для лежания четыре штуки. Предположительно каюта или медотсек.

Атмосфера – дышу нормально, озон плюс незнакомый органический запах. Температура восемнадцать-девятнадцать градусов. Давление нормальное. Гравитация около единицы.

Звуки – гудение низкочастотное, вентиляция. Ничего резкого.

Экипаж – не обнаружен.

Он перечитал последнюю строчку. Экипаж не обнаружен. Как будто он пишет технический отчёт. Как будто это нормальная рабочая ситуация – проснуться на неизвестном корабле непонятно где и начать составлять отчёт.

Лёша поставил телефон на платформу рядом с собой, лёг на спину и некоторое время смотрел в зеленоватый потолок.

Паниковать не имело смысла. Паника это реакция на непосредственную угрозу, а непосредственной угрозы прямо сейчас не было: воздух есть, тепло есть, корабль работает, никто не нападает. Ситуация была странной, пугающей, непонятной – но не критической прямо сейчас. А значит, у него было время думать.

Вопросы выстраивались сами собой: где я, чей это корабль, как я сюда попал, есть ли здесь ещё кто-то живой, движется ли корабль или стоит, как отсюда выбраться. Шесть вопросов. Первый был самым большим, второй самым важным, третий самым интересным.

Если он попал сюда через то, что думал – через аномалию пространственно-временной метрики, – то это означало, что его теория была верной. Что два года работы, которые все называли мусором, не были мусором. Что он нашёл то что искал – только нашёл не совсем тем способом которым планировал.

Он встал с платформы, подобрал телефон и вернулся в первое помещение.

Постоял у терминала, глядя на него. Потом положил ладонь на одну из зон с иной текстурой – слегка вогнутую, примерно в центре поверхности.

Ничего.

Попробовал надавить сильнее. Ничего.

Провёл пальцем по поверхности – медленно, от одного края зоны до другого.

И тут что-то случилось.

Не драматически, не со спецэффектами – тихо и деловито: часть стены слева от терминала стала более светлой, синий свет в одной из панелей усилился, и в этом усиленном свете проступили линии, которых раньше не было видно, – геометрический узор, очень тонкий, почти невидимый, который складывался в нечто похожее на схему или карту.

Лёша смотрел на эту схему и не понимал её. Совсем. Ни один элемент не был опознаваемым – ни линии, ни символы, ни структура в целом. Но то, что это именно схема, а не просто орнамент, – он был в этом уверен: слишком функциональный вид, слишком чёткие связи между элементами.

Он сфотографировал это на телефон. Потом ещё раз, с другого ракурса.

И в этот момент услышал звук из соседнего помещения.

Не механический звук – другой. Живой. Что-то похожее на удар, потом на движение, потом на слово на русском языке, произнесённое с интонацией человека который только что очень больно ударился.

Лёша замер.

Потом развернулся и пошёл обратно к арке.

В каюте на одной из платформ теперь кто-то лежал. Точнее, уже не лежал, а сидел, держась за голову, и это был человек, явно женщина, в тёмной куртке и джинсах, с растрёпанными тёмными волосами, и она смотрела на свои руки с выражением абсолютно ему знакомым – с тем же выражением, с которым он сам смотрел в потолок минут десять назад: полным непониманием происходящего.

– Эй, – сказал Лёша.

Женщина резко подняла голову. Глаза – карие, сейчас очень широкие – уставились на него. Пауза длиной секунды три.

– Ты кто? – спросила она. Голос был хриплым от пережитого шока, но в нём сразу чувствовалось что-то острое, настороженное. Не вопрос человека который ищет помощи – вопрос человека который немедленно начинает оценивать угрозы.

– Алексей Громов, – сказал он. – Физик. Из Новосибирска.

Ещё пауза. Она смотрела на него, потом быстро – по помещению, по стенам, по потолку, по светящимся платформам.

– Где мы? – спросила она.

– Это хороший вопрос, – сказал Лёша. – Я работаю над ответом. Как тебя зовут?

– Соколова. Вика. – Она спустила ноги с платформы и встала – чуть качнулась, но устояла, руки сразу нашли опору. – Это что, корабль?

– Да.

– Чей?

– Не знаю.

Она посмотрела на него с тем выражением которое он уже в своей жизни видел несколько раз: когда говоришь человеку что-то абсолютно правдивое, но настолько неудобное, что он автоматически решает что ты либо лжёшь, либо идиот.

– Ты откуда взялся? – спросила она. – Ты здесь был до меня?

– Да, примерно минут на пятнадцать-двадцать. Я очнулся в том помещении, – он кивнул в сторону арки. – Ты помнишь что было до?

Она помолчала секунду. Потом:

– Метро. Кольцевая. Поздно вечером. – Она провела рукой по волосам, машинально поправляя их. – Ты тоже из метро?

– Да. С той же линии, по времени примерно совпадает.

Молчание. Они смотрели друг на друга и в этом молчании происходило что-то вроде первичного взаимного сканирования – без слов, просто оценка: кто этот человек, насколько он опасен, насколько полезен, можно ли ему доверять. Лёша был привычен к тому что люди сначала решали что он безопасен (рост средний, телосложение среднее, очки, вид рассеянного учёного), потом – что он бесполезен, и иногда это было удобно.

– Хорошо, – сказала Вика наконец. Голос стал чуть спокойнее, хотя напряжение никуда не делось. – Где выход?

– Пока не нашёл.

– Оружие видел?

Лёша моргнул. – Нет. Ещё не успел обследовать.

– Понятно. – Она сделала шаг и снова качнулась, чуть заметно. – Голова.

– У меня тоже кружилась поначалу. Прошло. – Он помолчал. – Ты журналист, да?

Она остановилась и посмотрела на него. – Откуда ты знаешь?

– Первые два вопроса – где выход и есть ли оружие. Не физик, не медик, не военный – те спрашивают иначе. Но быстрая оценка угроз, быстрое разделение на "нужно знать сейчас"и "подождёт". Журналист-расследователь, я думаю.

Пауза. Потом – не улыбка, но что-то похожее на кивок в сторону признания.

– Верно. – Она огляделась ещё раз, уже более методично. – Ты нашёл что-нибудь? Любую информацию?

– Немного. Пойдём, покажу.

Они вернулись в первое помещение, и Лёша показал ей схему на стене – она всё ещё светилась, узор всё ещё был виден. Вика смотрела на него секунд тридцать, наклонив голову, потом:

– Ты понимаешь это?

– Нет. Пока нет.

– Но что-то нажал и оно появилось?

– Провёл пальцем вот здесь. – Он показал зону на терминале.

Она подошла к терминалу и стала смотреть на него так же как он смотрел раньше – изучающе, не торопясь трогать. Лёша это оценил: человек который не тыкает в незнакомые кнопки без понимания.

– Как думаешь, – сказала она, не оборачиваясь, – это вообще населённый корабль? Или мы тут одни?

– Не знаю. Я не слышал никого. Но я обследовал только два помещения.

– Значит, надо обследовать остальные.

– Согласен.

Она повернулась и посмотрела на него. – У тебя есть телефон?

– Да. Сеть не ловит, GPS не работает.

– У меня тоже. – Она достала свой – чёрный, в потёртом чехле. – Но фонарик есть. И батарея восемьдесят процентов.

– У меня шестьдесят два.

– Тогда используем твой для записей, мой для освещения если понадобится.

Лёша посмотрел на неё. Она уже распределяла ресурсы. Они оказались на неизвестном корабле от силы пятнадцать минут назад, и она уже распределяла ресурсы.

– Ты быстро адаптируешься, – сказал он. Не комплимент и не оценка – просто наблюдение.

– Нет смысла не адаптироваться, – ответила она ровно. – Паника ничего не решает.

– Согласен полностью.

Они пошли к арке, и Лёша думал о том, что это странная ситуация – оказаться не одному. С одной стороны лучше, с другой – надо ещё понять, насколько этот человек рядом является активом, а насколько осложнением.

Пока выглядело как актив.

За каютой обнаружился ещё один проём – узкий, почти скрытый в тени, с частично задвинутой панелью-перегородкой. Лёша его не заметил при первом осмотре потому что свет здесь был слабее. Вика заметила сразу.

– Вот это ты пропустил, – сказала она без особого торжества, просто констатируя факт.

– Пропустил, – согласился он.

За перегородкой был коридор.

Настоящий, полноценный коридор – метра два с половиной в ширину и с уходящей вдаль перспективой, которую синеватый свет превращал в длинный туннель без конца. По обе стороны – двери, закрытые, с теми же тёмными панелями. И коридор шёл в обе стороны от точки их входа: в одну сторону – метров тридцать до поворота, в другую – дальше, конец не виден.

– Большой корабль, – сказала Вика тихо.

– Очень большой, – подтвердил Лёша.

Они стояли на пороге коридора и смотрели в обе стороны. Лёша думал об авианосцах и о том что авианосец изнутри выглядит примерно вот так – как лабиринт металлических коридоров, которому нет конца.

– Куда? – спросила Вика.

Лёша подумал. – Туда, – он указал в сторону поворота. – Понятная цель. Дойдём до угла, оценим. Если там ничего важного – разворачиваемся и идём в другую сторону.

– Согласна.

Двери по обе стороны были закрыты, все одинаковые, без маркировки – Лёша попробовал одну, приложив ладонь к панели: ничего, панель не среагировала.

– Заблокированы? – спросила Вика.

– Или я не знаю как открывать.

– Разница есть, – сказала она.

Разница была. Заблокировано – значит кто-то заблокировал, значит есть кто-то с правами на блокировку. Не знаю как открыть – значит просто незнание интерфейса. Два принципиально разных сценария.

У поворота коридор раздвигался – метров на пять шире, и здесь была площадка, круглая, с куполообразным потолком, и в центре купола – большой прозрачный люк, или что-то что функционально было окном.

Они оба остановились под ним и посмотрели вверх.

Звёзды.

Много звёзд.

Слишком много звёзд.

Лёша смотрел вверх и через секунду или две понял что именно его смущало: это было не ночное небо Земли. Это было другое небо. Слишком яркое, слишком плотное, с полосой – широкой, неровной, туманно-светящейся полосой, которая шла наискосок через весь обзор и была похожа на Млечный Путь, но не была Млечным Путём. Шире, ярче, с иным рисунком тёмных пятен.

Другая галактика.

Не как далёкий объект который ты видишь как пятно на небе. Другая галактика в смысле – ты смотришь изнутри другой галактики на её рукав.

Лёша сел прямо на пол под этим иллюминатором. Просто опустился и сел, потому что ноги решили что хватит держать вес тела.

– Это не Млечный Путь, – сказал он.

Вика стояла рядом и смотрела вверх. Молчала секунд десять. Потом:

– Ты уверен?

– Да. Распределение звёзд, структура рукава – всё другое. Мы не просто далеко от Земли. Мы в другой галактике.

Ещё молчание.

– Окей, – сказала Вика. Голос был совершенно ровным. – Это меняет временные рамки возвращения домой.

Лёша посмотрел на неё снизу вверх.

– Ты удивительно спокойна.

– Нет. – Она наконец опустила взгляд от иллюминатора и посмотрела на него. – Просто паника здесь особенно бесполезна.

– Я уже это слышал от тебя.

– Потому что это правда. – Она присела рядом, не на пол – на корточки, спина прямая. – Что ты знаешь о межгалактических расстояниях?

– Достаточно. Ближайшая к нам галактика – Андромеда, два с половиной миллиона световых лет. Со скоростью света – два с половиной миллиона лет в пути. Это непреодолимо обычными методами.

– Но мы же здесь.

– Да. Что означает – либо метод переноса не был обычным, либо правила которые я знаю здесь не работают так как я думал.

Она кивнула медленно, обдумывая. – Ты работал над чем-то связанным с этим? С переносом?

– Косвенно. Я изучал аномалии пространственно-временной метрики. Теоретически – возможность локальных искажений пространства. Коллеги считали это…

– Мусором?

Он посмотрел на неё. – Да. Откуда ты знаешь?

– Если бы не мусором считали – ты бы уже был знаменитостью, а не ехал поздно вечером один в метро с кислым лицом.

Лёша открыл рот и закрыл. Потом сказал:

– Ты наблюдательна.

– Профессия.

Они помолчали вдвоём под куполом иллюминатора, глядя на чужие звёзды. Гудение корабля было ровным и спокойным. Воздух пах озоном. Галактика снаружи была прекрасной и абсолютно равнодушной.

– Нам нужно найти систему управления, – сказал Лёша наконец. – Навигацию, если она есть. Понять куда корабль движется.

– И найти экипаж. Или выяснить что с ним случилось.

– Да.

– И найти еду и воду.

Он проверил карманы. Ключи от квартиры – бесполезны. Кошелёк – бесполезен. Мятная конфета в боковом кармане – нашёл, и почему-то это маленькое открытие было неожиданно приятным.

– Конфета, – сказал он.

Вика посмотрела на конфету. – Одна?

– Одна.

– Пополам, – сказала она без паузы.

Они сидели под куполом с чужими звёздами и ели половину мятной конфеты каждый, и это было настолько абсурдно и настолько по-человечески одновременно, что Лёша почувствовал странный внутренний сдвиг – что-то вроде решимости, которой ещё несколько минут назад не было.

– Хорошо, – сказал он, поднимаясь с пола. – Тогда начнём с начала. Систематически. Первое – найти источник питания и понять как долго корабль может работать автономно. Второе – вода и еда. Третье – навигация. Четвёртое – связь.

– Пятое – оружие, – добавила Вика.

– Почему оружие важно прямо сейчас?

– Потому что мы не знаем кто ещё на этом корабле.

Лёша подумал. – Справедливо. Пятое – оружие.

Они пошли вглубь коридора, в сторону гудящих двигателей и закрытых дверей и всего что ещё не было ни понято, ни исследовано, ни даже правильно названо – и тут корабль ответил.

Не словами. Не звуком. Просто свет в панелях по обе стороны от них чуть изменил оттенок – из холодного синего стал теплее, с зеленоватой примесью, и это изменение шло волной, медленной и ровной, распространяясь вглубь коридора впереди них, как будто кто-то включал освещение в комнате за комнатой, ведя их за собой.

Вика первая остановилась.

– Ты видишь? – спросила она тихо.

– Вижу.

– Это что?

– Или автоматика на движение реагирует, – сказал Лёша. – Или нас ведут.

Волна света ушла ещё дальше, за следующий поворот, и там, за углом, что-то начало светиться совсем ярко – белым, почти резким после мягкой синевы коридора.

– Разница есть? – спросила Вика, употребив его собственную фразу.

– Огромная. Если автоматика – просто система освещения. Если нас ведут – значит есть тот, кто ведёт.

– И мы идём?

Он посмотрел на неё. Она смотрела на него. За поворотом белый свет пульсировал тихо и терпеливо.

– Идём, – сказал он. – Но медленно.

За поворотом было помещение, которое Лёша впоследствии назвал Залом. Высокий купольный потолок – метров десять. Широкое пространство – метров двадцать в диаметре, почти круглое. И в центре – вертикальный столб белого света, от пола до потолка, плотный и медленно вращающийся, как туманность в ускоренной съёмке.

В этом столбе что-то было.

Не предмет. Не существо. Скорее – структура. Геометрически сложная, многоуровневая структура из чего-то похожего на светящиеся нити, свитые в паттерн который казался случайным ровно до того момента пока не начинал казаться намеренным – и потом уже не мог казаться случайным никак.

Они стояли на пороге этого Зала и смотрели на столб.

– Это… – начала Вика и не закончила.

– Да, – сказал Лёша.

И тогда столб изменился.

Медленно, без предупреждения, нити внутри него перестроились – как будто кто-то их переупорядочил с определённой целью, – и структура стала другой, и в этой новой структуре Лёша вдруг увидел – почувствовал, скорее, чем увидел – что-то знакомое. Не форму, не символ. Математику. Логику распределения. Принцип, который он знал.

Это была структура пространственно-временной аномалии. Точно та, которую он моделировал два года в лаборатории Академгородка. Точно те паттерны которые никто не считал важными. Точно его работа – только не на экране компьютера, а в трёх измерениях, в полный рост, из живого света.

– Что это? – спросила Вика рядом.

– Это, – сказал Алексей Громов очень тихо, – моя диссертация.

Столб света пульсировал. Корабль по имени Ксилар летел сквозь чужую галактику. И Земля была так далеко, что расстояние до неё не имело числового выражения в человеческой системе измерений.

Начало было положено.

## ГЛАВА 2. ПЕРВЫЙ ПРЫЖОК

Столб света в центре Зала не реагировал на них.

Он просто существовал – вращался медленно, держал внутри себя ту структуру из светящихся нитей, которая выглядела как диссертация Лёши и одновременно не выглядела как ничто известное, – и было в этом существовании что-то принципиально равнодушное, как в работе большого промышленного агрегата, которому совершенно всё равно кто стоит рядом и смотрит на него.

Лёша стоял и смотрел.

Вика стояла рядом и тоже смотрела – но иначе, не с тем застывшим выражением которое появляется когда мозг пытается переварить слишком много информации одновременно, а с тем острым, прищуренным взглядом который Лёша уже успел идентифицировать как её рабочее состояние: она не восхищалась и не терялась, она искала угол атаки.

– Ты сказал – твоя диссертация, – произнесла она наконец. – Объясни.

– Я изучал аномалии метрики пространства-времени. – Лёша не отводил взгляда от столба. – Конкретно – паттерны локальных искажений. Вот эти нити, – он указал на структуру внутри света, – их распределение, углы, точки пересечения. Это то же самое. Точь-в-точь.

– То есть корабль знает о твоей работе.

– Или моя работа описывала то, как работает корабль. – Он помолчал. – Что меняет всё.

Вика медленно обошла столб по периметру – не приближаясь, держа метра три дистанции, – и Лёша наблюдал как она это делает: методично, по часовой стрелке, останавливаясь в четырёх точках как будто фотографируя с разных ракурсов, хотя телефон она не доставала.

– С другой стороны то же самое, – сообщила она, вернувшись. – Симметричное.

– Да, я ожидал. Структура должна быть симметричной по третьей оси, иначе она нестабильна.

– Ты ожидал. – В её голосе не было насмешки – скорее констатация чего-то, что её одновременно устраивало и раздражало. – Значит, ты можешь предсказывать что здесь будет.

– Иногда. В очень узких рамках.

– Это уже что-то.

Она подошла к стене Зала и начала её изучать – руки за спиной, близко, почти вплотную, – и Лёша вернулся к столбу и начал делать то, что должен был делать с самого начала: не смотреть, а считать. Структура нитей внутри света была не хаотичной – в ней был ритм, была периодичность, было что-то похожее на уравнение записанное не символами а геометрией, и если он мог прочитать это уравнение то мог понять – хотя бы частично – что именно Ксилар ему показывает.

Он достал телефон и начал записывать углы. Потом периоды вращения. Потом точки где нити пересекались чаще обычного – их было семь, и они образовывали структуру которую он записал как координаты в пространстве самого столба.

Три минуты работы. Пять. Семь.

– Лёша.

Он поднял взгляд.

Вика стояла у дальней стены Зала и смотрела на него с выражением которое он уже начинал распознавать – не раздражение ещё, но его предвестник: лёгкое сужение глаз и чуть поджатые губы.

– Ты считаешь углы у световой инсталляции пока мы не знаем где находимся, нет воды, нет еды, и непонятно движется ли этот корабль вообще куда-нибудь.

– Да, – сказал он. – Потому что эта инсталляция – не декор. Она что-то говорит. И если я пойму что именно – у нас будет информация которой сейчас нет.

– Или у нас будут красивые записи в телефоне и по-прежнему не будет воды.

– Вода никуда не денется за следующие десять минут.

– Ты уверен?

Лёша открыл рот и закрыл. Потом честно сказал:

– Нет.

– Вот именно. – Она кивнула в сторону выхода из Зала. – Сначала базовые потребности. Потом наука.

В этом была логика. Неудобная, прагматичная, совершенно правильная логика человека который думает о выживании, а не о красоте уравнений – и Лёша это понимал, и именно поэтому молча убрал телефон и пошёл к выходу, потому что спорить с правильной логикой только потому что она мешает интересному занятию было бы инфантильно.

Но в голове у него осталось семь точек пересечения нитей, и они там сидели и ждали.

* * *

Воду они нашли на третьем часу исследования.

Не сразу – сначала был ещё один длинный коридор, четыре закрытые двери которые не открывались ни на какие воздействия, одна открытая дверь которая вела в помещение абсолютно пустое и тёмное и без единой детали которую можно было бы опознать как что-либо, и ещё одна дверь которая открылась сама когда Вика прошла мимо неё – просто отъехала в сторону бесшумно, как будто ждала именно её.

За ней оказался то что Лёша сначала принял за технический отсек.

Помещение небольшое – метров шесть на шесть. Стены покрыты выступами и углублениями разного размера, часть из них закрыта теми же тёмными панелями, часть открыта. В открытых углублениях стояло что-то – контейнеры, или то что функционально выполняло роль контейнеров: одинаковые прямоугольные формы из материала похожего на матовое стекло, примерно с ладонь размером каждая, около тридцати штук в ряд.

Вика взяла одну.

Она была лёгкой – граммов двести, не больше. Без видимого шва, без крышки, без отверстия. Просто форма из матового материала, внутри которой что-то было – это угадывалось по весу и по слабому свечению изнутри, почти незаметному.

– Что это, – сказала она. Не вопрос – констатация проблемы.

Лёша взял другую форму. Повертел. Постучал по поверхности – звук глухой, за стенкой точно было пространство с содержимым. Материал тёплый, как везде на корабле. Поверхность абсолютно гладкая, без единой неоднородности которую можно было бы нажать или сдвинуть.

– Герметичный контейнер, – сказал он. – Надо понять механизм открытия.

– Или – он сдавливается, – сказала Вика и сжала контейнер в ладони.

Контейнер открылся.

Не разломился – именно открылся: верхняя треть отделилась от нижней по невидимой линии, и внутри оказалась жидкость – прозрачная, без запаха, которая не вылилась потому что поверхностное натяжение держало её внутри нижней части как в чаше.

Они оба смотрели на эту жидкость секунду.

– Нюхай, – сказала Вика.

Лёша поднёс к носу. Ничего. Абсолютно нейтральный запах – или его отсутствие. Он осторожно коснулся поверхности жидкости кончиком пальца и поднёс к губам: без вкуса, температура комнатная.

– Вода, – сказал он. – Предположительно.

– Или яд без запаха и вкуса.

– Да.

Пауза.

– Я пью первой, – сказала Вика.

– Нет. – Он забрал у неё контейнер. – Это нелогично. Если это яд – нет смысла терять обоих, но также нет смысла определять это экспериментально. Подождём.

– Чего подождём?

– Я не знаю. – Он поставил контейнер обратно на полку. – Может Ксилар даст нам ещё какую-то информацию.

Вика смотрела на него. – Ты хочешь ждать пока корабль сам скажет нам можно пить или нет.

– Не говорит. Показывает. – Лёша огляделся по помещению. – Он уже показал нам Зал. Показал схему. Привёл нас сюда через открытую дверь. Он коммуницирует, только не словами.

– И ты предлагаешь ждать следующего знака.

– Я предлагаю не умирать от яда пока у нас есть время подождать знака.

Вика помолчала. Потом взяла контейнер с полки, сжала его, посмотрела на жидкость внутри, понюхала – и поставила обратно.

– Десять минут, – сказала она. – Потом пью.

– Справедливо.

Они вышли из этого помещения и продолжили исследование коридора – и через семь минут Ксилар дал знак.

Не очевидный, не нарочитый – просто один из контейнеров на полке, когда они снова проходили мимо открытой двери, начал светиться заметно ярче остальных. Не мигал, не пульсировал – просто стал немного ярче, как будто кто-то чуть прибавил яркость именно у этого одного.

Вика остановилась в дверях.

– Это знак? – спросила она.

– Это изменение в системе которое произошло именно сейчас именно здесь, – сказал Лёша. – Я бы назвал это знаком, да.

Она вошла, взяла светящийся контейнер, открыла его. Выпила. Не залпом – небольшими глотками, методично, как человек который тестирует, а не утоляет жажду.

Ничего не произошло. Ни через минуту, ни через три.

– Вода, – сказала она. – Без послевкусия.

Лёша открыл свой контейнер и тоже выпил, и это было одно из тех ощущений которое запоминаешь не потому что оно приятное, а потому что оно означает: ещё живой, ещё можно продолжать, ещё есть время разобраться.

– Хорошо, – сказал он. – Значит, корабль нас кормит. Это означает что мы ему нужны живыми.

– Или он просто поддерживает жизнеобеспечение автоматически и мы для него как тараканы которые завелись в системе.

– Тараканам обычно не показывают их диссертации.

Вика посмотрела на него. Потом – что-то похожее на улыбку, очень короткое и сразу исчезнувшее.

– Засчитано, – сказала она.

* * *

Панель контакта в Зале была тёплой – он знал это ещё с первого раза, ещё когда трогал стены в самом начале, когда всё было новым и непонятным и он просто собирал данные через кожу потому что других инструментов не было.

Но тогда это было случайное касание, разведывательное, – а сейчас он стоял перед ней намеренно, с пониманием что делает и зачем, и это была принципиально другая ситуация.

Они вернулись в Зал через полтора часа после того как нашли воду – уже с некоторым представлением о корабле: четыре жилых отсека, два технических помещения с непонятным назначением, длинный центральный коридор с ответвлениями, и минимум ещё два уровня выше и ниже, доступ на которые они пока не нашли. Ксилар был большим – намного большим чем казался из первых двух помещений, и это само по себе было информацией: такой корабль не строят для экипажа из двух человек.

Столб света в центре Зала всё ещё вращался.

Структура нитей внутри изменилась – не кардинально, но заметно: некоторые точки пересечения сместились, некоторые нити стали ярче, и Лёша сначала записал эти изменения в телефон прежде чем подойти к Панели.

Панель контакта – он назвал её так про себя ещё в первой главе их пребывания на корабле, и название прижилось, – находилась у западной стены Зала, если считать западом направление откуда они вошли. Прямоугольный участок поверхности, примерно метр на полтора, чуть вогнутый, чуть теплее остальной стены, с едва заметной текстурой которая под пальцами ощущалась как очень мелкий рельеф – не случайный, геометрически правильный.

Лёша остановился перед ней.

– Ты уверен? – спросила Вика за его спиной.

– Нет, – сказал он. – Но неуверенность не является причиной не делать.

– Иногда является.

– Сейчас – нет. – Он поднял правую руку. – Я просто коснусь. Посмотрим что будет.

– Последний раз когда ты что-то трогал на этом корабле мы увидели твою диссертацию в виде световой инсталляции.

– Значит, что бы ни случилось – будет интересно.

Он положил ладонь на Панель.

Первые две секунды – ничего. Просто тепло под ладонью и слабая вибрация которая была везде на корабле.

Потом – изменение.

Не резкое, не болезненное – постепенное, как когда глаза привыкают к темноте и начинают видеть то что всегда было но раньше не различалось. Тепло под ладонью усилилось – стало направленным, как будто шло не из всей поверхности а из конкретной точки прямо под центром его ладони, и это тепло поднималось по руке, и Лёша не убирал руку потому что это не было болью и не было угрозой, это было скорее – контактом, именно контактом, как рукопожатие только другое, не социальное а информационное.

И потом пришло что-то ещё.

Он не мог назвать это словами сразу – потом, через несколько часов, он попробует описать это Вике и найдёт только приближение: это было как вдруг оказаться в очень большой комнате, где до этого думал что стоишь на улице. Не страшно. Просто – резкое расширение пространства вокруг. Ксилар стал больше – не физически, не визуально, а в каком-то другом измерении, которое Лёша не мог назвать, но которое его мозг воспринял как реальное. Корабль был здесь. Весь. Сразу.

Лёша почувствовал двигатели.

Не услышал – почувствовал, как чувствуешь пульс у другого человека когда держишь его за запястье: ритмично, глубоко, равномерно, на частоте которая была слишком низкой для звука но вполне реальной для тела. И в этом пульсе была – он потом долго думал над словом – была готовность. Как мышца которая напряжена и ждёт команды.

Он убрал руку.

Тепло ушло немедленно – и стало чуть холоднее чем было до этого, что было физически невозможно, температура в помещении не изменилась, но ощущение было именно таким.

– Что? – спросила Вика.

Лёша обернулся. Она смотрела на него с тем выражением которое у неё появлялось когда она ждала информацию и не собиралась ждать долго.

– Я чувствовал корабль, – сказал он. – Изнутри. Не метафорически – буквально. Двигатели, структуру, что-то вроде… готовности.

– Готовности к чему.

– Не знаю. К движению, я думаю.

Вика подошла к Панели и посмотрела на неё. Потом на Лёшу. Потом снова на Панель.

– Я тоже хочу попробовать.

– Подожди.

– Почему.

– Потому что я не знаю что это делает с человеком при повторном контакте. Дай мне минуту подумать.

– У тебя есть минута, – сказала она. Тон был нейтральным, но в нём было то что Лёша уже начинал читать как предупреждение: я даю тебе время которое ты просишь, но это моё время и я его контролирую.

Он думал быстро.

Панель считывала его мышление – или что-то похожее на мышление, какой-то аспект его ментальной активности – и передавала Ксилару. Это было единственным объяснением того что он только что почувствовал: двусторонний обмен, не просто сенсор на нажатие. Корабль не просто отвечал на физический контакт – он отвечал на того кто касался.

Значит – что почувствует Вика, может отличаться от того что почувствовал он. Не потому что корабль будет добрее или злее – а потому что они разные люди с разными паттернами мышления, и Ксилар читает эти паттерны.

– Хорошо, – сказал он. – Но я буду рядом. Если что-то пойдёт не так – скажи сразу.

– Что значит не так.

– Боль. Потеря ориентации. Страх без причины.

– Страх без причины у меня бывает редко, – сказала Вика и подошла к Панели.

Она положила ладонь так же как он – всей рукой, ровно, без нажима, и Лёша смотрел на её лицо и видел как оно меняется: сначала ничего, потом – лёгкое напряжение в скулах, потом – что-то похожее на удивление, которое она немедленно попыталась убрать с лица, но не совсем успела.

Через минуту она убрала руку.

– Ну? – спросил Лёша.

Она помолчала секунду – не обычную паузу, а ту паузу когда человек ищет слова для чего-то для чего слов нет.

– Большое, – сказала она наконец. – Очень большое. И… терпеливое. – Она посмотрела на ладонь. – Как будто оно ждало. Давно ждало.

– Да. – Лёша кивнул. – Именно.

– Это не машина.

– Нет.

– Значит что?

– Не знаю ещё. Что-то третье.

Она подняла взгляд на столб света в центре Зала – и Лёша в этот момент тоже посмотрел на столб, и они оба увидели одно и то же: структура нитей внутри снова изменилась. Не постепенно как раньше – резко, за секунду, как будто кто-то перетасовал колоду. Нити выстроились в новый паттерн, более плотный, более упорядоченный, и семь точек пересечения которые Лёша записал раньше теперь светились ярче остальных – выделялись, почти пульсировали.

– Это реакция, – сказал Лёша. – На то что мы оба коснулись Панели.

– Что это означает?

– Что Ксилар получил что-то от нас обоих. И что-то с этим делает.

– Хорошее или плохое?

– Это неправильные категории для описания того что происходит.

Вика посмотрела на него. – Ты очень часто говоришь что что-то является неправильной категорией.

– Потому что это часто так.

– Это не помогает принимать решения.

– Зато помогает не принимать неправильных решений.

Она могла бы ответить – у неё явно было что ответить, он это видел по тому как она чуть подобрала губы, – но в этот момент что-то изменилось.

Не в Зале. В корабле.

Гудение двигателей – то самое, низкое, постоянное, которое Лёша слышал с первой минуты как фон, как данность, как воздух, – изменило частоту. Поднялось. Стало отчётливее, плотнее, как будто кто-то плавно прибавлял обороты, и это изменение шло снизу, через пол, через подошвы ног, через всё тело сразу.

– Чувствуешь? – спросила Вика тихо.

– Да.

Они оба стояли неподвижно и слушали – не ушами, всем телом, – и гудение продолжало расти, и столб света в центре Зала начал вращаться быстрее, и нити внутри него запульсировали все одновременно, и Лёша понял за секунду до того как это произошло – понял по тому как изменилось давление воздуха в помещении, по еле заметному изменению запаха, по тому как завибрировал пол под ногами на частоте которой там не было ещё тридцать секунд назад:

– Держись за что-нибудь, – сказал он.

– За что? – начала Вика.

И Ксилар прыгнул.

Это не было похоже ни на что.

Лёша потом много раз пытался описать это ощущение – себе, в заметках в телефоне, и Вике когда она спрашивала, – и каждый раз выходило приближение, не точность. Ближайшее что он нашёл: это было как выдох. Как будто всё вокруг одновременно выдохнуло – корабль, пространство, они сами, – и в момент этого выдоха всё что было снаружи перестало быть тем что было, и потом вдох, и снаружи снова что-то есть, но другое.

Длилось это меньше секунды.

Ощущение было не болезненным – скорее дезориентирующим, как когда лифт резко останавливается и вестибулярный аппарат не успевает перестроиться. Лёша удержался на ногах – он стоял широко расставив ноги ещё до прыжка, инстинктивно, когда почувствовал изменение вибрации. Вика упала на колено – но не упала полностью, рука успела найти стену.

Столб света в центре Зала медленно возвращался к прежней скорости вращения.

Гудение двигателей опустилось обратно к своей обычной частоте.

И больше ничего не изменилось внутри.

Снаружи – они это поняли через несколько секунд, когда добрались до купола иллюминатора в круглой площадке коридора, – снаружи изменилось всё.

* * *

Звёзды были другими.

Не просто другое расположение – другая плотность, другой цвет, другой характер неба. Там где раньше был один яркий рукав галактики через весь обзор – теперь было два, и они пересекались под углом который Лёша оценил как примерно тридцать семь градусов, и в точке пересечения было что-то тёмное – не пустота, не отсутствие звёзд, а именно что-то, нечто с формой, с краями, с присутствием.

Но это было потом – это он заметил потом, через минуту.

Первым он заметил другое.

Прямо по курсу – или в том направлении которое казалось курсом, прямо впереди в обзоре иллюминатора – что-то было. Что-то большое, тёмное, неподвижное на фоне движущихся звёзд, если они вообще двигались. Форма неправильная, не сферическая, не похожая на планету – скорее на что-то что когда-то было одним целым, а потом перестало.

– Что это, – сказала Вика. Она стояла рядом, плечо к плечу с ним, оба смотрели вверх через купол, и в её голосе был тот же тон что и при виде первой галактики – не вопрос, констатация объекта требующего идентификации.

– Большой объект, – сказал Лёша. – Искусственного происхождения, предположительно.

– Почему искусственного.

– Потому что у него есть углы. – Он ткнул пальцем в купол, указывая. – Вот здесь. И здесь. Природные объекты такого размера не имеют прямых углов.

Вика смотрела туда куда он указывал и молчала – долго, по её меркам долго, секунд десять, – и за это молчание Лёша успел ещё раз убедиться что у неё правильный тип внимания: она не торопилась с выводами.

– Руины, – сказала она наконец.

– Вероятно.

– Ксилар привёз нас к руинам.

– Да.

Ещё пауза.

– Намеренно? – спросила она.

– Мы оба коснулись Панели и сразу после этого произошёл прыжок. – Лёша не отводил взгляда от тёмного объекта снаружи. – Это выглядит как причинно-следственная связь.

– Но мы не давали команду. Мы ничего не выбирали.

– Мы дали ему нечто другое. – Он наконец отвернулся от иллюминатора и посмотрел на Вику. – Я думал о структуре нитей в столбе. О семи точках пересечения. Я думал об этом всё время пока стоял перед Панелью.

– А я думала, – она замолчала на секунду, – о том что нам нужна информация о том где мы и что случилось с этой галактикой.

– Вот именно. – Лёша кивнул на объект снаружи. – Ксилар взял наши мысли и нашёл точку пересечения. Информация о катастрофе. Руины – это именно то место где такая информация может быть.

Вика смотрела на тёмный объект снаружи. Долго смотрела.

– Мне это не нравится, – сказала она наконец.

– Что именно?

– Что он принимал решение за нас.

– Он выполнял наш запрос.

– Без нашего разрешения.

Лёша подумал. – Это справедливое разграничение, – сказал он. – И это важно помнить. Ксилар читает намерение, но не спрашивает согласия на действие.

– Это проблема.

– Да. Но пока – нас привезли туда куда нам нужно было. Это тоже данность.

Вика ничего не ответила – и это молчание было другого рода, не пустое и не злое, а то молчание когда человек принимает к сведению то что ему не нравится, не соглашается с этим, но признаёт реальность факта.

– Нам нужно туда, – сказала она через секунду, кивнув на объект снаружи.

– Да.

– И нам нужно понять как управлять направлением. Не просто думать и надеяться что Ксилар правильно интерпретирует.

– Согласен. Это следующая задача.

– А сейчас?

Лёша посмотрел на тёмный объект. Что-то в нём было – какое-то качество присутствия, которое он не мог сформулировать словами, но которое его мозг фиксировал как важное. Объект был тих. Не просто неподвижен – именно тих, как бывают тихи места где что-то большое давно закончилось.

– Сейчас – смотрим, – сказал он. – И ждём пока Ксилар не даст понять что делать дальше.

– Ты очень много ждёшь знаков от корабля.

– Потому что корабль знает об этом месте больше нас. Пока.

– Пока, – повторила она. Не как согласие – как фиксацию временного состояния которое она намерена изменить.

Они стояли под куполом иллюминатора и смотрели на тёмный объект впереди, и пока они стояли Ксилар медленно, почти незаметно, начал к нему приближаться – не прыжком, а плавным движением, которое ощущалось не как ускорение, а как уменьшение расстояния, как будто пространство между кораблём и объектом просто становилось меньше само по себе.

И по мере того как расстояние уменьшалось, объект приобретал детали.

Лёша видел их постепенно – сначала общую форму, потом крупные структуры, потом то что раньше казалось просто поверхностью оказывалось многоуровневым, сложным, намеренно устроенным. Это было огромно – намного больше чем казалось издали, не просто большой корабль или станция, а целый комплекс, может бывший город в пространстве, и он был мёртв так давно и так полностью, что даже разрушение в нём было завершённым – не процесс, а результат.

– Сколько там было, – тихо произнесла Вика. Не вопрос – оценка масштаба.

– Много, – ответил Лёша. – Очень много.

Молчание.

– Что с ними случилось? – спросила она. На этот раз это был вопрос – настоящий, без риторики.

– Вот это, – сказал Лёша, – нам и нужно выяснить.

Ксилар продолжал приближаться к руинам.

Гудение двигателей было ровным и спокойным.

И в Зале, далеко позади них по коридору, столб света вращался чуть медленнее обычного – как будто корабль тоже смотрел. Как будто для него это место тоже было чем-то большим чем просто координаты в неизвестной галактике.

Как будто он помнил.

* * *

Лёша записал в телефон: первый прыжок – случайный, спровоцированный двойным контактом с Панелью. Ксилар интерпретировал намерение, не команду. Дистанция прыжка неизвестна. Направление – к крупному искусственному объекту, предположительно руины цивилизации неизвестного происхождения.

Потом подумал и добавил: Вика права. Принятие решения без согласия – это проблема. Но корабль принял правильное решение. Это тоже проблема – другого рода.

Он закрыл заметки и посмотрел на руины в иллюминаторе.

Они были здесь уже несколько минут, и за эти минуты объект снаружи из абстрактной тёмной формы превратился в нечто конкретное и от этой конкретности – в нечто более пугающее. Потому что чем ближе, тем очевиднее была не разрушенность, а именно – прерванность. Не то что что-то разрушили, а то что что-то остановили. Прямо посередине. Вот здесь была конструкция которая строилась – и её перестали строить не потому что закончили, а потому что не стало строителей. Вот здесь были отверстия – не пробоины от оружия, а просто незаконченные отверстия, края которых не были обработаны. Вот здесь что-то торчало наружу из корпуса как незавершённая мысль.

Это было хуже чем следы войны.

Это было следы того что не успели.

– Ксилар, – сказал Лёша вслух, – ты был здесь раньше?

Ничего, конечно – корабль не отвечал голосом. Но гудение двигателей на секунду изменилось – едва заметно, почти неуловимо, на долю тона вверх, – и Лёша записал это как возможный ответ.

Возможно – да.

Вика стояла рядом и тоже слышала это изменение, и смотрела на него.

– Ты разговариваешь с кораблём, – сказала она. Не осуждающе – констатирующе.

– Я проверяю гипотезу.

– Какую.

– Что он слышит не только через Панель.

Она думала секунду. – И что – слышит?

– Данных пока недостаточно. Нужно больше тестов.

– Хорошо, – сказала она. И к иллюминатору, к руинам снаружи: – Нам нужно туда попасть. Внутрь.

– Согласен.

– Как.

– Не знаю ещё. Ксилар должен иметь шлюз или стыковочный узел. Нужно его найти.

– А скафандры?

Лёша посмотрел на неё. – Хороший вопрос.

– Да. – Она чуть приподняла бровь. – Я иногда задаю хорошие вопросы.

– Я не сомневался.

– Звучало как будто сомневался.

– Нет. – Он отвернулся от иллюминатора и посмотрел в глубину коридора. – Значит, сначала ищем скафандры или их аналог. Потом шлюз. Потом – туда.

– И потом?

– Потом узнаем что случилось с теми кто это строил.

Вика посмотрела на руины в последний раз – долго, внимательно, с тем выражением которое Лёша начинал ассоциировать с тем моментом когда она формулировала для себя задачу, – и кивнула.

– Идём.

Они пошли вглубь корабля – к уровням которые ещё не исследовали, к дверям которые ещё не открывали, к тому что ещё не было известно, – и Ксилар вёл их мягкой волной чуть изменённого освещения, не навязчиво, почти незаметно, как очень терпеливый проводник который знает что его подопечные дойдут сами, просто иногда нужно чуть подсветить дорогу.

А снаружи, в холоде чужой галактики, руины ждали.

Они умели ждать – они ждали уже очень долго.

Ещё немного не составляло разницы.

* * *

Нижний уровень нашла Вика.

Не потому что искала именно его – она искала всё подряд, методично, дверь за дверью, и большинство дверей по-прежнему не открывались, и Лёша шёл за ней и смотрел как она работает: без спешки, без фрустрации, с тем ровным упорством которое не похоже на упрямство, потому что упрямство эмоционально, а это было – алгоритмическим. Проверила. Не открылась. Следующая.

Вход на нижний уровень обнаружился не в главном коридоре, а в боковом ответвлении которое заканчивалось тупиком, и в этом тупике был люк в полу. Не замаскированный, просто – неочевидный, потому что рельеф пола везде на корабле был одинаковым.

Вика нашла его потому что наступила на него.

– Под ногами, – сказала она, остановившись.

Лёша присел и осмотрел. Квадратный, примерно метр на метр, с едва заметной щелью по периметру. В центре – та же тёмная панель что и везде. Он приложил ладонь.

Люк открылся вниз – медленно, без звука, и оттуда пришёл воздух – тот же что везде на корабле, но с другим оттенком запаха, чуть более плотным, как будто помещение внизу было меньше и более закрытым.

Они спустились по скобам в стене – четыре ступени, – и оказались в помещении которое было меньше всех предыдущих и при этом самым плотно заполненным.

Вдоль всех четырёх стен – стойки. На стойках – что-то висело. Много чего, в ряд, одинаковое, тёмно-серое, сложенное до компактного объёма.

Лёша снял одно с крючка.

Тяжёлое – килограммов семь-восемь. При встряхивании – разворачивается, обретает форму. Форму которую он мог опознать: что-то вроде комбинезона, цельного, с закрытым капюшоном, с перчатками встроенными в рукава, с уплотнениями на швах которые явно были функциональными.

– Скафандры, – сказал он.

Вика взяла соседний. Осмотрела. Попробовала на ощупь материал – жёсткий снаружи и мягкий изнутри, два слоя с воздушной прослойкой между ними.

– Для кого это сделано, – сказала она.

– Что ты имеешь в виду?

– Размер. – Она развернула комбинезон полностью. – Это примерно мой размер. Твой – вон тот. – Она кивнула на следующий крючок. – Человеческая анатомия.

Лёша взял тот на который она указала. Она была права – это подошло бы ему, с небольшим запасом.

– Либо те кто создал этот корабль были похожи на нас анатомически, – сказал он медленно. – Либо…

– Либо это сделано для нас, – закончила Вика. Голос был абсолютно ровным, но в нём была та плотность которая появляется когда человек произносит вслух что-то что предпочёл бы не произносить.

– Либо это сделано для нас, – повторил Лёша.

Молчание.

– Это меняет вопрос, – сказала она наконец. – Не "зачем нас взяли". А "когда именно начали готовиться к тому чтобы нас взять".

– Да. – Лёша смотрел на скафандр в своих руках. – Это могло быть давно.

– Насколько давно.

Этого он не знал. И она это знала. И оба знали что ответа пока нет – он появится позже, через несколько дверей, через несколько прыжков, через несколько слоёв этой галактики которая выглядит мёртвой но хранит что-то очень живое внутри своей истории.

Они стояли в маленьком помещении с чужими скафандрами которые были сшиты по их меркам, и снаружи ждали руины цивилизации которая не успела что-то закончить, и корабль по имени Ксилар держал их в тепле и давал воду и вёз туда куда они хотели раньше чем успевали это осознать.

– Надеваем? – спросила Вика.

– Сначала разберёмся как это работает. – Лёша осматривал скафандр. – Если там нет воздуха – нам нужно чтобы это работало правильно.

– Разумно.

– Дай мне полчаса.

– У тебя есть полчаса, – сказала она. И снова в этом "у тебя есть"было то выделение которое Лёша уже начинал слышать: время которое она даёт – её время, она его контролирует.

Он нашёл застёжку скафандра – скрытую в шве, активируемую давлением в двух точках одновременно – и подумал что это слишком интуитивно для человеческих рук, слишком правильно для случайного совпадения.

Записал в телефон: скафандры подогнаны под нас. Вопрос о времени подготовки – ключевой. Если ответ существует – он означает что наше появление здесь не было случайным. Значит запланировано. Значит – кем-то. Значит – зачем-то.

Он убрал телефон и посмотрел на Вику.

Она уже изучала свой скафандр – методично, без лишних слов.

– Нашла застёжку? – спросил он.

– Тридцать секунд назад, – ответила она не поднимая головы.

– Где.

– В шве на левом боку. Два пальца одновременно.

– У меня в правом.

Она подняла взгляд. – Зеркально.

– Зеркально, – подтвердил он.

Они смотрели друг на друга, и в этом взгляде было что-то что не требовало слов – общее понимание того что это не случайность, что ничто здесь не случайность, что каждая деталь этого корабля сделана с намерением направленным именно на них двоих, и это одновременно означало что они важны и что они не контролируют ситуацию настолько сильно насколько им хотелось бы думать.

– Полчаса, – напомнила Вика.

– Да, – сказал Лёша.

И вернулся к скафандру.

Ксилар снаружи продолжал сокращать расстояние до руин – терпеливо, без спешки, как существо которое знает: они придут к тому к чему должны прийти. Потому что именно для этого оно их и взяло из московского метро, из жизни которая казалась им маленькой и тесной – в галактику которая была мёртвой и огромной и полной того что ещё никто не назвал правильным словом.


## ГЛАВА 3. БЫТОВАЯ КАТАСТРОФА

Скафандры пахли.

Это было первое что Лёша заметил когда натянул капюшон и застёжка на шее щёлкнула с тихим, деловым звуком – изнутри пахло чем-то похожим на тальк и ещё чем-то, слабым, почти неуловимым, органическим, как будто внутри этого комбинезона когда-то был другой человек. Или не человек. Или не человек но что-то с телом достаточно похожим чтобы оставить этот едва различимый след.

Лёша стоял в маленьком помещении нижнего уровня и дышал этим запахом и думал о том кто носил этот скафандр до него – если носил вообще, если это не запах производственного процесса, если здесь вообще применимо слово "производственный"к тому что явно было создано не на Земле и не земными руками.

– Дышишь? – спросила Вика.

– Да.

– Нормально?

– Нормально. Пахнет странно.

– У меня тоже. – Она не уточнила как именно пахнет – просто зафиксировала факт и закрыла тему. – Температура не изменилась. Давление не изменилось. Подача воздуха есть – чувствую движение у щеки.

– У меня так же. – Лёша осторожно повернул голову влево-вправо. Капюшон двигался вместе с головой, не ограничивал обзор больше чем на двадцать градусов по каждому краю – приемлемо. Периферию он потерял, боковое зрение стало уже, но прямой обзор был полным. – Подвижность нормальная.

– Руки?

Он сжал и разжал пальцы в перчатках. Материал был мягким изнутри и жёстким снаружи, как он уже знал, но гибкость была – пальцы двигались свободно, хватка была рабочей. – Нормально.

– Ноги?

Он прошёл три шага по помещению. Подошвы скафандра не скользили по металлическому полу – чуть прилипали, как у хорошей спортивной обуви, ровно столько чтобы чувствовать поверхность.

– Нормально.

– Хорошо. – Вика стояла напротив него в своём скафандре и выглядела в нём одновременно нелепо и совершенно правильно – нелепо потому что это был чужой материал и чужая форма, правильно потому что она уже держалась в нём так же как держалась во всём остальном: прямо, готово, без лишних движений. – Значит, идём.

– Подожди. – Лёша поднял руку. – Нам нужно найти шлюз.

– Я знаю где он.

Он посмотрел на неё. – Откуда?

– Пока ты изучал скафандр я прошла по нижнему уровню. – Она кивнула в сторону выхода из помещения. – Там ещё три отсека. В последнем – шлюз. Закрытый, но с панелью управления.

Лёша молчал секунду.

– Ты ходила одна по нижнему уровню.

– Да.

– Пока я был занят.

– Пока у тебя было полчаса и ты их использовал, – сказала она ровно. – Я тоже использовала своё время. Мы оба эффективны – просто по-разному.

Это было справедливо и он это знал, и именно поэтому единственным разумным ответом было:

– Покажи.

* * *

Шлюз был именно там где она сказала.

Небольшой отсек – метра четыре на четыре, с двойными стенами которые угадывались по толщине переборок, и с массивной дверью в дальней стороне – не такой как все остальные двери на Ксиларе, не лёгкой панелью, а настоящей дверью с ощущением веса и серьёзности, с уплотнителями по периметру видными даже снаружи. Панель управления рядом с ней была больше обычной и сложнее – несколько зон с разной текстурой, часть из них светилась тем же синим, часть была тёмной.

Лёша подошёл и начал изучать панель.

– Три зоны активные, – сказал он. – Остальные либо не задействованы либо я не понимаю как их активировать. Вот эта, – он указал на крупную вогнутую зону в центре, – по размеру и положению похожа на те что реагировали в других местах. Попробую.

– Может сначала убедимся что скафандры герметичны, – сказала Вика.

– Они герметичны. Я проверил швы.

– Ты проверил швы визуально.

– Да. И на ощупь. Уплотнители везде.

– Это не то же самое что проверка давлением.

Лёша посмотрел на неё. – У нас нет инструментов для проверки давлением.

– Тогда может не стоит торопиться с открытием внешнего шлюза.

– Вика. – Он постарался чтобы голос звучал спокойно, не снисходительно – просто спокойно. – Если скафандры не герметичны мы узнаем об этом как только окажемся в вакууме. Это неприятно но не мгновенно смертельно – у нас будет несколько секунд чтобы вернуться. Шлюз двойной, это я вижу по конструкции. Значит мы сначала войдём во внутреннее пространство, оно закроется, потом откроется внешняя дверь. Если что-то пойдёт не так на этапе внутреннего шлюза – мы ещё в безопасности.

– А если внутренний шлюз откажет после того как мы войдём?

– Тогда у нас будут проблемы. – Он не стал делать вид что этого риска нет. – Но Ксилар поддерживает все системы жизнеобеспечения. Нет оснований считать что шлюз – исключение.

Пауза.

– Хорошо, – сказала Вика. Тон был тем который Лёша уже умел читать: не согласие, а признание что его аргумент достаточен для продвижения вперёд. Она не была убеждена – она решила что риск приемлем. Это не одно и то же, и оба это понимали.

Он положил ладонь на центральную зону панели.

Шлюз ответил сразу – не медленно как другие системы корабля, а быстро, деловито, как система которая ждала именно этого действия. Внутренняя дверь отъехала в сторону – плавно, без звука, – и открыла небольшое пространство между двумя дверями, метра полтора глубиной, ровно достаточно чтобы встать двоим.

Они вошли.

Внутренняя дверь закрылась за ними.

Несколько секунд ничего не происходило – и Лёша в эти секунды слушал собственное дыхание внутри капюшона и думал о том что воздух пока есть, давление пока есть, скафандр пока работает, и эти несколько секунд были одними из самых длинных в его жизни несмотря на то что объективно длились секунды три.

Потом внешняя дверь открылась.

И пространство снаружи вошло внутрь – не воздухом, его не было, а светом и тишиной и холодом который Лёша почувствовал сразу несмотря на скафандр, не физически но каким-то другим способом, как чувствуешь большое пространство когда выходишь из маленькой комнаты.

Они вышли.

* * *

Снаружи не было звука.

Это был первый факт который Лёша зафиксировал сразу и который оказался сложнее чем казался – не просто тишина, а отсутствие среды для звука, и его тело это знало инстинктивно, потому что тело миллионы лет эволюционировало в среде где звук был, и теперь что-то в нём регистрировало это отсутствие как неправильное, как тревожный сигнал, как – пусто там где должно быть что-то.

Он сделал шаг.

Магнитные подошвы скафандра – он понял что они магнитные только сейчас, только почувствовав как они прилипли к обшивке Ксилара с той степенью уверенности которая не была просто трением, – держали его к поверхности корабля достаточно чтобы можно было идти не цепляясь за поручни. Вика шла рядом, чуть позади, и он слышал её дыхание через какой-то канал в скафандре – значит скафандры были связаны, значит они могли говорить, это было хорошо.

– Работает, – сказала она. Имея в виду всё сразу – скафандры, магниты, связь.

– Работает, – подтвердил он.

Руины были прямо перед ними.

Ксилар пристыковался – или подошёл достаточно близко, Лёша не был уверен произошла ли реальная стыковка или просто сближение, – к краю того что когда-то было внешней стеной большой конструкции. Стена была разрушена – не взрывом, не разрезана, а именно разрушена, как разрушается что-то когда перестаёт поддерживаться изнутри, когда внутреннее давление исчезает и внешнее пространство начинает медленно побеждать. Края разрушения были рваными и одновременно – старыми, скруглёнными временем, как будто это произошло давно и с тех пор ничто не менялось потому что менять было некому.

Они шли по внешней обшивке Ксилара к краю этой стены, и по мере приближения руины приобретали детали.

Лёша смотрел на них и думал.

Масштаб был первым что поражало – не сразу, не в первую секунду, а постепенно, по мере того как мозг накапливал точки сравнения и строил из них понимание размера. Один структурный элемент – балка или ребро жёсткости, торчавшее из разрушенной стены – был метров тридцать в длину и метра четыре в поперечнике. Просто один элемент. Лёша смотрел на него и пересчитывал и каждый раз получал те же числа.

– Большие были, – сказал он.

– Или не большие, – ответила Вика. – Может это не жилая конструкция. Может – промышленная. Или военная. Размер не определяется ростом обитателей.

– Верно. – Он отметил это мысленно: не делать выводов о биологии из архитектуры.

Они достигли края обшивки Ксилара – там где корабль заканчивался и начиналось открытое пространство между ним и руинами – и Лёша остановился и посмотрел вниз, хотя "вниз"здесь было условным понятием: между обшивкой Ксилара и ближайшей поверхностью руин было метров восемь пустого пространства.

– Не допрыгнем, – сказал он.

– Там, – Вика указала чуть правее, где расстояние было меньше – метра три, не больше, и с этой стороны из руин торчал тот самый длинный структурный элемент, достаточно широкий чтобы встать на него.

Лёша смотрел на этот мостик из металла и думал о физике прыжка в условиях микрогравитации – потому что гравитации здесь не было, или почти не было, он это чувствовал по тому как его тело стояло на магнитных подошвах слишком легко, как будто весило вполовину меньше обычного. Прыжок в вакууме без гравитации означал что он полетит по прямой пока не встретит поверхность – никаких дуг, никакой коррекции в процессе, только скорость и направление в момент отталкивания.

– Три метра, – сказал он. – Мне нужно рассчитать скорость отталкивания. Слишком сильно – перелечу. Слишком слабо – не долечу.

– Или просто прыгнем, – сказала Вика.

– Это непродуктивный подход.

– Три метра в почти нулевой гравитации. – Она повернулась к нему. – Ты каждый день прыгаешь дальше чем на три метра просто при ходьбе по лестнице. Мышечная память справится. Думай меньше.

– Думать меньше – это…

– Прыгай, Лёша.

Она прыгнула первой.

Не обсуждая, не предупреждая – просто шагнула с края и оттолкнулась, и полетела через три метра пустоты, и приземлилась на структурный элемент твёрдо и устойчиво, магнитные подошвы схватились сразу, и она даже не качнулась.

– Твоя очередь, – сказал её голос в его капюшоне.

Лёша прыгнул.

Три метра пустоты – и он думал что не думает, но думал конечно, просто не успевал формулировать мысли в слова, – и приземление, магниты, поверхность, и он стоял рядом с ней на краю руин и смотрел на то что было дальше.

Дальше был провал.

Большой, неправильной формы провал в поверхности – туда куда уходил структурный элемент на котором они стояли, в темноту, в глубину, в то что было внутренностью этой конструкции. Лёша включил фонарик скафандра – оказалось что фонарик есть, он нашёл его случайно, нажав на выступ у левого плеча, – и луч ушёл вниз и осветил первые метры глубины.

Внутри было не пусто.

Там было что-то – много чего, плотно, как будто помещение было заставлено, заполнено, как склад или хранилище, и Лёша не мог сразу понять что именно это такое, потому что форма предметов была незнакомой, а масштаб – опять неожиданным.

– Вниз? – спросила Вика.

– Вниз.

Они спустились по структурному элементу как по наклонной дорожке – он уходил в провал под углом градусов тридцать, достаточно пологим чтобы идти не цепляясь руками, – и по мере спуска темнота вокруг менялась, фонарики выхватывали детали, и детали складывались в картину.

Это был не склад.

Это было – жилое помещение. Или что-то функционально ему эквивалентное. Лёша видел это по расположению предметов – не хаотичному, не складскому, а обжитому, логичному, такому расположению когда каждая вещь стоит там где ею удобно пользоваться. Предметы были незнакомые, форма их была непонятна в деталях, но общая логика пространства была – живая.

Здесь жили.

Это простое понимание пришло к нему не как интеллектуальный вывод а как физическое ощущение, как когда входишь в чужую квартиру и ещё не видел хозяев но уже знаешь что они были здесь и были – живыми. Запах если бы был воздух. Расположение вещей. Что-то в пропорциях пространства.

– Здесь жили, – сказал он.

– Да, – сказала Вика. Она стояла чуть дальше него и смотрела не на предметы а на стены. – Иди сюда.

Он подошёл.

На стене – не снаружи, изнутри, на поверхности которая когда-то была внутренней стеной жилого помещения – было что-то нанесённое. Не механически, не отпечатанное – нанесённое вручную, это угадывалось по неровности линий, по разной толщине, по тому как некоторые фрагменты были сделаны явно с большей тщательностью чем другие. Символы, или изображения, или что-то среднее – много, покрывавшие большую часть стены от уровня пола до высоты примерно двух метров.

Лёша смотрел на них и пытался найти паттерн.

– Это письменность? – спросил он.

– Не знаю. – Вика была ближе к стене, почти вплотную. – Может быть. Или изображения. Или и то и другое – некоторые культуры не разделяют эти понятия.

– Ты можешь что-то прочесть?

– Нет. Но это не мешает заметить кое-что другое.

– Что?

– Посмотри на распределение. – Она не указывала пальцем – просто говорила, и Лёша смотрел туда куда направлял её голос. – Левая часть стены – более упорядоченная. Ровные ряды, одинаковый размер знаков, равномерное расстояние между ними. Правая часть – хаотичнее. Знаки разного размера, расстояния неравномерные, местами наползают друг на друга.

Лёша видел это. – Да.

– Левая часть – официальная. Написана спокойно, аккуратно, как пишут когда есть время и порядок. Правая часть написана в спешке. Или в панике. – Пауза. – Это дневник. Или хроника. Кто-то записывал что происходит. Сначала методично. Потом – как успевал.

Лёша смотрел на стену и понимал что она права. Это было именно так – он видел это теперь когда она это сказала, и злился немного на то что не увидел сам, потому что он смотрел на форму знаков и искал математику в их структуре, а она смотрела на то как они расположены относительно друг друга и нашла историю.

Разные инструменты. Разные ответы.

– Хорошо, – сказал он. – Сфотографируй всё. Полностью, с перекрытием.

Она уже фотографировала.

Они работали несколько минут – методично, покрывая всю стену, потом соседние стены где тоже обнаружились следы нанесённых знаков, менее плотные, более фрагментарные, – и Лёша параллельно осматривал предметы в помещении и пытался понять их назначение.

Большинство предметов были непонятны.

Но один – один он понял сразу, и это понимание пришло не через интеллект а через что-то более древнее.

Это была еда.

Или то что от неё осталось – высохшее, спрессованное временем до твёрдых тёмных пластин, без запаха в вакууме, лишённое всякого цвета кроме тёмно-коричневого. Несколько пластин лежали в прямоугольном углублении в стене – не аккуратно разложенные, а сдвинутые в угол, как будто последний кто был здесь взял часть и поспешно ушёл.

Лёша смотрел на эти пластины и думал о человеке – или не человеке, о существе – которое жило здесь и ело, и вело хронику на стене, и в какой-то момент начало вести её в спешке, и потом ушло или не ушло, потому что не уйти тоже было возможным исходом.

– Лёша, – сказала Вика.

– Да.

– Посмотри на пол.

Он опустил взгляд.

Пол в этом помещении был другим – не гладким металлом как везде, а покрытым чем-то, тонким слоем чего-то что когда-то было мягким и тёплым а теперь стало жёстким и ломким. Что-то вроде покрытия, органического происхождения – это угадывалось по структуре даже сейчас. И на этом покрытии были – следы. Не чёткие отпечатки, нет, слишком давно, слишком много времени прошло, – но вдавленности, места где что-то стояло или ходило, регулярные, направленные.

И направление этих следов вело в одну сторону – к дальней стене, к тому месту где стена была не разрушена а пробита, пробита изнутри, с силой, отчаянно, и дальше – темнота.

Лёша посмотрел на пробоину. Потом на следы. Потом снова на пробоину.

– Они уходили, – сказал он.

– Или убегали, – сказала Вика.

– В открытый космос. Через пробоину. Без…

Он остановился.

– Без скафандров, – закончила она за него тихо.

Молчание.

Это был не тот вывод который хотелось делать. Но следы вели к пробоине в которой не было ничего кроме открытого пространства снаружи, и скафандров в этом помещении не было – ни целых, ни фрагментов, ничего что могло бы защитить в вакууме, – и кто бы ни ушёл через эту пробоину, ушёл без защиты.

Лёша думал.

– Не обязательно, – сказал он. – У них могли быть скафандры. Они взяли их с собой. Или они физиологически не нуждались в защите от вакуума.

– Или они знали что умрут и всё равно ушли, – сказала Вика.

– Это менее вероятно.

– Почему.

– Потому что разумные существа стремятся к выживанию.

– Разумные существа иногда выбирают быструю смерть как альтернативу медленной, – сказала она. И в её голосе не было ничего мрачного – просто констатация факта, ровная и точная. – Это тоже рациональный выбор.

Лёша не стал спорить. Она была права и в этом – это была рабочая гипотеза наравне с его.

– Записываю обе версии, – сказал он.

– Хорошо.

Они стояли в мёртвом жилом помещении неизвестной цивилизации и смотрели на пробоину в стене, и снаружи через пробоину была видна часть звёздного неба – чужого неба с двумя рукавами галактики наискосок, – и это небо было прекрасным и абсолютно равнодушным, как и всегда.

А потом Лёша сделал ошибку.

* * *

Ошибка была логичной. В этом было её главное коварство – она выглядела как следующий правильный шаг, как очевидное продолжение того что они уже делали.

На дальней стене помещения – не той где хроника, другой – было устройство. Или то что от него осталось: прямоугольный выступ из стены, метр на полметра, с поверхностью которая при свете фонаря отражала иначе чем окружающий металл – матово, равномерно, как экран или панель управления.

– Это что, – сказал Лёша.

– Непонятно.

– Похоже на терминал. – Он подошёл ближе. Поверхность панели была покрыта мельчайшими царапинами – не случайными, а направленными, как будто по ней много раз проводили чем-то твёрдым. – Активная была.

– Была.

– Может ещё есть питание. – Он осмотрел панель по краям, ища что-то похожее на разъём или сенсор. – Если это хронология катастрофы то здесь могут быть данные. Конкретные данные, не просто надписи на стене.

– Лёша, – сказала Вика.

– Подожди. – Он нашёл то что искал – небольшое углубление у нижнего края панели, точь-в-точь как на Ксиларе, под два пальца. – Вот. Стандартный принцип, я это уже видел на корабле.

– Лёша, подожди.

В её голосе было что-то чего там раньше не было – не тревога, нет, это слово было бы неправильным, – скорее та острая внимательность которая появляется когда человек увидел что-то что не успел ещё сформулировать словами но уже знает что это важно.

Он остановился. – Что?

– Посмотри на стену справа от панели.

Он посмотрел.

Справа от панели стена была другой. Не повреждённой, не разрушенной – другой структурно: тот же металл, то же покрытие, но с тонкими трещинами, расходящимися от краёв панели лучами, как паутина. Тонкими, почти невидимыми, но – трещинами.

– Усталость материала, – сказал он. – Давление изнутри панели когда она работала. Старые трещины, конструктивные.

– Или от последней активации, – сказала Вика. – Которая была нештатной.

Лёша смотрел на трещины.

– Нештатной как.

– Я не знаю как. Но если последний раз когда эта панель работала – она работала в условиях катастрофы, то не факт что она выдержит повторную активацию без того чтобы что-то не пошло не так.

– Это предположение.

– Да.

– У тебя нет данных которые это подтверждают.

– У меня нет данных которые это опровергают, – сказала она. – А данных у тебя тоже нет. Ни у кого нет. Мы не знаем что произошло с этой панелью. Мы не знаем что она делает. Мы не знаем что случится если мы её активируем в этом разрушенном помещении.

– Мы не знаем многого. Это не причина ничего не делать.

– Это причина подождать. Осмотреть больше. Набрать больше данных прежде чем трогать что-то что может быть нестабильным.

– Вика. – Он повернулся к ней. – Данные именно на этой панели. Я вижу это по конструкции – это не просто терминал, это хранилище или устройство записи, такой тип корпуса обычно означает…

– Ты видишь по конструкции устройства которое никогда раньше не видел.

Пауза.

– Да, – сказал он. – Но принципы остаются принципами.

– Или не остаются. – Она смотрела на него. – Это другая цивилизация, Лёша. Другая физика может быть. Другие принципы. Ты проецируешь земные паттерны на то что не обязано им следовать.

Это тоже было правдой. Он это знал – знал как принцип, как абстрактное предостережение которое написано в любом руководстве по ксенологии если бы такое руководство существовало, – но знание принципа и применение его к конкретной ситуации это разные вещи, и сейчас конкретная ситуация говорила ему: вот данные, вот устройство, вот понятный интерфейс, действуй.

– Одно нажатие, – сказал он. – Посмотрим что будет. Если что-то пойдёт не так – немедленно уходим к шлюзу.

– Лёша.

– Одно нажатие.

Она замолчала.

И он нажал.

Два пальца в углубление под нижним краем панели – одновременно, как застёжка скафандра, как всё остальное на этом корабле и в этих руинах, – и панель ответила.

Сначала – правильно. Поверхность ожила, осветилась изнутри тем же синеватым светом который был везде на Ксиларе, и Лёша подумал – вот, работает, и начал читать то что появлялось на поверхности, знаки которые он не понимал но которые были живыми, активными, менявшимися.

Потом – неправильно.

Свет изменил цвет. Из синего стал жёлтым, быстро – за секунду, – и это изменение было резким и нехарактерным для всего что он видел раньше, и трещины в стене рядом с панелью – он видел краем зрения – расширились, не сильно, на долю миллиметра может, но расширились.

– Уходим, – сказала Вика.

Она уже двигалась – развернулась и шла к выходу из помещения, быстро, магнитные подошвы отщёлкивались от пола с чёткими ритмичными ударами которые Лёша слышал через корпус скафандра, – и он понял что надо уходить тоже, что она права, что он должен был послушать её раньше, – и развернулся.

В этот момент панель выдала звук.

В вакууме нет звука – он это знал, – но звук был, он шёл через корпус конструкции, через пол, через его ноги, через скафандр и тело прямо в кости, низкий, неприятный, нарастающий, и трещины в стене расширялись уже заметно, уже видимо, и Лёша шёл к выходу и думал что надо быстрее, что он не бежит только потому что бег в магнитных подошвах в этой гравитации это не то же самое что бег на Земле, что каждый шаг надо контролировать иначе оттолкнёшься и полетишь.

Вика была уже у провала в полу – у того наклонного структурного элемента по которому они спускались.

– Быстрее, – сказала она. Не кричала – говорила ровно, но с той интонацией которая яснее крика.

Лёша добрался до неё. Они поднялись по наклонному элементу – не быстро, осторожно, потому что быстро здесь было опасно, – и выбрались наружу, на поверхность руин.

За их спинами, внутри помещения, что-то происходило – Лёша чувствовал это через ноги, через вибрацию которая шла по конструкции, нарастающую, неравномерную.

Они прыгнули обратно на Ксилар – три метра пустоты, магниты схватились, – и пошли к шлюзу.

Конструкция за ними не рухнула. Не взорвалась. Ничего драматического не произошло – просто вибрация нарастала несколько секунд и потом стихла, и трещины в стене стали чуть шире и остановились, и всё. Просто остановились.

Они вошли в шлюз. Внешняя дверь закрылась. Внутренняя открылась. Воздух вернулся.

Лёша снял капюшон.

Тишина.

Вика сняла свой капюшон. Посмотрела на него.

– Я должен был послушать тебя, – сказал он.

– Да.

– Данных было недостаточно.

– Да.

– Я проецировал знакомые паттерны на незнакомую систему.

– Да, – сказала она. Без торжества. Без "я же говорила". Просто три раза "да"– ровно, точно, как закрытие темы которая была открыта и теперь закрыта. – Запомни это на будущее.

– Запомню.

Он имел в виду это буквально – достал телефон и записал. Вика смотрела как он записывает и ничего не сказала.

– Мы потеряли данные с панели, – сказал он, убирая телефон.

– Может быть.

– Скорее всего.

– Или нет. – Она чуть наклонила голову. – Активация была. Панель ожила. Что-то она передала – хотя бы на секунду что-то было активно. Ксилар мог поймать это.

Лёша посмотрел на неё. – Ты думаешь он постоянно слушает всё вокруг.

– Я думаю что он живой и что живые существа обычно слушают.

– Это не аргумент.

– Это гипотеза, – сказала она. – Твоим языком – рабочая гипотеза. Проверим когда вернёмся в Зал.

Они пошли обратно по нижнему уровню к лестнице, и Лёша думал о трещинах в стене рядом с панелью и о том что Вика увидела их значение раньше него. Не потому что она умнее. Не потому что она знала что-то чего он не знал. А потому что она смотрела на умысел когда он смотрел на механику. Она спросила зачем когда он спрашивал как.

И ответ на зачем оказался важнее.

* * *

В Зале столб света вращался как обычно.

Лёша подошёл к Панели контакта и остановился перед ней. Потом повернулся к Вике.

– Проверяем гипотезу, – сказал он.

Она кивнула.

Он положил ладонь на Панель – и снова пришло то ощущение которое он уже знал: расширение, тепло, двусторонний контакт с чем-то большим. Ксилар был здесь, весь, сразу.

Лёша думал об одном. Не о панели в руинах – о том что она успела передать за секунду активации. О том поймал ли это Ксилар. Думал точно, направленно, как думают над математической задачей когда знают что ответ есть и нужно только правильно поставить вопрос.

Он убрал руку.

Столб света в центре Зала изменился – не резко, не волной как в прошлый раз, а медленно, как будто разворачивался. Нити внутри него начали складываться в новую структуру – более сложную чем раньше, многоуровневую, и в этой структуре появилось нечто новое: отдельный фрагмент, изолированный от основного паттерна небольшим пространством, маленький и плотный и очень яркий.

Лёша смотрел на него.

– Это новое, – сказал он.

– Да, – согласилась Вика. – Ксилар поймал.

– Это данные с панели.

– Возможно. Или его собственная реакция на руины. Или и то и другое.

– Нам нужно научиться читать это, – сказал Лёша. Он говорил не ей – просто вслух, формулируя задачу в воздух. – Как он организует информацию. Какова логика структуры. Это займёт время но это необходимо.

– Согласна.

Маленький яркий фрагмент внутри столба пульсировал – ровно, неторопливо, как что-то живое но не спешащее.

Он ждал.

Или хранил. Лёша ещё не знал разницы.

– Записываем что сделали сегодня, – сказал он, доставая телефон. – Всё. Фотографии стены, схема помещения, расположение предметов, следы на полу, направление к пробоине.

– Уже делаю, – сказала Вика. Она сидела у стены Зала, телефон в руках, и печатала.

Лёша смотрел на неё секунду.

– Ты хорошо работаешь в поле, – сказал он. Не комплимент – наблюдение. Хотя, он подумал, может граница между этим тоньше чем он обычно считает.

Она подняла взгляд. – Я плохо работаю в лаборатории. Уравновешивается.

– Нам не нужна лаборатория прямо сейчас.

– Нет, – сказала она. – Нам нужен человек который умеет работать там где всё незнакомо, непонятно и потенциально опасно.

– У нас есть такой человек.

– Два, – поправила она. И вернулась к записям.

Лёша тоже сел. Открыл заметки. Начал писать – методично, по порядку, от скафандров и шлюза до панели и трещин и возвращения.

Ксилар гудел вокруг них ровно и спокойно. Столб света вращался. Маленький яркий фрагмент данных с мёртвой панели в мёртвых руинах пульсировал внутри него – терпеливо, настойчиво, как вопрос которому не нужен немедленный ответ но который не перестаёт быть вопросом от этого.

Снаружи руины стояли в темноте чужой галактики и молчали – но уже не совсем молчали, потому что теперь в них была хроника написанная чьей-то рукой в спешке нарастающей паники, и следы ведущие к пробоине в пустоту, и это молчание было теперь другим – не пустым, а плотным, как молчание текста которого ты ещё не прочёл.

Лёша записал последнюю строчку на сегодня: вопрос не в том что они уходили. Вопрос – от чего.

* * *

Ночи на корабле не было.

Это Лёша понял только сейчас – когда они вернулись в каюту и он лёг на платформу и закрыл глаза, и свет никуда не делся. Синеватый, ровный, мягкий – но всё равно свет, везде, одинаковый в любое время, потому что Ксилар не знал суток или не считал их нужными, или знал но решил что людям они не нужны.

Лёша лежал и смотрел в светящийся потолок.

Тело устало – это было неожиданно, он не думал что устанет, казалось что они просто ходили и смотрели, но тело знало лучше: они были в открытом космосе, они прыгали через пустоту, они дышали чужим воздухом в чужом скафандре пахнущем кем-то незнакомым, и всё это стоило сил даже без видимой физической нагрузки.

С соседней платформы не было слышно ничего.

Вика не спала – он это понимал по тому как она лежала, по качеству тишины с её стороны, которое было не расслабленным а собранным. Она думала. Так же как он.

– Ты не спишь, – сказал он.

– Нет.

Пауза.

– Что думаешь о хронике на стене, – спросил он.

– Думаю что хроника была – значит у них было время её вести. Катастрофа не была мгновенной. Они знали что происходит и записывали пока могли.

– Это согласуется с тем что я видел в структуре записей, – сказал Лёша. – Левая часть – спокойная, правая – хаотичная. Значит между ними прошло время. Может дни. Может недели.

– Или месяцы, – сказала Вика. – Если катастрофа была медленной – они могли вести хронику очень долго.

– Медленная катастрофа – это… – он подбирал слово, – хуже быстрой.

– Да.

Молчание.

– Ты думаешь о том от чего они убегали, – сказал Лёша. Не вопрос.

– Я думаю о том что они выбрали пробоину в открытый космос, – сказала Вика. – Это не побег от опасности. Это выбор между двумя вариантами смерти. Один из которых казался быстрее.

– Мы не знаем что было снаружи.

– Нет. Но мы знаем что было внутри – и оно было достаточно страшным чтобы пробить стену и выйти без защиты.

Лёша думал об этом несколько секунд. – Ты очень прямо об этом говоришь.

– Лучше прямо чем не говорить совсем, – ответила она. – Мы в этом месте. Нам нужно понимать что здесь произошло не для того чтобы написать статью. Для того чтобы не повторить.

– Ты думаешь это может с нами случиться.

– Я думаю что мы не знаем достаточно чтобы исключить что-либо.

Лёша закрыл глаза. За веками – всё тот же свет, слабый, ровный, просачивающийся.

– Вика.

– Что.

– Сегодня с панелью – ты была права. И я это признал. Но хочу сказать ещё раз, не как признание ошибки, а как наблюдение. – Он открыл глаза и посмотрел в потолок. – То как ты смотришь на вещи – это не менее ценно чем то как смотрю я. Может ценнее в некоторых ситуациях.

Долгая пауза.

– Я знаю, – сказала она. Не самодовольно. Просто – знаю.

– Хорошо что знаешь.

– И ты ценен, – сказала она через секунду. Без интонации которую Лёша мог бы читать как насмешку или снисхождение. Просто – симметрично, потому что она умела быть точной и в таких вещах тоже.

– Спасибо.

– Не за что. – Пауза. – Спи.

– Да.

Он не спал ещё долго. Лежал и смотрел в светящийся потолок Ксилара и думал о хронике на стене – о том что кто-то писал её в нарастающей панике – и о маленьком ярком фрагменте в столбе света в Зале – данных которые Ксилар поймал за секунду пока панель была активна, – и о том что этот фрагмент терпеливо пульсирует там в темноте и ждёт пока они научатся его читать.

Вика уснула первой. Он слышал это по изменившемуся дыханию – глубже, ровнее, настоящий сон, а не контролируемая неподвижность.

Лёша лежал и слушал гудение Ксилара.

Оно было ровным. Постоянным. Как дыхание очень большого и очень терпеливого существа которое везло их куда нужно и знало больше чем говорило и ждало пока они будут готовы знать больше тоже.

Он записал в телефон последнее на сегодня: нам нужно научиться читать Зал. Это первый приоритет. Потому что всё что нам нужно знать – уже там. Ксилар просто ждёт когда мы поймём язык.

Потом закрыл телефон.

И наконец уснул – в синем свете чужого корабля, в чужой галактике, рядом с человеком которого не знал до трёх дней назад и которому доверял уже больше чем многим кого знал годами. Это было странно и правильно одновременно – как многое на Ксиларе.

Как многое впереди.

## ГЛАВА 4. ДВА КОНУСА

Утро началось с того, что Лёша проснулся раньше Вики и долго лежал не двигаясь, слушая звук собственного дыхания.

Корабль дышал вместе с ним. Не метафорически – буквально: Ксилар производил едва слышимую вентиляцию с циклом приблизительно восемнадцать секунд, и Лёша, обнаружив это три дня назад, с тех пор иногда непроизвольно подстраивался под этот ритм. Это было странно. Не пугающе – просто странно, как всё остальное здесь.

Синий свет горел ровно, без теней.

Лёша смотрел в потолок и думал о хронике.

Левая сторона, упорядоченная, методичная. Правая – распадающаяся. Между ними не было резкой границы: был переход, постепенный, как смена времени года. Сначала почерк стал крупнее – человек торопился. Потом интервалы между записями увеличились. Потом записи стали короче. Потом – ничего.

Он думал о том, сколько времени прошло от первой записи до последней.

Он думал о том, кто делал эти записи. Не «кто-то из цивилизации» – конкретный кто-то. С конкретными руками. Которые держали что-то, чем писали, и смотрели на стену, выбирая место для следующей строки.

Вика перевернулась во сне.

Лёша встал тихо, прошёл в смежный отсек, умылся тем, что здесь было вместо воды – жидкостью чуть гуще, с едва уловимым запахом чего-то металлического, но безвредной, они проверили трижды – и вернулся с двумя контейнерами еды.

Через двадцать минут Вика открыла глаза.

– Кофе, – сказала она.

– Нет.

– Знаю. Просто говорю.

Она взяла контейнер, не глядя, и долго смотрела в иллюминатор. За стеклом висела станция – тёмная, мёртвая, с незавершёнными конструкциями, торчащими в пустоту как рёбра чего-то незаконченного. Лёша смотрел на неё и думал о том, что архитектура незаконченного строительства похожа на архитектуру мысли, которую не успели додумать.

– Сегодня снова идём? – спросила Вика.

– Да. Если ты хочешь.

– Я хочу. Там ещё не всё.

Это было точное слово. Не всё. Они оба чувствовали это – не сформулированное, не обоснованное, просто ощущение незаконченности, как когда уходишь из разговора не дождавшись главного.

– Там есть ещё один коридор, – сказал Лёша. – За рабочим помещением. Я видел проём, мы не заходили.

– Я тоже видела. Более узкий, почти неудобный для прохода.

– За ним может быть что угодно.

– Или ничего.

– Или ничего, – согласился он.

Они ели молча. Это было одно из немногих молчаний, которые Лёша за эти дни научился различать: не неловкое, не тяжёлое – просто пространство между словами, в котором тоже что-то происходит.

* * *

Шлюз открылся в восемь тридцать по корабельному времени – Лёша вёл счёт с момента первого перехода, отмечая по встроенным часам скафандра. Условный отсчёт, без привязки к реальным суткам, но лучше что-то, чем ничего. Структура помогала.

Переход через открытый космос занял четыре минуты. Здесь Лёша думал всегда об одном: о том, что между ним и вакуумом – несколько миллиметров материала, и об этом лучше не думать слишком подробно. Поэтому он думал о другом. О векторах. О траекториях. О постоянстве вещей, которые можно описать уравнением.

Вика не боялась открытого космоса. Или боялась, но по-другому – тем особым профессиональным страхом, который не мешает двигаться.

– Здесь, – сказала она, когда они добрались до внешней стены станции. – Слева от прошлого входа. Видишь трещину?

– Вижу.

– Там что-то изменилось. Вчера её не было.

Лёша посмотрел внимательнее. Горизонтальная трещина в облицовочном материале – не структурная, поверхностная, но новая. Как будто материал незначительно сдвинулся.

– Температурное расширение.

– Здесь нет перепадов температуры.

– Откуда ты знаешь?

– Не знаю. Но если бы они были – трещин было бы больше.

Это была логика журналиста: от наблюдаемых последствий к предполагаемой причине. Лёша привык строить логику иначе – от принципа к следствию, – и иногда у него было ощущение, что они думают на разных языках, которые неожиданно описывают одно и то же.

– Пометим. Проверим при выходе.

– Да.

Они вошли.

* * *

Рабочее помещение встретило их той же тишиной, что и три дня назад, но тишина изменилась – стала плотнее, как бывает в комнате, где кто-то недавно был. Лёша знал, что это иллюзия – они сами были здесь, их присутствие ещё держалось в материале, в расположении вещей, в следах на полу. Но иллюзия не исчезала от знания.

Схема на стене – семь точек, соединённых радиальным рисунком – была там же.

Он снова остановился перед ней.

Три дня он думал об этой схеме и пришёл к нескольким выводам, ни один из которых не был окончательным. Во-первых: это была не карта в обычном смысле – точки располагались без очевидной геометрической логики, без равных расстояний, без симметрии. Во-вторых: соединения между точками не были одинаковыми – некоторые выглядели прямыми, другие имели небольшой изгиб, третьи прерывались на середине. В-третьих, и это было самым интересным: схема была сделана позже остального содержимого помещения. Материал нанесения отличался по текстуре – более новый, менее окисленный.

Кто-то вернулся и добавил схему. Или схема появилась позже при других обстоятельствах.

– Лёша, – позвала Вика из глубины помещения.

Он не сразу отозвался – додумывал мысль.

– Лёша.

На этот раз в голосе было что-то другое. Не срочность. Скорее – остановленность. Тот особый тон, который бывает когда человек увидел нечто и теперь стоит с этим, не зная пока что с этим делать.

Он обернулся.

Вика стояла у дальней стены, у длинного низкого стеллажа, на котором в прошлый раз они нашли инструменты – или то, что выполняло здесь функцию инструментов. Сейчас она держала в руках что-то небольшое. Смотрела на это.

Лёша подошёл.

Предмет был размером с кулак. Форма: два конуса, соединённых основаниями – или, если смотреть иначе, бочонок с острыми концами. Матовый, тёмного металла, без украшений, без видимых швов. Идеально симметричный.

– Ты это искала? – спросил он.

– Нет. – Вика смотрела на предмет. – Я просто взяла его. Машинально. Он лежал на краю, почти на виду, и я взяла.

– И?

Долгая пауза.

– Я его видела раньше.

Лёша ждал.

– В Москве, – сказала Вика. – В офисе Argos. На столе у одного из сотрудников.

Лёша смотрел на предмет у неё в руках. Потом посмотрел на Вику. Потом снова на предмет.

– Ты уверена.

Не вопрос – констатация необходимости уверенности. Вика поняла.

– Да. – Она не добавила ничего объясняющего или обосновывающего. Просто: да.

Лёша взял предмет. Взвесил в ладони – тяжелее, чем казалось по размеру. Материал тёплый на ощупь даже через перчатку скафандра – или это казалось, или теплопроводность у материала была особой. Конусы идеально симметричны. Поверхность без текстуры, абсолютно гладкая. Никаких маркировок, никаких символов.

– Расскажи, – сказал он.

* * *

Они сели прямо на пол рабочего помещения – первый раз за все дни. До этого они всегда стояли, всегда были в движении, всегда в режиме исследования. Сейчас что-то изменилось: появилась необходимость говорить долго и сидеть для этого удобнее.

– Я расследовала Argos примерно полгода, – начала Вика. – Нашла их через другой материал – я делала серию о компаниях-оболочках, отмывании через патентные портфели. Argos попал в поле зрения как один из нескольких похожих случаев. Квантовые коммуникации, маленький штат, непрозрачное финансирование.

– Что значит непрозрачное.

– Офшор на офшоре. Но не в смысле уклонения от налогов – в смысле отсутствия конечного бенефициара. Обычно в таких структурах бенефициар есть, просто хорошо спрятан. Здесь его не было вообще. Как будто компания существует ради себя.

– Такое бывает?

– Бывает. Когда компания создаётся как инструмент, а не как бизнес. Инструмент для чего-то другого. – Пауза. – Я начала смотреть на сотрудников. Там была особенность: у некоторых не было истории до определённого момента. Не в смысле смены имени или переезда. В смысле – человек появился в базах данных три года назад. До этого – ничего.

– Все?

– Не все. Примерно треть. Остальные – обычные биографии, проверяемые. Но эта треть была, скажем так, стратегически расположена. Не вспомогательный персонал – ключевые люди.

Лёша слушал. Схема на стене была у него за спиной, он не видел её, но чувствовал её присутствие так, как иногда чувствуешь присутствие чего-то важного.

– Я попала на одну встречу, – продолжала Вика. – Они проводили что-то вроде отраслевого мероприятия – квантовые технологии, стандартная конференция, пресс-аккредитация открытая. Я пошла под прикрытием другой компании. И встретила человека, про которого потом не смогла найти ничего.

– Один из тех, без истории.

– Да. Он вёл одну из сессий. Лет сорок пять – пятьдесят. Европейский тип – не русский, не восточноевропейский. Спокойный. Не в смысле флегматичного – в смысле человека, которому не нужно ничего доказывать. Говорил по-английски без акцента, который я могла бы определить.

– Ты с ним разговаривала?

– Коротко. После сессии, в перерыве. Я представилась как журналист другого издания. Он ответил вежливо и совершенно ничего не сказал – профессиональная пустота, я таких встречала. Но перед тем как уйти, я увидела его рабочий стол. Он подошёл что-то взять, и я увидела.

Она замолчала.

– Он стоял на столе, – сказала она потом, указывая на предмет в руках Лёши. – Вот этот. Или точно такой же. Стоял у правого края, рядом с каким-то планшетом. Я подумала – сувенир. Или арт-объект. Вещи на столах людей – это всегда что-то личное, я привыкла на это обращать внимание. Я запомнила форму потому что форма необычная.

Лёша смотрел на предмет.

– И потом ты об этом забыла.

– Не забыла. Отложила. Форма осталась в памяти, но не как важное – как деталь без контекста. Когда нет контекста, деталь ждёт.

– И сейчас контекст появился.

– Да.

Молчание.

Лёша взвешивал это. Предмет из другой галактики – в московском офисе земной компании. Три возможных объяснения, и он мысленно выстраивал их в порядке вероятности, как привык. Первое: совпадение формы, Вика ошибается – но она не тот человек, который ошибается в таких вещах. Второе: предмет был изготовлен на Земле как имитация – но кто-то должен был знать, как он выглядит, чтобы имитировать. Третье: предмет оттуда был доставлен сюда, или отсюда туда, или были контакты между теми, кто знал обо всём этом.

Третье вытекало из первых двух как единственное разумное.

– Argos, – сказал Лёша медленно. – Что ещё ты о них знала.

– Патенты. Я изучала патентный портфель – там было несколько очень странных заявок. Описания технологий, которые не укладывались в то, что я понимала как возможное. Я показала их физику – он сказал, что это либо мошенничество, либо что-то такое, чего он не понимает. Один из патентов описывал манипуляции с метрикой пространства-времени. Я не поняла деталей – у меня нет образования для этого.

Лёша очень тихо сказал:

– Когда подана заявка.

– Три года назад. Примерно.

Три года назад. Его диссертация – год и восемь месяцев. Защита – полтора года назад.

– Лёша?

Он не отвечал секунд десять. Просто сидел и смотрел на предмет.

Три года назад кто-то подал патент на манипуляции с метрикой пространства-времени. Через год с небольшим он, в Новосибирском государственном, самостоятельно, из первых принципов – через уравнения, через теорему о возможных метриках, через три месяца расчётов, которые казались ему совершенно оригинальными – описал принцип, который Xylar использует для перемещений.

Самостоятельно.

– Лёша. Что с тобой.

– Со мной ничего. Мне нужно тебе кое-что сказать.

* * *

Он рассказывал долго. Дольше, чем обычно говорил – он привык к экономии слов, но сейчас экономия не работала, потому что нужно было передать не только факты, но и последовательность, логику, внутреннее ощущение того, как это происходило.

Диссертация началась случайно. Он занимался топологией пространства-времени – не прикладной физикой, теоретической математикой пространств. Его научный руководитель, Пётр Андреевич, был из старой школы: считал, что фундаментальные вопросы интереснее прикладных, и передал это Лёше. В какой-то момент – Лёша помнил точно когда, февраль, за окном метель, он работал в аспирантской до полуночи – он написал на доске уравнение, которое казалось ему очевидным следствием из предыдущей работы.

Следствие оказалось нетривиальным.

Оно описывало условия, при которых пространство можно сдвинуть относительно себя. Не переместить объект в пространстве – сдвинуть само пространство. Использовать разницу между состояниями пространства в разные моменты времени как движущую силу.

Он потратил три недели на то, чтобы убедиться, что не ошибся. Потом ещё полтора месяца на то, чтобы найти ошибку. Ошибки не было. Он написал в диссертацию раздел с осторожным заголовком «О теоретической возможности использования метрических различий» – и вынес на защиту.

Комиссия отнеслась прохладно. Один из профессоров сказал, что это «интересная спекуляция, не более».

Лёша принял это спокойно – он привык, что фундаментальные вещи не принимают сразу.

– Но ты был первым, – сказала Вика.

– Я думал, что был первым.

– А они подали патент раньше.

– На три года раньше. Если патент описывает то, что ты говоришь.

– Ты хочешь его посмотреть.

– Очень хочу. Но мы не можем.

Это было физическое ограничение – не моральное, не юридическое. Просто они находились в другой галактике, без связи с Землёй, и никакие базы данных патентного ведомства здесь не помогут.

Вика молчала.

– Если это так, – сказал Лёша, – если они действительно описали принцип три года назад – это значит, что они либо сами разработали его независимо от меня, либо у них был источник.

– Источник – значит кто-то с контактом. С информацией.

– Контакт с этим. – Он кивнул на предмет, на стены, на станцию за ними. – С тем, что здесь есть.

– Или с теми, кто здесь был.

– Или с теми, кто здесь был.

Это была большая мысль. Слишком большая для одного момента – она не вмещалась сразу, как не вмещается крупный предмет в узкую дверь: его нужно повернуть боком, нести по частям, осознавать постепенно.

– Ты пришёл к этому принципу через уравнения, – сказала Вика медленно.

– Да.

– А они – через другой путь. Через контакт. Через какой-то артефакт, через информацию. Они знали, что это работает. Ты знал, что это возможно теоретически.

– Два пути к одной точке.

– А потом тебя взяли сюда. – Пауза. – Нас взяли.

Лёша смотрел в стену.

– Ты думаешь о том же, о чём я, – сказал он.

– Зависит от того, о чём ты думаешь.

– Я думаю: если кто-то на Земле уже знал о существовании этой технологии – а они знали, иначе откуда патент – и если этот корабль искал людей с конкретными знаниями… то выбор был не случайным. Ксилар не просто нашёл двух случайных людей. Ксилар нашёл человека, который независимо переоткрыл принцип, и человека, который вёл след к тем, кто уже знал. Мы оба шли к этому, разными дорогами.

Долгое молчание.

– Тебя это не пугает? – спросила Вика.

– Пугает. Но не так, как должно было бы. Странно – чем более нелогичным это кажется снаружи, тем более логичным ощущается изнутри. – Он поднял предмет. – Что он делал с ним. Этот человек. Просто держал на столе?

– Как я сказала – стоял у края. Как напоминание. Он даже не смотрел на него, когда я была рядом – люди так держат вещи, которые видят каждый день и уже не замечают.

– Но когда-то заметил. Когда взял.

– Когда взял.

Лёша повертел предмет. Никаких панелей, никаких кнопок, никаких видимых функций. Просто форма. Возможно, функция была не в устройстве, а в форме – как символ, как ключ, как тот паттерн в Зале, который сам по себе не был механизмом, но указывал на что-то.

– Покажем Ксилару, – сказал он.

– Как?

– Через панель. Не знаю, поймёт ли. Но попробуем.

* * *

Они вернулись на корабль раньше обычного. Лёша нёс предмет в руке – не убирал, не прятал. Это было иррациональное решение, но правильное: предмет должен был остаться видимым.

Зал встретил их привычным светом.

Паттерн в центре горел как всегда – семь точек, соединения, рисунок, который Лёша уже видел во сне, потому что несколько дней смотрел на него достаточно долго, чтобы он отпечатался.

Он подошёл к Панели.

Вика встала рядом.

– Что делаем, – тихо сказала она. Не вопрос – уточнение.

– Покажем. – Он положил предмет на поверхность Панели и накрыл ладонью – не нажал, просто накрыл, давая кораблю почувствовать.

Ничего не произошло секунды три.

Потом температура Зала изменилась. Не резко – едва заметно, чуть теплее, как будто кто-то открыл дверь из тёплой комнаты. Потом паттерн на потолке ожил: одна из семи точек – не центральная, одна из периферических – стала ярче. Незначительно ярче, но ярче.

Лёша убрал руку. Точка осталась яркой.

– Он знает, – сказала Вика.

– Да.

– Он видел это раньше.

– Или знает, что это такое. Или знает, откуда это.

Они стояли и смотрели на точку.

– Одна из семи, – сказал Лёша.

– Это место в схеме.

– Возможно. Или что-то связанное с этим местом. – Он поднял предмет с Панели. – У них было семь точек в схеме. Одна из них – здесь, на этой станции. Ксилар это знает.

– Значит, есть ещё шесть.

– Есть ещё шесть.

Это тоже была большая мысль.

* * *

Они пообедали – или поужинали, счёт времени суток давно потерял смысл – и Лёша снова думал о диссертации.

Не о содержании – о процессе.

Он помнил ощущение февральской ночи, когда написал уравнение. Ощущение было: это очевидно. Не в смысле простого – в смысле единственно возможного. Как будто уравнение уже существовало и он просто записал то, что и так было правдой.

Это было одно из лучших ощущений, которые он знал.

Но теперь он думал: если кто-то на Земле уже знал это три года назад – значит, это уравнение не было его открытием. Он переоткрыл. Это другое. Не хуже – просто другое. Переоткрытие тоже требует способности, требует определённого типа мышления, требует именно той математической структуры, которая у него была.

Именно поэтому взяли его.

Не за то, что открыл первым. За то, что открыл независимо – значит, понимал по-настоящему. Не заучил, не скопировал – вывел из первых принципов.

Это было что-то, что можно только самому.

– О чём думаешь, – спросила Вика. Она сидела напротив, читала заметки – писала каждый день, это была её структура.

– О том, что Argos знал о технологии три года назад. Откуда. Кто им сказал или показал.

– Сотрудник без биографии, – сказала Вика.

– Если у него нет биографии – значит, биография была, но другая. Не в базах данных.

– Или он появился с нуля.

– Люди не появляются с нуля.

– Нет. – Пауза. – Но иногда они приходят из ситуации, где не было никаких баз данных.

Лёша посмотрел на неё.

– Ты думаешь, что кто-то уже был здесь. Раньше нас.

– Я думаю, что это не исключено. – Она отложила заметки. – Или у них был долгий контакт каким-то другим способом. Информация могла прийти давно, постепенно, не через прямой визит.

– Через предметы.

– Через предметы, через данные, через что-то ещё.

Предмет лежал на полу между ними. Два конуса, соединённых основаниями. Абсолютно спокойный, абсолютно нейтральный с виду – как вещь, которая не собирается ничего объяснять, просто существует.

– Зачем он держал его на столе, – сказал Лёша.

Не вопрос – скорее вслух думал.

– Потому что хотел помнить, – ответила Вика. – Или потому что хотел, чтобы кто-то другой увидел. Не случайный человек – правильный. Тот, кто поймёт.

– Тебя.

– Меня. Или кого-то вроде меня. Человека, который задаёт вопросы.

Лёша думал об этом долго.

– Это значит, что он знал, что мы придём.

– Или надеялся.

– Или надеялся, – согласился он.

Разница между этими двумя словами была большой. Знал означало определённость, план, контроль. Надеялся означало что-то другое: что он тоже не знал до конца, что это была ставка, что даже те, кто выстроил всё это, не имели гарантий.

Это почему-то успокаивало.

* * *

Поздно ночью, когда Вика уже спала, Лёша снова вышел в Зал.

Он делал это иногда – не потому что не мог спать, а потому что Зал был другим в тишине. Паттерн горел ровно, семь точек, одна чуть ярче остальных. Он сидел на полу – стульев здесь не было, но пол был достаточно тёплым – и смотрел в потолок.

Он думал о том, что в науке есть понятие независимого переоткрытия. Закон Бойля и Мариотта. Дарвин и Уоллес. Ньютон и Лейбниц. Это случается, когда идея созрела и мир готов к ней – когда несколько человек в разных местах приходят к одному выводу, потому что вопрос задан правильно и ответ единственен.

Он переоткрыл принцип. Они – на Земле, три года назад – тоже знали его. Независимо. По разным причинам. С разными инструментами.

Но если принцип един – то и то, что из него следует, тоже едино.

Ксилар мог выбирать. Мог взять тех, кто уже знал. Не взял. Взял тех, кто пришёл к этому сам, другой дорогой.

Зачем.

Лёша посмотрел на точку, которая светилась чуть ярче.

Зачем.

Ответа не было. Ответ придёт потом, может быть. Или не придёт, и тогда нужно будет жить с вопросом – это тоже была практика, которой он научился: держать вопрос открытым, не закрывать его преждевременными ответами.

Он взял предмет и снова подержал в руке. Тёплый металл. Идеальная форма. Никаких ответов.

Потом встал, поставил предмет у основания Панели – там, где он был виден, – и пошёл спать.

* * *

На следующее утро они вернулись в руины.

Не потому что было нужно с практической точки зрения. Потому что оба чувствовали – там есть ещё что-то. Не сформулированное, не обоснованное – просто ощущение незаконченности.

За узким проёмом оказалось помещение другого характера.

Не жилое. Не рабочее.

Лёша остановился в проёме и долго смотрел, прежде чем войти.

Помещение было вертикальным – почти столбообразным, высокое и узкое, метров пять в высоту при площади пола не более двадцати квадратных. Потолок – незакрытый, переходящий в конструктивные элементы станции. И вдоль стен, от пола до высоты примерно двух метров – вертикальные элементы. Длинные пластины, тонкие, установленные с равными промежутками. На каждой, у основания – символы.

Он пересчитал.

Семнадцать.

– Мемориал, – сказала Вика тихо.

Она уже стояла внутри – вошла, пока он считал.

Лёша вошёл следом.

Звук шагов здесь был другой – не гулкий, а погашенный, как в помещении, предназначенном для тишины. Стены поглощали, а не отражали.

Вика обходила элементы медленно. Не касаясь. Просто смотрела.

– Семнадцать, – сказал он.

– Да.

– Мало для цивилизации.

– Много для группы. – Она остановилась у одного из элементов, смотрела на символы у основания. – Это может быть не весь мемориал. Это может быть те, кто был здесь. Только здесь, на этой станции.

– В последний момент.

– В последний момент.

Лёша смотрел на элементы. Они были разной высоты – незначительно, но заметно. Разные символы у каждого. Никаких украшений, никакой риторики – только этот минимализм, который иногда говорит больше, чем любое многословие.

Они остались здесь, подумал он. Семнадцать из тех, кто жил на станции – или работал здесь, или был заперт здесь – остались. Остальные ушли. Через пробоину в стене, в вакуум, быстрой смертью вместо медленной.

Семнадцать выбрали иначе. Или не выбирали.

– Хроника на стене, – сказал он. – Кто вёл её до конца – тоже был здесь.

– Скорее всего.

– Один из семнадцати.

Вика повернулась к нему.

– Или несколько. Почерк менялся – помнишь? К концу хроники почерк стал другим.

Он вспомнил. Да – в последних записях правой стороны почерк был другой. Он предполагал, что это следствие усталости, страха. Но мог быть другой человек.

– Они передавали хронику, – сказал он.

– Или продолжали её по очереди.

Это было что-то. Не факт – предположение, но весомое. Семнадцать человек в последние дни. Хроника как способ остаться. Не ради потомков своего вида – их потомков, возможно, уже не было. Ради кого-то другого. Ради тех, кто придёт потом и будет читать, не зная языка, но чувствуя.

– Они знали, что кто-то придёт, – сказал Лёша.

Вика не ответила сразу.

– Может быть, они просто хотели верить в это, – сказала она наконец.

– Разница между знал и надеялся, – повторил он слова из вчерашнего разговора.

– Да. – Она посмотрела на него. – Как ты думаешь: Ксилар был здесь раньше? До нас. Он знал это место.

– Реакция на предмет. Точка в паттерне. – Лёша кивнул. – Да. Он здесь был. Или знал про это место.

– Значит, они с ним встречались. Ксилар и те, кто жил здесь.

– Логично предположить.

– Тогда он помнит их.

Это была не логическая конструкция – это было что-то другое. Лёша смотрел на вертикальные элементы вдоль стен. Семнадцать. Ксилар помнит их. Ксилар добавил точку в паттерн, когда они принесли предмет – признал связь, подтвердил место.

– Он привёз нас сюда намеренно, – сказал Лёша медленно. – Не случайно выбрал эту систему.

– Чтобы мы увидели.

– Чтобы мы поняли. – Он помолчал. – Что-то произошло здесь, в этой части галактики. Что-то большое. Семь точек в схеме – семь мест. Это место одно из них. Ксилар хочет, чтобы мы увиделиостальные шесть.

– Или должен.

– Или должен. Не его выбор – его задача.

Вика стояла перед одним из элементов мемориала и смотрела на символы у его основания. Символы, которые могли быть именем. Или обозначением. Или обоими.

– Я хочу знать, как их звали, – сказала она.

– Мы не узнаем.

– Я знаю. – Пауза. – Но я хочу.

Лёша не ответил. Это было правильное желание – не потому что выполнимое, а потому что важное. Желание знать имена – это была та самая черта, за которой абстрактная история становилась историей конкретных людей.

Они пробыли в мемориале долго. Дольше, чем было объективно нужно. Выходить не хотелось – не из страха перед тем, что снаружи, а из чего-то другого: из ощущения, что здесь должно быть уделено время. Что это место требует присутствия как минимум столько, сколько требует присутствия чужое горе.

Семнадцать. Каждый со своим символом у основания. Каждый – один из тех, кто вёл хронику, или молчал, или смотрел в пустоту через прозрачный материал стен, или спал, или не спал, или думал о ком-то далеко.

Наконец Вика повернулась к выходу.

– Идём.

– Да.

* * *

На корабле, уже без скафандров, они долго молчали. Это было третье молчание этого дня – самое длинное и самое тяжёлое по весу.

Синий свет. Гул вентиляции. Паттерн в Зале – одна точка ярче.

Вика сидела у иллюминатора и смотрела на станцию.

– Я думаю об Argos, – сказала она наконец. – Не о том, что они знали. А о том, зачем создали компанию. Патенты, офшоры, сотрудники без биографий. Это всё инструменты для чего-то.

– Для чего?

– Не знаю. Но кто-то там понимал – или понимает – больше, чем мы думаем. Может быть, больше, чем любой другой человек на Земле.

– Потому что у них был контакт.

– Потому что у них был контакт с этим. – Она кивнула в сторону иллюминатора, в сторону станции, в сторону всего, что за ней. – И они использовали это контакт чтобы построить что-то. Коммерческую структуру. Патентный портфель. Технологию.

– Ты думаешь, они хотели это воспроизвести.

– Или присвоить. Или понять как следует за собой. – Пауза. – Тот человек с предметом на столе. Он держал его как напоминание – ты сказал. Напоминание о чём.

– О том, что это реально. – Лёша говорил медленно, нащупывая мысль. – Когда занимаешься чем-то, что кажется невозможным – полезно иметь что-то материальное. Доказательство. Вещь, которую можно потрогать.

– Значит, иногда у него бывали сомнения.

– У всех бывают.

– Значит, он не был уверен полностью. Значит, для него это тоже было – неизвестность. – Она посмотрела на Лёшу. – Это делает его немного понятнее.

Лёша думал об этом.

– Если он был здесь, – сказал он. – Или если кто-то из Argos был здесь. Они видели мемориал.

– Да.

– И всё равно построили компанию.

– Да.

– Что это говорит о них.

Долгое молчание.

– Что они решили действовать, – сказала Вика наконец. – Независимо от того, что поняли. Независимо от масштаба. – Она помолчала. – Или что они ещё не поняли достаточно. Что мы понимаем больше – потому что мы здесь.

– Мы здесь три дня.

– Три дня – это больше, чем если бы никогда.

Это было правдой. Три дня в другой галактике, три дня рядом с тем, что осталось от тех, кто жил здесь – это был опыт, который нельзя было передать через патенты и офшорные структуры. Его можно было только получить лично.

Ксилар выбрал их лично.

– Ты думаешь, мы вернёмся на Землю, – сказал Лёша. Не вопрос – зондирование.

– Не знаю. Хочу верить, что да. – Пауза. – Ты думаешь о нём. О сотруднике с предметом.

– Немного. – Он смотрел в потолок. – Если он жив – а ты не уверена, – то сейчас он где-то в Москве или в другом месте, и читает что-то за своим столом. И предмета больше нет на его столе – или есть другой предмет.

– Или он ищет. Нас.

– Нас.

– Если Argos отправил нас – намеренно или косвенно – то они знают, что мы пропали. Или знают что-то другое.

– Если они могут отслеживать.

– Если они могут.

Этого они не знали. Этого они не могли знать сейчас. Слишком много неизвестных – Лёша привык с неизвестными, с ними можно работать математически, можно строить гипотезы, можно ждать когда появятся новые данные.

– Делаем то, что делаем, – сказал он.

– Да. Делаем то, что делаем.

* * *

Вечером – условным вечером, по корабельному времени – Вика писала в свои заметки. Лёша сидел рядом и думал.

Не о больших вещах. О маленьких.

О том, что в диссертации был раздел, который комиссия отметила как «излишне спекулятивный» – именно тот раздел, где он описывал возможные практические применения. Он сам тогда снял этот раздел перед финальной версией защиты: не потому что сомневался, а потому что понимал – комиссия не примет.

В черновике остался. Лёша иногда перечитывал его в уме – помнил наизусть, как помнят что-то написанное очень точно.

Один из параграфов начинался: «Если данный принцип реализуем технически, что остаётся вопросом открытым, то наиболее вероятной сферой применения является…»

Принцип оказался реализуем технически.

Ксилар ездил на нём так же, как автобус ездит на двигателе внутреннего сгорания. Просто другой масштаб. Просто другой уровень исполнения.

– Что смешного, – сказала Вика. Она заметила, что он почти улыбался.

– Ничего смешного. Просто думаю о том, что написал в черновике диссертации. Кажется, я был прав.

– Это всегда приятно?

– Не всегда. Иногда быть правым в теории и оказаться внутри этой теории практически – это разные ощущения.

Вика откинулась.

– Ты раньше занимался чем-нибудь кроме математики? В детстве.

– Нет.

– Совсем?

– Почти. Был период, когда интересовала история – лет в двенадцать. Потом прошло.

– Жаль.

– Почему.

– Потому что сейчас история была бы полезна. – Она кивнула на иллюминатор. – Мы в самом середине чьей-то истории. И мы не знаем языка.

– Ты знаешь языки.

– Три. Ни один из них здесь не работает.

– Но ты читаешь хронику лучше меня. Я вижу структуру – ты видишь намерение.

Это была правда, которую он понял не сразу. В первый день он смотрел на хронику как на информационный массив. Вика смотрела на неё как на рассказ человека. Оба были нужны – его взгляд давал скелет, её взгляд давал плоть.

– Мы хорошая пара, – сказала Вика без особой интонации.

– Рабочая пара, – уточнил он.

– Это я и имела в виду.

– Я знаю.

Молчание. Ровное, без напряжения.

– Два конуса, соединённых основаниями, – сказала вдруг Вика.

– Что?

– Форма предмета. Два конуса. Это похоже на что-то. На два противоположных движения, которые встречаются в центре.

Лёша посмотрел на предмет, лежащий у Панели.

– Или два источника, которые соединяются. – Он помолчал. – Как моя диссертация и твоё расследование.

– Да. – Пауза. – Или как Земля и это место.

Это была красивая мысль. Не доказуемая, не математическая – но красивая. Лёша не привык к красивым мыслям в работе, предпочитал точные. Но иногда красивая мысль шла впереди точной – как интуиция перед доказательством.

– Нам нужно идти дальше, – сказал он.

– Я знаю.

– Ещё шесть точек.

– Я знаю. – Она смотрела в иллюминатор на тёмную станцию. – Но не сегодня.

– Нет. Не сегодня.

Сегодня было достаточно. Иногда достаточно – это тоже решение.

За иллюминатором висела станция, тёмная и мёртвая, с семнадцатью вертикальными элементами в одном из своих помещений – семнадцать имён, которые они никогда не узнают, на языке, которого они не понимают. Над ними – незнакомые звёзды чужой галактики. Под ними – корабль, который помнил это место раньше, чем они пришли.

И где-то очень далеко – на Земле, в московском офисе, на чьём-то столе – пустое место, где раньше стоял предмет.

Лёша лёг.

Через несколько минут ровное дыхание Вики – чуть глубже, чем обычно – сказало ему, что она спит.

Он ещё долго лежал с открытыми глазами.

Думал о том, что Ксилар выбрал их двоих. Что значит – двоих. Что в паре есть что-то, чего нет в одном. Что одного математика было бы мало. Что одного журналиста тоже.

Думал о том, что его диссертация лежит в архиве новосибирского университета, напечатанная, переплетённая, с оценкой и печатью. И что принцип, описанный в этой диссертации, прямо сейчас работает в двигателе корабля в другой галактике.

Это было странно.

Это было хорошо.

Он записал в телефон – коротко, для себя: день четвёртый. Нашли предмет. Argos знал.

Потом добавил строку ниже: мы тоже знаем теперь.

И закрыл глаза.

## ГЛАВА 5. НИЖНИЙ ЯРУС

Схему станции Лёша начал чертить на пятый день.

Не потому что она ему была нужна – у него не было ни бумаги в привычном смысле, ни инструментов для черчения. Он использовал то что было: гладкую поверхность одного из контейнеров и что-то найденное в рабочем помещении руин – тонкий стержень из тёмного материала, который оставлял след при достаточном давлении. Не карандаш. Что-то похожее на карандаш.

Схема получалась грубой. Но приблизительно верной – он проверял, возвращаясь в каждое помещение и корректируя пропорции по количеству шагов. Математика не подводила даже здесь: его шаг был около семидесяти сантиметров, на наклонных переходах он делал поправку.

Станция имела форму, которую на Земле назвали бы веретенообразной – два заострённых конца и расширение в середине. Основная масса жилых и рабочих помещений – в средней части, на трёх уровнях. Они изучили два. Третий – нижний – оставался.

Вика заметила это сама. Она вообще замечала то, что он мог пропустить, двигаясь по прямой от точки к точке. Она двигалась иначе – не линейно, а по какому-то внутреннему маршруту который учитывал детали боковым зрением.

– Там должен быть ещё уровень, – сказала она на пятое утро, когда он раскладывал схему на полу между ними. – Вот здесь. – Она показала на разрыв в пропорциях. – Высота между первым жилым ярусом и тем что снаружи – больше чем объясняется двумя уровнями.

– Я знаю.

– Ты уже думал об этом.

– Да.

– И не сказал.

– Я думал что ты тоже видишь. – Он сделал паузу. – И хотел проверить.

Она посмотрела на него – не с раздражением, скорее с тем особым взглядом когда человек прикидывает насколько другой человек можно доверять в данном конкретном вопросе. Лёша этот взгляд уже научился различать.

– Я вижу, – сказала она ровно. – В следующий раз говори сразу.

– Договорились.

Это была небольшая сцепка – первая за несколько дней, после гармонии вчерашнего вечера с предметом и двумя конусами и разговором о диссертации. Лёша не стал её разворачивать. Некоторые вещи лучше принять к сведению молча и двигаться дальше.

– Тогда идём, – сказал он.

* * *

Вход на нижний ярус они нашли там, где и ожидали – в дальнем конце жилого яруса, за помещением с хроникой на стене. Там была дверь – не такая как остальные: тяжелее, с другим механизмом запирания, явно рассчитанным на более частое использование. Она поддалась не сразу: механизм заклинило, и Лёша потратил минут двадцать пока не понял принцип – не сила, а последовательность движений, что-то похожее на код без цифр.

– Как ты это почувствовал, – спросила Вика, когда дверь наконец открылась.

– Не почувствовал. Вычислил. Три точки фиксации, два подвижных элемента. Единственная последовательность которая не создаёт противодействия – вот эта.

Она кивнула. Что-то записала.

За дверью – узкий пандус вниз. Не лестница в земном смысле, а наклонная плоскость с небольшими рёбрами поперёк – для сцепления при ходьбе. Скафандры надевать не стали: внутри станции воздух держался, они уже это знали, и надевать их только для перемещения между ярусами было избыточно.

Пандус шёл метров пятнадцать и выходил в помещение.

Лёша остановился сразу как вошёл.

Это не было похоже ни на что из того, что они видели выше. Жилой ярус был человеческим – в смысле организован под тех кто здесь живёт: спит, ест, думает, пишет на стенах. Рабочий ярус был функциональным – инструменты, схемы, процессы. Здесь было другое.

Здесь было пространство для машин.

Не для маленьких машин – для больших. Потолок уходил метров на восемь вверх, значительно выше чем везде выше. Пол был иным по материалу и фактуре – плотнее, с разметкой которая явно указывала зоны. Вдоль стен – крепления и соединения, большинство пустые. Что-то крупное здесь стояло и было убрано или упало.

Но в центре – оставалось.

Лёша шёл к этому медленно, не торопясь, глядя под ноги и по сторонам одновременно. Вика двигалась параллельно – она никогда не шла за ним след в след, всегда чуть в стороне, с собственным углом зрения.

То что стояло в центре было большим. Примерно три метра в высоту, метров шесть в диаметре по основанию – круглое в плане, сложное по форме. Много элементов, много уровней, явно многофункциональное. Но – разобранное. Не сломанное, не уничтоженное – именно разобранное: части сняты аккуратно, отверстия для них остались как чистые гнёзда. Что-то отсутствует намеренно.

– Демонтаж, – сказал Лёша. Просто назвал факт.

– Да, – согласилась Вика. Она уже обходила установку по кругу, медленно, рассматривая.

Лёша подошёл ближе. То что осталось от установки – примерно две трети от первоначального объёма, он оценивал по следам крепёжных элементов и по размеру гнёзд. Снятые части, по всей видимости, были унесены. Куда – неясно. Но кто-то явно знал что именно снимать: не случайный вандализм, а целенаправленный выбор компонентов.

Он сделал несколько шагов вокруг. Пытался понять назначение по тому что осталось. Основная структура – кольцевая, с радиальными элементами внутри. Что-то похожее на трансформатор или накопитель – но не для электричества. Для чего-то с другой физикой.

– Это отправляло или получало, – сказал он наконец.

Вика остановилась. – Что?

– Установка. Она была для передачи или приёма чего-то. Не энергии в обычном смысле. Что-то с полевой структурой.

– Почему не энергии.

– Потому что энергетические установки строятся иначе. Центр тяжести, распределение нагрузки. Здесь геометрия другая – она оптимизирована для направленного излучения или приёма. Как антенна, только в трёх измерениях.

Вика смотрела на конструкцию. Потом на него.

– Они с кем-то разговаривали.

– Или слушали. Или говорили куда-то без ответа.

– А потом разобрали.

– Или разобрали чтобы перестать говорить. – Он медленно произнёс это, потому что только сейчас сложил. – Или чтобы нельзя было с ними говорить. Чтобы их не нашли.

Вика смотрела молча – тем взглядом который означал: думаю, не говорю пока.

* * *

Они провели в нижнем ярусе около двух часов.

Лёша методично обходил каждый квадратный метр – особенно стены, особенно зоны вокруг пустых креплений. Здесь работали другие существа с другими руками и другими инструментами, и всё равно оставались следы той же логики которую он мог читать: характер износа поверхностей, расположение инструментальных меток, ориентация разъёмов и гнёзд.

Машины – любые машины, любой физики – подчиняются принципу экономии: никакой элемент не ставится туда где он не нужен, никакое соединение не делается длиннее необходимого. Это позволяло реконструировать логику даже без понимания содержания.

Центральная установка была основной, но не единственной. Вдоль одной из стен шла серия вспомогательных устройств, целых – небольших, явно обеспечивающих. Что-то вроде блоков питания или буферов. Они работали, предположительно – во время работы установки. Лёша трогал их поверхности, смотрел на соединения. Ничего активного, давно мёртвые, но структурно целые.

Вика работала иначе. Она не касалась механизмов – она смотрела на то что вокруг них. На пол вокруг установки, на следы движения по нему. На стены за установкой. На потолок.

– Лёша, – позвала она из дальнего угла.

Он обернулся. Она стояла у стены за центральной установкой, смотрела на что-то. Лёша подошёл.

Стена была повреждена. Не от времени, не от механического удара – повреждение имело конкретную форму: несколько точечных пятен, явно от высокой температуры или концентрированной энергии. Каждое пятно – диаметром сантиметров двадцать, почти идеально круглое, с оплавленным краем. Их было семь штук. В неправильном, но явно не случайном порядке.

– Следы выстрелов, – сказал Лёша первое что пришло в голову. Потом отмотал назад. – Или следы направленного воздействия.

– Не от распада. Не от взрыва. – Вика пальцем – в перчатке скафандра – обвела край одного пятна, не касаясь. – Точечно. Прицельно. Семь ударов.

– Кто-то стрелял по установке.

– Или кто-то стрелял от установки. – Она посмотрела на него. – Стена – за установкой. Если что-то вышло из установки в этом направлении – попало бы именно сюда.

Лёша примерил это. Выброс. Установка производила что-то – или во время работы, или в момент аварии – и это что-то попало в стену за ней. Семь раз. Равномерно.

– Это не авария, – сказал он.

– Нет.

– Это тест. Или финальный запуск. Они запустили установку и – что-то послали.

– Или что-то выпустили.

– Семь точек, – сказал он тихо, думая уже о другом. О паттерне в Зале Ксилара – о семи нитях-точках. – Семь.

Вика смотрела на него – она заметила что он что-то соединил.

– Ты думаешь о паттерне.

– Да.

– Семь точек там. Семь следов здесь.

– Может быть совпадение. Может быть нет.

Она кивнула – тем коротким кивком который означал: принято к сведению, делаем дальше.

* * *

Фрагмент Вика нашла случайно – или случайно в том смысле что не искала именно его, но была готова найти.

Это был небольшой плоский прямоугольник, явно сделанный из того же материала что и стены, – отколотый или отрезанный кусок. Он лежал под одним из вспомогательных устройств, почти невидимый в тени. Вика присела чтобы проверить пространство под прибором – она систематически смотрела под и за каждым объектом, привычка из журналистской практики – и нашла.

Она взяла его в руки. Посмотрела. Протянула Лёше.

На поверхности фрагмента были символы.

Лёша смотрел на них долго.

– Это не их язык, – сказал он наконец.

– Знаю. – Вика уже изучала фрагмент с другой стороны – там тоже были символы, несколько. – Другие символы. Другая система.

– Другой автор.

– Или другой… регистр. – Она подбирала слово. – На Земле одна цивилизация иногда использует два алфавита для разных целей. Технический язык и обычный. Сакральный и разговорный. Это может быть одни и те же существа, но другой способ записи.

– Для специальных целей.

– Для очень специальных. – Она провела пальцем по символам – не прикасаясь, обводя в воздухе. – Хроника наверху – это рассказ о том что происходит. Это – что-то другое. Более формальное. Более… технологическое.

– Спецификация.

– Или код доступа. Или сигнатура – метка источника. – Пауза. – Инструкция.

Лёша держал фрагмент и думал. Инструкция к установке. Или инструкция для того кто придёт после и найдёт эту установку в разобранном виде. Инструкция что собрать, как, зачем.

– Они оставили это намеренно, – сказал он.

– Вероятно.

– Под прибором – спрятано, но не уничтожено. Достаточно скрыто чтобы не было на виду. Достаточно доступно чтобы найти при внимательном осмотре.

– Для своих, – сказала Вика. – Для тех кто знает что здесь искать.

– Или для тех кто достаточно методичен.

Она посмотрела на него – чуть иначе, чем обычно. Что-то в этом взгляде было тёплым.

– Для тех кто достаточно методичен, – повторила она.

* * *

Они вернулись на Ксилар к вечеру – условному, по корабельным часам. Лёша нёс схему и фрагмент. Вика несла свои записи – она писала без остановки пока они шли по пандусу вверх, неудобно, в движении, потому что не хотела ждать.

Зал встретил их привычным синим светом. Паттерн горел – одна точка чуть ярче с тех пор как они принесли предмет два конуса. Лёша посмотрел на неё, потом на фрагмент в руке.

– Покажем?

– Да.

Он подошёл к Панели, положил фрагмент рядом с двумя конусами – не на саму Панель, просто рядом. Потом положил руку на Панель.

Ксилар среагировал – почти сразу, что было необычно. Температура зала немного изменилась. Паттерн не вспыхнул – наоборот, несколько нитей приглушились, как будто корабль сконцентрировался. Потом одна нить – не та что горела ярче, другая – едва заметно пульсировала несколько секунд.

Лёша убрал руку.

– Он знает этот язык, – сказал он.

Вика смотрела на паттерн.

– Или знает что это такое. Что написано на фрагменте.

– Возможно и то и другое.

– Или знает кто это написал.

Они стояли и смотрели на паттерн. Нить успокоилась – стала как обычно.

– Фрагмент – это технический язык той же цивилизации? – сказала Вика, не вопросительно – вслух прокручивая. – Или чужой язык, который оказался здесь каким-то образом? Или – что-то третье, что Ксилар знает по другой причине?

– Не знаю. – Лёша смотрел на нить. – Но он знал. И не удивился.

* * *

Они ели не торопясь. После второй вылазки в нижний ярус оба были голодные – физически, что было заземляющим: среди всей абстракции и загадок голод оставался голодом, и это было даже хорошо.

Лёша ел и думал об установке.

Кольцевая структура с радиальными элементами, оптимизированная для направленного излучения, намеренно демонтированная. Что она посылала. Куда. Семь точек на стене за ней – след семи запусков или семи компонентов сигнала.

Он думал о паттерне в Зале. Семь нитей. Что если паттерн – это не просто карта мест, а карта сигналов. Семь мест куда что-то было отправлено с этой установки. Или семь мест откуда что-то было принято. Ксилар знает эти места – потому что получал сигналы. Или потому что был одним из адресатов.

– Ты молчишь долго, – сказала Вика.

– Думаю.

– О чём.

– О том зачем разбирают установку которая посылала сигналы.

Она отложила контейнер.

– Несколько версий, – сказал он. – Первая: установку разобрали чтобы переместить. Куда-то унесли ключевые компоненты – туда где они нужнее или безопаснее.

– Вторая.

– Разобрали чтобы нельзя было воспользоваться. Чужой нашёл бы установку и не смог бы её запустить.

– Третья.

– Разобрали потому что установка свою работу закончила. Отправила что должна была отправить. Дальше она была не нужна – или её присутствие стало опасным.

– Опасным как.

– Если кто-то ищет по сигналу – установка была бы маяком. Выключи установку, исчезни из поля зрения.

Вика думала.

– Они прятались.

– Или убирали следы. Не для того чтобы выжить – может быть для того чтобы информация дошла. Если ты сам уже не можешь – убедись что то что ты послал, дойдёт. И что никто не перехватит по пути.

– И хроника на стене – тоже часть этого. Оставить след. Не спрятанный – явный, для тех кто придёт и будет смотреть внимательно.

– Да.

– Для нас.

– Для кого-то вроде нас. – Лёша немного поправил. – Они не знали что придём именно мы. Но знали что кто-то придёт. И готовились к этому кому-то.

Вика молчала какое-то время. Потом сказала:

– Мне нравится думать что они представляли себе этого кого-то. Что у них был образ – не конкретный, но общий. Тот кто будет достаточно методичен, чтобы найти фрагмент под прибором. Тот кто читает хроники не ради любопытства.

– Тот кто не уйдёт не досмотрев.

– Да.

Лёша посмотрел в иллюминатор. Станция была видна отсюда – или был виден её тёмный контур, без огней, против фона звёзд.

– Нам нужно вернуться ещё раз, – сказал он. – Нижний ярус. Мы не всё видели.

– Знаю. Там ещё боковые помещения.

– И я хочу осмотреть установку подробнее. Теперь когда понял что это такое – увижу больше.

– Завтра.

– Завтра, – согласился он.

* * *

Ночью Лёша делал то что делал всегда когда не мог сразу уснуть – думал упорядоченно. Не беспорядочный поток, а последовательное движение по известным фактам.

Факт первый: на нижнем ярусе была установка для направленного излучения. Намеренно демонтирована, ключевые компоненты отсутствуют.

Факт второй: на стене за установкой – семь следов направленного воздействия высокой энергии. Точечные, явно от работы установки.

Факт третий: под вспомогательным прибором – фрагмент с символами иного языка или иной системы записи. Оставлен намеренно.

Факт четвёртый: Ксилар на фрагмент среагировал – с узнаванием, без удивления.

Из этих фактов следовало несколько выводов, ни один из которых не был полным.

Первый вывод: установка была использована непосредственно перед катастрофой или в её начале. Семь сигналов – семь адресатов. Ксилар, судя по реакции, мог быть одним из них.

Второй вывод: те кто жил здесь знали что происходит достаточно рано, чтобы успеть отправить что-то важное и демонтировать установку. Это не паника – это план.

Третий вывод – самый интересный и самый неустойчивый: фрагмент с иным языком указывает что среди тех кто был на этой станции был кто-то из другой системы записи. Или что они пользовались двумя языками – своим и заимствованным. Или что фрагмент оставил кто-то не из местной цивилизации.

Это последнее Лёша пока не мог ни доказать ни отбросить. Оставил открытым – как уравнение с неизвестным, которое заполнится потом.

Он закрыл глаза.

Слышал ровное дыхание вентиляции – восемнадцать секунд. Слышал тихое дыхание Вики – она спала, чуть неровно, как всегда в первые минуты сна. Слышал что-то из Ксилара – едва различимое, почти неслышимое гудение, которое было всегда, но которое он заметил только здесь, после многих ночей.

Корабль не спал. Или не спал так, как спят живые существа – у него было другое состояние покоя. Более внимательное.

Лёша думал: знает ли Ксилар что написано на фрагменте. Не просто узнаёт язык – понимает содержание.

Если понимает – то уже знает что они нашли.

И молчит.

* * *

На следующий день они вернулись в нижний ярус.

Лёша взял с собой фрагмент – не из практической необходимости, а по тому же импульсу которым иногда руководствуются: показать вещи тому месту где она была найдена, посмотреть как она ощущается там. Это было нелогично, он понимал. Но иногда нелогичные действия давали неожиданный выход.

Вика не спросила зачем он берёт фрагмент. Она просто взяла свои записи и пошла.

В нижнем ярусе они разделились – негласно, без слов. Лёша к установке, Вика к боковым помещениям. Это стало их ритмом: он к механике, она к контексту. Не договаривались – просто каждый шёл туда где ему было интереснее и полезнее.

Лёша провёл у установки долго. Теперь когда он знал что это – антенная структура для направленного излучения – видел то что пропустил в первый раз. Геометрия была сложной, но логичной: кольцо создавало фокусирующую структуру, радиальные элементы регулировали направление луча. Снятые компоненты, судя по гнёздам – это источник. Сердце установки. Без него конструкция была как телескоп без зеркала.

Он положил фрагмент на выступ установки – просто положил, не фиксируя – и смотрел на оба.

Символы на фрагменте. Семь пятен на стене. Семь нитей в паттерне.

Что если символы – это не инструкция к установке. Что если это координаты. Семь адресатов, записанных тем кто отправлял. Чтобы отправленное можно было найти потом – кем-то другим, кто придёт и прочитает.

Он смотрел на символы долго. Конечно, он не мог прочитать их. Но математик умеет видеть структуру без содержания – как лингвист может определить что текст является текстом даже не зная языка. Структура символов говорила: здесь семь группировок. Каждая группировка – набор элементов. Группировки разной длины – три, пять, три, четыре, три, шесть, три. Не случайная последовательность.

Три повторялось четыре раза. Базовый элемент.

– Лёша, – позвала Вика из бокового помещения. Спокойно, но с той интонацией которая означала найдено нечто.

Он взял фрагмент и пошёл.

* * *

Боковое помещение было небольшим – метров восемь на пять, с низким потолком. Что-то среднее между кладовой и мастерской: вдоль стен полки с предметами, большинство непонятного назначения, некоторые явно инструменты.

Вика стояла у дальней стены. Не у полок – у самой стены, которая была гладкой и пустой на первый взгляд.

– Смотри, – сказала она.

Лёша смотрел.

– Я не вижу.

– Под определённым углом, – она отступила в сторону. – Встань здесь.

Он встал. И увидел – под другим углом падения света из дальнего иллюминатора (маленький, почти неработающий, но немного пропускавший внешнее излучение звезды) – на стене были выдавлены линии. Не нанесены, не вырезаны – продавлены изнутри, как будто кто-то давил с другой стороны. Или как будто поверхность деформировалась от чего-то.

Рисунок. Линии складывались в рисунок.

Лёша смотрел на него несколько секунд прежде чем понял что видит. Потом – увидел резко, как бывает когда скрытое изображение внезапно проявляется.

Это была карта. Не карта помещений – карта систем. Несколько звёзд, схематично, с указанием связей между ними. Не детальная астрономическая карта – скорее схема отношений. Вот это соединено с этим. Вот это – далеко, вот это – близко.

И в центре – точка. Отмеченная иначе, чуть крупнее.

– Здесь, – сказала Вика тихо.

– Это это место.

– Да. Они изобразили где находятся. Относительно других систем.

– Сколько систем.

Лёша посчитал. – Семь.

Молчание.

– Семь, – повторила Вика без интонации.

– Да.

Они стояли и смотрели на рисунок который можно было увидеть только под одним конкретным углом. Сделанный человеком – или существом – которое хотело чтобы его нашли. Но не сразу. Не случайно. Только тем кто смотрит внимательно, кто проходит мимо этой стены несколько раз, кто в какой-то момент оказывается под правильным углом.

– Это для нас, – сказал Лёша.

Вика кивнула. – Да.

– Карта семи систем. Одна из которых – здесь.

– И шесть других.

– Шесть других.

Он переводил взгляд с рисунка на стене на паттерн в памяти – он помнил паттерн наизусть, восстанавливал его мысленно. Совпадение было неточным: пропорции другие, ориентация другая, некоторые связи выглядели иначе. Но количество совпадало, и некоторые ключевые конфигурации – тоже.

– Это та же карта что в Зале Ксилара, – сказал он. – Другое представление, но то же содержание.

– Ксилар знал её до того как мы сюда пришли.

– Да. Он видел этот рисунок – или получил эту информацию иначе. Он знает эти семь систем.

– Он ведёт нас по ним.

– Или он ждал нас чтобы мы пошли по ним. Сам не мог или не должен был – но с нами может.

Вика сказала что-то что Лёша не ожидал:

– Мне интересно кто нарисовал это. Не они – не те чья хроника наверху. Другой. Кто приходил сюда – может быть позже. Может быть знал что придут другие, после него.

– Ещё один автор.

– Ещё один автор. – Пауза. – Их было несколько. Тех кто оставлял следы. Не одновременно – в разное время.

Лёша смотрел на рисунок.

– Мы читаем многослойный текст, – сказал он. – Написанный разными руками в разное время. Каждый знал что будет следующий автор.

– Или надеялся.

– Или надеялся.

* * *

Они уходили из нижнего яруса медленно. Лёша последний раз смотрел на центральную установку – разобранную, с пустыми гнёздами, с семью пятнами на стене за ней. Он уже видел её иначе чем при входе: не как загадку, а как результат решения. Кто-то принял решение, выполнил его, ушёл. Или остался.

Он думал о семнадцати элементах мемориала наверху.

Семнадцать тех кто остался. Установку разобрали и сигналы отправили, а потом… остались. Не ушли через пробоину сразу. Провели здесь ещё какое-то время.

Что они делали эти последние дни?

Вика позади него – он слышал её шаги, чуть медленнее обычного. Она тоже думала. Это было слышно по ритму шагов – когда она думала, она двигалась иначе.

На пандусе вверх он остановился.

– Хроника, – сказал он.

Вика тоже остановилась.

– Хроника начинается аккуратно и распадается, – продолжил он. – Мы думали что она документирует катастрофу снаружи – то что происходит с галактикой. Но может быть она документирует что-то другое. Их собственный последний период.

– После того как установку разобрали.

– Да. После того как они отправили что должны были отправить. После того как они знали что сделали всё что могли. Что они делали потом.

– Ждали.

– Или документировали. Для следующего автора. – Он снова двинулся вверх. – Нам нужно перечитать хронику иначе. Не как историю катастрофы. Как историю людей – существ – которые знали что их время кончается и выбирали как его провести.

Вика молчала несколько секунд.

– Хорошо, – сказала она наконец. – Перечитаем.

* * *

Хроника ждала их на той же стене, те же символы, тот же переход от упорядоченного к хаотичному в правой части.

Они стояли перед ней долго. Лёша с блокнотом – он начал записывать структурные наблюдения, количество символов в строке, плотность записей, изменение почерка в разных местах. Вика смотрела иначе – не на символы, а на то между символами, на ритм, на намерение.

– Здесь три разных почерка, – сказала она через двадцать минут.

Лёша посмотрел туда куда она указывала.

– Три?

– Левая часть – один. Плотный, аккуратный, привычный к записи. – Она провела рукой, не касаясь. – Правая, первые две трети – другой. Крупнее, но всё ещё дисциплинированный. – Снова провела. – И правая, последняя треть – третий. Совсем другой ритм. Как будто человек которому неудобно писать. Или который пишет первый раз.

– Трое вели хронику.

– Или один вёл, второй продолжил когда первый не мог, третий – когда не мог второй.

– Эстафета.

– Да. – Вика стояла перед правой третью. – Это последний. Он писал медленно. Каждая запись – отдельное усилие.

– Он не умел писать.

– Он умел. Просто это было трудно – не физически. Иначе. Как будто слова давались с трудом.

Лёша думал об этом. Человек – существо – которому писать было трудно не потому что не умел, а потому что… потому что что.

– Горе, – сказал он. Слово пришло неожиданно, но было точным.

Вика посмотрела на него.

– Да, – сказала она тихо. – Я тоже подумала. Горе мешает словам. Это узнаваемо.

Они стояли перед хроникой и молчали. За этой стеной – мемориал с семнадцатью элементами. Один из семнадцати, возможно, написал последнюю треть. Медленно. Потому что слова давались с трудом. Потому что оставшихся становилось меньше, или потому что слова уже почти не имели смысла, или потому что он думал не о хронике – а о чём-то ещё.

– Мы не знаем их имён, – сказала Вика. Тихо, не обращаясь к нему – просто вслух.

– Нет.

– Но мы знаем что они думали. Не содержание мыслей – но что они вообще думали. Что им было трудно. Что они не уходили сразу. Что кто-то из них считал важным дописать до конца.

Лёша не отвечал. Это не требовало ответа.

– Это немного, – сказала Вика. – Но это что-то.

* * *

Вечером они не разговаривали об установке и не разговаривали о хронике. Они ели, и Лёша смотрел на схему которую вёл, добавляя нижний ярус, и Вика писала в свои записи – что-то личное, он это чувствовал по её почерку и по тому что она не читала вслух.

Потом Лёша убрал схему и достал телефон. Зарядка давно не была проблемой – Ксилар, когда они разобрались как, обеспечивал что-то работающее вместо питания. Несовместимый разъём они обошли через контактный метод, примитивно, но работает.

Он открыл заметки. День пятый. День шестой. Добавил:

*Нижний ярус: установка для направленного излучения, демонтирована намеренно. 7 следов на стене. Фрагмент с другим языком – Ксилар знает этот язык или эти символы. Карта 7 систем на боковой стене – видна только под углом. Хроника: 3 авторских голоса, последний писал с трудом, предположительно горе.*

*Вывод рабочий: они отправили 7 сигналов по 7 адресам, потом убрали установку. Карта и фрагмент – для следующих. Нас.*

*Вопрос: кому отправили. Ксилар – один из адресатов? Или Ксилар – это и есть ответ, который они получили.*

Он смотрел на последнюю строку.

Или Ксилар – это и есть ответ.

Это была мысль которую он не додумал до конца – потому что конец был там, куда он пока не мог добраться. Позже. Когда будет больше данных.

Вика отложила записи. Смотрела в иллюминатор.

– Завтра последний раз туда? – спросила она.

– Да. Проверю установку ещё раз, сфотографирую – насколько могу. И боковые помещения – там мы не всё посмотрели.

– А потом.

– А потом – сигнал, который слышал Ксилар. Два дня назад паттерн пульсировал – ты помнишь?

– Помню. Ты думаешь это было снаружи.

– Да. Что-то из системы или из соседней. Слабое, ритмичное.

– И ты хочешь к нему.

– Я хочу понять что это. Это может быть автоматическое – что-то что работает само. Или нет.

Вика смотрела в иллюминатор.

– Нам нужно было оставаться здесь дольше, – сказала она. – Не потому что нам ещё что-то нужно от станции. Просто… ещё немного.

Лёша понял что она имеет в виду. Не рабочее, не исследовательское – другое. То же что он чувствовал у мемориала: необходимость присутствия. Пробыть достаточно.

– Ещё один день, – сказал он.

– Да. Один.

* * *

Лёша лежал и смотрел в потолок.

Схема станции в голове – полная теперь, три уровня. Установка, демонтированная. Семь следов. Карта под углом. Фрагмент с другим языком. Хроника с тремя голосами.

Ксилар который знает символы фрагмента.

Это был факт который он не мог оставить необработанным – Ксилар знает. Ксилар знал до того как они пришли на эту станцию. Знал до того как они нашли фрагмент. Корабль хранил в себе что-то, что связывало его с этим местом, с этой историей, с этими символами.

Какой он был давно. До одиночества, до долгого ожидания, до Земли – какой он был когда все семь систем были живы и установка на этой станции отправляла сигналы?

Один из адресатов. Один из тех семи.

Они прислали ему что-то важное. И он хранил это – через катастрофу, через долгое молчание, через всё. И когда нашёл Землю и взял двух конкретных людей – принёс их сюда первым делом. Показал.

Лёша закрыл глаза.

*Ты ждал кого-то кто поймёт*, – подумал он, обращаясь к кораблю – или к тому что занимало место корабля в его мышлении. – *Долго ждал.*

Гудение вентиляции – восемнадцать секунд. Ровно.

Ответ был тишиной. Но тишина была особой – не пустой. Присутствующей.

Лёша заснул.

## ГЛАВА 6. СИГНАЛ

Последний день на станции прошёл тихо.

Лёша осмотрел установку ещё раз – методично, квадрат за квадратом, записывая то что не записал в первый раз. Размеры гнёзд под снятые компоненты, характер крепёжных следов, угол наклона радиальных элементов. Информация без немедленного применения – но он давно знал что именно такие данные нужны потом, когда появляется контекст в который они вписываются.

Вика дошла до всех боковых помещений. Большинство оказались пустыми или почти – не в смысле разграбленными, а в смысле изначально функциональными, без признаков долгого обитания. Хранение, технические проходы, одно помещение которое могло быть чем-то вроде точки наблюдения – маленький иллюминатор, направленный в противоположную от станции сторону, к звёздам. Кто-то смотрел оттуда. Долго: материал рядом с иллюминатором был немного стёрт, как бывает когда к нему прикасаются часто.

Она рассказала Лёше при возвращении. Он спросил: в какую сторону направлен иллюминатор. Она показала по памяти. Он мысленно наложил на карту семи систем. Не совпало ни с одной точкой точно, но была близко к одной из них – второй от центра.

– Кто-то смотрел туда, – сказал он.

– Да.

– Регулярно. Долго.

– Да.

– Ждал чего-то.

– Или кого-то.

Они стояли в шлюзе станции перед финальным выходом в открытый космос. Лёша смотрел назад – в тёмный коридор который вёл вглубь станции, к пандусу вниз, к хронике, к мемориалу. Вика смотрела вперёд – на звёзды за обшивкой.

– Прощай, – сказала она. Не громко, не в сторону станции специально – просто вслух.

Лёша ничего не сказал. Но подождал секунду дольше чем нужно, прежде чем открыть шлюз.

* * *

На Ксиларе – привычный синий свет, привычная температура. Паттерн в Зале горел ровно. Лёша смотрел на него некоторое время – просто смотрел, ни о чём конкретно не думая, что было для него редкостью.

Потом заметил.

Паттерн не был совсем ровным. Одна из нитей – не та что горела ярче с момента находки предмета, другая, дальняя от центра – пульсировала. Слабо, медленно, почти на грани видимого. Лёша смотрел на неё и считал: промежуток между импульсами был около двенадцати секунд. Равномерный.

– Вика.

Она вошла из смежного отсека. Увидела сама, не дожидаясь объяснений – остановилась и смотрела.

– Это новое? – спросила она.

– Да. Раньше этой пульсации не было.

– Или мы не замечали.

– Я замечаю паттерн каждый раз как вхожу в Зал. – Он не сказал это как упрёк, просто как факт. – Это началось сейчас. Или пока мы были на станции.

Она подошла ближе, смотрела на нить. Двенадцать секунд. Двенадцать секунд. Ровно.

– Ритмично, – сказала она.

– Да.

– Это не случайный шум.

– Нет. У случайного шума нет такой регулярности. – Он уже думал быстро, перебирал. – Это либо Ксилар сам что-то показывает нам. Либо он получает сигнал снаружи и паттерн отражает его. Либо – это оба варианта одновременно: снаружи приходит что-то, и он транслирует нам.

– Ты думаешь снаружи.

– Я думаю – вероятно снаружи.

Вика смотрела на пульсирующую нить.

– Двенадцать секунд, – сказала она. – Это очень конкретно.

– Да. Не случайное число. Двенадцать – это делится на два, три, четыре, шесть. Базовый числовой элемент многих систем счёта. Если кто-то выбирал период сигнала намеренно – двенадцать было бы логичным выбором. Узнаваемым.

– Как маяк.

– Как маяк.

Они стояли и смотрели. Нить пульсировала – двенадцать секунд, двенадцать секунд, ровно и терпеливо, как что-то что делает это давно и готово делать ещё долго.

* * *

Лёша провёл у Панели три часа.

Не потому что нужно было три часа – потому что не получалось быстро, и он не привык уходить пока не получилось.

Он пытался понять сигнал. Не через Ксилара как посредника, а напрямую – через математику. Если сигнал снаружи и Ксилар его принимает, то он должен иметь физическую природу которую можно описать. Период двенадцать секунд – это характеристика. Что ещё есть у сигнала?

Он касался Панели и думал очень конкретно: покажи мне что ты слышишь. Не образ, не ощущение – структуру.

Ксилар реагировал – паттерн менялся, температура чуть колебалась – но не так как Лёша хотел. Корабль давал ему что-то, но это что-то не было ответом на заданный вопрос. Это было… иным. Как когда спрашиваешь человека о конкретном факте, а он начинает рассказывать историю.

На втором часу Лёша изменил подход. Перестал спрашивать – начал слушать. Убрал из головы конкретную задачу, просто держал руку на Панели и ждал.

Ксилар изменился – немного, но заметно. Вибрация в Панели стала чуть другой по характеру. Не сильнее – тоньше. Как будто корабль переходил в другой режим, в котором можно было говорить без упрощения.

Лёша держал руку и слушал.

Сигнал был ритмичным – он это уже знал. Но через Панель он почувствовал кое-что ещё: сигнал был не однотонным. Внутри двенадцатисекундного периода было что-то – не просто импульс, а структура. Короткий и длинный. Пауза. Снова короткий. Снова пауза.

Он убрал руку и сел на пол прямо там, у Панели. Взял блокнот.

Записал: – . . – . – . . .

Примерно так. Приблизительно – он не был уверен в точности, Ксилар переводил в ощущение, а ощущение сложно оцифровать. Но общая структура была.

Он смотрел на запись.

Это не был случайный набор. Три элемента – короткий, длинный, пауза – в определённом порядке. Это был язык. Или начало языка. Синтаксис без словаря.

* * *

Вика нашла его там же – на полу у Панели, с блокнотом. Она принесла еду – уже понимала когда он теряет счёт времени.

– Три часа, – сказала она.

– Знаю.

– Нашёл что-то?

Он протянул блокнот. Она взяла, смотрела.

– Это структура сигнала?

– Приблизительно. Через Ксилар, поэтому с погрешностью. Но да.

– Три элемента, – сказала она. Она уже смотрела иначе – не как на физические данные, а как на текст. – Короткий, длинный, пауза.

– Да.

– Это не случайно.

– Нет. Трёхэлементная система – минимальная для передачи информации. Если у тебя два элемента, ты можешь передавать двоичный код. Если три – у тебя появляется разделитель, синтаксическая структура. Сообщение становится не просто последовательностью, а чем-то с внутренней организацией.

– Это язык.

– Или прото-язык. Основа языка. – Лёша смотрел на запись. – Это не автоматический маяк. Автоматический маяк не нуждается в синтаксисе – ему достаточно простого повторяющегося сигнала чтобы сказать: я здесь. Это сложнее. Это говорит что-то конкретное.

– Что именно.

– Не знаю. Я слышу структуру, не содержание. – Он помолчал. – Но если это структура – значит есть кто-то кто ожидает что получатель сможет её прочитать.

Вика взяла карандаш – или что было у неё аналогом карандаша – и скопировала запись в свой блокнот. Смотрела.

– Я хочу послушать сама, – сказала она.

– Через Панель?

– Да.

– Ксилар не всем одинаково… – он подбирал слово. – Открывается.

– Я знаю. Но попробую.

Она подошла к Панели. Положила руку – не так как он, у него рука ложилась плоско, всей ладонью; у неё – кончиками пальцев, чуть иначе.

Лёша наблюдал. Паттерн в Зале изменился – немного, по-другому чем когда он касался Панели. Не хуже и не лучше – другое взаимодействие. Ксилар и Вика разговаривали на другом диалекте.

Она держала руку долго – минут пять. Потом убрала.

– Это ритм, – сказала она.

– Да.

– Не как математика. Как музыка. Как стихотворение. – Она смотрела на паттерн. – У этого есть… намерение. Кто-то хотел чтобы это было услышано.

– Откуда ты знаешь.

– Не знаю как объяснить. Автоматические вещи – часы, механизмы – они равнодушны к тому услышат их или нет. Это – нет. Это ждёт.

Лёша смотрел на неё.

– Значит это живое, – сказал он.

– Или было живым когда создавалось.

Разница между этими двумя вещами была большой. Он не стал её сворачивать.

* * *

Вечером они сидели в Зале и Вика записывала ритм – не в нотах, у неё не было нотной системы, и та система которая была не подходила для этой задачи. Она придумала свою: короткие и длинные черты, пробелы между ними, паузы как пустые клетки.

– Вот, – сказала она, показывая Лёше.

Он смотрел на её запись. Его – приблизительная, интуитивная. Её – другая по форме, но в ключевых местах совпадала с его. Там где у него было длинное, у неё – длинная черта. Там где у него пауза – у неё пустая клетка.

– Хорошо, – сказал он.

– Это одно и то же, – сказала она. – Мы слышали одно и то же, просто записали по-разному.

– Это хороший знак для точности.

– И для того что Ксилар передаёт одинаково разным получателям. Он не адаптирует – он транслирует.

Лёша смотрел на обе записи рядом.

– Нам нужно найти источник, – сказал он.

– Прыгнуть.

– Да.

Вика откинулась.

– Куда прыгать. Мы не знаем откуда идёт сигнал.

– Знаем приблизительно. Паттерн – вот эта нить, – он указал вверх, на пульсирующую нить в потолке Зала. – Она расположена в определённом месте схемы. Если схема – карта семи систем, то источник сигнала должен быть в одной из них. Скорее всего – второй, которую мы ещё не посещали.

– Ты можешь рассчитать куда прыгнуть.

– Не точно. Приблизительно. Первый прыжок – в сторону. Потом корректировка.

– Несколько прыжков.

– Возможно.

Вика молчала.

– Ты думаешь об этом иначе чем я, – сказал Лёша. Он уже умел это различать – когда она была с ним и когда думала в другую сторону.

– Да.

– Скажи.

Она смотрела на паттерн – на пульсирующую нить.

– Мы не знаем кто или что посылает этот сигнал, – сказала она. – Мы слышим что это не автоматика – что в этом есть намерение. Но намерение бывает разным. – Пауза. – Знаешь историю про маяки на скалах. На Земле, давно – некоторые разбойники зажигали огни чтобы корабли шли к ним и разбивались. Маяк с намерением – не обязательно добрый маяк.

Лёша думал об этом.

– Это называется ложный огонь.

– Да. И я не говорю что здесь именно это. Я говорю что мы не знаем.

– Верно.

– А ты хочешь прыгнуть потому что интересно.

– Потому что это второй из семи адресов, – сказал он. – И потому что сигнал новый – его не было когда мы прилетели сюда. Он появился пока мы исследовали станцию. Это может быть совпадение. Может не быть.

– Может быть наш приезд его спровоцировал.

– Да.

– Тогда источник знает что мы здесь.

– Возможно.

– Это меняет картину.

– Меняет.

Они смотрели друг на друга. Вика первая отвела взгляд – не потому что согласилась, а потому что думала дальше.

– Значит если мы не прыгнем – источник всё равно знает что мы здесь, – сказала она медленно. – Наше молчание тоже информация.

– Да.

– Тогда нет варианта который не является выбором.

– Нет.

Долгое молчание. Паттерн пульсировал – двенадцать секунд, ровно. Нить в потолке Зала светилась и гасла, светилась и гасла, терпеливо и без давления.

– Мне нужно подумать, – сказала Вика.

– Хорошо.

– Не сегодня.

– Хорошо.

Это не было его ответом – это было принятием её ответа. Разница была, и он её понимал.

* * *

На следующий день Лёша ждал.

Он не торопил – не потому что не хотел поскорее разобраться с сигналом, а потому что понимал: Вика думала не медленно. Она думала тщательно, и её тщательность была частью того что делало их пару работающей. Его скорость и её основательность.

Он занялся фрагментом – тем, с другим языком, найденным в нижнем ярусе. Положил его перед собой и занялся тем что умел: структурным анализом без содержания.

Семь групп символов. Длины: три, пять, три, четыре, три, шесть, три. Три встречается четыре раза – базовый элемент. Пять, четыре, шесть – более сложные структуры. Если группы – это «слова», то короткие слова появляются чаще длинных, что типично для большинства языков: служебные слова, артикли, предлоги, частицы – короткие и частотные.

Он записывал наблюдения. Не пытался расшифровать – только описывал структуру.

Потом, в какой-то момент, заметил кое-что.

Сравнил свою запись ритма сигнала с распределением длин в фрагменте.

Группа три – короткий импульс в ритме.Группа пять – более сложная структура.Пауза – пустая клетка.

Он не был уверен. Очень неуверен – это могло быть случайным совпадением, его разум искал паттерны там где их нет, это стандартная ловушка. Он записал: *возможное совпадение структуры фрагмента и ритма сигнала. Вероятность случайного – высокая. Проверить при наличии большего объёма данных.*

Но если не случайное – то сигнал и фрагмент были написаны на одном языке. Или одной системой.

Тем кто оставил фрагмент под прибором в нижнем ярусе.

* * *

Вика пришла к нему ближе к вечеру. Она не говорила где была и что делала – иногда она исчезала в другую часть корабля и это было её пространство, он не спрашивал.

Она села напротив.

– Я думала о маяке, – сказала она.

– И?

– Ложный огонь зажигают для кораблей которые везут что-то ценное. Ради груза, ради добычи. – Пауза. – Что у нас есть ценного.

Лёша смотрел на неё.

– Ксилар, – сказал он.

– Да. Ксилар – работающий корабль с рабочим двигателем. В галактике где всё мертво – это очень ценно.

– Ты думаешь кто-то хочет корабль.

– Я думаю это возможно. – Она держала ровный тон – не тревожный, аналитический. – Но есть контраргумент. Если кто-то хотел заманить Ксилар – сигнал должен был появиться до того как мы прилетели. Или сразу как мы прилетели. А он появился после нескольких дней. Как будто источник наблюдал за нами – убеждался в чём-то – и только потом подал знак.

– Убеждался что мы именно те.

– Да. Или что мы вообще – мы. Что мы не что-то другое.

– Что он мог видеть с расстояния.

– Наши выходы на станцию. Наше поведение там. – Она смотрела на паттерн. – Мы изучали, а не разрушали. Мы забирали только маленькие предметы. Мы провели время у мемориала.

– Ты думаешь источник за нами наблюдал.

– Я думаю это возможно. И если это так – то сигнал это не ловушка. Это приглашение. Осторожное, проверочное. Тому кто ведёт себя правильно.

Лёша думал.

– Это убедительно, – сказал он.

– Но не доказуемо.

– Нет.

– Ничего здесь не доказуемо. Мы всегда действуем с неполными данными.

– Тогда вопрос не «знаем ли мы» а «готовы ли мы».

– Да.

Она смотрела на него прямо.

– Я готова, – сказала она. – Но с условием.

– Каким.

– Мы не торопимся. Первый прыжок – небольшой. Смотрим что вокруг. Если что-то не так – уходим немедленно, без обсуждения.

– Согласен.

– И Ксилар – он должен быть готов. Если корабль не хочет прыгать – мы не прыгаем.

Лёша посмотрел на Панель. Потом на паттерн – на пульсирующую нить.

– Он хочет, – сказал Лёша. – Он сам показывает нам этот сигнал.

– Тогда договорились.

* * *

Лёша подготовился к прыжку как умел – не ритуально, а математически. Он провёл час с блокнотом, выстраивая вектор. Данные были неточными: расположение нити в паттерне давало направление, но не расстояние. Карта на стене станции давала относительное расположение систем, но без масштаба. Он работал с приблизительными числами – допуск плюс-минус значительный.

Это означало что первый прыжок мог привести их куда угодно в широком конусе. Не в случайную точку – в правильном направлении, но с большой неточностью по дальности. Нужно будет корректировать.

Он объяснил это Вике. Она слушала без вопросов – она уже понимала механику достаточно чтобы не переспрашивать детали, только суть.

– Значит несколько прыжков, – сказала она.

– Скорее всего.

– Ксилар не возражает?

– Не похоже.

Они встали у Панели. Привычный ритуал который успел стать привычным за несколько прыжков: он кладёт руку, держит вектор в голове – не точку назначения, а направление и примерное расстояние. Потом она кладёт руку сверху – не потому что механически нужна её рука, а потому что Ксилар читает их обоих. Её решение замыкает намерение.

Лёша думал о направлении. Второй вектор от центра схемы, угол такой-то, расстояние – приблизительно.

Вика положила руку.

Пауза – та секунда когда корабль проверяет. Лёша давно научился её чувствовать: не тишина, а внимательность. Ксилар читал их и решал.

Прыжок.

* * *

Первый прыжок вышел коротким.

Они оказались в точке которая мало отличалась от исходной – те же звёзды в иллюминаторе, та же тёмная пустота. Только станция исчезла из вида – они ушли достаточно далеко чтобы она не была видна.

Паттерн в Зале: пульсирующая нить стала ярче. Направление уточнилось – значит они двигались правильно, просто не долетели.

– Ещё, – сказал Лёша.

Вика кивнула.

Второй прыжок. Потом третий. После третьего – нить в паттерне пульсировала совсем ярко, почти как та первая, усиленная предметом. Это было хорошим знаком – они близко.

Иллюминатор после третьего прыжка показал другое.

Не просто другое расположение звёзд – другую систему. Одна звезда, красноватая, крупнее солнца по видимому размеру. И в системе – что-то. Не станция, не обломки. Что-то организованное, тёмное, с едва заметными огнями по периметру.

Большой объект.

– Вижу, – сказала Вика тихо.

– Да.

Они оба смотрели в иллюминатор, не двигаясь.

Паттерн в Зале изменился. Не постепенно – резко: все семь нитей вспыхнули одновременно, ярко, на долю секунды – и погасли до нормы. Только пульсирующая осталась такой же активной. Температура зала упала – незначительно, но Лёша почувствовал.

– Он его знает, – сказал Лёша.

Вика смотрела на иллюминатор.

– Или боится.

– Или то и другое.

Большой объект висел в нескольких тысячах километров от них – неподвижный, с тёмными боками и слабыми огнями по краю. Не маяк – не было направленного света. Просто огни, как бывает у чего-то что работает, что поддерживает какое-то минимальное состояние активности.

Лёша измерял взглядом – приблизительно, грубо. Объект был значительно крупнее Ксилара. В несколько раз. Не гигантский – но большой.

– Это корабль, – сказал он.

– Ты уверен?

– Нет. Но форма – не станционная. Станции строятся иначе. Это что-то что должно двигаться. Или двигалось когда-то.

Вика отошла от иллюминатора.

– Ксилар, – сказала она – не к Панели, просто в пространство зала, как говорят когда хотят чтобы кто-то близкий услышал. – Ты знаешь что это.

Паттерн не изменился. Пульсирующая нить – двенадцать секунд, двенадцать секунд.

– Он не отвечает, – сказал Лёша.

– Или отвечает, просто мы не слышим.

Они смотрели на паттерн. Двенадцать секунд. Нить горела и гасла – теперь Лёша понимал что это не просто отражение внешнего сигнала. Это Ксилар говорил им: это то, откуда идёт сигнал. Я нашёл. Смотрите.

– Нам нужно подойти ближе, – сказал Лёша.

– Не сегодня.

Он посмотрел на неё.

– Мы договорились, – напомнила она. – Первый прыжок – смотрим. Ничего больше. Сегодня мы смотрим.

Он хотел возразить – и не возразил. Потому что она была права. Потому что большой объект с тёмными боками и огнями, рядом с которым Ксилар вспыхнул и испугался – или узнал, или то и другое – заслуживал паузы.

– Хорошо, – сказал он.

Они оба сели на пол у иллюминатора. Смотрели.

Объект не двигался. Огни горели ровно. Сигнал продолжал пульсировать.

– Как ты думаешь он нас видит, – сказала Вика.

– Скорее всего да. Если у него есть сенсоры – а они должны быть – он нас увидел как только мы появились в системе.

– Почему он не движется.

– Не знаю. Может не может. Может не хочет. Может ждёт.

– Ждёт что мы сделаем первый шаг.

– Возможно. Мы пришли по его сигналу. Это само по себе ответ. Он теперь ждёт следующего.

Вика смотрела в иллюминатор.

– Мне интересно что было сначала, – сказала она. – Они знали друг друга, Ксилар и этот корабль. Ты сказал – он знает. Они были вместе когда-то?

– Паттерн вспыхнул как при узнавании. Не как при опасности – при опасности Ксилар, я думаю, повёл бы себя иначе. Скорее как когда встречаешь кого-то после долгого отсутствия и не знаешь ещё как изменился человек.

– Старый знакомый.

– Да. Или старый коллега.

– Или старый враг.

Лёша не ответил. Это тоже было возможно.

* * *

Они спали у иллюминатора – точнее, Вика уснула там, а Лёша лежал с открытыми глазами и смотрел на тёмный борт большого корабля.

Огни по периметру горели ровно. Ничего не менялось.

В какой-то момент он заметил: сигнал прекратился. Нить в паттерне – та что пульсировала – успокоилась. Горела ровно, без импульсов.

Он смотрел на неё.

Сигнал работал пока они не появились в системе. Когда они появились – прекратился. Как маяк который выключают когда корабль вошёл в гавань.

– Мы дошли, – подумал он вслух, тихо, чтобы не разбудить Вику.

Корабль в иллюминаторе молчал и светился своими огнями.

Лёша закрыл глаза.

Пространство между ним и большим кораблём было несколько тысяч километров – далеко по человеческим меркам, близко по космическим. Там было что-то. Или кто-то – это уже не казалось невозможным.

Завтра они подойдут ближе.

Он думал об этом и о том что Ксилар перестал бояться – или перестал быть осторожным. Паттерн был спокойным. Корабль находился в состоянии готовности, не тревоги.

Может быть он тоже ждал этой встречи. Долго.

Лёша заснул раньше чем ожидал – прямо здесь, на полу у иллюминатора, с видом на тёмный борт корабля в чужой системе под красной звездой.

Ему снилась Россия – не конкретный город, не конкретное место. Просто что-то в воздухе что бывает только там: запах осени, холодный и чистый, и ощущение что земля под ногами твёрдая, настоящая, знакомая.

Он проснулся и долго не мог понять где находится.

Потом понял. Огни большого корабля горели по-прежнему. Сигнал молчал.

Вика спала, и дыхание у неё было ровным.

Лёша встал, прошёл к Панели, положил руку.

– Завтра, – сказал он. Вслух, негромко. – Мы подойдём завтра.

Паттерн горел ровно. Температура зала была обычной. Никакого ответа – или ответ именно в этом: ровный паттерн, обычная температура. Всё нормально. Можно спать.

Лёша вернулся к иллюминатору и лёг.

И заснул снова – на этот раз без снов.

* * *

Утро пришло – условное, корабельное – и принесло с собой то же что приносило каждое утро: синий свет, гул вентиляции, запах еды из контейнеров которые Вика уже открывала.

Лёша нашёл её у иллюминатора с контейнером в руках и взглядом направленным на большой корабль. Она смотрела на него так же как смотрела на хронику на стене станции – не ища конкретного, а позволяя информации накапливаться.

– Ночью что-нибудь изменилось? – спросила она.

– Сигнал прекратился. Нить успокоилась.

– Я заметила. – Она протянула ему контейнер. – Значит сигнал был для нас. Конкретно для нас – не общий маяк в пространство.

– Или он работает циклически. Послал, получил ответ – получателем считалось появление в системе – выключился.

– Автоматика.

– Да. Или намеренное действие.

– Ты не можешь решить что думать.

– Нет. Мало данных.

Вика посмотрела на него с чем-то похожим на лёгкое веселье – не насмешку, что-то более тёплое.

– Ты всегда так говоришь когда не знаешь, – сказала она.

– Мало данных – это точное описание ситуации.

– Да. Но ты говоришь это с таким облегчением. Как будто «мало данных» лучше чем признать что чего-то не понимаешь.

Лёша думал об этом.

– Может быть, – сказал он. – «Мало данных» означает что понимание возможно позже. «Не понимаю» может означать что не пойму никогда.

– Или что понимание придёт иначе. Не через данные.

– Через что тогда.

– Через опыт. Через разговор. Через время проведённое рядом с чем-то.

Лёша смотрел на большой корабль в иллюминаторе.

– Ты говоришь о нём.

– Да. Мы можем собирать данные сколько угодно – сенсоры, наблюдения, математика. Или мы можем подойти.

– Подойти – это тоже сбор данных.

– Но другого рода. – Она поставила пустой контейнер. – Ты боишься.

– Да.

– Я тоже.

– Ты раньше предлагала осторожность.

– Я и сейчас предлагаю осторожность. Осторожность и трусость – разные вещи. Первое – про скорость и внимательность. Второе – про неподвижность. – Пауза. – Мы достаточно посмотрели с расстояния.

Лёша кивнул.

– Подходим, – сказал он.

* * *

Они готовились к сближению по-разному.

Лёша вернулся к блокноту и провёл ещё час с математикой – не навигационной, другой. Он пытался понять размер объекта точнее, используя угловые размеры в иллюминаторе и оценку расстояния. Получалось грубо – без точных инструментов любая такая оценка имела большую погрешность. Но порядок цифр складывался: объект был около трёхсот метров в длину при ширине около ста двадцати. Примерно. Большой – в четыре раза крупнее Ксилара.

Он думал о том что означал этот размер. Не маленький исследовательский корабль. Что-то рассчитанное на большую команду или долгую автономность. Или на обе вещи.

Вика писала. Он не спрашивал что – она писала каждый день, это было её устройство. Иногда зачитывала кусок вслух, чаще нет. Он давно перестал считать это закрытостью – это было просто её способ обрабатывать происходящее.

Потом она убрала записи.

– Готов? – спросила она.

– Да.

– Скафандры?

– На выход не планируем. Только сближение. Если что-то потребует выхода – оденем.

– Хорошо.

Они встали у Панели. Лёша держал в голове вектор: к объекту, медленно, без резких движений. Ксилар умел двигаться медленно – он это знал по маневрированию у станции. Задача была передать именно это намерение: приближаться, но без угрозы.

Вика положила руку.

Ксилар пришёл в движение.

* * *

Сближение заняло около двадцати минут.

Ксилар двигался медленно – Лёша чувствовал это не по ускорению, которого не было, а по тому как менялся вид в иллюминаторе. Большой корабль рос. Сначала он был просто тёмным пятном с огнями по краю, потом обрёл форму – и форма оказалась неожиданной.

Лёша ожидал чего-то похожего на Ксилар – вытянутого, функционального, с логичной компоновкой. Большой корабль был другим. Он был… составным. Как будто строился из нескольких частей разной формы, соединённых не для симметрии, а для функции. Один модуль был почти сферическим, другой – цилиндрическим, третий – плоским и широким как платформа. Соединения между ними были массивными, очевидно рассчитанными на нагрузку.

– Это строилось постепенно, – сказал Лёша. – Не сразу. Первоначальная часть – вот это, центральное. Остальное добавлялось.

– Как наращивали возможности, – сказала Вика.

– Да. Или как подстраивались под задачу которая менялась.

Они приближались. При определённой дистанции Лёша увидел детали которых не замечал издалека: поверхность большого корабля была неоднородной. В некоторых местах – повреждения. Не катастрофические, не разрушительные – следы от чего-то, небольшие деформации, пятна похожие на те что они видели на стене нижнего яруса станции.

– Следы воздействия, – сказал он.

– Вижу.

– По всей видимости – давно. Материал уже стабилизировался.

– Они во что-то попали. Или в них попали.

– Или что-то произошло изнутри.

Ксилар остановился – сам, без команды – на расстоянии которое Лёша оценил как около ста метров. Достаточно близко чтобы видеть детали, достаточно далеко чтобы реагировать если что-то пойдёт не так.

Паттерн в Зале был спокойным. Ровным.

– Он не боится, – сказал Лёша.

– Или принял решение не бояться.

– Это разные вещи?

– Иногда.

Они смотрели на большой корабль со ста метров. Он молчал – не посылал сигналов, не двигался, не реагировал видимым образом на их приближение. Просто висел, и его огни горели по периметру, и его составные части были неподвижны.

– Он нас видит, – сказала Вика. Не вопрос.

– Да. Мы в зоне любых разумных сенсоров. Он видит нас с того момента как мы появились в системе.

– И не двигается.

– Нет.

– Почему.

Лёша смотрел на большой корабль.

– Может быть не может. – Он медленно перебирал. – Может быть двигатель не работает. Может быть ждёт – как мы вчера ждали, прежде чем сближаться. Может быть… – он остановился.

– Что.

– Может быть он понимает что большой. Что для нас он выглядит угрожающим просто по размеру. И намеренно остаётся неподвижным чтобы показать – я не нападаю.

Вика смотрела на него.

– Ты приписываешь ему намерение.

– Да. Это ненаучно.

– Или адекватно ситуации, – сказала она. – Иногда намерение – это единственное объяснение которое работает.

* * *

Лёша провёл у иллюминатора несколько часов подряд – наблюдал, зарисовывал в блокноте форму объекта, отмечал расположение огней, характер повреждений на корпусе, конфигурацию стыковочных или стыковочно-подобных узлов на одном из видимых бортов.

Там были – что-то вроде шлюзов. Два, видимых с этой позиции. Один выглядел нерабочим – деформирован, заблокирован. Второй – другой.

– Шлюз, – сказал Лёша, показывая Вике.

Она смотрела.

– Рабочий вид?

– Наружно – да. Не деформирован. – Пауза. – Но мы не знаем что внутри.

– Но если мы когда-нибудь захотим войти…

– Да. Вот туда.

Вика кивнула и записала.

Они не говорили о входе как о плане на сегодня – молчаливо понимали что сегодня только наблюдение. Завтра – решение о следующем шаге. Это был их ритм уже: не торопиться туда, отдавать каждому дню то что ему принадлежит.

Лёша смотрел на большой корабль и думал о том что где-то в нём – или нигде в нём – была информация. О том что произошло с галактикой. О том кто здесь жил. О том откуда шёл сигнал.

Или в нём никого не было и сигнал был автоматическим, и за тёмными бортами – только тишина и пустые помещения.

Оба варианта были возможны.

– Ты думаешь там кто-то есть, – сказала Вика. Она иногда читала его молчание с хорошей точностью.

– Не знаю. Хочу думать что нет – это проще. Если там никого нет – это просто ещё одно место для изучения. Если есть…

– Если есть – всё сложнее.

– Да.

– Ты не хочешь встречи.

– Хочу. Просто… – он подбирал слово. – Встреча с чужим разумом это не то что можно подготовить. Нельзя прийти готовым. Можно только прийти.

– Это верно для любой важной встречи.

Лёша посмотрел на неё.

– Ты была готова к нашей встрече?

– Нет, – сказала она без паузы.

– И?

– И ничего. Пришлось подстраиваться на ходу. – Небольшая пауза. – Но это оказалось не так плохо как могло бы.

Это было что-то личное – по меркам Вики, которая редко говорила что-то личное вот так, напрямую. Лёша принял это как было сказано – без разворачивания, без уточнения.

– Да, – согласился он. – Не так плохо.

* * *

Вечер прошёл тихо.

Вика читала свои старые записи – перечитывала то что написала с первого дня. Лёша наблюдал за ней краем глаза и думал о том что для журналиста записи – это не просто информация. Это способ оставаться собой. Когда вокруг всё незнакомое – свои слова напоминают кто ты.

Он тоже перечитал свои заметки в телефоне. День первый, день второй – короткие, фактические. Потом постепенно длиннее. Потом – с вопросами которые он не мог ответить.

День шестой или седьмой: *Ксилар живой. Не в метафорическом смысле – в смысле что у него есть что-то похожее на внутреннюю жизнь. Интересы, предпочтения, что-то вроде настроения. Это меняет всё – нельзя относиться к кораблю как к инструменту. Он партнёр. Или он нас считает своими партнёрами. Разницы нет.*

Он посмотрел на паттерн. Спокойный, ровный – восемь нитей, теперь без пульсации, одна чуть ярче.

– Ксилар, – сказал он.

Вика подняла взгляд от своих записей.

– Ты знаешь этот корабль, – продолжал Лёша. – Я не спрашиваю подтверждения. Я знаю что знаешь – я видел как ты вспыхнул. – Пауза. – Расскажи когда будешь готов.

Паттерн не изменился.

– Или не рассказывай, – добавил он. – Но знай что мы слушаем.

Вика смотрела на него – не с иронией, внимательно.

– Ты разговариваешь с ним иначе, – сказала она.

– Как?

– Раньше ты задавал вопросы. Пытался получить данные. Сейчас ты просто… говоришь. Как с человеком в комнате.

Лёша думал об этом.

– Наверное потому что он и есть человек в комнате. Или что-то достаточно похожее чтобы с ним так говорить.

– Да, – сказала Вика. – Я тоже начала так думать.

* * *

Ночью – снова у иллюминатора, снова с видом на большой корабль – Лёша лежал и думал о сигнале.

Три элемента. Короткий, длинный, пауза. Синтаксис без словаря.

Он думал: что если сигнал – это не сообщение. Что если это вопрос. Один вопрос, повторяющийся снова и снова: есть кто-нибудь. Простейший вопрос который только можно задать в пустоту.

И они ответили – появились в системе. Это тоже был ответ. Самый простой: да, есть.

Тогда следующий шаг – их. Войти в контакт. Не просто присутствовать в системе – сделать что-то что говорит: мы слышали вопрос, мы отвечаем, мы готовы к разговору.

Как.

Он думал долго. Потом встал, подошёл к Панели. Положил руку.

– Вот что, – сказал он Ксилару негромко. – Ты знаешь этот корабль. Ты знаешь был ли там кто-то. Ты знаешь безопасно ли подойти. – Пауза. – Завтра утром – мы попробуем подать знак. Что-то простое. Что-то что скажет: мы здесь, мы слышим, мы не угрожаем. Ты поможешь?

Паттерн не изменился – секунду. Потом одна нить, совсем другая от обычно активных, едва заметно пульсировала один раз. Только один.

Лёша убрал руку.

– Хорошо, – сказал он.

Он вернулся к иллюминатору. Большой корабль молчал и светился. Красная звезда системы уже переместилась на несколько градусов – они были на орбите, медленной, широкой.

Лёша закрыл глаза.

Завтра они подадут знак.

А потом будет то что будет – и это невозможно знать заранее, и это было правильно. Нельзя прийти готовым. Можно только прийти.

Он слышал ровное дыхание Вики рядом. Восемнадцать секунд вентиляции. Тихий живой гул Ксилара под полом – или над потолком, он никогда не мог точно определить откуда идёт этот звук. Может быть отовсюду сразу.

Лёша заснул.

## ГЛАВА 7. ТЕ, КТО ЗНАЛ

Знак подавали утром – и это оказалось проще чем Лёша думал, и одновременно совсем иначе.

Он ожидал что придётся изобретать что-то специальное. Технически, через Ксилар – направленный сигнал, модуляция чего-то, что-то передаваемое в физическом диапазоне. Он даже думал ночью об этом – как структурировать простейшее сообщение, что взять за основу, как убедиться что оно будет прочитано как намеренное а не как шум.

Оказалось что Ксилар уже знал.

Когда утром Лёша подошёл к Панели и положил руку с намерением обсудить знак – корабль ответил немедленно. Не ощущением, не изменением паттерна, а движением: Ксилар начал медленно менять ориентацию в пространстве, разворачиваясь к большому кораблю определённым бортом. Не тем которым обычно смотрел на него – другим.

– Что он делает, – сказала Вика.

– Показывает что-то, – ответил Лёша. – Или говорит что-то. На своём языке.

Разворот занял несколько минут. Когда закончился – паттерн в Зале изменился: все семь нитей стали чуть ярче, на долю, и одна – новая, которую Лёша раньше почти не замечал, восьмая, между двух основных – пульсировала коротко, три раза, и замерла.

Три раза.

– Это ответ, – сказал Лёша.

– На что?

– Не знаю. На наше присутствие здесь. На то что мы пришли по сигналу. На то что он знает этот корабль. На всё вместе.

Они ждали.

Большой корабль, в ста метрах, молчал. Потом – очень медленно, так медленно что Лёша сначала не был уверен что видит это – одна из его огней по периметру изменила частоту. Не погасла и не стала ярче. Изменила ритм мигания.

Три раза. Пауза. Три раза.

– Он отвечает, – сказала Вика тихо.

Лёша не отвечал. Смотрел.

Три – три. Ксилар и большой корабль разговаривали на языке которому не нужен переводчик: просто число, повторённое, подтверждённое. Я слышу тебя. Ты слышишь меня. Мы оба здесь.

Это было не много. Это было достаточно для начала.


* * *

После обмена тройками они провели остаток дня в состоянии которое Лёша определял про себя как деятельное ожидание – что-то происходит, пока непонятно что, нужно быть готовым и одновременно не торопить.

Вика предложила вернуться к хронике.

– К какой хронике, – сказал он. – Мы уже не на станции.

– Я сфотографировала всё что смогла, – она показала ему блокнот и телефон. Она делала снимки хроники с первого дня – методично, участок за участком, с разных расстояний. – Мы не дочитали. Ты сам говорил что нужно перечитать её иначе – не как историю катастрофы, как историю людей которые знали что умирают.

Лёша посмотрел на снимки. Символы – мелкие, сложные, сфотографированные в условиях слабого освещения. Качество было не идеальным, но читаемым – в той мере в которой хроника вообще была читаемой для них.

– Ты думаешь мы ещё не всё видели.

– Я думаю мы видели не всё правильно. – Она убрала телефон. – Там было три голоса. Мы определили это по почерку. Но мы не думали о том что три голоса могут говорить о разном. Один голос – это одна история. Три голоса – это три.

– Три истории.

– Или одна история с тремя точками зрения.

Лёша думал.

– Хронология, – сказал он.

– Да. Если первый голос – это начало катастрофы, второй – середина, третий – конец. Тогда они писали в разное время, и каждый из них видел ситуацию по-другому. Первый ещё надеялся. Второй уже понимал. Третий…

– Третий дописывал потому что должен был.

– Да.

Они сели рядом – на полу у иллюминатора, телефон между ними с открытыми снимками. Лёша смотрел на символы и думал о структуре – о том что поддаётся анализу без перевода. Вика смотрела на то что между символами.


* * *

Первый голос – плотный, привычный к записи – занимал левую часть хроники и начало правой. Лёша считал строки: около двухсот. Регулярные блоки, примерно одинаковой длины. Что-то вроде дневниковых записей – каждый блок отделён от следующего небольшим отступом или специальным символом.

– Это регулярно, – сказал он. – Ежедневно или через день. Одна запись – один период.

– Дневник, – согласилась Вика. – Первый голос вёл дневник. Дисциплинированно, без пропусков.

– Пока мог.

– Да. – Она увеличила снимок на последних записях первого голоса – там, где почерк менялся. – Смотри. Последние блоки первого голоса – они короче. Становятся короче с каждым разом.

– Меньше слов.

– Меньше слов. Первые блоки длинные – может быть по пятьдесят символов в строке, строк десять-двенадцать. Последние – строк пять, символов меньше. Как будто слова становилось труднее находить. Или труднее было думать что писать.

– Или меньше времени.

– Да. Или то и другое.

Лёша смотрел на последний блок первого голоса. Он был очень коротким – три строки. Последняя строка оканчивалась символом которого он раньше не видел в тексте: что-то одиночное, стоящее отдельно. Не слово – скорее знак.

– Вот это, – сказал он, указывая. – Этот символ. Что-то финальное. Точка в другом смысле.

– Он закончил запись намеренно. Не бросил – закончил. – Вика смотрела на знак. – Это могло означать: я передаю. Следующий будет другой.

– Или: я не могу продолжать. Продолжит кто-то.

– Оба варианта одинаково грустны.

– Да.


* * *

Второй голос начинался иначе.

Крупнее, но дисциплинированный – не потерявший структуру, только изменивший масштаб. Лёша обратил внимание: первая запись второго голоса была явно длиннее следующих. Как будто человек – существо – садился с намерением написать много, рассказать всё что накопилось. Потом сокращался, входил в ритм.

– Первая запись второго голоса особенная, – сказал Лёша.

Вика смотрела.

– Да. Как вступление. – Пауза. – Или как объяснение. Почему я пишу, кто я, что здесь происходит.

– Для следующего читателя.

– Может быть. Или для себя. Когда человек начинает дневник после чужого – он иногда объясняет зачем, даже если никто не попросил.

– Это не объяснение для читателя – это объяснение для себя. Почему я продолжаю это.

– Да.

Они смотрели на снимки второго голоса. Он вёл записи – Лёша считал – меньше первого, но достаточно долго. Может быть восемьдесят блоков, может сто. Структура менялась: середина была неровной – некоторые блоки очень короткие, некоторые длинные, как будто периоды молчания чередовались со вспышками когда нужно было записать срочно.

– Что-то происходило во время второго голоса, – сказал Лёша. – Неравномерно. Не одно долгое затихание – что-то случалось, потом пауза, потом снова.

– Снаружи или внутри.

– Не могу сказать. Но это влияло на то что он писал. Или на то что он вообще мог писать.

– Они оставались на станции долго, – сказала Вика. Не вопрос – вывод. – Дольше чем мы думали сначала.

– Несколько месяцев как минимум. Если это дневниковые записи с какой-то регулярностью.

– Что они делали всё это время.

– Ждали. Работали. – Лёша смотрел на снимок. – Вели хронику.

– Это трудно, – сказала Вика. Не аналитически – просто. – Жить долго зная что это конец. Большинство людей не могут. Они либо уходят в какое-то состояние – отрицания, оцепенения – либо… не выдерживают.

– А эти писали.

– Эти писали.

Молчание. За иллюминатором большой корабль висел неподвижно, и его огни горели тем же ритмом что и час назад.


* * *

Третий голос они рассматривали дольше всего.

Лёша увеличивал снимки до предела – качество терялось, символы расплывались, но всё равно было видно главное: другой ритм. Другая рука.

Вика права была раньше: это не просто другой почерк. Это другой человек – или другое существо – с другим отношением к записи. Первый писал профессионально, привычно. Второй – дисциплинированно, с усилием. Третий – с борьбой.

Каждая строка третьего голоса была короткой. Неравномерной. Иногда символ стоял отдельно – не слово, один символ, окружённый пустотой. Как будто одно слово было всем что удалось сказать в тот момент.

– Он не был тем кто обычно писал, – сказал Лёша. – Не привык к записям.

– Нет. – Вика смотрела на снимок. – Но он писал. Каждый день – или примерно каждый день. Не много. Но писал.

– Потому что должен был продолжить.

– Или потому что понял зачем это нужно. Два других объяснили ему своим примером. – Пауза. – Может быть он не понимал раньше. А потом – понял.

– Что понял.

Вика молчала несколько секунд.

– Что это не для себя, – сказала она. – Что когда пишешь зная что тебя уже не будет – ты пишешь не для себя. Ты пишешь для кого-то кто придёт и будет смотреть на эти стены. И очень важно чтобы этот кто-то увидел не только события, но и то что люди – существа – которые здесь жили, были настоящими. Думали, чувствовали, писали до последнего.

Лёша думал об этом.

– Это не летопись, – сказал он медленно. – Это доказательство.

– Да.

– Доказательство что они существовали.

– Да. – Пауза. – Кому-то кто придёт после и будет смотреть.

Они оба молчали. Большой корабль снаружи. Хроника на снимках между ними. Семнадцать имён на стене мемориала которые они никогда не узнают.

Лёша думал: мы пришли. Мы смотрим. Ваше доказательство работает – мы здесь, мы видим что вы были настоящими.

Он не сказал этого вслух. Но почувствовал что это правда.


* * *

Потом Вика замолчала на долгое время – не напряжённо, а ушла в себя. Лёша давал ей это пространство. Он сам думал о своём.

О том что первый голос вёл дневник методично и профессионально и в какой-то момент написал три короткие строки и поставил финальный знак. О том что второй начал с длинного объяснения – может быть обращаясь к следующему, к тому кто придёт после него. О том что третий писал с борьбой, по одному слову иногда, но до конца.

До конца.

Лёша подумал о том что его диссертация лежит в архиве новосибирского университета. Переплетённая, с оценкой, с печатью. Написанная в тот период жизни когда всё было понятно – у него была задача, была математика, было будущее в академической карьере или смежных областях. Мир был определённым. Горизонт был видимым.

Потом Ксилар.

Он думал об этом не впервые – но сейчас, после хроники, это думалось иначе. Те трое тоже не знали что окажутся здесь. Не выбирали это. Катастрофа – и вот они на станции, которая была их рабочим местом, а стала последним местом вообще.

Он попал на другой корабль – в буквальном смысле. Но катастрофа произошла и в его жизни тоже: всё что было привычным и понятным – отрезано. Другая галактика, другая физика, другие законы возможного.

Разница была в том что у него был Ксилар. И была Вика.

У тех троих, может быть, тоже был кто-то – они были вместе, вели хронику по очереди, кто-то смотрел из маленького иллюминатора в сторону второй системы. Это тоже что-то значит. Одиночество убивает быстрее катастрофы. Они не были одни.

– Ты думаешь о них, – сказала Вика. Она смотрела на него.

– Да.

– Я тоже. – Пауза. – Ты думаешь о параллелях.

– Откуда знаешь.

– У тебя такое лицо. Когда ты соединяешь что-то – не только данные, что-то личное – у тебя лицо другое.

Лёша смотрел на неё.

– Какое.

– Не знаю как описать. Более живое, – сказала она просто. – Обычно у тебя лицо человека который думает. Иногда – человека который чувствует. Это второе.

Это было наблюдение которого он не ожидал – точное, сказанное без оценки, просто как факт.

– Ты наблюдательная, – сказал он.

– Это моя работа.

– Журналист.

– Журналист. – Пауза. – Хотя здесь это слово звучит странно. Кому я буду рассказывать.

– Мне.

– Ты уже здесь. Ты сам видишь всё что я вижу.

– Не всё. Ты видишь вещи которые я пропускаю. – Он говорил честно. – Три голоса в хронике – я не заметил. Иллюминатор в боковом помещении, стёртый у края – я прошёл мимо. Намерение в сигнале – ты сказала это первая.

– Ты считаешь семь точек на стене. Ты понимаешь двигатель. Ты читаешь машины.

– Мы дополняем.

– Да, – сказала она. – Мы дополняем.

Короткая пауза. Не неловкая – спокойная.

– Расскажи мне о своей работе, – сказал Лёша. – До всего этого.

Вика посмотрела на него – немного удивлённо, немного оценивающе. Как будто проверяла: это вопрос из вежливости или настоящий.

– Зачем тебе.

– Интересно. – Простой ответ, без украшений. – Мы уже несколько недель вместе. Я знаю как ты работаешь – вижу каждый день. Но не знаю откуда это.

Она думала секунду.

– Хорошо, – сказала она. – Но тогда ты тоже.

– Договорились.


* * *

Вика начала работать в журналистике не сразу – сначала была другая специальность, история, которую она бросила на третьем курсе. Не потому что было неинтересно – потому что история требовала дистанции, а она всегда хотела быть внутри. Журналистика давала это.

Первые несколько лет – репортажи, обычные. Местная жизнь, городские новости. Потом стало понятно что её интересует не что происходит, а почему. Расследования.

– Это другая работа, – сказала она. – Репортёр приходит когда уже что-то случилось. Расследователь приходит когда все думают что ничего не случилось. Или что случившееся – нормально.

– Тебе нравилось это.

– Да. – Пауза. – Нравилась не сама работа – нравился момент когда картина складывается. Когда долго смотришь на отдельные детали и не видишь связи, и потом – раз. Всё вместе.

– Как паттерн.

Она посмотрела на него.

– Да. Именно как паттерн. – Небольшая пауза. – Может поэтому мне здесь… не так как я ожидала.

– Не так как?

– Я думала что буду в постоянном ужасе. Другая галактика, нет возможности вернуться – это должно быть невыносимо. – Она говорила ровно, без надрыва. – А оказывается – нет. Оказывается что мозг который привык работать с неизвестным относится к этому неизвестному как к задаче. Большой, непривычной, но задаче.

– Расследованию.

– Да. Самому большому в моей жизни. – Пауза. – Только здесь некому будет опубликовать.

Это последнее было сказано без горечи – просто как факт. Но Лёша услышал в нём что-то. Не горечь, не сожаление – что-то тоньше. Что-то что называется потерей не потому что больно сейчас, а потому что это часть тебя которой здесь нет применения.

– Ты была хорошим журналистом, – сказал он.

– Не знаю. Мне так говорили.

– Argos – это твоя история.

– Была. До того как стала чем-то больше.

– Теперь больше.

– Да. – Она смотрела в иллюминатор. – Теперь я не журналист который расследует компанию. Я один из участников того что расследовала. Это другое.

– Это честнее, может быть.

– Честнее, – медленно повторила она. – Да. Наверное.


* * *

Потом Вика спросила о нём. Он отвечал короче – он всегда говорил короче о себе, не из скрытности, просто меньше слов казались нужными.

Математика с детства – это правда, без поэзии. Просто так устроен. Числа были очевидными когда слова были сложными. Не то что он не понимал слова – понимал, но они требовали больше усилий, больше неопределённости. Число либо верно либо нет. Это было удобно.

– Это одиноко, – сказала Вика.

– Что?

– Жить в мире где всё должно быть либо верным либо нет. Большинство вещей не такие.

Лёша думал об этом.

– Поэтому, наверное, я и занялся тем чем занялся, – сказал он. – Топология пространства-времени – это область где привычная точность заканчивается. Где математика работает, но даёт ответы которые невозможно представить наглядно. Это было… интересно. Другое.

– Ты искал неопределённость.

– Я искал задачу которая была бы настоящей. – Он подбирал слова, что для него было редкостью. – Большинство задач которые мне давали в университете – у них уже были ответы. Я просто шёл от начала к концу. Скучно. Диссертация была первой вещью где ответа не было – где я должен был найти его сам.

– И нашёл.

– Нашёл что-то. Не полный ответ – начало ответа. – Пауза. – Вот это – здесь, – он кивнул на Ксилар вокруг них, – это тоже задача без ответа. Другого масштаба, но та же природа.

– Тебе хорошо здесь, – сказала Вика. Не с осуждением – просто называла.

– Хорошо – не то слово. Правильно. Ощущение что я на своём месте.

– Это редкое ощущение.

– Да. Я думал что оно будет в академии. Оказалось – здесь.

Вика смотрела на него долго. Потом сказала:

– Я рада что Ксилар взял именно тебя.

Это тоже было прямым – без украшений, без отступлений. Он принял это так же.

– Взаимно, – сказал он.


* * *

К вечеру большой корабль подал ещё один знак.

Это было почти незаметно – Лёша заметил случайно, смотря в иллюминатор без конкретной цели. Один из огней по периметру, не тот что отвечал тройками утром, другой – начал мигать. Медленно, с паузами. Не ритмично как утром – неравномерно.

– Вика, – позвал он.

Она пришла, смотрела.

– Это не тройки, – сказала она.

– Нет. Это что-то другое.

Они наблюдали. Лёша считал – длинные промежутки, короткие мигания, пустые паузы. Записывал. Вика стояла рядом и тоже записывала – своей системой черт и клеток.

Через несколько минут сравнили записи.

– Сложнее, – сказал Лёша.

– Намного. – Вика смотрела на свою запись. – Это не просто подтверждение. Это… сообщение.

– Которое мы не можем прочитать.

– Пока, – сказала она. И это было не оптимизмом – это было рабочим утверждением. У неё был опыт расшифровки сложного. Терпение плюс метод.

– Ксилар, – сказал Лёша, подходя к Панели. – Ты понимаешь что они говорят.

Рука на Панели. Паттерн – и одна нить изменилась. Не пульсировала – просто стала на оттенок светлее и чуть теплее по цвету. Не холодный синий, немного другой.

– Понимает, – сказала Вика за его спиной.

– Да. И что-то чувствует по этому поводу.

– Что именно.

Лёша держал руку на Панели. Пытался слушать – не думать, слушать. Ксилар давал ему что-то, не слова, что-то другое: ощущение которое он не умел описать точно. Что-то похожее на то что чувствуешь когда читаешь старое письмо от человека которого давно не видел. Узнавание и расстояние одновременно.

– Это старый разговор, – сказал он. – Они разговаривали раньше. И сейчас продолжают.

– После долгого перерыва.

– Очень долгого.

Он убрал руку. Смотрел на паттерн.

– Что они говорят друг другу, – сказала Вика. Не вопрос – просто вслух.

– Не знаю, – ответил Лёша. – Но – нам нужно научиться слышать это. Не через Ксилар как переводчика. Сами.

– Как.

– Ты сказала сама – контекст и время. Фрагмент с другим языком. Ритм сигнала. Теперь этот разговор. Всё это – одна система. Если достаточно накопим – начнём видеть структуру.

– Ты думаешь мы сможем.

– Я думаю ты уже начала, – сказал он. – Твои черты и клетки – это не хуже чем моя математика. Это другой способ видеть ту же структуру.

Вика смотрела на свою запись.

– Три элемента, – сказала она медленно. – Короткий, длинный, пауза. Это было в сигнале маяка. И в фрагменте со станции – три группы повторялись. Если в этом новом сообщении тоже три базовых элемента…

– Тогда мы можем начать строить словарь, – закончил Лёша.

– Не словарь. Грамматику. Правила как строятся высказывания. Содержание придёт позже – если придёт.

– Грамматику, – согласился он.

Большой корабль снаружи продолжал мигать. Они оба смотрели и записывали – каждый своим способом, рядом, в тишине которая была рабочей, а не пустой.


* * *

Поздно вечером Лёша перечитал всё что записал за день. Структура сигнала, утренние тройки, новое сообщение, наблюдения по хронике.

Добавил к заметкам в телефоне: *день восьмой или девятый. Большой корабль начал говорить. Пока не слышим содержание – только структуру. Ксилар знает этот разговор. Нам нужно догнать.*

Потом добавил ниже, после паузы: *Вика рассказала о своей работе. Я – о своей. Это было нужно – не для дела, просто нужно. Не знал что скучаю по разговорам не о задаче.*

Он смотрел на эту последнюю строку.

Это было правдой – неожиданной правдой о себе. Он думал что ему достаточно задачи. Оказывается нет. Оказывается нужен ещё кто-то рядом кто видит то же самое иначе – не чтобы проверять данные, а просто чтобы быть.

Вика уже спала. Дыхание ровное, чуть глубже в начале сна.

Большой корабль снаружи стал тише – огни горели ровно, без новых сообщений. Может быть отдыхал. Или ждал. Или делал что-то внутри себя чего не было видно снаружи.

Лёша лежал и думал о хронике. О трёх голосах.

Первый – профессиональный, привычный, до последнего дисциплинированный. Второй – начавший с объяснения, как будто хотел чтобы следующий понял зачем продолжать. Третий – тот кто не умел, но делал, потому что двое до него показали что это важно.

Эстафета.

Лёша думал: а мы – мы тоже часть эстафеты. Не те кто бежит первым, и не те кто финиширует. Где-то в середине. Получили от одних – передадим другим.

Кому.

Он не знал ещё. Но это не значило что нет никого.

Он закрыл глаза.

За иллюминатором – большой корабль, тихий, с ровными огнями. В памяти – хроника на стене, три голоса, финальный знак первого голоса. В телефоне – короткая запись о разговоре который был нужен не для дела.

Гудение Ксилара – ровное, живое, своё.

Лёша заснул.


* * *

Ночью Лёша проснулся от тишины.

Не от звука – от его отсутствия. Что-то прекратилось. Он лежал и слушал, пока не понял что именно: гул Ксилара изменился. Не исчез – стал другим. Более высоким, что ли. Или более частым – он не мог описать это точнее, просто было другое.

Он встал.

Паттерн в Зале изменился тоже. Несильно, но Лёша уже научился видеть малые изменения в паттерне – это как читать лицо человека которого знаешь хорошо: детали которые посторонний не заметит.

Одна нить – та которая пульсировала маяком, успокоившаяся после их прихода в систему – теперь снова двигалась. Но не пульсировала как раньше. Тянулась. Медленно, почти незаметно смещалась в своём месте в схеме.

Лёша смотрел.

Нить тянулась в сторону другой нити – той что горела ярче с момента находки предмета-двух-конусов. Они сближались. Медленно, почти неразличимо. Но определённо.

Он подошёл к Панели, положил руку. Не с вопросом – просто чтобы почувствовать.

Ксилар давал ему что-то сложное. Не тревогу и не радость – что-то многослойное что Лёша назвал бы для себя ожиданием, если бы не понимал что это слово слишком человеческое для того что чувствует корабль. Что-то вроде состояния перед важным событием. Состояние человека который много лет думал что-то и сейчас, может быть, это что-то начнёт происходить.

– Что происходит, – пришла Вика. Он не слышал как она встала – она просто появилась в дверях Зала.

– Паттерн меняется. Медленно, – сказал Лёша. – Две нити сближаются.

Она встала рядом, смотрела.

– Они должны были быть вместе, – сказала она.

– Что?

– Смотри на расположение. Вот это – — она указала на нить которая горела ярче. – Мы думали что она стала активнее когда мы нашли предмет. Но что если это не она стала активнее – что если это та другая нить, маяк, приближается к ней. Они стремятся к одному месту.

Лёша смотрел.

– Почему они были в разных местах.

– Потому что что-то их разделило. – Пауза. – Катастрофа. Все семь точек были связаны. Катастрофа разорвала связи. Они стремятся обратно – но медленно. Очень медленно.

– Исцеление паттерна.

– Да. – Она смотрела на движение нити. – Мы нашли предмет – это что-то дало первой нити. Мы нашли большой корабль – это даёт второй. Каждое место которое мы посещаем – что-то восстанавливается.

Лёша думал об этом долго.

– Это не карта куда нам идти, – сказал он. – Паттерн. Это не просто навигация.

– Нет.

– Это состояние. Ксилар показывает нам состояние семи систем. И как это состояние меняется когда мы приходим в каждую из них.

– Да, – сказала Вика. Спокойно, как говорят когда вещь давно уже почти сложилась, просто нужно было чтобы кто-то произнёс вслух. – Именно так.

Они стояли и смотрели на медленное движение нити в паттерне. Невидимое если смотреть секунду – видимое если смотреть долго.

– Нам нужно быть во всех семи, – сказал Лёша.

– Да.

– Это не быстро.

– Нет. – Пауза. – Это вообще не быстро. Это – долго. Это может быть очень долго.

Они смотрели друг на друга в синем свете Зала. Это был важный момент – не потому что что-то решалось, а потому что оба называли то что уже знали. Это займёт столько времени сколько займёт. Это не экспедиция с датой возвращения. Это что-то другое.

– Ты не против, – сказал Лёша. Не вопрос, скорее проверка – он хотел знать что она думает сейчас, в ночи, без дневной брони.

Вика помолчала.

– Против – не то слово, – сказала она. – Это не выбор которому я могу быть против или за. Это просто то что есть. – Пауза. – Но нет, я не против.

– Хорошо.

– А ты?

Лёша смотрел на паттерн.

– Нет. – Он сказал это просто, без торжества. – Я не против.


* * *

Утром они занялись грамматикой.

Вика разложила все записи – свои черты и клетки из нескольких записанных фрагментов сигналов. Лёша разложил свои – числа, длины, интервалы. Они сидели на полу в Зале и смотрели на это.

– Начнём с того что точно знаем, – сказал Лёша. – Три базовых элемента. Короткий – назовём его А. Длинный – Б. Пауза – В.

– Хорошо.

– Тогда утреннее сообщение – три тройки: ААА. Или А-А-А с паузами между ними, то есть АВАВА. – Он записал. – Как было точно?

Вика смотрела в свои записи.

– Три одиночных. Паузы между ними одинаковые. Пауза после третьего – длиннее. Потом тишина.

– Значит структура: А В А В А [длинная В]. Три А разделённых В, завершающий В длиннее. Это не просто число три – это ритмическая структура. Три элемента с нарастающим финальным разрывом.

– Как утверждение. Не вопрос – заявление. Три. Всё.

– Или приветствие, – сказал Лёша. – В языках у которых есть ритмическое приветствие – оно часто трёхчастное. Трёхкратное повторение с особым завершением.

– Мы ответили тем же.

– Да. Потому что Ксилар знал как ответить.

Вика смотрела на записи.

– Вечернее сообщение – сложнее. Длиннее, неравномерное. – Она провела пальцем по своим чертам. – Вот здесь у меня – несколько Б подряд. Долгая последовательность длинных. Потом В. Потом смешанное – А и Б вместе. Потом снова В.

– Блоки, – сказал Лёша, глядя на своё. – Несколько блоков разделённых паузами. Каждый блок – отдельная единица.

– Как предложения.

– Или как параграфы. Одна мысль – пауза – другая мысль. – Он писал быстро. – Если это верно, то вечернее сообщение состоит из… считаю… четырёх блоков. Три паузы разделителя.

– Четыре предложения. Или четыре утверждения.

– Мы не знаем что в них. Но мы знаем что их четыре.

Вика смотрела на свою и его записи рядом.

– Это работает, – сказала она медленно. – Не как перевод, но как структура. Мы описываем язык не зная что он говорит.

– Лингвистика до словаря. Морфология без семантики.

– Да. – Пауза. – Это медленно.

– Очень. Но это единственный путь который у нас есть.

– Если они не окажутся достаточно… терпеливыми. Чтобы помочь нам понять.

Это была мысль которую Лёша держал отдельно – не разворачивал. Большой корабль мог попробовать объяснить им язык напрямую: показать предмет и сказать его название. Элементарная педагогика первого контакта. Работало ли это с такой разницей в базовой физиологии – неизвестно. Но возможно.

– Может быть они тоже строят нашу грамматику, – сказал он. – Анализируют то что они слышат от нас.

– Что они слышат?

– Речь. Мы разговариваем – они это слышат если у них есть сенсоры. Русский язык, структура предложений, интонация.

Вика смотрела на него.

– Мы разговариваем и не думаем что нас слушают.

– Да.

– Всё что мы говорили с тех пор как вошли в систему…

– Да, – повторил Лёша. – Если они достаточно умны – а похоже что достаточно – они уже имеют запись наших разговоров. И анализируют структуру.

Вика помолчала.

– Тогда они знают что мы от них не скрываемся, – сказала она.

– Да. Мы разговаривали как обычно. Не думали что нас слушают.

– Это хорошо. Или не хорошо?

– Хорошо, – сказал Лёша без колебания. – Если ты честен – это лучшая позиция для разговора.


* * *

Днём большой корабль прислал ещё одно сообщение.

Оно отличалось от вечернего – короче, чище по структуре. Лёша записал и сравнил. Одно из блоков вечернего – и блок в новом сообщении – были идентичны. Один и тот же фрагмент, повторённый.

– Они повторяют, – сказал он Вике.

– Специально?

– Если это случайность – это очень точная случайность. Один и тот же блок из четырёх вечернего – стоит отдельно в новом. Как будто… – он думал. – Как будто они проверяют. Мы это поняли? Мы это запомнили?

– Педагогика, – сказала Вика. – Ты только что говорил об этом.

– Да. – Он смотрел на запись. – Они нас учат. Медленно, осторожно – но учат. Один блок за раз.

– Что означает этот блок.

– Не знаю. Но теперь у нас есть имя для него. – Лёша обозначил его в записях. – Блок Икс. Встречается в нескольких контекстах, повторяется. Это будет базовая единица – когда поймём что означает, поймём многое.

Вика смотрела на записи.

– Это займёт много времени, – сказала она. Не с унынием – с трезвостью.

– Да.

– Но они, кажется, никуда не торопятся.

– Нет. Они ждали – или что-то на этом корабле ждало – очень долго. Наши несколько недель для них, наверное, ничто.

– Тогда и мы не будем торопиться.

Это было правильно. Лёша кивнул.

– Не будем.


* * *

Вечер прошёл тихо.

Лёша систематизировал записи – переписывал в блокнот чисто, со структурой. Три базовых элемента, обозначения. Четыре записанных сообщения. Один повторяющийся блок – блок Икс. Гипотезы о структуре – блоки как предложения, паузы как разделители.

Вика читала что-то из своих старых записей о журналистском расследовании Argos – она сохранила всё в телефоне, и иногда возвращалась. Лёша спросил однажды зачем – она сказала: чтобы не забыть с чего начинался след.

– Здесь написано, – сказала она вдруг, не поднимая взгляда от телефона, – что один из сотрудников Argos которого я пыталась найти – у него не было истории до трёх лет назад. Совсем. Не просто непубличный человек – буквально нет записей. Ни образования, ни работы, ни адреса.

– Ты мне это говорила раньше. Про треть сотрудников.

– Да. Но я перечитала конкретный случай. Этот человек – у него было имя, документы, всё что нужно для работы в компании. Но если проследить назад дальше трёх лет – ничего. Как будто он появился из воздуха.

– Ты думаешь он не был человеком.

Вика подняла взгляд.

– Я раньше не думала так. Это казалось слишком… – она подбирала слово. – Слишком. Но сейчас, здесь – это первый раз когда я думаю: может быть. Может быть не все из них были людьми.

– Что они могли быть.

– Не знаю. Кем-то с Земли – но с другой историей. Или – нет. Кем-то не с Земли.

Лёша смотрел на неё.

– Это меняет всё если верно.

– Да. – Она опустила телефон. – Если кто-то был здесь – до Argos, до трёх лет назад, как мы читали в записях станции – и потом появился на Земле в нужное время, в нужном месте, с нужными знаниями…

– Тогда Argos не просто знал. Argos был создан кем-то кто пришёл оттуда.

– Или – Argos это инструмент. Кто-то использовал его чтобы что-то сделать на Земле. Получить что-то. Подготовить что-то.

– Или кого-то, – сказал Лёша тихо. – Нас.

Они смотрели друг на друга.

– Нас, – повторила Вика. – Тебя и меня. Тебя нашла диссертация – кто читал её? Кто мог передать информацию Ксилару? Меня нашло расследование – кто дал мне первую нить?

– Мы не знаем.

– Нет. Но теперь – правильный вопрос.

За иллюминатором большой корабль висел в темноте, и его огни горели ровно, и ничего снаружи не говорило о том что за этим тёмным бортом есть кто-то кто наблюдал за Землёй задолго до того как Лёша и Вика впервые оказались на Ксиларе.

Может быть там не было никого.

Может быть там был кто-то кто помнил их обоих ещё до их встречи.


* * *

Лёша долго не мог уснуть.

Не из тревоги – из того особого состояния когда слишком много мыслей и все важные, и нельзя просто отложить их до утра потому что они не отложатся.

Он думал о хронике. О трёх голосах. О том что третий голос – тот кто писал с трудом – мог быть кем-то кто не был с этой станции изначально. Кто пришёл позже. Кто оказался там в конце и дописал потому что понял: нужно.

Он думал о фрагменте с другим языком – о том что Ксилар его узнал. О том что язык фрагмента и язык сигналов большого корабля могут быть одним.

Он думал о том что нити в паттерне сближаются. Медленно. Каждое место которое они посещают – что-то восстанавливается.

Что восстанавливается? Соединение между системами? Что-то что было до катастрофы и было разрушено ею?

Паттерн был не картой – был состоянием. Состоянием чего.

Он встал тихо, чтобы не разбудить Вику, подошёл к иллюминатору. Большой корабль снаружи – тёмный, с огнями, неподвижный.

Где-то внутри него – что-то или кто-то – строило грамматику их языка. Прослушивало их разговоры, разбирало структуру, искало закономерности. Точно как они разбирали структуру его сигналов.

Два существа по разные стороны ста метров пространства, в разных кораблях, изучающих язык друг друга.

Это было странно. Это было правильно.

Лёша стоял у иллюминатора и думал о Земле. Не с тоской – просто думал. Москва, Аргос, московский офис где когда-то на столе стоял предмет-два-конуса. Кто поставил его туда. Кто купил компанию и зачем. Кто создал условия при которых его диссертацию могли прочитать нужные люди – или нечеловеческие люди.

Очень длинная история. Они знают её конец – здесь, сейчас. Середины они не знают. Начала не знают тоже.

Но они узнают.

– Спи, – сказала Вика из темноты. Она не спала.

– Думаю.

– Я слышу. Ты громко думаешь когда стоишь у иллюминатора. – Пауза. – Ляг. Завтра будет что думать тоже.

Лёша улыбнулся – в темноте, она не видела.

– Хорошо, – сказал он.

Лёг. Закрыл глаза.

Восемнадцать секунд. Гул Ксилара – ровный, высокий, немного изменившийся после ночи. Дыхание Вики.

Завтра будет что думать.

Это было правдой. И это было достаточно.

## ГЛАВА 8. ВТОРОЙ КОРАБЛЬ

На десятый день большой корабль замолчал.

Не полностью – огни по периметру горели по-прежнему, и если смотреть долго то иногда казалось что один из них чуть меняет яркость. Но сообщений не было. Ни блока Икс, ни троек, ни новых структур. Просто тишина.

Лёша сначала воспринял это как паузу – после нескольких дней интенсивного обмена сигналами вполне логично было ожидать остановку. Осмыслить. Переработать. Он сам так делал с данными: накапливал, потом отходил в сторону, потом возвращался с другим взглядом.

Но тишина длилась.

– Третий день, – сказала Вика на утро третьего дня молчания, глядя в иллюминатор.

– Да.

– Это нормально?

– Не знаю что нормально в этом контексте. – Лёша смотрел на паттерн. Нити вели себя как обычно – две по-прежнему медленно сближались, но это движение было почти неразличимым. – Но это не похоже на то что что-то сломалось.

– Они ждут чего-то от нас.

– Или делают что-то что нам не видно снаружи.

Вика убрала взгляд от иллюминатора.

– Нам нужно что-то сделать, – сказала она. – Мы стоим здесь уже несколько дней. Это тоже сигнал – но не тот который я хотела бы посылать.

– Какой сигнал ты хотела бы посылать.

– Что мы готовы. Что мы не просто наблюдатели – что мы готовы к следующему шагу. Каким бы он ни был.

Лёша думал.

– Подойти ближе, – сказал он.

– Или войти.

Они смотрели друг на друга. Это было то что они не произносили вслух до сих пор – хотя оба, по всей видимости, думали об этом с первого дня как увидели большой корабль в ста метрах.

Войти.

– Ксилар, – сказал Лёша, подходя к Панели. – Рабочий шлюз на борту того корабля – ты его видишь.

Рука на Панели. Паттерн – одна нить, та что была спокойной последние дни, пульсировала коротко. Один раз.

– Видит, – сказала Вика.

– И что думает.

Лёша держал руку и слушал. Ксилар давал ему что-то – не страх, не радость. Что-то похожее на осторожность, но без отказа. Как человек который говорит: это можно сделать, но делай внимательно.

– Не против, – сказал Лёша. – Но с условием.

– Каким.

– Осторожно. Медленно. Если что-то не так – немедленно.

Вика кивнула.

– Согласна. – Пауза. – Сначала подойдём вплотную. Посмотрим на шлюз снаружи.

– Да. И если он ответит на сближение – будет ясно.

* * *

Ксилар подошёл к большому кораблю медленно – медленнее чем в прошлый раз, осторожнее. Десять метров, пять, три.

На расстоянии трёх метров от борта большого корабля детали стали другими. Не такими как казались издалека: поверхность была живой – не биологически, материально. Разные секции имели разную текстуру, разный возраст, разную степень повреждений. Лёша смотрел в иллюминатор и читал историю в этой поверхности: вот здесь строили первым, вот здесь добавляли позже – другой материал, другой цвет. Вот след удара – давний, края уже загладились. Вот – что-то ремонтировали: заплата, аккуратная, другого оттенка.

Они чинили его, думал он. Долго. Много раз.

Рабочий шлюз был виден хорошо – метров пятнадцать по борту от их текущей позиции. Лёша попросил Ксилара сместиться.

Вблизи шлюз был крупнее чем казался с ста метров – диаметр около двух метров, достаточно для скафандра с запасом. Механизм снаружи – незнакомый, но с логичной геометрией. Что-то поворачивается, что-то сдвигается. Лёша изучал.

– Он закрыт изнутри или снаружи, – сказал он.

– Ты можешь определить?

– Механизм снаружи пассивный – нет активных элементов. Значит управление изнутри. Кто-то должен открыть нам – или нам нужно подать знак что хотим войти.

– Как.

– Постучать, – сказал Лёша.

Вика посмотрела на него – с тем выражением когда понимаешь что простая идея правильная.

– Постучать, – повторила она.

– Физически. Ксилар касается борта – там, у шлюза. Простой контакт. Это невозможно перепутать со случайным.

– Международный сигнал для любой двери.

– Да.

Они встали у Панели. Лёша держал в голове намерение: медленно, к шлюзу, лёгкое касание борта. Вика положила руку.

Ксилар двинулся – почти без движения, крошечный дрейф – и коснулся борта большого корабля у края шлюза. Не удар – прикосновение. Мягкое, однозначное.

Они ждали.

* * *

Шлюз открылся через четыре минуты.

Не быстро – медленно, с паузами, как будто механизм давно не работал и его нужно было уговаривать. Сначала внешнее кольцо провернулось – Лёша услышал это через корпус Ксилара, едва слышный скрип переданный через соприкосновение бортов. Потом сдвинулась панель. Потом открылось пространство за ней – тёмное, небольшое, стандартный шлюзовой объём.

Пустое.

Никого не было. Только шлюз – открытый, ждущий.

– Приглашение, – сказала Вика тихо.

– Да.

– Кто идёт.

Лёша уже знал что скажет. Это был не вопрос который нужно долго обдумывать.

– Я, – сказал он. – Ты остаёшься.

– Нет.

– Вика…

– Нет. – Она сказала это без повышения голоса – просто как факт который не обсуждается. – Мы оба или никто. Это не обсуждается.

– Если что-то пойдёт не так – кто-то должен быть на Ксиларе.

– Ксилар сам справится. Он не беспомощен без нас. – Пауза. – И если что-то пойдёт не так – ты думаешь мне будет лучше оставаться здесь и знать что ты один там?

Лёша смотрел на неё.

Логика у неё была другой – не его математическая логика разделения рисков, а другая, человеческая. Может быть более правильная для этой ситуации.

– Хорошо, – сказал он. – Оба.

* * *

Скафандры они надевали молча.

Процедура уже была привычной – несколько раз выходили на станцию, движения отработанные. Проверка герметичности, проверка запаса воздуха, коммуникация. Лёша проверял свой и смотрел как Вика проверяет свой – она делала это точнее чем в первый раз, уверенней. Всё что они делали здесь – становилось привычнее.

– Готова? – спросил он.

– Да.

– Если там что-то агрессивное – немедленно назад. Без разговоров.

– Я помню договорённость.

– Я повторяю на всякий случай.

– Я слышу.

Лёша посмотрел на неё через стекло шлема – она смотрела прямо, ровно, без тревоги которую он ожидал увидеть. Может быть тревога была, просто не снаружи.

– Идём, – сказал он.

* * *

Переход занял несколько секунд – Ксилар держал позицию вплотную к борту, шлюзы совпадали почти идеально. Лёша прошёл первым, Вика за ним.

Шлюз большого корабля был меньше чем казался снаружи – стены близко, темно, только узкая полоска освещения по нижнему краю. Внутреннюю дверь они увидели сразу. Она была закрыта.

Лёша остановился.

– Внутренний шлюз, – сказал он. – Стандартная процедура – наружная закрывается, внутренняя открывается. Ждём.

Наружная закрылась за ними – медленно, с тем же скрипом что и при открытии. Темноты не прибавилось: свет по нижнему краю давал достаточно.

Они ждали.

Потом – звук. Лёша услышал его через скафандр: что-то выравнивалось, давление в шлюзе менялось. Выравнивание с внутренним давлением корабля.

– Они выравнивают давление, – сказал он Вике.

– Значит там есть воздух.

– Или что-то похожее на воздух. – Пауза. – Не снимаем шлемы пока не будем уверены.

– Понятно.

Давление выровнялось – он почувствовал это по ощущению в ушах, едва заметному. Потом внутренняя дверь открылась.

За ней был свет. Не яркий – приглушённый, тёплый по цвету. Достаточный чтобы видеть.

И коридор. Длинный, уходящий в глубину корабля. Пустой.

* * *

Они вошли.

Первое что Лёша заметил – воздух. Не через скафандр – нет, он ещё не снимал шлем. Он заметил что манометр скафандра показывал нормальное давление снаружи, и его датчик состава воздуха – после небольшой паузы – показал: азот, кислород, следовые газы. Состав отличался от земного, но незначительно. Кислорода чуть меньше, азота чуть больше, что-то ещё в следовых количествах чего он не мог идентифицировать.

– Воздух, – сказал он Вике.

– Вижу данные. – Пауза. – Дышать можно?

– По составу – да. Но пока нет.

– Согласна.

Коридор был широким – метра три, потолок метра четыре. Материал стен другой чем на станции – более тёмный, с матовой поверхностью которая поглощала свет а не отражала его. Освещение шло из источников вдоль нижней части стен – равномерное, без теней.

Они шли медленно. Лёша смотрел на всё – на стены, на пол, на потолок. Вика смотрела туда же, но иначе – не на структуру материалов, а на признаки присутствия. Следы, отметины, что-то что говорило о том что здесь недавно кто-то был.

– Чисто, – сказала она.

– Да. Слишком чисто.

– Что значит слишком.

– Нет пыли. На станции была пыль – везде, лёгкая, но была. Здесь нет. Либо корабль поддерживает фильтрацию, либо здесь регулярно убирают.

– Или здесь никого нет и система работает автоматически.

– Да. Оба варианта.

Коридор повернул. За поворотом – развилка: прямо и вправо. Лёша остановился.

– Прямо, – сказала Вика. Не потому что знала – просто выбрала.

– Хорошо.

Прямо.

* * *

Через три поворота они нашли помещение.

Большое – значительно больше коридора. Потолок уходил вверх метров на шесть, пространство квадратное, стены со сложными конструкциями вдоль них – что-то между панелями управления и хранилищем. В центре – ничего. Пустое пространство.

И в центре этого пустого пространства – объект.

Небольшой, на подставке, явно выставленный намеренно. Как экспонат. Или как подарок.

Лёша подошёл ближе. Вика рядом.

Объект был сферой – диаметром сантиметров двадцать, из материала который Лёша не мог определить сразу. Не металл, не камень. Что-то с другой текстурой, чуть матовое, тёмное. На поверхности – символы. Много, мелкие, нанесённые с очень высокой точностью.

Он наклонился.

Символы были – частично – знакомыми.

Не все. Часть он никогда не видел. Но часть – та же система что на фрагменте из нижнего яруса станции. Те же базовые формы, та же логика построения.

– Вика, – позвал он.

Она уже стояла рядом и смотрела.

– Вижу, – сказала она тихо.

– Часть символов – как на фрагменте.

– Да. – Пауза. – И часть другая.

– Два языка. Или два регистра одного языка – мы уже думали об этом. Один для… чего-то одного, другой для другого.

– Или, – сказала Вика медленно, – это не два регистра. Это два автора. Две цивилизации которые написали на одном объекте. Каждая – своим языком.

Лёша смотрел на сферу.

– Зачем.

– Чтобы тот кто найдёт – узнал один из языков. Любой. С какой бы стороны ни пришёл.

Это было умно. Это было очень умно.

– Для нас, – сказал он.

– Нас ждали, – сказала Вика. Не с торжеством – просто называла. – Не конкретно нас. Кого-то кто придёт.

– Давно ждали.

– Да.

Они стояли над сферой и молчали. Свет в помещении был ровным, тёплым. Никаких звуков кроме их дыхания.

Лёша думал: взять её? Оставить? Трогать?

– Подставка, – сказал он. – Посмотри на подставку.

Вика наклонилась. Подставка была простой по форме, но – Лёша уже видел это – рассчитана именно под эту сферу. Идеальная посадка. И – на верхней поверхности подставки, вокруг углубления для сферы – короткая запись. Несколько символов.

– Читаешь? – спросил он.

– Нет. Но вот это, – она указала на один символ, – я видела на хронике станции. В конце записей первого голоса.

– Тот финальный знак.

– Да. Тот самый.

Они смотрели на этот один символ среди нескольких на подставке.

– Возьми, – сказала Вика.

– Ты уверена?

– Они оставили это здесь для нас. Для кого-то вроде нас. Брать – это правильный ответ.

Лёша взял сферу в руки.

Она была тяжелее чем казалась по размеру – плотная, не полая. Тёплая – не от его рук, тёплая сама по себе, слабо, едва заметно. Как будто внутри что-то работало, что-то маленькое и постоянное.

– Живая, – сказал он.

– Или активная.

– Да. Активная.

* * *

Обратно они шли быстрее.

Не потому что спешили – потому что теперь знали дорогу и не нужно было останавливаться на каждом повороте. Лёша держал сферу в руках – в перчатках скафандра, осторожно. Вика шла рядом и смотрела по сторонам – она всегда смотрела по сторонам.

– Там дальше – другие коридоры, – сказала она у развилки.

– Да. Мы пошли прямо.

– Там, вправо – что-то большое. Я видела через дверной проём когда мы шли. Большое помещение, тёмное.

– Вернёмся, – сказал Лёша. – Не сейчас.

– Не сейчас, – согласилась она.

Шлюз они прошли в обратном порядке. Внутренняя закрылась, наружная открылась – механизм работал чётко, без задержек. Как будто его только что починили. Или как будто он не ломался.

На Ксиларе – синий свет, паттерн, запах воздуха который они уже знали наизусть. Лёша снял шлем. Вика сняла шлем.

– Живы, – сказала она.

– Живы, – подтвердил он.

Это было почти шуткой. Почти – потому что за этим простым словом стояло что-то настоящее.

Лёша положил сферу на Панель – рядом с предметом-двумя-конусами, рядом с фрагментом из нижнего яруса.

Ксилар среагировал – немедленно, иначе чем обычно: паттерн вспыхнул не постепенно, а сразу, все нити одновременно и ярко – на секунду, две, три – потом угас до нормы. Но что-то изменилось в нормальном. Оттенок. Температура. Гул.

Лёша стоял у Панели и чувствовал что изменилось.

– Он её знает, – сказал он. – Не просто символы – саму сферу.

– Или знает что она означает.

– Это одно и то же в данном случае.

Вика стояла рядом, смотрела на сферу, потом на паттерн.

– Что она означает, – сказала она.

– Не знаю ещё. – Лёша смотрел на символы на поверхности сферы – их было много, они были мелкими, подробными. Это займёт время. – Но она важная. Очень.

– Два языка на одном объекте, – сказала Вика. – Одна цивилизация и… вторая. Та с которой мы только что разговаривали тройками.

– Большой корабль.

– Большой корабль. – Пауза. – Они сотрудничали. Те кто жил на станции и те кто на этом корабле. Они работали вместе над чем-то и оставили это нам.

– Вместе, – повторил Лёша. Слово осело по-другому чем обычно. – Вместе над чем-то что касается нас.

– Да.

Они молчали. Сфера лежала на Панели между предметом и фрагментом. Три объекта с трёх разных мест – и все они связаны, все они часть одного.

* * *

Вечером Лёша изучал сферу.

Не торопясь – просто смотрел, поворачивал, изучал символы под разными углами. Их было около двухсот – плотные, мелкие, нанесённые с точностью которую он не мог объяснить. Как будто гравировка, но равномернее. Как будто напечатаны, но не плоско – с микрорельефом.

Он делил символы на группы: известные – из фрагмента нижнего яруса – и незнакомые. Известных было около трети. Незнакомые – другой системы, другой логики построения, но тоже структурированные. Тоже язык.

Два языка. Рядом. Не перемежались – располагались полосами: несколько строк одного, несколько строк другого. Как параллельный текст. Как билингвальный документ.

– Перевод, – сказал он.

– Что? – Вика оторвалась от своих записей.

– Это перевод. Один и тот же текст на двух языках. – Он повернул сферу. – Вот – один язык, полоса. Вот – другой язык, та же длина, та же структура блоков. Это не два разных текста. Это один текст дважды.

Вика подошла, смотрела.

– Розеттский камень, – сказала она.

– Да. Именно это.

– Они дали нам ключ к языку.

– К одному из двух. Если мы поймём один – через параллельный текст поймём второй.

– Мы не понимаем ни одного.

– Нет. Но у нас есть фрагмент со станции – он на первом языке. И у нас есть записи сигналов большого корабля – они на втором языке. Если оба языка здесь – мы можем начать сопоставление.

Вика смотрела на сферу долго.

– Это займёт очень много времени, – сказала она.

– Да.

– Но это возможно.

– Да, – сказал Лёша. – Это возможно.

Это было другое слово от «мало данных». Это было: данные есть, путь есть, и мы пойдём по нему.

* * *

Ночью Лёша не спал долго.

Он лежал и думал о том что произошло за день – входе в большой корабль, пустом коридоре, сфере на подставке, двух языках.

Думал о том что большой корабль был умным. Очень умным – в смысле что те кто его создал или те кто на нём находился думали о встрече заранее. Не просто посылали сигнал – готовили встречу. Сфера с двумя языками, оставленная в первом же доступном помещении. Шлюз который открылся когда им постучали. Выравнивание давления, воздух пригодный для дыхания.

Они знали что придут существа с дыханием, с руками, с определённым размером.

Они знали про кого-то похожего на них.

– Или про нас, – подумал он. Вслух, тихо.

Вика не откликнулась – спала по-настоящему, глубоко, ровно.

Лёша смотрел на паттерн в темноте – еле видимый, но он уже мог различать его и без освещения, просто по едва заметному свечению нитей.

Две нити – чуть ближе чем вчера. Медленно, но неуклонно.

Он думал о сфере. О том что она тёплая. Что-то работает внутри – что-то маленькое, постоянное. Не батарея – что-то другое. Нечто сохраняющее себя само.

Как Ксилар.

Как что-то живое внутри машины.

Он поднялся, подошёл к Панели. Положил руку. Ксилар – тихий, ровный, ночной.

– Ты знал что мы это найдём, – сказал Лёша. Не вопрос. – Ты знал что на этом корабле будет сфера. Ты знал что нам её оставили.

Паттерн не изменился.

– Ты знал, – повторил Лёша, – потому что тебе говорили. Или потому что ты сам участвовал. – Пауза. – Ты не один из адресатов семи сигналов. Ты что-то большее. Ты знал всё это до того как нашёл нас.

Тишина. Гул. Восемнадцать секунд.

Потом – одна нить в паттерне, та которую он мысленно называл второй, самая дальняя от центра – пульсировала. Медленно. Три раза. И успокоилась.

Три.

Как тройки которыми разговаривали большой корабль и Ксилар.

– Ты отвечаешь, – сказал Лёша тихо.

Не словом, не данными – просто присутствием. Я здесь. Ты здесь. Три.

Лёша убрал руку с Панели.

– Хорошо, – сказал он.

Вернулся к иллюминатору. Большой корабль снаружи – тёмный, с ровными огнями, молчаливый. Внутри него – пустые коридоры с чистым воздухом, и комната с подставкой без сферы, и где-то дальше – то большое помещение которое Вика видела боковым зрением.

Туда они войдут завтра.

Лёша лёг. Сфера лежала на Панели рядом с двумя другими предметами – три объекта из трёх мест, три части одного что-то. Что-то что они ещё не понимали, но уже держали в руках.

Он закрыл глаза.

Гул Ксилара – ровный, живой. Дыхание Вики.

Завтра большое помещение.

Завтра – следующее.

* * *

Большое помещение оказалось больше чем они ожидали.

Они вошли на следующее утро – снова в скафандрах, снова через шлюз, снова по тому же коридору. Но у развилки повернули вправо.

Дверной проём был широким – метров пять, без двери, просто открытый вход. За ним – темнота. Лёша включил фонарь скафандра. Вика включила свой.

Помещение было огромным по меркам корабля. Потолок уходил вверх – метров двенадцать, может больше. Ширина – метров тридцать. Длина терялась в темноте за пределами фонарей.

Не склад и не жилое. Что-то среднее – рабочее пространство большого масштаба. По стенам – крепления, многие пустые, некоторые со снятым оборудованием. В дальней части – несколько массивных объектов, тёмных, стоящих неподвижно.

Они шли медленно.

– Это центральный отсек, – сказал Лёша. – Основное рабочее пространство корабля.

– Большая команда, – ответила Вика.

– Или большие задачи. Или то и другое.

Они двигались вдоль левой стены – ближе к ней, чтобы видеть детали. Лёша смотрел на крепления. Следы от оборудования которое когда-то стояло здесь – по характеру контакта с полом, по форме крепёжных следов в стенах. Что-то крупное, тяжёлое. Несколько объектов.

Убрали. Как на станции – убрали намеренно.

– Они демонтировали и здесь, – сказал он.

– Да. Так же как там.

– Одни и те же люди? Или одна и та же причина?

– Или одна и та же инструкция, – сказала Вика.

Они дошли до первого из массивных объектов. Лёша обошёл его – большой, около двух метров в высоту и трёх в длину, сложной формы, частично прикрытый чем-то похожим на защитный кожух. Кожух был закреплён – не заварен, именно закреплён, то есть его можно снять.

– Это не демонтировали, – сказал Лёша.

– Нет. Это оставили.

– Намеренно.

– Всё здесь намеренно.

Он смотрел на кожух. Потом на объект за ним – насколько мог видеть в зазорах. Что-то с цилиндрическими элементами, с соединениями – знакомая в общих чертах компоновка. Что-то для… хранения. Или для поддержания состояния. Криохранилище? Или что-то с другой физикой.

– Не сейчас, – сказал он.

– Я не предлагала.

– Ты думала.

– Немного, – призналась она.

* * *

У дальней стены они нашли то что изменило всё.

Лёша увидел это первым – луч фонаря попал под определённым углом и стена вернула иное. Не просто поверхность – поверхность с чем-то на ней. Он подошёл ближе.

Стена была исписана.

Не аккуратно, не как хроника станции – иначе. Хаотично, плотно, разными почерками и разными инструментами – что-то нацарапано, что-то нанесено чем-то жидким и засохшим, что-то выдавлено как на боковой стене станции. Несколько слоёв, несколько авторов, много времени.

– Иди сюда, – позвал он Вику.

Она пришла. Встала рядом, смотрела.

Молчание.

– Это много, – сказала она наконец.

– Да.

– Это не один автор.

– Нет. Много. – Лёша считал – насколько мог разделить слои и почерки. – Может быть десять. Может больше.

– И несколько языков.

– Да.

Это было самым удивительным – и самым важным. Стена содержала записи на нескольких разных языках. Лёша видел знакомые символы – те что были на фрагменте из нижнего яруса станции. И незнакомые – те что были на другой полосе сферы. И ещё один, третий – совсем другой, угловатый, с иным базовым строем символов.

Три языка на одной стене.

– Три цивилизации, – сказала Вика тихо. Она уже думала о том же.

– Или три делегации. Три группы от разных мест – все были здесь. Все написали.

– Как скала путешественников. На Земле такое было – в определённых местах люди оставляли надписи. Я был здесь. В таком-то году. Из такого-то места.

– Только здесь это не просто «я был здесь», – сказал Лёша. – Это больше. Смотри на объём. – Он обвёл рукой стену. – Это не короткие пометки. Это длинные тексты. Это переписка.

– Или – диалог. – Вика включила максимальную яркость фонаря. – Смотри как расположены. Вот это – первый язык. Вот это – второй, рядом. Вот это – третий, после первых двух. Они… отвечали друг другу. Разными языками, но на одной стене. Последовательно.

Лёша смотрел.

– Они не понимали языков друг друга.

– Но отвечали.

– Потому что смысл был ясен из контекста. Или – потому что была сфера. – Он обернулся – не физически, мысленно. – Сфера с двумя языками. Два языка были известны двум из трёх. Третий – присоединился позже или иначе.

– Они учились говорить друг с другом, – сказала Вика. – Здесь, на этой стене. Это не результат – это процесс.

– Дорога, а не место назначения.

– Да.

Они стояли перед стеной – огромной, исписанной, многослойной – и молчали. Лёша думал о том что за каждой записью стоит существо, которое думало и хотело быть услышанным. На языке который другие не понимали – но писало, потому что молчание было хуже непонимания.

– Нам нужно это скопировать, – сказал он.

– Всё невозможно.

– Сфотографировать. Максимально подробно. Каждый участок.

– Батарея телефона.

– Сколько у тебя.

– Семьдесят процентов.

– У меня восемьдесят два. Хватит если делать только это.

Вика уже держала телефон.

– Начинаем с левого края, – сказала она. – Систематически.

– Да.

* * *

Они фотографировали два часа.

Методично, перекрывая кадры, с разных расстояний и под разными углами. Лёша держал фонарь пока Вика снимала, потом менялись. Стена была большой – метров двадцать в длину и около трёх в высоту, всё покрыто. Они дошли до правого края и вернулись.

Пока работали – молчали. Это был особый вид тишины: рабочая концентрация, когда слова мешали бы.

В самом конце – у правого края, в самом низу, почти у пола – Вика остановилась.

– Лёша.

– Что?

– Посвети сюда.

Он направил фонарь. В самом низу, на уровне колена, небольшой участок – написанный отдельно от остального, явно последним или почти последним. Другой почерк – не тот что был в основном тексте третьего языка. Небольшой. Несколько строк.

И рядом с ним – рисунок. Простой, линейный: два круга, соединённых линией. Один круг больше, другой меньше. Рядом с меньшим – точка. Рядом с точкой – стрелка, указывающая куда-то.

– Это карта? – спросила Вика.

– Или схема. – Лёша смотрел. – Два объекта, один меньше, стрелка от меньшего. Это может быть: иди от этого – вот туда. Указание.

– Кому-то кто придёт после.

– Да.

– Нам.

– Вероятно нам.

Вика сфотографировала этот участок отдельно – крупным планом, с нескольких углов, с разной яркостью.

– Куда указывает стрелка, – сказала она.

– Относительно этого помещения? В сторону кормы. Или того что является кормой с точки зрения архитектуры. – Он прикидывал. – Там дальше – мы не ходили.

– Ещё один день.

– Да.

– Не сейчас.

– Не сейчас.

Они пошли к выходу. Лёша нёс в голове весь увиденный текст – не содержание, которого не знал, а структуру: три языка, последовательный диалог, несколько десятков авторов, и в самом конце – рисунок с указанием. Кто-то знал что это место найдут. Кто-то думал о том кто найдёт – достаточно детально чтобы оставить не только слова но и простую схему. Для тех кто языков не знает. Для тех кто пришёл первый раз.

Для них.

* * *

На Ксиларе Лёша положил руку на Панель и рассказал – не словами, намерением. Большое помещение, стена, три языка, рисунок со стрелкой.

Ксилар слушал. Паттерн менялся едва заметно – не реакция, осмысление. Как человек который слушает что-то что уже знает, но хочет убедиться что понял правильно.

– Ты знал что там, – сказал Лёша.

Одна нить – пульс. Один.

– Да, – сказал Лёша. – Ты знал.

Вика стояла у иллюминатора. Большой корабль снаружи – тёмный, с огнями, неподвижный. Но уже другой: они были внутри него сегодня. Они знали что там длинный коридор, чистый воздух, подставка без сферы, и стена исписанная на трёх языках.

– Как ты относишься к нему? – спросила она. Не Лёшу – Ксилар. Обращалась к кораблю.

Паттерн молчал.

– Он не отвечает на такие вопросы, – сказал Лёша.

– Или отвечает и мы не слышим.

– Или ответ сложный.

– Сложный – это не значит что его нет.

Они смотрели на паттерн. Нити горели ровно. Температура Зала была обычной. Всё было как всегда – и одновременно всё было другим, потому что сфера лежала на Панели и стена на большом корабле существовала и они её видели.

– Расскажи мне что ты думаешь об этом корабле, – сказала Вика.

– Я думаю, – сказал Лёша медленно, – что он ждал долго. Что на нём кто-то был – давно, не сейчас. Что те кто был – знали про катастрофу заранее или одновременно. Что они оставили всё это намеренно. Что они думали о нас – не о нас конкретно, но о ком-то кто придёт и кому нужен ключ к языку.

– Они верили что кто-то придёт.

– Да. Это требует особого рода оптимизма. – Пауза. – Или знания.

– Знания что кто-то придёт?

– Знания что катастрофа – не конец. Что есть что-то за ней. – Лёша смотрел на сферу. – Мы пришли. Значит они были правы.

– Или кто-то убедился что мы придём.

– Ксилар.

– Да. Ксилар нашёл нас. Не случайно – мы это знаем. Он искал именно нас, именно двоих. Значит кто-то сказал ему что именно нас нужно найти.

Лёша думал.

– Или он сам понял, – сказал он.

– Как?

– Мы не знаем как он думает. Мы не знаем насколько он… видит. Возможно он понял что происходит на Земле достаточно давно – что Argos, что диссертация, что твоё расследование. Возможно он сам решил что нужен именно ты и именно я.

– Это пугает немного, – сказала Вика. Тихо, честно.

– Да, – согласился Лёша. – Но если он выбрал правильно – то это хорошее пугание.

– Хорошее пугание, – повторила она. – Это не совсем привычное словосочетание.

– Нет. Но верное.

Она улыбнулась – Лёша не часто видел это, но сейчас видел.

* * *

Ночью – тихо.

Большой корабль снаружи. Сфера на Панели, тёплая, живая своей внутренней тихой активностью. Фотографии стены – в телефонах обоих, несколько сотен снимков.

Лёша записал в телефон: *день одиннадцатый – двенадцатый. Вошли в большой корабль. Сфера – розеттский камень, два языка. Стена в центральном отсеке: три языка, диалог, много авторов. Рисунок со стрелкой – туда куда мы ещё не ходили. Ксилар всё это знал. Кто-то хотел чтобы мы это нашли.*

Подождал. Добавил: *Вика сказала что это немного пугает. Я согласен. Но мы идём дальше.*

Закрыл телефон.

Восемнадцать секунд. Гул Ксилара. Дыхание Вики.

Лёша думал о стрелке на стене. Куда она указывала – в сторону кормы, дальше по кораблю. Там было ещё что-то. Может быть важное. Может быть самое важное.

Завтра они пойдут.

Он закрыл глаза и спал крепко – без снов, без тревоги. Как спят после дня когда сделал что нужно было сделать.

* * *

На третий день в большом корабле они нашли следы борьбы.

Не сразу – сначала прошли ещё несколько коридоров по направлению стрелки. Коридоры были похожи на первый: чистые, тёмные, с ровным светом у пола. Двери – некоторые открыты, некоторые закрыты. Открытые они заходили и осматривали: помещения разного назначения, большинство пустые или частично разобранные. Логика та же что на станции – убрали то что было нужно, оставили то что не нужно или не смогли взять.

В одном помещении – небольшом, похожем на каюту – Вика нашла что-то.

– Лёша.

Он подошёл.

На полу – следы. Не от ног – от чего-то другого. Полосы по материалу пола, несколько, разной длины. Один из объектов в помещении – что-то вроде стола – был смещён от своего крепления. Не сломан – сдвинут с усилием.

– Здесь что-то происходило, – сказала Вика. Ровно, без интонации которая говорит что она испугалась. Аналитически.

– Да. Борьба или… перемещение. Кто-то двигал что-то тяжёлое. Или кого-то.

– Кого-то.

– Возможно.

Они стояли и смотрели на полосы. Лёша прикидывал – по ширине и глубине следов – что-то весомое, тяжёлое, перемещённое без добровольного участия объекта перемещения.

– Это давно, – сказал он. – Материал пола уже адаптировался. Не свежее.

– Как давно.

– Не могу сказать. Может быть так же давно как всё остальное.

– Значит это часть той же истории.

– Да.

Вика сфотографировала – следы, смещённый стол, общий план помещения.

– Что произошло с теми кто был здесь, – сказала она.

– Мы не знаем.

– Они ушли. Как те на станции – ушли через пробоину без скафандров. Или…

– Или не добровольно, – сказал Лёша. – Это тоже версия.

Молчание.

– Кто-то пришёл и забрал их, – сказала Вика. Тихо, осторожно – как говорят когда проверяют мысль на прочность. – Не катастрофа снаружи. Кто-то конкретный, с намерением.

– Это возможно.

– Argos, – сказала она. – Или те кто за Argos.

– Или кто-то другой. Мы не знаем достаточно.

– Но это объясняет следы. Если уходишь добровольно – не оставляешь таких следов. Если тебя уводят или…

– Да, – сказал Лёша. – Это объясняет.

Они вышли из каюты и пошли дальше – по направлению стрелки, туда куда она указывала. Молчали. Некоторые вещи нужно было нести в себе некоторое время прежде чем говорить о них.

Лёша думал о том что увидел на полу. О том что этот корабль не просто был оставлен – может быть его команду не оставила добровольно. Может быть их забрали. И те кто оставил сферу и надписи на стенах – сделали это зная что времени мало, что кто-то идёт.

Поэтому всё было расставлено так точно. Поэтому каждый объект был на своём месте. Поэтому сфера была в первом доступном помещении, а не в глубине корабля.

Они торопились. Но успели.

* * *

За последним поворотом – там куда указывала стрелка – было ещё одно помещение. Небольшое, с одним источником света в потолке – единственным на весь корабль который горел ярче остальных. Как будто его специально оставили включённым. Как будто маяк внутри.

В помещении был один предмет.

Не сфера, не хроника, не установка. Простой контейнер – прямоугольный, закрытый, на полу. Закреплён к полу – болтами или чем-то похожим. Не сдвинешь без инструмента.

На крышке контейнера – надпись. Одна строка. Один язык.

Лёша смотрел.

– Второй язык сферы, – сказал он. – Тот который мы пока не знаем.

– Читаемо?

– Нет. Но это – вот этот символ – я видел на стене в центральном отсеке. В конце последнего блока третьего языка. – Пауза. – Тот же символ что на подставке сферы.

– Финальный знак.

– Да. Как у первого голоса хроники.

Они смотрели на контейнер. Закреплённый намеренно – не откроешь случайно, не сдвинешь. Ждёт.

– Не сейчас, – сказал Лёша.

– Нет, – согласилась Вика. – Не сейчас. Сначала поймём язык.

– Хотя бы немного.

– Хотя бы настолько чтобы прочитать одну строку.

Они стояли над контейнером в ярком свете единственной лампы. Снаружи – большой корабль со своими тёмными коридорами и тремя языками на стене и следами борьбы в одной из кают. За обшивкой – красная звезда, чужая система, тишина.

Лёша сфотографировал надпись. Потом контейнер целиком. Потом помещение.

– Идём, – сказал он.

Вика последний раз смотрела на контейнер.

– Мы вернёмся, – сказала она. Не ему – просто вслух. Как обещание в пространство.

Они ушли. За их спиной яркий свет единственной лампы горел – ровно, терпеливо, для никого. Или для тех кто придёт снова.

## ГЛАВА 9. АЛФАВИТ

Работу с языком они начали на следующий день после того как нашли контейнер.

Не потому что сразу знали как – потому что нужно было начать хоть с чего-то, и начало всегда выглядит неловко. Лёша это знал по диссертации: первые три месяца он просто читал чужие работы и записывал что не понимает. Понимание пришло потом, когда непонимание стало достаточно подробным.

Они разложили на полу Зала три источника.

Первый – снимки фрагмента из нижнего яруса станции. Первый язык, назвали его просто: А. Небольшой объём текста, чёткий почерк, семь групп символов на лицевой стороне и несколько на обороте.

Второй – снимки сигналов, которые записывали оба в разные дни. Второй язык, язык Б. Не письменный – звуковой или световой, ритмический. Другая природа, но та же трёхэлементная структура.

Третий – сфера. На ней оба языка рядом, параллельными полосами. Ключ.

– Начнём с физической формы, – сказал Лёша. – Язык А – письменный, символы. Язык Б – ритмический, временны́е паттерны. Они не выглядят похожими на первый взгляд.

– Но на сфере они стоят рядом как эквиваленты, – сказала Вика.

– Да. Значит либо одно и то же содержание передаётся двумя разными носителями, либо… – он остановился.

– Либо что.

– Либо один язык – письменная форма другого. Как иероглифы и фонетика. Разные системы записи, один язык.

Вика думала.

– Или оба записывают один и тот же смысл, но исходят из разной физиологии. Если у одной цивилизации нет рук чтобы писать – они передают ритмом. Если у другой нет органа для ритма – они пишут символами.

– Разные тела, одна мысль.

– Да.

– Это трудно проверить без большего объёма.

– Тогда давай искать структурные совпадения. – Она взяла своё в блокноте. – Ритм сигнала: блок Икс. Он повторялся в нескольких сообщениях. Что-то базовое, часто используемое.

– Да.

– На языке А – на фрагменте – какие символы повторяются чаще всего?

Лёша смотрел в снимки.

– Вот этот, – он показал. – И вот этот. Два символа, оба в нескольких группах.

– Сколько раз каждый?

– Первый – четыре раза. Второй – три.

– Блок Икс в сигналах – сколько раз встречался?

– Четыре.

Они смотрели друг на друга.

– Может быть совпадение, – сказал Лёша.

– Может быть, – согласилась Вика. – Но это первый кандидат. Назовём символ «икс» тоже – пока не знаем значение.

Лёша записал. Это было не доказательство – это было направление. Иногда направление было всем что нужно чтобы продолжать.

* * *

Работа шла медленно и неровно.

Дни складывались в ритм: утром – снова на большой корабль, осматривать то что не осмотрели. Днём – возвращались и работали с языком. Вечером – говорили. Ночью – думали.

Большой корабль оказался значительно сложнее изнутри чем снаружи. Лёша всё время переоценивал что успеют посмотреть за один выход и каждый раз оказывался неправ. Помещений было много, переходов между ними – тоже, и каждое новое помещение давало что-то новое: не обязательно важное, но новое. Детали, детали, детали.

Следов борьбы они нашли ещё три.

Не одно место – несколько. В разных частях корабля, разной степени интенсивности. В двух случаях – просто смещённые объекты и царапины на полу. В третьем – более серьёзное: деформация стены в одном из коридоров, как будто в неё ударили чем-то тяжёлым или кем-то. Характер деформации был выпуклым изнутри – что-то давило изнутри наружу.

Лёша смотрел на деформацию долго.

– Они сопротивлялись, – сказал он.

– Или что-то вырывалось.

– Что?

– Не знаю. Но характер… – Вика провела рукой вдоль края деформации. – Это не человек. Не существо нашего размера. Это что-то большее или что-то очень сильное.

– Или то и другое.

– Да.

Они смотрели на вмятину молча.

– Это было давно, – сказал Лёша. – Материал стабилизировался.

– Да. Это не угроза сейчас. Это история.

– Плохая история.

– Плохая история, – согласилась Вика. – Но чья – мы пока не знаем.

Они пошли дальше.

* * *

Находку Вика сделала на четвёртый день в большом корабле.

Они исследовали дальнюю часть – ту за большим центральным отсеком, куда ещё не добирались. Несколько помещений, более тесных чем в передней части. Что-то похожее на технические отсеки: трубопроводы, соединения, оборудование которое они не трогали.

В одном из технических отсеков – на стене, за массивной трубой, почти невидимое – Вика нашла ещё одну запись.

Небольшую. Несколько строк. Написанную не тем что писали на центральной стене – другим, чем-то более острым, по самому материалу стены. Вцарапанную, а не написанную.

Лёша посветил.

Символы были.

Не язык А. Не язык Б в ритмической форме. Не третий язык центральной стены.

Четвёртый.

Лёша смотрел. Потом посмотрел на Вику.

Её лицо было – он не сразу понял что в нём, потом понял: не удивление. Что-то другое. Что-то похожее на узнавание.

– Ты знаешь это, – сказал он.

Она молчала секунду.

– Не знаю, – сказала она. Медленно. – Но форма… форма мне знакома. Откуда-то.

– Откуда.

– Не могу сразу. – Она смотрела на символы. – Где-то я это видела. Не эти конкретные символы – эту форму. Угловатая, с горизонтальными основаниями, короткие вертикальные элементы…

– Земной алфавит?

– Нет. Не земной. Но что-то… – она не заканчивала фразу. Думала.

Лёша ждал.

– Дай мне время, – сказала она.

– Сколько угодно.

Она фотографировала запись – подробно, со всех сторон, с максимальным увеличением. Потом отошла и смотрела на снимок на экране телефона.

– Это важно, – сказала она. – Я не знаю почему я в этом уверена. Но уверена.

– Я тебе верю, – сказал Лёша просто.

* * *

Вечером Вика сидела с телефоном и перебирала свои старые записи.

Лёша не мешал – занимался языком А и Б, сопоставлял структуры. Работа шла негромко, каждый в своём. Хорошее молчание.

Потом Вика подняла голову.

– Нашла.

Лёша обернулся.

Она держала телефон экраном к нему. На экране – снимок документа, старый, сделанный в московском офисе Argos. Документ был внутренним – один из тех что она получила через источник, которого никогда не называла. Схема. Техническая, с обозначениями.

В правом верхнем углу схемы – небольшой блок текста. Мелкий. В системе обозначений которую она раньше принимала за технический шрифт или служебную разметку.

Та же форма символов. Угловатые, с горизонтальными основаниями, короткие вертикальные.

– Это из Argos, – сказал Лёша.

– Да. Из внутренней документации. Я тогда подумала что это какой-то технический код, служебная маркировка. Не придала значения. – Она смотрела на оба снимка рядом. – Это один и тот же алфавит.

– Или очень похожий.

– Настолько похожий что это не случайно.

Лёша молчал.

– Argos использовал этот алфавит во внутренних документах, – сказал он медленно. – Тот же алфавит который кто-то вцарапал в технический отсек этого корабля. В другой галактике.

– Да.

– Это… – он подбирал слово.

– Это связь, – сказала Вика. – Прямая. Не через диссертацию, не через предмет – прямая. Argos знал этот язык. Или люди в Argos знали этот язык. Или – те в Argos кто не был людьми.

– Те без истории.

– Да. Те без истории до трёх лет назад. – Она смотрела на снимок. – Они пришли оттуда. Прямо с этого корабля или с чего-то связанного с ним. И принесли с собой этот язык.

– И создали Argos.

– Создали Argos чтобы…

– Чтобы найти нас, – закончил Лёша.

Молчание. Долгое.

– Нет, – сказала Вика.

Он посмотрел на неё.

– Не нас, – повторила она. – Argos был создан три года назад. Мы с тобой не были связаны тогда. Не знали друг друга. Ты писал диссертацию, я вела расследование, мы находились в разных городах и занимались разными вещами.

– Тогда зачем.

– Argos создали чтобы… создать условия. Чтобы нужные люди – или нужный человек – оказался в нужном месте в нужный момент. – Она думала вслух, осторожно. – Они не знали конкретно нас двоих заранее. Они знали что нужен математик с определённым пониманием. И журналист с определённым следом. И создали среду в которой эти двое проявились бы сами.

– Как охота, – сказал Лёша. – Не на конкретную добычу – создание условий при которых нужная добыча выйдет сама.

– Да. Только не охота – отбор. – Пауза. – Ксилар нашёл нас потому что Argos создал условия в которых мы оба стали видимы. Диссертация – это был ответ на что-то что Argos опубликовал. Моё расследование – я пошла за следом который кто-то в Argos не слишком тщательно спрятал.

– Нас вели.

– Или нас проверяли. – Вика отложила телефон. – Разница важна. Вести – это манипуляция. Проверять – это оценка. Смотреть: можете ли вы сами прийти к нужному если дать вам правильный контекст.

– Ты предпочитаешь вторую версию.

– Я не знаю какая верна. Но вторая – лучше совместима с тем что я вижу здесь. – Она обвела взглядом Ксилар. – Если бы нас просто вели – нас бы привезли. Не взяли нас спящих в наших квартирах и не дали нам работать две недели на станции и разговаривать. Нам дали возможность понять. Это другое.

Лёша думал.

– Ксилар дал нам время, – сказал он.

– Да. Он мог привести нас сюда быстрее. Мог показать всё сразу. Он показывал постепенно. Давал нам дойти самим.

– Педагогика, – сказал Лёша. Слово которое они уже использовали, но теперь оно звучало иначе. – Он учил нас.

– Весь путь – от первого дня – это было обучение. – Вика смотрела на паттерн. – Он терпеливый учитель.

Паттерн горел ровно. Нити – чуть ближе друг к другу чем неделю назад.

* * *

Ночью Лёша не мог не думать об Argos.

Он думал о московском офисе. О людях там которых Вика описывала – некоторые с историей, некоторые без. Те без истории – они знали этот алфавит. Они пришли откуда-то – с этого корабля, или с чего-то связанного. И они создали компанию.

Зачем им нужна была компания. Зачем именно на Земле.

Земля – маленькая планета в маленькой системе в одной из галактик. Ничем не примечательная. Нет катастрофы, нет следов её на Земле, Ксилар едва мог до неё добраться – нет шрамов пространства-времени, нет следов.

Но Ксилар добрался.

Значит что-то привлекало. Что-то на Земле было нужно – или кто-то на Земле.

Математик с определённым пониманием. Журналист с определённым следом.

Не Земля была нужна. Они были нужны.

Он думал об этом долго. Потом додумал до конца – туда куда раньше не доходил, потому что это требовало определённой смелости.

Они были нужны потому что только они могли.

Не потому что были самыми умными или самыми храбрыми. Потому что у него было понимание принципа двигателя, а у неё был след к Argos, и эти две вещи вместе давали то чего не было ни у кого другого в известной части галактики.

Двое – вместе.

Один конус и другой конус, соединённых основаниями. Форма предмета. Форма их пары.

Он закрыл глаза.

– Ты снова думаешь, – сказала Вика из темноты. Она не спала – или проснулась.

– Да.

– О чём.

– О том зачем мы. Зачем именно мы двое.

Молчание.

– И? – спросила она.

– Потому что у нас есть то что нужно. У меня – одно, у тебя – другое. Вместе – достаточно.

– Достаточно для чего.

– Для того что впереди. – Он смотрел в потолок. – Мы ещё не знаем точно что впереди. Но мы будем знать.

– Ты уверен.

– Нет. Но я ожидаю.

Вика молчала секунду.

– Это хорошо, – сказала она. – Ожидание лучше уверенности. Уверенность закрывает, ожидание – открывает.

Лёша думал об этом.

– Это умно, – сказал он.

– Я иногда умная.

– Часто.

– Иногда, – повторила она. – Ложись спать.

– Ложусь.

Он лёг. Закрыл глаза.

Гул Ксилара – ровный, чуть изменившийся с тех пор как они нашли сферу. Или ему казалось. Или корабль действительно менялся – медленно, вместе с паттерном, вместе с приближением нитей.

Восемнадцать секунд.

* * *

На следующий день они вернулись к четвёртому алфавиту.

Вика перерисовала символы в блокнот – от руки, медленно, каждый. Это был её метод: перерисовать значило запомнить иначе чем по снимку. Рука запоминает форму. Рукаузнаёт потом.

Лёша смотрел на её рисунки. Угловатые, с горизонтальными основаниями. Определённая логика – базовых форм немного, комбинируются по правилу. Что-то похожее на… он не мог сказать точно. Что-то из земных алфавитов имело похожий принцип. Но конкретно этого он не знал.

– Сколько символов, – спросил он.

– На стене – двадцать два разных. – Вика считала. – Но это маленький образец. Может быть больше.

– Двадцать два – это типичный размер алфавита. Или близкий к типичному.

– Значит это фонетическая система. Или слоговая.

– Не иероглифическая. Иероглифические системы имеют сотни знаков.

– Значит каждый символ – звук или слог. – Она смотрела на свои рисунки. – Если это так – то запись на стене – это несколько слов. Небольшой текст, но читаемый если знаешь звуки.

– Мы не знаем звуки.

– Нет. Но Argos знал. – Пауза. – Значит где-то в документации Argos – или в голове у тех кто пришёл оттуда – есть ключ.

– Ключ которого у нас нет.

– Пока нет.

Они смотрели на символы молча.

– Если кто-то написал это на стене здесь, – сказал Лёша, – и тот же алфавит появился в документах Argos на Земле – значит между этим местом и Землёй было движение. Кто-то шёл отсюда туда. Или туда и обратно.

– Те без истории.

– Да. Они шли. И несли с собой этот язык.

– И что-то ещё, – сказала Вика. – Знание. Понимание что нужно искать на Земле. Кого искать.

– Они искали нас несколько лет.

– Или нас конкретно – нет. Они создали условия. Нас конкретно нашёл Ксилар.

– Ксилар который получил сигнал с этой установки семь лет назад. Или раньше.

– Или ему сказали где искать. Кто-то из тех без истории – перед тем как стать теми без истории – сказал Ксилару: иди на Землю, найди математика и журналиста, вот критерии.

Лёша смотрел на паттерн.

– Это сложная операция, – сказал он.

– Да.

– Сложнее чем просто спасение двух людей из одной планеты. Это что-то большее.

– Намного большее. – Вика убрала блокнот. – Мы часть чего-то что планировалось долго. До нас и без нас. Мы – финальный элемент.

– Или не финальный, – сказал Лёша. – Промежуточный.

– Да. Возможно.

Это было честнее. Они не знали что впереди. Контейнер в ярком помещении, запечатанный, с надписью на языке которого они не знали. Пять оставшихся систем в паттерне. Вся история которую они ещё не прочли.

Промежуточный элемент. Не финальный.

* * *

Вечером Вика сделала кое-что необычное.

Она взяла сферу с Панели – осторожно, двумя руками – и долго держала, смотрела на символы. Потом поставила обратно.

– Два языка на одном объекте, – сказала она. – Два разных. Не один переводит другой в смысле слово за словом. Это параллельные тексты – одна мысль, два способа её выразить.

– Да.

– Почему именно два. Почему не три – как на стене.

– Потому что авторов было двое. – Лёша смотрел на сферу. – Они сделали это вместе. Два существа, две цивилизации, один объект. Каждый написал на своём языке одно и то же.

– Соглашение.

– Или манифест. Или инструкция. Что-то что оба считали важным настолько что записали дважды.

– Что это может быть.

– Не знаю содержание. Но по форме – это что-то фундаментальное. Не ситуативное. – Он думал. – На Земле когда две стороны хотят что-то зафиксировать навсегда – они подписывают договор. На двух языках. Каждый на своём.

– Договор.

– Или что-то похожее. Обязательство. Цель.

– Две цивилизации, общая цель.

– Да.

Вика смотрела на сферу.

– Мы найдём третью, – сказала она тихо. – Ту что написала на стене своим языком. Она где-то есть.

– Или была.

– Или была, – согласилась она. – Но след остался.

* * *

Последний день на большом корабле они провели в центральном отсеке – у стены с тремя языками.

Не чтобы снова фотографировать. Просто – были. Лёша стоял и смотрел на записи, слой за слоем, автор за автором. Вика ходила вдоль стены медленно, не спеша.

Лёша думал о том что эта стена была живой в каком-то смысле. Не биологически – исторически. Каждая запись была живым моментом – существо в скафандре или без, с инструментом, пишет что-то важное на стене чужого корабля потому что молчать нельзя. Потому что нужно оставить след.

Он понимал это сейчас лучше чем раньше. Не абстрактно – физически. Вот так стоишь у стены и думаешь: что бы я написал. Если бы знал что больше не вернусь – что написал бы чтобы тот кто придёт понял главное.

– Что бы ты написал, – сказал он вслух.

Вика остановилась. Посмотрела на него.

– Здесь?

– Если бы ты должна была оставить запись. Для кого-то кто придёт после.

Она думала.

– Что мы были, – сказала она. – Просто что мы были. Что существовали, думали, пытались. – Пауза. – И что это имело смысл. Даже если мы сами этого смысла до конца не поняли.

– Этого достаточно?

– Да. Это много на самом деле.

Лёша смотрел на стену.

– Я написал бы формулу, – сказал он.

– Какую.

– Ту из диссертации. Ту что описывает принцип двигателя. – Пауза. – Потому что это единственная вещь которую я знаю достаточно точно чтобы записать и быть уверенным что правильно.

– Математика как последнее слово.

– Или как первое. Что-то с чего можно начать.

Вика смотрела на него.

– Может быть именно это они и делали, – сказала она тихо. – Те кто писал здесь. Каждый оставлял что-то с чего можно начать. Формулу. Историю. Координаты. Чтобы следующий имел точку опоры.

– Эстафета.

– Мы уже говорили это слово.

– Да. Но оно становится точнее с каждым днём.

Они стояли перед стеной. За ней – тёмный корпус большого корабля, красная звезда, пространство. За пространством – ещё пять систем которые они не посетили. За системами – то что они пока не могли назвать.

Лёша думал: мы не последние в этой цепи. Мы не первые. Мы где-то в середине – там где всегда самое трудное и самое важное, потому что первым легче от незнания, последним легче от близкого конца, а те кто в середине – видят и то и другое и должны всё равно идти.

– Идём, – сказал он.

– Да.

Они вышли. Коридор, шлюз, Ксилар – синий свет, паттерн, своё.

Лёша снял шлем и долго стоял молча. Потом подошёл к Панели.

– Мы готовы к следующему, – сказал он. Тихо, не торжественно. Просто – сообщение.

Паттерн ответил: одна нить, яркая, пульсировала три раза.

Три.

– Он слышит, – сказала Вика.

– Да.

– Он ждал.

– Да.

За иллюминатором большой корабль висел в темноте – молчаливый, с ровными огнями, со своими тремя языками и четвёртым алфавитом и запечатанным контейнером под яркой лампой.

Они знали теперь больше чем неделю назад. Всё ещё мало. Но больше.

И они двигались дальше.

* * *

Вика вспомнила на следующее утро.

Не постепенно – резко, как бывает когда что-то лежало на краю памяти несколько дней и вдруг сдвигается. Она проснулась раньше Лёши, лежала тихо, и вдруг сказала – не ему, просто вслух:

– Конференция.

Лёша открыл глаза.

– Что?

– Я видела этот алфавит на конференции. – Она уже садилась. – Два с половиной года назад. Конференция по нетрадиционным системам шифрования, Берлин. Я была там по другому делу – следила за одним из спикеров, у которого были связи с Argos. Он не выступал на основной сессии, был в кулуарах.

– И?

– И там был ещё один человек. Я его не знала – не из тех кого я отслеживала. Он разговаривал с несколькими людьми, коротко, уходил быстро. У него был значок – не конференционный бейдж, личный. Небольшой, металлический. На нём была гравировка.

– Символы.

– Да. Я тогда не поняла что это – подумала корпоративный логотип или что-то декоративное. Сфотографировала почти случайно – я снимала общую сцену, он попал в кадр.

– Снимок есть?

– Должен быть. Я его не удаляла – я никогда не удаляю рабочие снимки. – Она уже перебирала в телефоне. – Вот.

Она протянула ему телефон.

На снимке – кулуарное пространство конференции, несколько человек, размыто. В центре кадра – не в фокусе, но различимо – человек в светлом пиджаке, и на лацкане пиджака небольшой значок.

Лёша увеличил изображение насколько позволяло разрешение.

Символы были мелкими – почти не различимыми на этом разрешении. Но форма была та же. Угловатые, с горизонтальными основаниями.

– Это он, – сказал Лёша.

– Да. – Вика смотрела на снимок. – Этот человек был на Земле. На конференции по шифрованию. С значком на котором был алфавит отсюда.

– Ты знаешь кто он.

– Нет. Тогда не узнала – лицо не совпало ни с кем из моих баз. Не публичный, нет истории.

– Без истории.

– Да. – Пауза. – Он был без истории. Один из них.

Они смотрели на размытый снимок человека в светлом пиджаке на берлинской конференции два с половиной года назад.

– Он шёл между мирами, – сказал Лёша.

– Да.

– Буквально.

– Да. – Вика убрала телефон. – Значит этот алфавит – не мёртвый. Или не был мёртвым два с половиной года назад. Кто-то им пользовался. Носил как опознавательный знак.

– Для своих.

– Для тех кто знает. Для тех кто тоже пришёл оттуда или знает что здесь есть.

– Маленькое сообщество, – сказал Лёша. – По обе стороны.

– Да. И мы теперь знаем что это сообщество существует – или существовало. Что оно действовало на Земле. Что у него был язык.

– Язык который они писали на стенах кораблей в другой галактике.

– И на значках на берлинских конференциях.

Это было странно так же как было странно всё остальное здесь – но с другой остротой. Берлин был реальным. Кулуары конференции были реальными. Человек в светлом пиджаке был реальным человеком – или тем что выглядело как человек. И он носил на себе кусочек этого места.

* * *

Работу с четвёртым алфавитом они начали в тот же день.

У них было мало материала – двадцать два символа на стене, несколько строк текста, размытый значок на снимке. Но теперь был новый ресурс: документы Argos в телефоне Вики. Она перебрала всё что сохранила и нашла четыре документа где мелкий текст в технических блоках содержал символы того же алфавита.

Четыре документа – небольшие фрагменты, служебные пометки. Но это были реальные образцы живого использования языка в контексте который они частично понимали.

– Вот этот документ, – сказала Вика, показывая. – Это спецификация на оборудование. Я её получила потому что в ней упоминалось название детали которую я отслеживала. Основной текст на русском – стандартный технический язык. А вот здесь, – она показала на угол, – пометки на четвёртом алфавите.

– Пометки к чему.

– Не знаю. Но если это пометки к русскому тексту – мы можем попробовать соотнести позицию пометки с позицией в тексте. Грубо, но что-то.

– Это умно.

– Это журналистика, – сказала она без гордости. – Когда нет прямого доступа к информации – ищешь косвенный.

Они работали несколько часов. Лёша строил таблицу – символ, частота, позиция в тексте. Вика сопоставляла пометки с позициями в русских документах, пытаясь найти функциональные соответствия. Не смысловой перевод – функциональный: вот это стоит рядом с числами, значит может означать что-то числовое или количественное. Вот это – в начале блока, возможно заголовок или категория.

К вечеру у них была небольшая таблица предположений. Ни одно не было доказанным. Но каждое было обоснованным.

– Это займёт долго, – сказал Лёша.

– Да.

– Но мы движемся.

– Да, – согласилась Вика. – Мы движемся.

* * *

На десятый день в системе большого корабля Лёша понял что-то что давно должен был понять и не понимал потому что не хотел.

Это случилось без особого повода – просто утром, когда он смотрел на паттерн и думал о нитях которые сближались. Он думал о том что каждая система восстанавливает что-то, что каждое посещение меняет паттерн. Думал о том куда они пойдут следующим – третья точка, четвёртая, пятая.

И додумал до конца.

До конца означало – что потом. После того как они посетят все семь систем. После того как паттерн восстановится. После того как они поймут что в контейнере. После того что будет.

Что потом.

Земля была потом. Или не была. И именно это он не хотел понимать.

Он подошёл к Панели. Положил руку.

– Ксилар, – сказал он. – Мы можем вернуться на Землю.

Не вопрос. Утверждение. Он ждал как корабль на него ответит.

Паттерн не изменился.

– Ты слышишь меня, – сказал Лёша.

Одна нить – пульс. Один.

– Ты слышишь. Тогда ответь. Мы можем вернуться на Землю.

Пауза. Долгая – длиннее обычных ответов Ксилара. Потом – паттерн изменился, но не так как Лёша ожидал. Не пульс, не изменение яркости. Несколько нитей одновременно стали чуть тусклее. Не погасли – уменьшились. Как будто что-то сжалось.

– Нет, – сказал Лёша. Вслух, для себя, называя то что увидел.

Паттерн оставался таким – чуть тусклее – несколько секунд. Потом вернулся к норме.

– Не можем, – сказал Лёша.

Он убрал руку. Сел на пол прямо у Панели – что делал редко. Просто сел и смотрел в стену.

Это было то что он знал с первых дней – или догадывался. Ксилар двигался через шрамы пространства-времени. На Земле таких шрамов нет – система нетронутая, живая. Поэтому корабль едва добрался до Земли в первый раз – используя какой-то очень далёкий, едва различимый след. Обратно – нет.

Он понял это тогда. И положил это в ящик в голове и закрыл.

Сейчас ящик открылся.

– Лёша.

Вика стояла в дверях Зала. Она видела его лицо.

– Что произошло.

– Мы не можем вернуться на Землю, – сказал он. Тихо, ровно. – Я спросил Ксилар. Он ответил нет.

Молчание.

Вика прошла в Зал. Не торопясь. Не садилась – стояла.

– Ты это знал, – сказала она.

– Догадывался. Теперь знаю.

– Я тоже догадывалась.

Они молчали. Это не было паникой – это было чем-то тяжелее и тише. Как когда долго знаешь что потеряешь что-то и в какой-то момент оно уже потеряно и ты просто сидишь с этим.

– Там люди, – сказал Лёша. – Которые нас ждут. Или не ждут уже – не знаю сколько времени прошло там.

– У меня мама, – сказала Вика. Тихо, без надрыва. – Она не знает что со мной.

– Я знаю.

– У тебя?

– Родители. Коллеги. – Пауза. – Никто близкий который бы меня ждал. Я всегда жил с задачей а не с людьми.

– Ты говоришь это как будто это хорошо.

– Нет. Говорю как есть. – Он смотрел на паттерн. – Это плохо. Просто это то что есть.

Вика молчала.

– Твоя мама, – сказал он.

– Да.

– Она не узнает что случилось. Это хуже всего.

– Да. – Голос у Вики остался ровным – она держала. – Неизвестность для тех кто остался. Это самое… да.

Лёша встал с пола. Подошёл к иллюминатору. Большой корабль снаружи – привычный уже, почти свой.

– Мы когда-нибудь вернёмся, – сказал он. Не торжественно – как рабочую гипотезу. – Не сейчас и не скоро. Но когда-нибудь.

– Ты в это веришь.

– Я работаю с этим как с задачей. – Он обернулся. – Если паттерн восстанавливается – если каждая система которую мы посещаем что-то меняет – то в конце этого процесса будет что-то. Что-то что позволит двигаться туда куда сейчас нельзя. Это не уверенность. Это рабочая гипотеза.

– Это долго.

– Да.

– Очень долго.

– Да.

Она смотрела на него.

– Ты сказал своей маме куда идёшь, – спросил он.

– Нет. Я говорила что уезжаю по работе. Не надолго.

– Она будет ждать.

– Да. – Пауза. – Это невыносимо если думать прямо. Поэтому я не думаю прямо.

– Я понимаю.

– Ты понимаешь не до конца – у тебя нет кого ждать.

– Да, – согласился он. – Не до конца.

Они стояли в молчании которое было другим чем обычно. Тяжелее. Настоящее.

Потом Вика сказала:

– Мы сделаем это. Найдём путь назад. Ты правильно ставишь задачу. – Пауза. – Просто сейчас мне нужно побыть с тем что есть.

– Хорошо. Я здесь.

– Я знаю.

Она вышла из Зала. Лёша слышал как она ушла в дальний отсек – туда где обычно писала свои записи когда нужно было побыть одной.

Он остался у иллюминатора.

Большой корабль. Красная звезда. Тишина.

Земля была очень далеко – не в километрах, в невозможности. И где-то там мама Вики не знала что её дочь смотрит сейчас в иллюминатор на красную звезду в другой галактике.

Лёша смотрел на паттерн.

– Мы найдём путь, – сказал он – тихо, кораблю, потому что больше некому было это сказать. – Мы обязательно найдём путь.

Одна нить – три пульса. Медленных, ровных.

Три.

Лёша смотрел на них долго.

– Я знаю что ты знаешь, – сказал он. – Я знаю что ты ждал нас. И я знаю что ты не привёз нас сюда без цели. – Пауза. – Помоги нам найти путь назад. Когда время придёт.

Паттерн горел ровно.

Это было не да и не нет. Это было – присутствие. Я слышу тебя. Я здесь.

Иногда этого достаточно.

* * *

Вика вернулась через час.

Лёша не спрашивал где была и что делала. Он видел по её лицу что она была там где нужно было быть – внутри себя, с тем что нужно было пережить. И что теперь она снова здесь.

Она села рядом с ним у иллюминатора. Некоторое время молчали.

– Расскажи мне про свою маму, – сказал Лёша.

Вика посмотрела на него.

– Зачем.

– Потому что хочу знать.

Пауза. Потом она начала говорить – спокойно, не торопясь. Мама жила в Екатеринбурге, работала учительницей всю жизнь – история, что Вика когда-то тоже изучала. Они были похожи: обе шли за тем что интересно, обе не терпели простых ответов на сложные вопросы. Разные по темпераменту – мама спокойнее, терпеливее. Но в главном – похожи.

– Она гордилась твоей работой, – сказал Лёша. Не вопрос.

– Да. Не всегда понимала – журналистика казалась ей ненадёжной, опасной иногда. Но гордилась.

– Она ждёт.

– Да.

– Она будет ждать долго.

– Да.

Молчание. Лёша думал о том что говорить дальше – и решил что лучше ничего. Некоторые вещи не нуждаются в продолжении.

– Расскажи мне про своих родителей, – сказала Вика.

– Отец – инженер, мать – бухгалтер. Новосибирск. – Он говорил коротко. – Хорошие люди. Не понимали зачем мне математика на таком уровне – думали надо было в прикладную. Но не мешали.

– Ты им звонил часто?

– Редко. Не потому что плохие отношения – просто… мало о чём говорить было. У них своя жизнь, у меня своя. Параллельные.

– И теперь они не знают.

– Нет.

– Тебе от этого… – она не заканчивала.

– Грустно, – сказал он. – Да. По-другому чем тебе – у тебя ближе. Но грустно.

– Грустно, – повторила она тихо. Как будто слово нужно было произнести чтобы оно стало настоящим.

Они сидели у иллюминатора. Большой корабль снаружи. Красная звезда. Земля – где-то за пределами досягаемости, населённая людьми которые не знали что два их гражданина сидят сейчас в чужой галактике и думают о них.

– Мы должны продолжать, – сказала Вика. Не потому что так надо было сказать – потому что это было правдой.

– Да.

– Это единственный способ вернуться. Если он есть – он там, впереди. Не здесь, не сейчас.

– Да.

– Тогда продолжаем.

– Да, – сказал Лёша. – Продолжаем.

* * *

Следующие два дня они занимались подготовкой.

Не потому что подготовка требовала двух дней – потому что оба понимали что разговор о невозможности возвращения изменил что-то, и нужно было время чтобы это улеглось. Не преодолеть – улечься. Принять как факт который есть и с которым живут.

Лёша работал с языками. Таблица росла – не быстро, но росла. Четвёртый алфавит начинал проявлять внутреннюю логику: базовых форм было семь, каждая могла комбинироваться с тремя дополнительными элементами. Двадцать один символ – плюс ещё один особый, составной. Двадцать два. Система была элегантной – ему такие нравились.

Вика перерабатывала записи о большом корабле. Систематизировала – не только то что видели, но как это соотносится с тем что они знали о станции. Параллели, расхождения, вопросы без ответов. Она работала как журналист – структурировала материал для того кто придёт читать.

– Ты пишешь для кого-то, – сказал Лёша однажды наблюдая как она пишет.

– Да. – Она не отрывалась от записей. – Для нас потом. Или для кого-то кто найдёт это.

– Как те на стене.

– Да. Как те на стене.

Это было правильным. Лёша это понял – и вернулся к своей таблице с другим ощущением. Не просто анализ. Запись для того кто придёт.

На второй вечер он спросил:

– Когда ты готова?

Вика отложила записи.

– Сейчас, – сказала она.

– Уверена?

– Да. – Пауза. – Мы достаточно были здесь. Это тоже верно – знать когда достаточно.

– Да.

– Третья система.

– Третья система, – согласился Лёша.

Они встали у Панели. Лёша держал в голове вектор – к третьей точке паттерна, к следующему месту из семи. Вика положила руку.

Ксилар пришёл в движение – не медленно как при сближении с большим кораблём, а уверенно. Он знал куда.

Последнее что они видели в иллюминаторе перед прыжком – большой корабль с ровными огнями по периметру. Неподвижный, терпеливый, со своими тремя языками и четвёртым алфавитом и запечатанным контейнером и яркой лампой которая горела для тех кто вернётся.

– До свидания, – сказала Вика. Тихо, не торжественно.

Прыжок.

За иллюминатором – другое. Другие звёзды, другая тишина, другая система которую им предстояло понять.

Лёша смотрел на паттерн. Три нити – чуть ярче. Как будто корабль улыбался – если корабли умели улыбаться. Или как будто что-то давно ждавшее начинало происходить.

Они летели дальше.

## ГЛАВА 10. ПРИНЦИП

Третья система встретила их тишиной.

Не такой тишиной как в первой – там была мёртвая станция с мемориалом и хроникой, что-то завершённое. Не такой как во второй – там был большой корабль с огнями и сигналом, что-то ждущее. Здесь была другая тишина. Пустая.

Они вышли из прыжка в точке которую паттерн указывал как третью – нить горела, направление было верным. Но то что они увидели в иллюминаторе не давало опоры.

Система существовала. Звезда – жёлтая, меньше красной но крупнее привычного Солнца в воспоминаниях. Несколько объектов на орбитах. И – ничего.

Никаких конструкций. Никаких огней. Никаких сигналов.

– Это правильное место? – спросила Вика.

– Паттерн говорит да. – Лёша смотрел на нить – она горела ровно, без пульсации. – Мы здесь.

– Здесь нет ничего.

– Или мы не видим.

Они провели несколько часов просто смотря – в иллюминатор, на паттерн, на инструменты Ксилара которые давали некоторую информацию об окружении. Ничего не менялось. Система была тихой.

Потом Лёша попросил Ксилар пройти ближе к ближайшему планетарному объекту – большому, каменному, без атмосферы по всем видимым признакам.

При сближении они увидели.

Поверхность планеты была повреждена. Не от времени – от чего-то другого. Большие участки оплавлены, деформированы, с паттернами разрушения которые не совпадали ни с каким природным процессом который Лёша мог бы назвать.

– Катастрофа, – сказал он.

– Здесь тоже.

– Здесь – в полную силу. – Он смотрел на поверхность. – На станции были выжившие, они вели хронику. На большом корабле – следы борьбы, кто-то был до конца. Здесь – не осталось ничего. Всё что было – уничтожено.

– Целиком.

– Целиком.

Вика стояла рядом и смотрела молча.

– Это другой масштаб, – сказала она наконец.

– Да. Три места – три разных степени. Первая система: выжившие, успели написать, успели послать сигналы. Вторая: сложнее, следы борьбы, но оставили нам подготовленный маршрут. Третья: – он обвёл взглядом иллюминатор. – Ничего.

– Почему разный масштаб.

– Не знаю. Или катастрофа ударила неравномерно. Или у одних было больше времени. Или – что-то о самих системах делало одни более уязвимыми.

– Или что-то о том чем они занимались.

Лёша посмотрел на неё.

– Да, – сказал он медленно. – Или это.

* * *

Они провели в третьей системе три дня.

Осматривали поверхность планеты – насколько могли с корабля и с одним выходом в открытый космос, недолгим. Нашли следы того что когда-то было – фундаменты конструкций, геометрически правильные, явно рукотворные. Ничего стоящего над поверхностью. Всё что было выше уровня земли – снесено.

Вика фотографировала фундаменты. Лёша измерял углы и пропорции – они были математически точными, с отношениями которые он узнавал. Не случайные числа – выбранные. Кто-то знал математику.

– Они были продвинутыми, – сказал он.

– Да. Здесь жила цивилизация которая умела строить точно.

– И её не стало.

– Да.

На третий день паттерн изменился – нить третьей системы стала чуть ярче. Небольшое изменение, едва заметное. Но было.

– Мы что-то сделали, – сказала Вика.

– Просто были здесь. – Лёша смотрел на нить. – Может этого достаточно. Присутствие.

– Как на мемориале.

– Да. Некоторые места нужно посетить. Не для сбора данных – просто быть. Засвидетельствовать.

– Это звучит не по-научному.

– Нет. Но это правда.

Они помолчали. Нить горела чуть ярче.

– До свидания, – сказала Вика. Так же как говорила большому кораблю. Привычка – прощаться с местами.

Лёша не говорил ничего. Но стоял немного дольше обычного перед тем как отойти от иллюминатора.

* * *

После третьей системы Лёша не спал двое суток.

Не из-за тревоги – из-за мысли. Одна мысль разворачивалась в нём и не давала покоя, требовала чтобы её додумали до конца. Он ходил, ел, разговаривал с Викой – и всё время параллельно думал об этом.

О двигателе Ксилара.

Он знал принцип с самого начала – его диссертация описывала основу. Разница в состояниях пространства-времени создаёт возможность движения. Там где пространство однородно – нет разницы потенциалов, нет движения. Там где есть неоднородность – есть опора.

Катастрофа создавала неоднородности. Шрамы – места где пространство-время было повреждено, изменено, где метрика была другой чем в норме. Именно через эти шрамы Ксилар и двигался. Не несмотря на катастрофу – благодаря ей.

Он знал это. Но знание лежало в нём как факт, без следствий.

Теперь следствие развернулось.

Если Ксилар двигается через шрамы – то туда где шрамов нет, он попасть не может. Или может с трудом, очень медленно, почти случайно. Как попал на Землю – едва-едва, через какой-то очень далёкий, слабый след.

Это не было новым. Это он уже принял – невозможность возврата, разговор с Викой, её мама в Екатеринбурге.

Но теперь он думал дальше.

Если шрамы нужны для движения – то что нужно чтобы шрамов не стало? Что нужно чтобы пространство стало снова однородным – не через разрушение, а через исцеление?

Его диссертация описывала это тоже. Не в применении к чему-то конкретному – в теоретической части. Метрика пространства-времени восстанавливается если вернуть ей исходное состояние. Это требует источника – чего-то что создаёт однородность там где её нет. Что меняет метрику обратно.

Такой источник в диссертации был назван условно. Лёша называл его «компенсатор». Он думал это абстракция. Математический конструкт.

Потом вспомнил.

В нижнем ярусе станции – центральная установка. Кольцевая структура, оптимизированная для направленного воздействия. Которую демонтировали намеренно. Которая оставила семь следов на стене за собой.

Он вспомнил как думал тогда: это антенна. Для передачи сигналов.

Но что если не только для передачи сигналов. Что если – для передачи другого. Для воздействия на метрику. Для медленного, точечного восстановления пространства-времени в конкретном месте.

Семь точек. Семь следов на стене. Семь систем.

Установка посылала что-то – в семь мест. И то что она посылала было не информацией. Это был процесс. Начало процесса восстановления.

Лёша сел на пол у Панели – в третий раз за эти недели, это место становилось точкой где он думал самое важное – и просидел там несколько часов, разворачивая следствие.

Если установка начала процесс – а потом её демонтировали, значит процесс остановился незавершённым. Частично. В семи точках – что-то началось и не закончилось.

Паттерн в Зале Ксилара – семь нитей. Которые меняются когда они посещают каждую точку.

Их присутствие что-то делает с процессом.

Не случайно. Не потому что они просто «были». Потому что в них – или в одном из них – есть что-то чего не было до них. Понимание принципа. Его, Лёшино, понимание математики этого процесса. Оно влияет.

Он сидел и думал об этом.

Установка посылала первоначальный импульс. Ксилар нашёл его – человека который понял принцип. Привёз его сюда – не как пассажира, как инструмент. Каждое место которое они посещают – его понимание принципа взаимодействует с тем что там происходит. Усиливает. Продвигает.

Они не исследователи.

Они – продолжение процесса.

* * *

Вика нашла его на полу у Панели – он не заметил как она вошла, был слишком глубоко.

– Ты не спишь вторые сутки, – сказала она.

– Знаю.

– Что происходит.

– Сяди, – сказал он.

Она села напротив него – не на пол, на выступ у стены который служил чем-то вроде скамьи. Смотрела.

– Я понял принцип, – сказал Лёша. – Не частично – целиком.

– Говори.

Он говорил долго. Объяснял шаг за шагом – от диссертации к шрамам, от шрамов к установке, от установки к паттерну, от паттерна к их роли. Вика слушала – не перебивая, не уточняя, давая ему выговориться до конца. Это была её привычка – сначала слушать полностью, потом вопросы.

Когда он замолчал – она молчала тоже. Несколько минут.

– Мы не случайные пассажиры, – сказала она.

– Нет.

– И не исследователи в полном смысле.

– Нет. Хотя мы исследуем – это не противоречие.

– Мы – часть механизма. – Она говорила медленно, проверяя каждое слово. – Ксилар нашёл тебя потому что тебе нужно было понять. Не просто знать принцип – понять его так чтобы твоё понимание работало. Физически.

– Да.

– Это… – она остановилась.

– Что.

– Это очень большая ответственность, – сказала она. – За тебя.

Лёша смотрел на неё.

– Да, – согласился он.

– Ты не чувствуешь себя… использованным?

Он думал об этом – честно, без быстрого ответа.

– Нет, – сказал он. – Потому что это то что я хотел делать. – Пауза. – Я занимался математикой пространства-времени потому что хотел понять что-то настоящее. Большое. Здесь – самое большое из возможного. Я в своём принципе, только в масштабе который я не мог представить.

– Это твоё место.

– Это моё место.

Вика смотрела на него долго.

– А моё? – спросила она. Не с тревогой – с любопытством.

– Ты нашла след. Ты умеешь читать намерения в данных. Ты понимаешь язык без словаря – через контекст, через ритм, через то что между словами. – Он думал. – Процесс восстановления метрики – это не только физика. Там есть что-то ещё. Что-то что требует… понимания намерения. Тех кто создал установку, тех кто оставил хроники, тех кто писал на стенах. Их нельзя было просто прочитать математически. Их нужно было понять как людей.

– И это я.

– Да. Поэтому нас двое. Не потому что одному было скучно – потому что одного было бы недостаточно.

Она молчала.

– Два конуса, – сказала она тихо. – Соединённых основаниями.

– Да.

– Мы говорили об этом в первую неделю. Не знали тогда что это значит.

– Теперь знаем.

– Теперь знаем.

Пауза. Долгая – но не неловкая. Насыщенная.

– Ляг спать, – сказала Вика. – Двое суток – слишком много.

– Ещё один вопрос, – сказал Лёша.

– Один.

– Ксилар взял нас. Привёз сюда. Это был план – не его, но план в который он вписан. – Он смотрел на паттерн. – Но план был создан давно. До нас. Теми кто строил установку, кто писал на стенах, кто оставил сферу. – Пауза. – Они знали что катастрофа произойдёт. Или знали когда она произошла. И заранее подготовили продолжение.

– Да.

– Значит они думали что продолжение возможно. Что кто-то придёт и продолжит. Это значит они верили что – за катастрофой – есть выход. Исправление.

– Или они очень хотели в это верить.

– Или знали.

Вика смотрела на него.

– Вот что мне нравится в тебе, – сказала она. – Ты не успокаиваешься на «хотели верить». Ты идёшь до «знали».

– Это оптимизм или математика?

– Я думаю это одно и то же когда у тебя правильные данные.

Лёша встал с пола.

– Иду спать.

– Наконец.

* * *

Он спал долго – больше чем обычно, без снов. Когда проснулся – Вика уже не спала, сидела у иллюминатора с записями.

– Доброе утро, – сказала она.

– Доброе.

– Как голова.

– Лучше.

– Хорошо.

Он лёг рядом с ней – не в смысле лёг на пол рядом, а подошёл и сел у иллюминатора рядом. Они смотрели в пустоту между системами – они были между прыжками, в нейтральном пространстве.

– Я думала пока ты спал, – сказала Вика.

– О чём.

– О следствии из твоего принципа. – Она перелистнула записи. – Если наше присутствие в системах продвигает восстановление – то нам нужно быть во всех семи. Это мы знали. Но ты сказал: установку демонтировали, процесс остановился незавершённым.

– Да.

– Значит то что мы делаем – мы не просто активируем что-то существующее. Мы заменяем собой то что было демонтировано.

Лёша смотрел на неё.

– Мы – продолжение установки, – сказал он.

– Да. Установка послала первоначальный импульс. Нас привезли чтобы продолжить. Не механически – иначе. Через понимание.

– Это объясняет почему нужен был именно тот кто понимает принцип. Не просто любой математик. Тот кто дошёл до этого сам.

– Да. Потому что понимание которое пришло само – работает иначе чем знание которое получено готовым.

Лёша думал об этом.

– Это похоже на то как учат детей, – сказал он. – Можно дать ребёнку правило. Или можно создать условия в которых ребёнок сам это правило откроет. Второе работает глубже.

– Да. – Пауза. – Они ждали кого-то кто откроет сам. И создали условия через Argos, через доступность нужных знаний, через всё что привело к твоей диссертации.

– Это долго.

– Очень долго. Они планировали на поколения.

– Или на столетия.

– Или на столетия, – согласилась Вика. – Это другое мышление. Не человеческое по темпу.

– Или очень человеческое по намерению. – Лёша смотрел на паттерн. – Самое человеческое – это вера что кто-то придёт. Что твои усилия не исчезнут. Что есть смысл готовить что-то для тех кого ты не знаешь и никогда не встретишь.

Вика молчала секунду.

– Это не только человеческое, – сказала она. – Это то что объединяет любую цивилизацию которая думает о будущем.

– Да.

– Это и есть связь между теми кто писал на стенах. Не язык – это. Одно намерение.

* * *

В четвёртый день после третьей системы Лёша подошёл к Панели с новым вопросом.

Не тем который задавал раньше – не о возвращении, не о следующем месте. Другим.

– Ксилар, – сказал он. – Ты знал о принципе. О том что моё понимание нужно здесь. Ты искал именно это на Земле.

Рука на Панели. Паттерн – одна нить, пульс. Да.

– Ты знал что процесс незавершён. Что нужен кто-то чтобы продолжить.

Пульс.

– Тебе кто-то это сказал. Или ты понял сам.

Долгая пауза. Температура в Зале чуть изменилась. Потом – не пульс. Паттерн сделал что-то другое: несколько нитей одновременно изменили яркость – не вспыхнули, а как будто сформировали что-то. Не паттерн как обычно – временную конфигурацию.

Лёша смотрел.

Конфигурация продержалась несколько секунд. Он не мог прочитать её как текст – не было такого словаря. Но он запомнил форму.

– Вика, – позвал он.

Она пришла. Смотрела.

– Что он показал?

– Что-то новое. Не пульс – конфигурация. – Он описал форму. – Что ты видишь.

Вика смотрела на паттерн который уже вернулся к норме.

– Несколько источников, – сказала она. – Не один. Разные источники дали ему одно и то же знание.

– Да. Это и моё прочтение. – Он убрал руку. – Не один кто-то сказал. Несколько мест, несколько голосов – одно сообщение.

– Семь сигналов с установки.

– Возможно да. Или часть из них. Он был одним из адресатов. Получил – и понял.

– И ждал пока появится тот кто сможет завершить.

– Долго ждал, – сказал Лёша.

– Очень долго.

Они оба смотрели на паттерн. Нити горели ровно – три чуть ярче других. Три системы посещены. Четыре впереди.

– Вопрос который ты хотел задать сначала, – сказала Вика.

– Какой вопрос.

– Зачем нас взяли. – Она посмотрела на него. – Ты его задал?

– Не словами. Но он ответил.

– Знаю. Я слышала.

Они молчали.

– Нас взяли потому что мы нужны для завершения чего-то важного, – сказал Лёша. – Это ответ который мы уже знали. Но теперь – иначе знаем. Не как вынужденные участники. Как – выбранные.

– Это лучше?

– Да. Выбранным – лучше.

Вика смотрела на него.

– Да, – согласилась она. – Выбранным лучше.

* * *

В ночь перед следующим прыжком Лёша записал в телефон всё что понял.

Не коротко – подробно. Принцип, следствие, роль. Два конуса. Установка и они сами как её продолжение. Семь систем, семь точек паттерна, каждая требует присутствия и понимания.

Потом добавил отдельно: *вопрос который стал другим: не зачем нас взяли – а что мы должны сделать. Первый вопрос о прошлом. Второй – о будущем.*

И ещё ниже, после паузы: *и что будет с нами когда мы сделаем. Это тоже вопрос. Ксилар не ответил на него. Может ещё не знает. Может знает но не говорит. Может ответ зависит от нас.*

Он смотрел на последнюю строку.

Может ответ зависит от нас.

Это было хорошей мыслью. Может быть лучшей из тех что он записал за всё время.

– Лёша, – позвала Вика из темноты. – Ты скоро?

– Уже, – сказал он.

Закрыл телефон. Лёг.

Паттерн в Зале горел – едва видимый отсюда, тихий. Три нити чуть ярче. Четыре ждали.

За ними – вся остальная история. Большая, незнакомая, с контейнером которого они пока не открыли и языком которого пока не знали и местами которые ещё не видели.

Хорошо.

Пусть будет большая и незнакомая. Маленькое и известное – это хорошо для спокойствия. Но для того чтобы быть живым – нужно другое.

Они летели в другое.

Это было достаточно.

Это было много.

* * *

Через день Лёша попытался записать математику.

Не для кого-то – для себя. Чтобы убедиться что то что он понял – это не интуиция, не ощущение, а структура которую можно описать точно. Если нельзя описать точно – значит понял недостаточно.

Он сидел у Панели с блокнотом и писал. Не те уравнения которые были в диссертации – новые, развивающие их. Диссертация описывала принцип в вакууме, абстрактно. Теперь у него были реальные данные: семь точек, три уже посещённых, паттерн который меняется.

Метрика пространства-времени в точке – функция от нескольких параметров. В норме – однородная. После катастрофы – нет. Восстановление метрики требует источника когерентного поля с правильными характеристиками.

Установка создавала такое поле. Посылала в семь точек. Это было первоначальным импульсом.

Но первоначального импульса недостаточно – он затухает. Нужно продолжение, поддерживающее воздействие. Это и есть их роль – или его роль конкретно.

Он писал и думал одновременно. Математика шла – не идеально, с пробелами, с местами где он ставил вопросительный знак и шёл дальше. Это была рабочая версия, не финальная. Финальной ещё не было.

– Что это? – Вика подошла и смотрела через его плечо.

– Математика восстановления. – Он показал. – Вот это – исходное состояние метрики. Вот это – состояние после катастрофы. Вот это – параметры поля которое нужно для возврата к исходному.

– Ты можешь это создать. Такое поле.

– Один – нет. Это требует устройства. Но понимание того как это работает – первый шаг к устройству.

– Контейнер.

Лёша посмотрел на неё.

– Да, – сказал он. Медленно. – Да. В контейнере может быть именно это. Не просто информация – устройство. Или схема устройства. Или что-то что позволяет его создать.

– Поэтому нам нужно прочитать надпись.

– Да. Поэтому нам нужно знать четвёртый алфавит.

Они смотрели друг на друга.

– Мы не случайно не открыли контейнер сразу, – сказала Вика. – Ты тогда сказал «не сейчас, сначала язык». Это было правильно. Но это было правильно ещё и потому что – если в контейнере то что я думаю – нам нужно сначала понять принцип. Чтобы понять что с этим делать.

– А понять принцип можно только посетив места.

– Да. Последовательность была правильной. Они – те кто всё это готовил – понимали последовательность. Поэтому контейнер в конце, а не в начале.

Лёша думал.

– Они проектировали маршрут, – сказал он. – Не просто оставляли подсказки. Проектировали так чтобы каждый шаг приходил в правильное время.

– Когда ты готов его воспринять.

– Да.

– Это очень внимательно к тому кто придёт.

– Это уважение, – сказал Лёша. Слово пришло неожиданно – не техническое, личное. – Они уважали того кто придёт. Не знали его – но уважали. Считали его способным понять.

– Да. – Вика улыбнулась – редкая, настоящая. – Это приятно.

– Да. Неожиданно приятно.

* * *

На пятый день в нейтральном пространстве Ксилар сделал что-то чего не делал раньше.

Лёша был у Панели – не с намерением что-то спросить, просто стоял, думал. Рука на Панели по привычке. И вдруг – Ксилар дал ему что-то. Не ощущение, не температуру, не пульс. Что-то другое.

Образ.

Не в смысле галлюцинация или сон. Нечто вроде очень ясного воспоминания – чужого. Лёша видел не своими глазами – он видел другим способом, который не имел точного названия. Пространство. Несколько кораблей – не один, несколько. Разной формы, все с тем же свечением что и Ксилар. Они были вместе. Не в бою, не в скоплении – в согласии. Как будто у них была общая цель и они знали друг друга.

Потом – что-то произошло. Лёша не видел что именно – только результат. Один корабль, потом другой, потом ещё – исчезали. Не разрушались – исчезали. Пропадали из образа. Как огни которые гасят один за другим.

Остался один. Ксилар.

Один, в пространстве, в темноте между системами.

Потом образ исчез. Лёша стоял у Панели, рука на месте, паттерн горел ровно.

Он убрал руку. Сел. Не на пол – нашёл выступ и сел как человек который только что увидел что-то слишком большое чтобы стоять.

– Лёша? – Вика голос из другого отсека.

– Всё хорошо, – сказал он. – Иди сюда.

Она пришла. Посмотрела на него.

– Что случилось.

– Он показал мне что-то. – Лёша говорил медленно – образ ещё стоял в нём, живой. – Первый раз так – не ощущение, не паттерн. Образ. Воспоминание.

– Что он показал.

– Их было несколько. Кораблей. Как Ксилар – таких же. И они… исчезали. Один за другим. Он видел как они исчезали. И остался один.

Тишина.

– Он одинок, – сказала Вика тихо. Не вопрос.

– Долго одинок. – Лёша смотрел на паттерн. – Он ждал очень долго. Не просто нас ждал – ждал вообще. Любого контакта. Любого – кто мог бы понять.

– И нашёл нас.

– И нашёл нас.

Они оба молчали. Не тягостно – с весом. С пониманием чего-то о Ксиларе что раньше было абстрактным, а сейчас стало конкретным.

– Он не просто инструмент и не просто партнёр, – сказал Лёша. – Он – единственный выживший. Из тех кого он знал.

– Как последний из своих.

– Да.

Вика смотрела на паттерн долго.

– Тогда тем более, – сказала она.

– Что – тем более?

– Тем более мы должны завершить это. Не только для галактики, не только для Земли. Для него тоже. Чтобы то за чем он хранил всё это – имело смысл. Не пропало.

Лёша смотрел на неё.

– Да, – сказал он. – Именно так.

* * *

Последнюю ночь перед следующим прыжком Лёша провёл у Панели – не с вопросами, просто рядом.

Это было новое – раньше он подходил к Панели с намерением. Сейчас просто стоял. Как стоят рядом с кем-то кому нужно присутствие, не слова.

Паттерн горел. Нити – три ярче, четыре обычных. Равномерный тихий свет.

Лёша думал о том что узнал за всё время от первого пробуждения. Диссертация и Ксилар. Станция и мемориал. Нижний ярус и установка. Большой корабль и три языка. Третья система и оплавленная поверхность.

Принцип – целиком. Теперь целиком.

Они – продолжение процесса начатого теми кто знал что катастрофа неизбежна и кто готовил выход заранее. Долго готовил, через несколько цивилизаций, через Argos, через математика из Новосибирска и журналиста из Москвы.

Длинная цепь. И они – одно из звеньев.

Не последнее. Промежуточное.

– Ксилар, – сказал Лёша тихо. – Ты не один больше. – Пауза. – Этого не отнять.

Паттерн не изменился – не пульсировал, не вспыхивал. Просто горел. Ровно и постоянно.

Это было ответом.

Лёша убрал руку не сразу – постоял ещё немного. Потом отошёл, лёг, закрыл глаза.

Завтра – четвёртая точка.

После неё – пятая, шестая, седьмая.

После всех семи – контейнер, четвёртый алфавит, надпись на крышке которую они наконец смогут прочитать.

После контейнера – то что в нём.

После того что в нём – то что они не знали ещё. Что ждало впереди и не спешило раскрываться, потому что некоторые вещи должны прийти в своё время.

Лёша лежал и думал об этом без тревоги. С ожиданием – тем самым которое Вика назвала лучше уверенности. Открытым.

Гул Ксилара. Восемнадцать секунд. Дыхание Вики – ровное, глубокое, настоящее.

Они летели дальше.

Первый блок пути был пройден.

* * *

Вика спросила его на следующее утро:

– Ты не думаешь что мы могли бы отказаться?

Лёша смотрел в иллюминатор на нейтральное пространство между системами.

– От чего?

– От всего этого. Если бы поняли с самого начала что нас взяли не случайно – что это план, что нас ведут. Ты бы согласился?

Лёша думал.

– Не знаю, – сказал он. – Сложный вопрос.

– Я думаю об этом потому что… – Вика говорила медленно, как будто проверяла мысль в процессе. – Я привыкла что мои решения мои. В расследованиях всегда: куда идти, кого спрашивать, что публиковать. Я не люблю когда за меня решают.

– И сейчас чувствуешь что за тебя решили.

– Нет. – Пауза. – В этом и дело. Я должна была бы это чувствовать. Но не чувствую.

– Почему.

– Потому что – если я честно смотрю на то что происходило – никто не заставлял. Ксилар не взял нас силой. Мы лежали в своих квартирах и, судя по всему, добровольно оказались на корабле. Я не помню как – но это было согласие, не принуждение.

– Ты думаешь мы дали согласие не помня об этом?

– Или мы дали согласие раньше. До Ксилара. Каждый раз когда я шла за следом который вёл к Argos – я делала выбор. Каждый раз когда ты шёл дальше в математике которая казалась слишком абстрактной для практики – ты делал выбор. Нас не создали для этого. Мы сами к этому пришли.

Лёша думал.

– Ксилар не нашёл случайных людей, – сказал он медленно. – Он нашёл людей которые уже двигались в нужном направлении.

– Да. Он ускорил – но не изменил направление.

– Это другое.

– Совсем другое.

Они молчали. За иллюминатором – пространство, звёзды которые он уже не пытался соотносить с земными созвездиями. Просто пространство. Просто звёзды.

– Тогда да, – сказал Лёша. – Я бы согласился. Даже если бы знал всё с самого начала.

– Я тоже, – сказала Вика. И в этом не было ни героизма, ни торжества – просто честный ответ.

– Хорошо, – сказал Лёша. Простое слово. Но нужное.

* * *

Он вернулся к математике на третий день.

Не потому что заставлял себя – потому что хотелось. Это была хорошая математика – живая, с реальными данными, с задачей которая имела смысл. Он давно не работал с такой.

Уравнение восстановления метрики – он назвал его для себя так, просто чтобы было имя – имело несколько неизвестных которые он не мог заполнить без дополнительных данных. Одна из них – характеристики поля которое нужно для воздействия на конкретную точку. Это зависело от того насколько повреждена метрика в точке, а это в свою очередь зависело от расстояния от эпицентра катастрофы.

Эпицентра он не знал.

Но – он думал – мог приблизиться. По данным которые они собрали. По степени повреждений в трёх системах. Первая – выжившие. Вторая – следы борьбы. Третья – полное разрушение. Это давало градиент. Если знать расстояние между системами и иметь три точки на кривой повреждений – можно экстраполировать откуда кривая выходила максимально.

Он заполнил что мог. Остальное оставил как переменные.

Вика смотрела через плечо.

– Это красиво, – сказала она.

– Что?

– Математика. Ты говорил что в диссертации была математика которая красивая. Это выглядит так.

– Ты разбираешься в математике?

– Нет. Но красота видна и без понимания содержания. Это как с языком – структуру можно почувствовать не зная слов.

Лёша смотрел на уравнение.

– Когда всё сойдётся, – сказал он. – Когда переменные заполнятся – это будет очень красиво.

– Тогда мы прочитаем надпись на контейнере.

– Да.

– И откроем его.

– Да.

– И поймём что делать дальше.

– Или получим следующую часть. – Он закрыл блокнот. – Я перестал ожидать что будет один финальный ответ. Это движение, не точка назначения.

– Дорога.

– Дорога.

Она кивнула.

– Хорошо, – сказала Вика. – Мне такое нравится больше чем точка. Точка – это конец. Дорога – это всегда что-то впереди.

* * *

Лёша думал об одиночестве Ксилара.

Образ который корабль ему показал – флот, потом один за другим исчезающие огни – не уходил. Он возвращался к нему каждый день. Не с тоской – с уважением. С пониманием что за этим образом стоит что-то огромное по масштабу и длине.

Сколько времени он был один?

Лёша не мог оценить это точно – у него не было инструментов для такой оценки. Но косвенно: катастрофа произошла давно – по всем признакам разрушений, по характеру стабилизации материалов, по тому как долго всё это стояло. Очень давно. Тысячелетия как минимум. Может больше.

Тысячелетия один. В пространстве между мёртвыми системами, с паттерном который медленно тускнел, с семью сигналами которые получил и хранил, с памятью о флоте которого больше не было.

И потом – Земля. Маленькая живая планета в нетронутой системе. Два конкретных человека, один из которых написал что-то что Ксилар мог прочитать как: вот тот кто понимает.

– Ты счастлив, – сказал Лёша у Панели.

Рука на поверхности. Пауза. Потом – паттерн изменился иначе чем обычно: не отдельная нить, а общее свечение всего паттерна стало чуть теплее. Чуть менее синим. Чуть ближе к жёлтому.

Лёша стоял и смотрел.

– Это да, – сказал он.

Вика вошла в Зал. Посмотрела на паттерн.

– Что происходит?

– Он отвечает на вопрос.

– Какой вопрос.

– Счастлив ли он.

Вика смотрела на тёплый паттерн.

– И?

– Да, – сказал Лёша.

Они стояли и смотрели на паттерн который был немного другим чем всегда – немного теплее, немного живее. Потом он вернулся к синему.

– Хорошо, – сказала Вика. – Хорошо что да.

– Да. Хорошо.

* * *

Прыжок к четвёртой системе они сделали в то утро когда оба почувствовали: пора.

Не потому что поступила какая-то информация. Не потому что Ксилар дал сигнал. Просто – оба почувствовали. Это был новый вид знания которого у Лёши раньше не было: не данные, не логика. Что-то другое. Что-то что развивалось в нём с тех пор как он впервые положил руку на Панель.

Он не называл это интуицией – это слово казалось неточным. Это было скорее – настройка. Он настраивался на ритм этого места, этого пути, этого корабля. И теперь чувствовал его.

– Пора? – спросил он Вику.

– Да, – сказала она. Без удивления что он спросил именно сейчас.

– Ты тоже чувствуешь.

– Да.

– Ксилар нас учит, – сказал Лёша.

– Или мы учимся, – поправила она. – Разница есть.

– Есть, – согласился он.

Они встали у Панели. Паттерн – спокойный, ровный, с тремя чуть яркими нитями. Четвёртая нить – та что соответствовала следующей точке – горела ровно, ждала.

Лёша держал вектор. Вика положила руку.

Ксилар прыгнул.

За иллюминатором сменилось пространство. Новые звёзды, новая тишина. Четвёртая система.

Лёша смотрел на паттерн. Три ярких нити. Четвёртая – ещё обычная, но они уже здесь.

– Смотрим, – сказал он.

– Смотрим, – согласилась Вика.

Они подошли к иллюминатору вместе.

Впереди было то что впереди – незнакомое, непрочитанное, своё. Часть длинного пути который они шли и который не закончился и не должен был заканчиваться быстро.

Это было хорошим словом для того что они чувствовали оба.

Хорошим.

* * *

В ту ночь – уже в четвёртой системе, уже с новыми звёздами за иллюминатором – Лёша написал в телефон длинную запись.

Не по дням как обычно. Итог.

*Что мы знаем теперь – точно:*

*Ксилар движется через шрамы пространства-времени. Эти шрамы – следы катастрофы. Без шрамов – нет движения. Земля нетронута – вернуться через прыжки нельзя.*

*Те кто жили здесь – несколько цивилизаций – знали о катастрофе. Готовили выход заранее. Создали установку которая запустила процесс восстановления метрики в семи точках. Установка демонтирована – процесс незавершён.*

*Мы – продолжение этого процесса. Не случайные наблюдатели. Выбранные – и выбравшие сами, что одно и то же.*

*Ксилар один с тех пор как все остальные исчезли. Долго. Очень долго. Он нашёл нас потому что получил семь сигналов с установки и потому что кто-то – может быть те без истории в Argos – указал ему направление.*

*Что нам нужно сделать: посетить все семь систем. Понять что в контейнере. Сделать то что в нём написано. Это изменит метрику достаточно чтобы движение стало возможным туда куда сейчас нельзя.*

*В том числе – на Землю.*

*Что мы не знаем: кто и зачем устроил катастрофу. Кто те без истории в точности. Что в контейнере конкретно. Что произойдёт когда всё будет завершено.*

Он остановился. Посмотрел на запись. Потом добавил отдельно, после строки:

*И ещё одно. Самое важное, наверное.*

*Мы с Викой – двое людей которых взяли с Земли и привезли в другую галактику для выполнения задачи которую они не выбирали сознательно. Это звучит как плохое начало истории. Но это не плохое начало. Это хорошее.*

*Потому что мы идём. Не потому что надо – потому что хотим. Потому что здесь – правильное место. Потому что задача настоящая.*

*Диссертация начиналась с вопроса. Вопрос стал дорогой. Дорога не кончилась.*

*Это хорошо.*

Он закрыл телефон. Лёг. Смотрел в потолок.

Паттерн в Зале – еле виден отсюда. Тихий, ровный, с четырьмя нитями которые скоро станут ярче. Ксилар спал или не спал – неважно. Он был рядом.

Вика дышала ровно.

За иллюминатором – четвёртая система. Незнакомая. Своя.

Лёша закрыл глаза.

Хорошо.

## ГЛАВА 11.ИНВЕНТАРЬ

Четвёртая система встретила их иначе чем предыдущие.

Не мёртвой тишиной третьей – там было что-то окончательное. Не тревожным молчанием большого корабля перед первым разговором. Здесь было что-то промежуточное: система жила, в смысле что звезда горела и планеты обращались по орбитам – но следов цивилизации в иллюминаторе не было видно сразу.

– Смотрим, – сказал Лёша.

– Да, – согласилась Вика.

Они стали смотреть. Это тоже стало частью ритма – войти в систему, дать себе время просто смотреть, не торопиться к выводам. Ксилар не торопил.

На второй час Лёша заметил в паттерне: четвёртая нить – слабо, но иначе чем обычно. Не ярче – с другой модуляцией. Как будто корабль что-то слышал или чувствовал в этой системе что ещё не стало видимым.

– Здесь что-то есть, – сказал он.

– Ксилар?

– Да. Нить четвёртой точки – не обычная.

– Будем искать.

Они нашли на третий день – небольшой объект на дальней орбите одной из планет. Не крупный, не яркий. Почти незаметный если не знать что ищешь. Ксилар подошёл ближе – и они увидели: конструкция. Небольшая, автоматическая по всем признакам. Без шлюза, без иллюминаторов. Что-то работающее само по себе.

– Маяк, – сказала Вика.

– Или узел. Ретранслятор.

– Он работает.

– Да. Что-то активное внутри – Ксилар слышит.

Паттерн подтвердил: нить четвёртой точки стала ярче. Не полностью – это займёт время. Но изменилась.

– Мы снова просто были, – сказал Лёша.

– Да. Пришли – и что-то включилось.

– Или что-то откликнулось.

Вика смотрела на небольшой объект в иллюминаторе.

– Нас ждали здесь тоже.

– Да.

* * *

В четвёртой системе они провели пять дней.

Исследовали объект снаружи – ближе подходили, дальше отходили, смотрели под разными углами. Войти было некуда – нет шлюза, нет видимого входа. Это было сделано не для людей. Для автоматики, для сигналов, для чего-то что не нуждается в руках и воздухе.

На четвёртый день Ксилар сделал что-то сам – без запроса с их стороны. Паттерн изменился, корабль чуть сдвинулся, и что-то произошло между Ксиларом и объектом. Не видимое в иллюминатор – но ощутимое. Нить четвёртой точки стала заметно ярче.

– Они разговаривали, – сказала Вика.

– Да. – Лёша держал руку на Панели, слушал. – Ксилар знает как с этим работать. Мы здесь… сопровождение. Свидетели.

– Это нормально.

– Да. Не каждый шаг требует наших действий.

– Иногда достаточно прийти.

– Да.

На пятый день нить была такой же яркой как первые три. Всё что нужно было сделать – сделано. Пора было идти.

Но перед отлётом Лёша задержался у Панели.

– Мы уходим, – сказал он. Не Ксилару – объекту в иллюминаторе. Маленькому, автоматическому, работающему в одиночестве в четвёртой системе. – Спасибо что ждал.

Вика не засмеялась. Просто кивнула.

Они прыгнули.

* * *

Между четвёртой и пятой системами Лёша наконец сделал то что откладывал несколько недель.

Инвентаризацию.

Не потому что раньше это не приходило в голову – приходило. Но первые недели были плотными: каждый день новое место, новая информация, новое понимание. Практическая сторона существования – еда, вода, воздух, заряд – обеспечивалась Ксиларом, и пока всё работало, Лёша не останавливался проверять детали.

Теперь – между системами, в нейтральном пространстве – он остановился.

– Нам нужно поговорить о ресурсах, – сказал он Вике утром.

Она оторвалась от записей.

– Я ждала этого разговора.

– Давно?

– Да. – Пауза. – Я считала в голове. Примерно. Не хотела говорить первой.

– Почему.

– Потому что это разговор о том сколько у нас времени. А ты не очень любишь когда тебя торопят.

Лёша посмотрел на неё.

– Ты думаешь я избегаю этого разговора.

– Немного.

– Ты права. – Он не стал спорить. – Но теперь нужно.

Они сели и посчитали.

Еда: Ксилар обеспечивал её через процессы которые они не до конца понимали – что-то из его внутренних систем, из внешней среды, из запасов которые были на борту изначально. Качество еды было стабильным. Но Лёша не знал откуда берётся сырьё и есть ли ему предел.

Вода: похожая история. Система замкнутая, восстанавливающая себя. Признаков истощения не было.

Воздух: Ксилар поддерживал состав без видимых усилий. Это тоже было непонятным по механизму – но стабильным.

Электричество – или то что его заменяло для их устройств: работало. Телефоны заряжались через контактный метод. Работало всё время.

– Ксилар нас поддерживает, – сказал Лёша. – Физически. Но мы не знаем насколько это его собственные возможности и насколько – запасы которые когда-то закончатся.

– Ты думаешь об этом как о риске.

– Как о неизвестной переменной. – Он записывал. – Если возможности Ксилара бесконечны – нет проблемы. Если он зависит от каких-то ресурсов которые истощаются – нам нужно это знать.

– Как спросить его об этом.

– Попробую.

Он подошёл к Панели. Держал руку и думал очень конкретно: у тебя есть предел. Ресурсы которые ты тратишь на нас – они заканчиваются?

Ксилар отвечал долго – дольше чем обычно. Потом – паттерн сделал что-то сложное, многослойное. Не простой пульс. Что-то что Лёша читал как: не сейчас, и не скоро, но есть что-то о чём мне нужно рассказать позже.

– Не сейчас, – сказал он Вике.

– Но есть.

– Но есть. Он отложил.

– Это честно, – сказала Вика. – Лучше чем ничего.

– Да. – Лёша вернулся к записям. – Пока считаем что ресурсы есть. Риск существует, но не срочный.

* * *

Дни между системами стали временем другого рода работы.

Не исследования – осмысления. Лёша работал с математикой, Вика с языками. Они разговаривали – о том что видели, о том что поняли, о том что ещё не понимали. Это был хороший ритм: интенсивность нового места сменялась спокойствием дороги.

Лёша обнаружил что лучше думает в движении – когда Ксилар летел между точками, что-то в фоновом ощущении движения помогало думать. Может быть просто привычка после многих недель. Может быть что-то в том как корабль двигался – плавно, без толчков, как мысль которая идёт сама.

Вика обнаружила что лучше читает языки когда тихо. Она уходила в дальний отсек с блокнотом и телефоном и там работала – иногда часами. Выходила с новыми таблицами, новыми сопоставлениями.

Четвёртый алфавит продвигался медленно но верно. У них было уже около сорока предположений – не доказанных, но обоснованных. Значения десяти символов они считали надёжными. Ещё пятнадцать – вероятными.

– Надпись на контейнере, – сказала Вика однажды. – Я её помню наизусть. Семь символов.

– Сколько из них в нашей таблице?

– Четыре. – Пауза. – Два надёжных, два вероятных.

– Читаешь?

Она покачала головой.

– Не полностью. Но начинаю видеть структуру. Первые три символа – возможно что-то указывающее на содержимое или назначение. Последние четыре – возможно имя или источник.

– Чьё имя.

– Не знаю. Того кто оставил. Или того для кого оставил.

Лёша думал.

– Или – что надо сделать, – сказал он. – Инструкция. Очень краткая.

– Да. Тоже возможно.

– Когда ты сможешь прочитать точно.

– После того как увидим ещё несколько образцов. Каждая новая система – надеюсь что-то добавит. – Пауза. – Если те кто готовил маршрут думали последовательно – то в каждом следующем месте должен быть ещё один кусочек языка.

– Педагогика снова.

– Да. Они нас учат по дороге. К моменту когда мы доберёмся до контейнера – мы будем готовы его прочитать.

– Это красиво, – сказал Лёша.

– Да, – согласилась Вика. – Это очень красиво.

* * *

Психологическая адаптация – Лёша думал об этом словосочетании однажды ночью и не мог решить подходит ли оно.

Адаптация подразумевает что было что-то неудобное и ты к нему приспособился. Но он не чувствовал неудобства которое постепенно стало удобным. Он чувствовал что-то другое: постепенное расширение того что считается нормальным.

Раньше нормальным было: Новосибирск, университет, кафедра, диссертация, съёмная квартира в которой всегда было слишком много книг и слишком мало людей. Горизонт – конкретный, понятный, в пределах видимости.

Теперь нормальным было: Ксилар, Вика, паттерн в Зале, семь систем которые нужно посетить, математика восстановления метрики, неизвестная галактика за иллюминатором. Горизонт – другой. Дальше. Но такой же реальный.

Не адаптация. Другое слово.

– Как ты себя чувствуешь? – спросил он Вику однажды. Просто. Без контекста.

Она посмотрела на него – немного удивлённо.

– Хорошо, – сказала она. Потом подумала. – По-разному. Иногда очень хорошо – когда что-то складывается, когда понимаю что-то новое. Иногда – тяжело. Когда думаю о маме.

– Как часто тяжело.

– Реже чем раньше. – Пауза. – Это пугает немного.

– Что пугает.

– Что реже. Как будто я забываю. Или как будто привыкаю.

Лёша думал.

– Привыкнуть – это не забыть, – сказал он. – Это научиться нести. – Пауза. – Ты не забываешь твою маму потому что думаешь о ней реже. Ты просто перестаёшь каждый час платить за неё болью.

Вика смотрела на него.

– Это мудро, – сказала она. – Откуда у тебя.

– Не знаю. Я не привык думать о таких вещах. – Он помолчал. – Может быть Ксилар. Он нёс своих очень долго. И при этом работал, двигался, искал. Болью не платил каждый час – иначе бы не смог.

– Ты учишься у корабля.

– Мы оба учимся.

Вика некоторое время молчала.

– Расскажи мне что-нибудь хорошее, – сказала она вдруг. – Из прошлого. Не о работе. Просто хорошее.

Лёша думал.

– Однажды зимой, – сказал он медленно. – Мне было лет двенадцать. Мы с отцом шли домой после кино. Поздно, мороз был сильный, небо было очень чистым. Отец остановился и показал мне – вот Орион, вот Большая Медведица. Я знал это из книги, но в тот раз было иначе. Стоять и смотреть вверх вместе с кем-то – это другое чем читать.

– Ты помнишь какой фильм смотрели?

– Нет. Только звёзды.

– Это хорошее воспоминание.

– Да.

– Теперь ты среди тех звёзд, – сказала Вика тихо. – Совсем других. Но всё равно.

– Да. – Лёша смотрел в иллюминатор. – Интересно что подумал бы двенадцатилетний я если бы знал.

– Что подумал бы?

– Наверное решил бы что это невозможно. А потом подумал бы – хочу.

– Тогда всё правильно, – сказала Вика.

* * *

На границе перед пятой системой Лёша провёл день с математикой и вышел с чем-то новым.

Он понял как измерить степень восстановления метрики в пройденных точках. Не точно – приблизительно, с допущениями. Но порядок цифр.

Первая система: восстановление началось – из данных по изменению паттерна, незначительное, может быть два-три процента от необходимого.

Вторая система: больше – там был большой корабль, там было взаимодействие, там была сфера с двумя языками. Может быть восемь-десять процентов.

Третья: маленькое – они только присутствовали. Один-два.

Четвёртая: средняя – ретранслятор, Ксилар разговаривал с ним. Пять-шесть.

Итого – около семнадцати процентов из необходимого ста. Грубо, с большой погрешностью. Но цифра.

– Нам долго ещё, – сказал он Вике.

– Я примерно догадывалась.

– Оставшиеся три системы плюс то что в контейнере. Если каждая следующая система будет давать примерно столько же – в семи мы наберём около пятидесяти процентов. Остальное – от контейнера.

– Что в контейнере должно давать пятьдесят процентов.

– Или это другой порядок действий. Может быть семь систем – это не сбор процентов, а что-то более нелинейное. Может быть последняя точка даёт не семь а семьдесят.

– Почему последняя.

– Потому что в нелинейных системах часто есть пороговый эффект. Каждый шаг кажется маленьким – а потом в какой-то момент всё меняется резко.

– Как лёд который тает, – сказала Вика. – Долго холодный – и вдруг.

– Да. Именно.

– Значит нам нужно добраться до порогового момента.

– Да. И не знать заранее когда он наступит.

– Жить с неопределённостью.

– Да.

Вика улыбнулась – немного.

– Это журналистика, – сказала она. – Каждое расследование: долго ничего – и вдруг всё.

– Ты хорошо к этому подготовлена.

– Может поэтому Ксилар взял журналиста а не кого-то другого.

Лёша посмотрел на неё.

– Да, – сказал он. – Может поэтому.

* * *

Пятая система встретила их светом.

Не в смысле яркой звезды – в смысле активности. Когда они вышли из прыжка, в иллюминаторе было что-то чего они ещё не видели: несколько объектов на орбите одной из планет, и часть из них – с огнями. Не одним огнём как у большого корабля – несколькими, в разных местах.

– Здесь что-то работает, – сказал Лёша.

– Много чего.

– Да.

Паттерн: пятая нить вспыхнула ярче сразу, без задержки. Ксилар знал это место. Или – это место знало Ксилара.

– Ты чувствуешь? – спросила Вика.

– Да.

Они оба чувствовали – то самое что Лёша не называл интуицией. Настройку. Это место было другим. Не мёртвым, не ждущим – живым в каком-то смысле, который они ещё не могли сформулировать.

– Смотрим, – сказал Лёша.

– Да.

Ксилар двинулся вперёд – сам, без запроса, уверенно. Он тоже знал что впереди что-то важное.

И они летели – к огням, к неизвестному, к следующему шагу на дороге которая ещё не кончилась и не должна была кончаться быстро.

Это было хорошим словом для того что они чувствовали оба: готовы.

Хорошим и точным.

* * *

В один из дней между системами Вика написала письмо.

Лёша не знал об этом сразу – она работала в дальнем отсеке, он занимался математикой. Потом вышла и сказала:

– Я написала маме.

Он посмотрел на неё.

– В телефон?

– Да. – Она держала телефон. – Конечно она не получит. Но я написала. – Пауза. – Ты не будешь говорить что это бессмысленно?

– Нет.

– Хорошо. – Она убрала телефон. – Я не знаю зачем точно. Может быть потому что не хочу чтобы слова которые я должна была сказать – просто не существовали нигде. Даже если только в телефоне который здесь.

– Это имеет смысл, – сказал Лёша. – Слова которые были – другие чем слова которых не было.

– Да. Именно.

– Ты написала много?

– Много. – Небольшая пауза. – Объяснила где я и что случилось. Насколько могла. Написала что не больно и не страшно. Написала что это важно – что мы делаем. Написала что скучаю.

– Это правда всё?

– Да. Всё правда.

Лёша думал секунду.

– Ты не объяснишь ей куда ты на самом деле попала, – сказал он осторожно.

– Нет. Объяснила как могла. Другая галактика, важная задача, другие цивилизации. Она учительница истории – у неё хватит воображения.

– Хорошая мама.

– Да. – Вика смотрела в иллюминатор. – Она была бы рада за меня. Это странно – я знаю что она страдает сейчас, не знает где я. И одновременно знаю что если бы она знала – была бы рада. Эти две вещи существуют вместе.

– Это не странно. Это сложно.

– Да. Сложно.

Лёша думал: написать ли ему тоже. Отцу, матери. Что написать – что случилось, что он далеко, что всё хорошо в том смысле в котором хорошо здесь.

– Напишу сегодня вечером, – сказал он.

– Хорошо, – сказала Вика.

* * *

Вечером он написал – коротко, в отличие от Вики. Это соответствовало ему: она говорила больше, он меньше, и это было правильно для обоих.

*Папа, мама. Я далеко – дальше чем можно объяснить обычными словами. Я в порядке. То что я делаю – важное и настоящее. Это то чего я искал – только не там где думал искать.*

*Я не знаю когда вернусь. Но вернусь.*

*Лёша.*

Он смотрел на это. Три абзаца. Меньше ста слов.

Потом добавил четвёртый:

*Помнишь как мы смотрели на Орион после кино. Зима, мороз. Ты показывал мне созвездия. Я сейчас смотрю на другие звёзды – совсем другие. Но то ощущение – то же самое.*

Закрыл. Хорошо.

* * *

Работа с четвёртым алфавитом принесла новое в один из дней пути.

Вика обнаружила паттерн которого раньше не замечала – в том как символы группировались в записях Argos. Не случайно, не только по смыслу – ещё и по ритму. Символы располагались так что при чтении вслух – если знать звуки – они создавали определённый ритм. Три слога, пауза. Пять слогов, пауза. Три снова.

– Это как сигнал маяка, – сказала она. – Помнишь – три элемента, двенадцатисекундный период. Язык и ритм были связаны у них.

– Одна и та же цивилизация которая писала и посылала сигналы.

– Да. И ритм был частью языка. Не украшением – структурой. – Она смотрела на свои таблицы. – Это помогает с надписью на контейнере. Если семь символов читаются с ритмом три-четыре – то структура такая.

– Ты слышишь её?

– Почти, – сказала Вика. – Ещё чуть-чуть.

Это «ещё чуть-чуть» было точным – не скромность, не осторожность. Настоящая оценка расстояния до понимания.

– Сколько нам систем осталось, – сказал Лёша.

– Три.

– Трёх хватит?

– Думаю да. – Пауза. – Если в каждой будет что-то с этим языком – а я думаю будет – то к седьмой я смогу прочитать надпись.

– Тогда всё сходится, – сказал Лёша.

– Да. Всё сходится.

Это было хорошее ощущение – когда разрозненные нити начинают стягиваться в одну точку. Не потому что так задумал, а потому что это правильная структура и она сама стягивается.

* * *

В пятой системе они провели больше времени чем в других.

Объекты на орбите оказались сложнее чем казались издалека. Несколько – автоматические, как ретранслятор в четвёртой. Но один – отличался. Крупнее, с видимой структурой которая предполагала внутреннее пространство. Не такой большой как большой корабль из второй системы – но и не маленький.

И – с шлюзом. Видимым, рабочим по всем признакам.

– Снова идём, – сказала Вика. Не вопрос.

– Да.

– Скафандры.

– Да. Хотя – подождём день. Сначала посмотрим снаружи.

– Хорошо.

Они смотрели снаружи день. Ксилар держал дистанцию – около двухсот метров, достаточно чтобы видеть детали. Объект был тёмным – огни по периметру, но меньше чем у большого корабля, более редкие. Шлюз был на видимом борту – диаметром около полутора метров, закрытый.

Никаких сигналов. Никакого движения.

– Он не ждёт нас так активно как большой корабль, – сказал Лёша.

– Или ждёт иначе. Тихо.

– Разные характеры.

Вика посмотрела на него.

– Ты говоришь о кораблях как о людях.

– Мы уже говорим о Ксиларе как о человеке. Почему не о других.

– Это справедливо.

На второй день Ксилар снова сам подошёл ближе – к шлюзу. Не постучал, как они делали с большим кораблём. Просто встал рядом.

Шлюз открылся через шесть минут.

– Они знали друг друга, – сказала Вика.

– Да.

– Другой старый знакомый.

– Да.

* * *

Внутри пятого объекта было не то что они ожидали.

Не коридоры, не помещения, не что-то рассчитанное на обитание. Одно большое пространство – почти весь внутренний объём занимало одно помещение, высокое, без перегородок. По периметру – что-то вроде панелей, сложных, активных по виду: несколько из них слабо светились.

И в центре – ничего. Пустое пространство.

Лёша смотрел на панели. Потом на пустое пространство. Потом снова на панели.

– Это место для демонстрации, – сказал он.

– Что?

– Это не жилое и не рабочее. Это – место где что-то показывают. Или показывали. – Он подошёл к одной из светящихся панелей. – Вот эти – они работают. Ждут команды или наличия кого-то в помещении.

– Или нашего присутствия.

– Да.

Они стояли в центре – именно там, где по всей логике должен был стоять тот для кого это было предназначено. Ждали.

Ничего не происходило минуту. Две. Три.

Потом панели начали меняться.

Не все сразу – постепенно, одна за другой. Светлели, менялся характер свечения. Потом – из панелей начало исходить что-то. Не свет в обычном смысле – что-то объёмное, проекция или что-то похожее. Медленно, неторопливо – как будто система давно не работала и сейчас разогревалась.

Перед ними начала проявляться картина.

Не изображение на плоской поверхности – объёмное. Три измерения. Что-то вроде голограммы, только другой физики – плотнее, с цветом который был не совсем тем к которому они привыкли.

Лёша смотрел.

Это была схема. Сложная, с многими элементами. Он не мог сразу прочитать её – слишком много незнакомого. Но структура была ясной: несколько уровней, несколько слоёв, соединения между ними.

– Это схема чего? – спросила Вика.

– Не знаю ещё. Смотрю.

Он смотрел долго. Потом – что-то начало проявляться. Не содержание – форма. Концентрические кольца с радиальными элементами. Точки в определённых местах. Связи между точками.

– Семь точек, – сказал он тихо.

– Да?

– Вот – смотри. Семь точек в схеме. Одна – вот эта, центральная. И шесть вокруг неё. – Он не касался, просто указывал взглядом. – Это не карта галактики. Это схема установки.

– Той на станции?

– Или – более сложной версии. Той что нужна чтобы завершить процесс. – Лёша смотрел. – Они оставили нам чертёж. Как это должно работать в полную силу.

– А не демонтированная установка – это была только первая версия.

– Или прототип. Или часть. – Пауза. – Контейнер. Вика – в контейнере схема. Или компоненты. Или что-то что позволяет создать это.

Вика стояла рядом и смотрела на объёмную схему.

– Это красиво, – сказала она тихо.

– Да. – Лёша не отрывал взгляда. – Это очень красиво.

Они стояли в центре помещения и смотрели на схему которая медленно вращалась в трёх измерениях – медленно, показывая все стороны, все уровни, все связи. Как будто говорила: смотрите, запоминайте, вы справитесь.

– Фотографируем? – спросила Вика.

– Да. Всё что можем.

Они фотографировали долго. Схема не исчезала – висела в воздухе, терпеливо демонстрируя себя. Сколько они будут здесь – столько будет стоять.

Лёша думал: кто-то давно запустил эту систему. Настроил её показывать именно это именно тем кто войдёт. И она ждала – может быть сотни лет, может тысячи – пока кто-то не войдёт.

Они вошли.

Она показала.

* * *

Из пятого объекта они уходили медленно.

Сфотографировали всё что можно – схему с разных сторон, панели, общее пространство. Лёша зарисовал в блокнот ключевые элементы схемы – ту что запомнил лучше всего: семь точек, центральная, радиальные связи.

При выходе Вика остановилась у дверного проёма.

– Здесь тоже есть запись, – сказала она.

Лёша обернулся. На стене у выхода – небольшая, в одну строку. Символы четвёртого алфавита.

– Читаешь? – спросил он.

Вика смотрела.

– Частично, – сказала она. – Первые три символа – я думаю это означает что-то вроде «тем кто придёт». Обращение. – Пауза. – Последние четыре – не уверена ещё. Но – вот этот символ – я его видела в документах Argos рядом с обозначением завершения процесса. Может быть «закончить» или «завершить».

– Тем кто придёт – завершить.

– Приблизительно. Не точно.

– Достаточно точно.

Они смотрели на строку.

– Тем кто придёт – завершить, – повторила Вика. – Это нам.

– Да. Это нам.

На Ксиларе – синий свет, паттерн с пятью яркими нитями. Две оставались.

Лёша положил руку на Панель.

– Пять из семи, – сказал он. – Мы движемся.

Паттерн ответил – ровным теплым свечением, на секунду всего. Но Лёша поймал это.

– Он доволен, – сказала Вика.

– Да. Мы все довольны.

* * *

Ночью – уже летя к шестой системе – Лёша записал в телефон новое.

*Пятая система. Схема установки – в объёме, в трёх измерениях. Семь точек. Центральная восьмая. Радиальные связи. Это то что нужно построить или активировать. Когда – после всех семи систем и контейнера.*

*Надпись у выхода: «тем кто придёт – завершить». Это нам.*

*Вика почти читает четвёртый алфавит. Ещё две системы – будет читать.*

*Пять нитей яркие. Две осталось.*

*Мы близко к чему-то. Не знаю к чему точно – но чувствую. Та настройка которую развиваю – она говорит: скоро.*

*Пусть будет скоро. Мы готовы.*

Он убрал телефон.

Гул Ксилара. Дыхание Вики. Звёзды за иллюминатором которые он уже не пытался называть – просто свои. Привычные. Настоящие.

Пусть будет скоро.

* * *

Вопрос поставила Вика – неожиданно, в середине обычного дня:

– Как ты думаешь – Ксилар скучает по своим?

Лёша отложил блокнот.

– По тем кого видел в образе который показал мне. По флоту.

– Да.

Он думал.

– Я думаю скучает, – сказал он. – Не так как мы скучаем – у него другое устройство. Но что-то похожее. Он хранит образ – значит это важно для него. Не просто факт прошлого.

– Что мы можем сделать с этим.

– Ничего. Мы не можем вернуть тех кого нет. – Пауза. – Но мы можем быть здесь. Это что-то значит. Он не один – сейчас. Это не компенсация, но это реально.

– Реально, – повторила Вика. – Да.

Она смотрела в иллюминатор.

– Мне иногда кажется, – сказала она, – что мы для него не только инструмент выполнения задачи. Что мы ему нужны как… просто живые существа рядом.

– Компания.

– Да. Компания. – Пауза. – Это звучит недостаточно грандиозно для такого масштаба. Но может быть иногда самое важное – просто компания.

– Самое важное часто звучит недостаточно грандиозно, – сказал Лёша.

Вика посмотрела на него.

– Ты стал говорить иначе, – сказала она.

– Как иначе.

– Больше… не только о данных. О людях тоже. О смысле.

– Это хорошо или плохо.

– Хорошо, – сказала она. – Просто отмечаю.

* * *

В один из вечеров Лёша попробовал что-то новое.

Он стоял у Панели и думал – не спрашивал, не объяснял. Просто думал образами. Как Ксилар показывал ему флот – образами. Попробовал ответить тем же.

Думал: Новосибирск. Зима. Снег. Отец и Орион.

Не словами – ощущением. Тем что было в том воспоминании: холод, близость, звёзды сверху.

Ксилар – он не был уверен, может показалось – чуть изменил гул. На секунду. Потом вернул.

Он попробовал ещё.

Думал: диссертация. Стол, ночь, уравнение которое наконец сошлось. Ощущение когда правильно – острое, почти физическое.

Ксилар ответил – паттерн на долю секунды изменил конфигурацию, что-то знакомое промелькнуло.

– Ты разговариваешь с ним на его языке? – спросила Вика. Она наблюдала от стены.

– Пробую.

– Получается?

– Не знаю. – Он держал руку. – Что-то происходит. Слабо, но что-то.

– Это важно.

– Да. Если я могу говорить с ним образами – а не только слушать – это другое качество контакта.

– Двусторонний разговор.

– Да. По-настоящему двусторонний.

Он попробовал ещё раз. Думал о том образе который Ксилар ему показал – флот, исчезающие огни. Но не пытался повторить его – ответил на него. Думал: мы здесь. Ты не один. Мы идём.

Пауза.

Потом паттерн сделал то самое – теплее, чуть менее синий, чуть ближе к жёлтому. То что он видел когда спрашивал счастлив ли корабль.

Лёша убрал руку.

– Он слышит, – сказал он.

– Слышал и раньше.

– Нет. Раньше он слышал мои вопросы. Теперь слышит меня. Разница.

Вика смотрела на него – долго.

– Да, – сказала она. – Разница.

* * *

За два дня до шестой системы Лёша сделал инвентарь другого рода – нематериальный.

Что они знают. Что умеют. Чего не хватает.

Знают: принцип двигателя, схему установки, четыре языка (два хорошо, два частично), историю семи систем насколько смогли прочитать, что в контейнере – инструкция или компоненты для завершения.

Умеют: разговаривать с Ксиларом – Вика через прикосновение и ритм, он через образы и намерения. Читать следы присутствия в незнакомых местах. Работать вместе – без конфликтов которые не разрешались бы, с уважением к тому что другой делает лучше.

Чего не хватает: понимания кто устроил катастрофу и зачем. Полного чтения четвёртого алфавита. Того что в контейнере.

Он записал всё это. Потом подумал и добавил в третью колонку ещё одно: не хватает знания что будет после. Когда всё будет завершено – что изменится и для кого.

– Ты делаешь инвентарь? – спросила Вика. Она подошла, посмотрела в блокнот.

– Нематериальный.

– Дай посмотрю.

Он показал. Она читала. Потом взяла карандаш и добавила в первую колонку – в «знаем»:

*Друг друга.*

Лёша посмотрел на эти два слова.

– Да, – сказал он. – Это важно.

– Это очень важно, – сказала Вика. – Может быть важнее всего остального.

Он думал об этом.

– Потому что всё остальное можно узнать по дороге, – сказал он медленно. – Языки, принципы, схемы. Это приходит со временем. А это – — он указал на её добавление, – это или есть или нет. И если есть – это основа.

– Да.

– Ты это знала с самого начала?

– Я журналист, – сказала Вика. – Я знаю что самое важное в любой истории – это люди. Не факты. Люди.

Лёша смотрел на блокнот.

– Люди, – повторил он. – Или кто угодно кто думает и чувствует.

– Да. Или кто угодно.

За иллюминатором – пространство между системами. Шестая впереди. За ней седьмая. За ними – то что будет.

Они были готовы. Не потому что знали всё – потому что были готовы не знать и идти.

Это и было самым важным.

* * *

Шестая система встретила их неожиданно.

Они вышли из прыжка – и первое что увидел Лёша был не объект, не огни, не конструкция. Было ощущение.

Паттерн в Зале изменился одновременно с выходом из прыжка – резко, заметно. Не одна нить – несколько. Шестая вспыхнула ярче, это ожидалось. Но вместе с ней – первая, вторая, третья, четвёртая, пятая стали чуть ярче тоже. Как будто все предыдущие точки откликнулись на эту.

– Что происходит, – сказала Вика.

– Паттерн, – сказал Лёша. – Смотри.

Она смотрела. Шесть нитей – ярче обычного, одновременно. Ровно. Стабильно.

– Это пороговый эффект? – спросила она.

– Может быть начало его. Не резкий переход – постепенный. Но – все точки одновременно. – Лёша держал руку на Панели. – Ксилар что-то чувствует.

– Что?

– Что-то что можно назвать… приближением. – Слово было неточным, но лучшего не было. – Как когда долго ищешь и начинаешь чувствовать что уже близко. Ещё не видишь – но чувствуешь.

– Седьмая система.

– Да. После неё – контейнер. После контейнера – то что в нём. – Он убрал руку. – Мы близко.

Вика смотрела в иллюминатор. В шестой системе – впереди что-то видное даже отсюда, не маленькое. Они ещё не подошли достаточно близко чтобы разглядеть.

– Что там?

– Сейчас увидим.

Ксилар двинулся вперёд – сам, без запроса. Он тоже знал что здесь важное. Или чувствовал то же что Лёша только что называл приближением.

Они летели к шестой системе. К тому что там было. К следующему шагу на дороге которая скоро – не сегодня, но скоро – приведёт к финальной точке.

Лёша стоял у иллюминатора рядом с Викой и смотрел.

Шесть ярких нитей за спиной. Одна впереди.

Хорошо.

* * *

В шестой системе было строение.

Не корабль, не автоматический объект – строение. На поверхности одного из астероидов, небольшое, выглядящее скорее как наземная постройка чем как космическая конструкция. Куполообразное, тёмное, с несколькими выходами наружу – люками или чем-то похожим на люки.

Лёша смотрел долго.

– Это не для жизни, – сказал он. – Для наблюдения.

– Обсерватория?

– Или пост. Что-то откуда смотрели на систему. – Он смотрел на расположение люков – все они были направлены в определённые стороны, не случайно. – Наблюдательный пункт. Отсюда видна большая часть системы.

– Кто наблюдал.

– Не знаю. Но – строение маленькое. Один, может два существа. Не большая группа.

– Одинокий наблюдатель.

– Или поочерёдные – один сменял другого. Вахта.

– Они наблюдали за системой долго.

– Да. Строение добротное – не временное. Рассчитанное на долгий срок.

Они подошли ближе. Шлюза в привычном смысле не было – но один из люков был устроен как вход. Они вошли.

Внутри – маленькое. Два рабочих места, несколько приборов большинство нефункциональных. И – на стене – ещё одна запись. Четвёртый алфавит, несколько строк.

Вика подошла, смотрела.

– Читаешь? – спросил Лёша.

– Почти, – сказала она. Потом: – Да. Читаю.

Он посмотрел на неё.

– Что написано.

– Дата. Или что-то похожее на дату – временна́я метка. – Она смотрела. – И потом: «наблюдение завершено. Объект подтверждён. Ждать прибытия.»

Тишина.

– Объект подтверждён, – повторил Лёша медленно.

– Да.

– Они наблюдали за чем-то. Нашли. И ждали кого-то кто придёт.

– Нас.

– Нас. – Пауза. – Или тех кто придёт вместо нас если мы не придём. Но – нас.

Вика ещё раз смотрела на запись.

– «Ждать прибытия», – сказала она. – Это не просто инструкция записавшему. Это – для нас. Чтобы мы знали: нас ждали. Конкретно. Здесь был кто-то кто знал что мы будем.

– Или кто-то кто надеялся.

– Да. Но писал как знал.

Они стояли в маленькой обсерватории в шестой системе, и снаружи был астероид, и снаружи была система, и снаружи был Ксилар который тоже ждал их здесь.

– Мы пришли, – сказал Лёша. Вслух, негромко. – Мы здесь.

Это было не торжественно – просто ответ на ожидание которое было до них. Простой ответ: да, мы пришли.

Паттерн за их спиной – на Ксиларе – горел шестью яркими нитями.

Одна осталась.

## ГЛАВА 12. СЕДЬМАЯ

Седьмая система была другой с первого взгляда.

Они вышли из прыжка – и оба остановились у иллюминатора одновременно, не сговариваясь. Что-то в том что было за стеклом требовало остановки и молчания.

Звезда здесь была голубой. Не тёплой жёлтой, не красноватой как в системе большого корабля – холодной, яркой, с другим характером света. Всё в системе было окрашено этим светом: более чётко, более контрастно, с тенями которые были темнее чем привычно.

И в этом свете – конструкция. Большая. Не корабль, не станция в привычном смысле. Что-то что занимало много пространства – кольцевая структура, огромная по диаметру, висящая в пустоте между орбитами.

Лёша смотрел и не мог сразу оценить размер. Потом оценил – приблизительно, по угловым размерам. Десятки километров в диаметре. Не объект который строят для жизни. Объект который строят для чего-то другого.

– Что это, – сказала Вика. Не вопрос – наблюдение.

– Не знаю ещё, – сказал Лёша. – Но – смотри на паттерн.

Она обернулась.

Паттерн в Зале горел – все семь нитей, одновременно, ярко. Не три, не шесть – все семь. Полностью. Впервые с момента как они начали этот путь.

– Всё, – сказала Вика тихо.

– Все семь.

Они смотрели на паттерн. Семь нитей, равномерно яркие, без пульсации. Стабильные. Как будто что-то вернулось на место после долгого времени. Как будто что-то сказало: наконец.

Ксилар изменился – гул стал другим. Не тревожным, не радостным в человеческом смысле. Что-то что Лёша мог описать только так: полным. Как будто корабль, долго державший что-то незавершённым, почувствовал что оно теперь завершено.

– Ты слышишь, – сказал Лёша.

– Да, – ответила Вика. – Слышу.

* * *

Они подошли к кольцевой конструкции медленно.

На сближении размер становился всё более очевидным. Это было сооружение масштаба которого они ещё не видели – даже большой корабль был несравнимо меньше. Кольцо имело толщину – не тонкое как обруч, а объёмное, с поперечником метров тридцать. По всей окружности шли регулярные структуры – что-то технологическое, сложное, явно работавшее когда-то.

Сейчас – тёмное. Неактивное. Но не разрушенное.

– Оно целое, – сказал Лёша.

– Да.

– В третьей системе всё было уничтожено. Здесь – нет. Целое.

– Почему.

– Не знаю. Или не успели. Или – это было специально сохранено. Или это место было слишком большим и важным чтобы разрушать.

– Или те кто разрушал – не смогли.

Это тоже было возможным. Лёша не отвергал.

– Что это делало, – сказала Вика.

– Смотри на форму. Кольцо – это концентрация поля. Если направить энергию по кольцу в нужном порядке – в центре возникает точка с заданными характеристиками. – Он думал, соображал по ходу. – Это мог быть генератор. Очень мощный. Для создания условий в конкретной точке пространства.

– Условий для чего.

– Для прыжка. Или для чего-то большего. – Пауза. – Для восстановления метрики. Не в маленьком масштабе как установка на станции – в большом. Возможно – в масштабе целой системы или больше.

Вика смотрела на кольцо.

– Это то что нужно активировать.

– Может быть. Это то о чём рассказывала схема в пятой системе – семь точек и центральная восьмая. Восьмая – это здесь. Это кольцо.

– Тогда контейнер, – сказала она.

– Да. Тогда контейнер.

* * *

Они провели в седьмой системе три дня.

Не потому что нужно было долго – потому что правильно было не торопиться. Осмотреть, понять, дать паттерну время стабилизироваться. Все семь нитей горели ровно – не менялись, не пульсировали. Просто горели. Это казалось Лёше важным: не просто достигнуть точки, но дать ей устояться.

Ксилар не торопил. Ксилар, кажется, сам наслаждался – если корабль мог наслаждаться – полным паттерном. Гул был другим все три дня: чуть выше, чуть богаче по частотам. Что-то в корабле работало иначе.

– Он стал другим? – спросила Вика на второй день.

– Немного, – согласился Лёша. – Не принципиально – но что-то изменилось. Может быть когда все семь точек активны – это меняет что-то в нём тоже.

– Он тоже часть схемы.

– Да. Он не отвозит нас по точкам – он участвует. Каждая точка меняла его так же как нас.

Вика думала об этом.

– Тогда все три части нужны были вместе, – сказала она. – Ксилар, ты, я. Не один из нас, не двое – трое.

– Три в схеме пятой системы – ты видела? Центральный элемент был трёхчастным.

– Я видела. Не поняла что это значит тогда.

– Теперь понимаешь.

– Теперь понимаю, – согласилась Вика.

На третий день Лёша подошёл к Панели и просто сказал:

– Пора возвращаться к большому кораблю.

Ксилар ответил немедленно – одна нить, один пульс. Да.

– Пора, – повторил Лёша.

* * *

Обратный путь занял меньше времени чем дорога туда.

Не потому что Ксилар двигался быстрее – потому что они уже знали систему. Знали как прыгать, знали ориентиры, знали что ждёт в каждой точке. Это был не первый раз, это была дорога домой – в том смысле в котором большой корабль в системе красной звезды стал чем-то вроде базы. Первым местом которое они посетили и к которому возвращались.

В каждой системе по пути они останавливались ненадолго. Не чтобы исследовать снова – чтобы отметиться. Паттерн каждый раз немного менялся при их появлении – как будто точки помнили их.

– Они помнят, – сказала Вика в третьей системе, глядя на оплавленную поверхность планеты которую они уже видели. – Мёртвые места – и они помнят что мы были.

– Метрика меняется когда мы приходим. Это физика, не мистика. Но да – след остаётся.

– Физика и мистика иногда одно и то же.

– Иногда.

В четвёртой – ретранслятор всё так же работал, тихий, постоянный. В пятой – Лёша секунду думал зайти снова в помещение со схемой, но решил не надо. Они это уже видели. Помнят.

В шестой – обсерватория на астероиде. Вика постояла у неё снаружи.

– «Ждать прибытия», – сказала она.

– Мы прибыли, – ответил Лёша.

– Да. Мы прибыли.

* * *

Система красной звезды встретила их знакомым. Большой корабль – тёмный, с ровными огнями по периметру, неподвижный. Он не изменился. Он ждал.

Ксилар остановился на привычной дистанции. Огни большого корабля – без изменения. Тишина.

Потом – один огонь по периметру, не тот что отвечал тройками, другой – мигнул. Один раз. И успокоился.

– Он знает что мы вернулись, – сказала Вика.

– Да.

– Узнал.

– Да.

Лёша стоял у иллюминатора и смотрел на большой корабль. Много прошло с тех пор как они были здесь в первый раз. Не времени – понимания. Они пришли первый раз ничего не зная. Теперь – знали достаточно.

– Завтра, – сказал Лёша.

– Да, – согласилась Вика. – Завтра.

Одну ночь – просто побыть здесь. Привыкнуть к возвращению. Дать себе время между тем что было и тем что будет.

Это было правильным. Они оба это чувствовали.

* * *

Утром они надели скафандры без слов.

Процедура была давно отработанной – быстрой, чёткой, без лишних движений. Потом стояли у шлюза Ксилара. Смотрели друг на друга.

– Готов? – спросила Вика.

– Да.

– Тогда идём.

Большой корабль открыл шлюз когда они подошли – не через четыре минуты как в первый раз, сразу. Он знал их. Не нужно было ждать.

Коридор – знакомый, чистый, с ровным светом у пола. Они шли быстро, знали дорогу. Прямо, повернуть, прямо. Развилка – вправо к центральному отсеку, потом дальше.

У стены с тремя языками остановились на секунду.

– Привет, – сказала Вика стене. Коротко.

Лёша не сказал ничего – просто положил руку на стену на мгновение. Прикосновение. Были здесь. Помним.

Дальше по коридору. Поворот. Ещё один. Техническая каюта со следами борьбы – мимо, не останавливаясь. Дальше.

Яркий свет в конце коридора – та лампа, единственная которую оставили включённой. Горит по-прежнему. Терпеливо.

Они вошли.

Контейнер на полу. Закреплённый, с надписью на крышке. Всё как было.

Вика подошла первой. Встала перед контейнером, смотрела на надпись.

Семь символов четвёртого алфавита. Одна строка.

Лёша стоял рядом.

– Читай, – сказал он.

Вика смотрела ещё секунду. Потом сказала:

– «Тем кто завершит – открыть».

Пауза.

– Тем кто завершит, – повторил Лёша.

– Да. Не «тем кто придёт» – «тем кто завершит». Мы завершили семь точек. Мы – те кто завершил.

– Тогда открываем.

– Тогда открываем.

* * *

Крепления контейнера оказались механическими – не электронными, не требующими кода. Просто болты, несколько, по периметру крышки. Они не взяли инструментов – не ожидали что это потребует инструментов.

Лёша смотрел. Потом посмотрел на форму болтов – нестандартная, но принцип тот же. Нужно повернуть. Нужно что-то чем повернуть.

– Ксилар, – сказал он в пространство.

Это было странно – разговаривать с кораблём отсюда, снаружи. Но они уже несколько раз замечали что Ксилар слышит их даже на расстоянии.

Пауза. Потом – в кармане скафандра что-то сдвинулось. Лёша удивился – посмотрел. В кармане лежал небольшой инструмент. Металлический, незнакомой формы – но подходящий к болтам. Он его не клал туда. Он был там когда они выходили.

– Он знал, – сказала Вика тихо.

– Да.

Лёша взял инструмент. Поднёс к первому болту. Подошёл по форме – точно. Повернул.

Болт поддался.

Второй. Третий. Четвёртый. Пятый.

Крышка контейнера освободилась.

Они смотрели на неё. Потом Лёша поднял крышку и отложил в сторону.

* * *

Внутри контейнера был один предмет.

Не несколько. Один – небольшой, завёрнутый в что-то похожее на материю. Плотно, аккуратно, как заворачивают что-то ценное.

Лёша взял. Вика стояла рядом.

Он развернул материю медленно.

Внутри – сфера. Не такая как та что они нашли в первый раз – другая. Крупнее, тяжелее, другого цвета: не тёмная, а с каким-то внутренним свечением. Не ярким – очень слабым, на грани видимого. Но живым.

На поверхности – символы. Одного языка. Четвёртого.

Лёша смотрел. Держал сферу в руках – тяжёлая, тёплая, живая в том же смысле что первая сфера – что-то работало внутри. Но иначе. Интенсивнее. Как если первая была тихой, эта была – готовой.

– Читай, – сказал он Вике.

Она взяла сферу – аккуратно, двумя руками – поворачивала, смотрела.

– Много, – сказала она. – Не одна строка. Текст.

– Что-то можешь сейчас?

– Начало. – Она смотрела. – «Тем кто пришёл и завершил семь путей —» – пауза, она читала дальше медленно. – «– это то что вам нужно для последнего шага. Держите у центра. Ждите.»

Тишина.

– Держите у центра, – повторил Лёша.

– Да.

– Центр схемы – восьмая точка. Кольцо в седьмой системе.

– Да. Нам нужно вернуться туда. С этой сферой.

– Да.

Они стояли в ярком помещении, над открытым пустым контейнером, и держали сферу которая слабо светилась.

Лёша думал о схеме из пятой системы. Семь точек вокруг восьмой. Восемь – кольцо. Держите у центра.

Это был последний шаг. Не один из многих – последний. Тот к которому всё шло с самого первого дня на станции, с хроники, с мемориала, с установки в нижнем ярусе.

– Ждите, – сказала Вика. – Она написала «ждите». Что-то произойдёт само – если держать правильно.

– Да. Это согласуется с принципом. Поле создаётся – и метрика начинает восстанавливаться. Не мгновенно, но начинает.

– Тогда нам нужно доставить это туда.

– Да.

– И подождать.

– Да.

Это было проще чем они ожидали. Или правильнее: не сложнее чем могло быть. Всё что нужно было сделать – они уже сделали. Осталось последнее.

– Идём, – сказал Лёша.

* * *

На Ксиларе – Лёша положил сферу рядом с двумя другими предметами. Три объекта из трёх мест, три части одного. Теперь ясно было как они связаны.

Ксилар среагировал на новую сферу сильнее чем на первую. Паттерн вспыхнул – все семь нитей, ярче чем обычно, на несколько секунд. Температура Зала изменилась: стала теплее, немного. Гул – другой, богаче. Как будто корабль узнал что-то чего долго ждал.

– Он знает что это, – сказала Вика.

– Да. И знает что мы нашли. – Лёша смотрел на паттерн. – Ксилар – мы готовы. К последнему шагу.

Пауза. Потом паттерн сделал то что делал редко – все семь нитей пульсировали одновременно. Три раза. И замерли.

Семь – три.

– Он готов тоже, – сказала Вика.

– Да.

– Тогда летим.

– Летим, – согласился Лёша.

Они встали у Панели. Лёша держал в голове вектор – к седьмой системе, к голубой звезде, к кольцу. Вика положила руку.

Ксилар прыгнул – уверенно, быстро. Он знал куда.

За иллюминатором сменилось пространство. Голубой свет. Кольцо в пустоте.

– Здесь, – сказал Лёша.

– Да.

Они смотрели на кольцо. Огромное, тёмное, в голубом свете звезды. Ждущее.

– Что дальше, – сказала Вика.

– Сфера написала: держите у центра. – Лёша смотрел на кольцо. – Нам нужно попасть в центр кольца. Ксилар – туда.

Рука на Панели. Намерение: в центр. В геометрический центр кольцевой структуры.

Ксилар двинулся.

Они шли к центру – медленно, и по мере сближения кольцо росло в иллюминаторе. Огромное. По-настоящему огромное – десятки километров диаметра. Они были маленькой точкой входящей внутрь.

Когда Ксилар оказался в центре – остановился сам. Без команды. Он знал где центр.

– Здесь, – сказал Лёша.

Паттерн все семь нитей – ровный, яркий, стабильный.

Лёша взял новую сферу. Подошёл к Панели. Положил сферу прямо на Панель – не рядом, на неё. Как будто это и было её место.

Сфера засветилась – сильнее чем раньше. Не ярко, не ослепительно – но заметно. Живо.

Ксилар изменился – весь, сразу. Гул стал другим. Паттерн – нити задвигались, не хаотично – как будто выстраивались в конфигурацию. Температура Зала менялась.

– Лёша, – сказала Вика.

– Я вижу.

– Что происходит.

– Начинается, – сказал он. – Просто – начинается.

* * *

Они ждали.

Час. Два.

За иллюминатором – голубой свет и кольцо вокруг них. Кольцо начало меняться – медленно, едва видимо. Какие-то структуры по его окружности становились другими. Что-то активировалось, просыпалось после долгого сна.

Лёша держал руку на Панели рядом со сферой. Слушал.

Ксилар давал ему что-то – сложное, многоуровневое. Не одно ощущение – несколько одновременно. Что-то вроде усилия, что-то вроде тепла, что-то вроде – выдоха. Как когда долго держишь что-то тяжёлое и наконец можно опустить.

– Он отпускает, – сказал Лёша.

– Что отпускает.

– Что-то что держал долго. Что хранил. – Пауза. – Может быть сам процесс. Он держал его в себе – потенциал – и теперь передаёт сюда. В кольцо.

Вика стояла рядом и тоже держала руку на Панели – не потому что нужно, потому что хотела быть частью.

– Я чувствую, – сказала она.

– Что?

– Что-то большое начинается. Не здесь – везде. В тех шести точках которые мы посетили – там тоже что-то происходит прямо сейчас.

– Метрика меняется.

– Да. Я не понимаю физику – но чувствую.

Лёша смотрел на кольцо. По его окружности – слабые огни, один за другим, просыпались. Не все сразу – постепенно, по порядку. Как если кто-то шёл по окружности и зажигал фонари.

– Оно активируется, – сказал он.

– Да.

– Само. Сфера даёт ему сигнал, а оно само знает что делать.

– Оно давно знало. Ждало только сигнала.

* * *

К вечеру – условному, корабельному – кольцо было полностью активным.

Все огни по его окружности горели ровно. Внутри кольца – между ними и его поверхностью – что-то изменилось в пространстве. Не видимо в обычном смысле, но различимо: как воздух над горячей поверхностью, только иначе. Как будто пространство здесь стало другим.

Паттерн на Ксиларе – все семь нитей максимально яркие. Такого они ещё не видели.

– Лёша, – сказала Вика. Голос у неё был тихим.

– Да.

– Паттерн.

– Я вижу.

– Что это значит.

– Это значит – достаточно. – Он смотрел на нити. – Все семь точек восстанавливаются. Кольцо работает. Метрика меняется.

– И мы можем…

– Ещё не сейчас. Это процесс, не мгновение. Но – начало. Настоящее начало.

Вика смотрела на него.

– Мы сделали это, – сказала она. Просто.

– Мы сделали первую часть, – поправил Лёша. – Начали. – Пауза. – Но да. Мы сделали.

Ксилар – гул изменился снова. Стал тише, глубже. Как выдох после долгого усилия.

Три существа в центре огромного кольца под голубой звездой – человек, человек, корабль. Делавшие что-то что готовилось для них давно и что они несли вместе.

Момент был настоящим.

– Ждём, – сказал Лёша наконец.

– Да, – согласилась Вика. – Ждём.

Они остались. Сфера светилась на Панели. Кольцо работало вокруг. Паттерн горел полностью.

И что-то в пространстве – медленно, но верно, необратимо – начинало меняться.

Это было достаточно.

Это было много.

* * *

Ночь в центре кольца была другой.

Не страшной – другой. Кольцо вокруг освещало пространство своими огнями, и этот свет – мягкий, равномерный – заполнял Зал иначе чем обычный синий Ксилара. Тени лежали по-другому. Всё казалось чуть более настоящим – чуть более весомым.

Лёша не спал долго. Вика тоже – он слышал по дыханию.

– Ты думаешь о доме, – сказал он негромко.

– Да. – Пауза. – А ты?

– Нет. Думаю о том что здесь.

– Расскажи.

Он думал как сформулировать.

– Думаю о тех кто строил кольцо, – сказал он. – Это была огромная работа. Не одно поколение, может быть много поколений. Они строили что-то для момента который не могли знать точно когда наступит. – Пауза. – Это требует особого вида веры. Не религиозной – практической. Веры что то что ты делаешь сейчас будет нужно потом. Даже если ты не доживёшь до «потом».

– Это то что делают все кто строит что-то большое, – сказала Вика.

– Да. Но обычно «потом» – это несколько лет или несколько десятков. Здесь – столетия. Может тысячелетия.

– Они не знали что случится катастрофа?

– Может знали. Может поэтому и строили – зная что будет катастрофа, готовили выход из неё. – Он смотрел в потолок. – Это другая вера. Не «это будет нужно когда-нибудь» а «это будет нужно после самого плохого что может быть». И они всё равно строили.

Вика молчала некоторое время.

– Мы не можем знать мотив, – сказала она наконец. – Может быть они строили просто потому что это был правильный следующий шаг в их развитии. И катастрофа пришла уже потом. Случайно.

– Да. Это тоже возможно.

– Но результат тот же. Кольцо есть. Мы здесь.

– Да. Результат тот же.

Огни кольца снаружи горели ровно. Паттерн в Зале – все семь нитей, стабильные. Сфера на Панели – слабый живой свет.

– Вика, – сказал Лёша.

– Да.

– Ты сказала «думаю о доме». Что ты думаешь?

Долгая пауза.

– Думаю что когда мы вернёмся – и мы вернёмся, я в это верю – там будет всё так же. Моя мама. Твои родители. Москва, Новосибирск. Это всё будет. – Ещё пауза. – Но мы будем другими.

– Да.

– Мы не сможем рассказать что видели. Не полностью. Есть вещи которые нельзя передать словами тому кто не видел сам.

– Это всегда так с большим опытом.

– Да. Но здесь – особенно. – Она думала. – Я журналист. Моя работа – передавать. Делать так чтобы те кто не был – понял. Это будет первый раз когда я не смогу полностью.

– Ты сможешь частично.

– Частично – да.

– Может этого достаточно. Дать людям часть – а дальше они сами.

– Как те кто писал на стенах, – сказала Вика. – Не объясняли всё – давали достаточно чтобы следующий мог понять остальное сам.

– Да. Педагогика снова.

– Всё время педагогика, – сказала она. С чем-то тёплым в голосе.

Лёша закрыл глаза.

Огни кольца. Гул Ксилара. Дыхание Вики.

Что-то в пространстве медленно менялось – не ощутимо для тела, но ощутимо для чего-то другого. Той настройки которую он развивал несколько месяцев. Он чувствовал процесс – не видел, не слышал – чувствовал. Как чувствуешь тепло до того как оно стало горячим.

Это было правильное ощущение.

Он заснул с ним.

* * *

Утро второго дня принесло измерение.

Не прибором – паттерном. Лёша проснулся, посмотрел на Зал, и увидел: нити изменились. Не по яркости – по характеру. Как будто из статичных стали динамичными. Каждая нить слегка пульсировала – медленно, в разных ритмах, несинхронно. Как живые организмы которые дышат каждый своим темпом.

– Вика, – позвал он.

Она проснулась, посмотрела.

– Они движутся, – сказала она.

– Да. Раньше были статичными. Теперь – живые.

– Что это значит.

– Означает что восстановление идёт, – сказал Лёша медленно. – Каждая нить – это точка в пространстве. Если нити оживают – значит в этих точках что-то меняется в реальном времени. Мы видим это здесь потому что Ксилар связан со всеми семью.

– Сколько времени займёт.

– Не знаю. Принцип есть – данных о скорости нет. – Он смотрел на пульсирующие нити. – Но это идёт. Это точно.

Вика встала, подошла к Панели. Положила руку.

– Что ты чувствуешь, – спросила Вика – не его, Ксилар.

Пауза. Потом – гул изменился, на секунду, и Вика сказала:

– Усилие. Он прикладывает усилие. Постоянное.

– Он поддерживает процесс.

– Да. Это тяжело.

Лёша подошёл, тоже положил руку рядом. Почувствовал то же что Вика назвала – усилие. Но не надрывное, не на пределе. Такое как у человека который несёт что-то тяжёлое, но в пределах сил, и идёт.

– Ксилар, – сказал Лёша. – Тебе нужна помощь.

Не вопрос – предложение. Он думал образами: отдай нам часть. Мы тоже можем нести.

Ксилар ответил – не пульсом, не паттерном. Гулом: он изменился, стал чуть ниже по тону. Не отказ – принятие. Да, возьмите.

Лёша и Вика стояли оба у Панели, оба с руками на ней, и Ксилар – делился с ними. Лёша не мог объяснить физически что именно происходило. Но что-то происходило: он чувствовал как что-то переходит, как нагрузка распределяется.

– Это не страшно, – сказала Вика.

– Нет. Это правильно.

– Трое несут.

– Да. Трое.

Они стояли так долго – не разговаривая, просто держа. Снаружи кольцо работало. Внутри – три существа вместе поддерживали то что нужно было поддерживать.

* * *

На третий день Ксилар показал им образ снова.

Лёша был у Панели – один, Вика писала что-то в другом отсеке – и вдруг корабль дал ему не ощущение, а картину. Ясную, объёмную, как та первая – флот который исчезал.

Но это был другой образ.

Семь точек в пространстве. Не системы – точки, абстрактные, расположенные как в паттерне Зала. И между ними – связи. Нити, похожие на нити паттерна – но они двигались. Тянулись от точки к точке, соединяли их, создавали сеть.

В центре сети – восьмая точка. Кольцо.

И через кольцо – из одного состояния пространства в другое – проходило что-то. Не видимое, не описуемое словами. Просто – проходило. Восстанавливало.

Образ продержался несколько секунд. Лёша запомнил каждую деталь.

– Вика! – позвал он.

Она пришла быстро – услышала что-то в его голосе.

– Что?

– Он показал мне. – Лёша описывал быстро, пока образ был ещё свежим. – Семь точек, сеть между ними, кольцо в центре. Через кольцо идёт процесс. Он работает.

– Он показал тебе как выглядит то что мы делаем изнутри.

– Да.

– Чтобы ты понял.

– Чтобы мы знали что это работает, – поправил Лёша. – Не на словах – видели.

Вика смотрела на него.

– Он заботится о нас, – сказала она. Не сентиментально – как факт.

– Да.

– Так же как мы о нём.

– Да.

Это было простым и правильным. Лёша не пытался усложнить.

* * *

На пятый день – Лёша считал это по записям в телефоне – произошло первое измеримое изменение.

Он работал с математикой восстановления, пытаясь оценить прогресс через паттерн. Нити пульсировали – он переводил ритм пульсации в числа, числа в характеристики поля, характеристики в приблизительное состояние метрики.

И получил цифру.

Не маленькую.

Он пересчитал. Снова. Потом ещё раз – с другого угла, другим методом. Результат был примерно тем же.

– Вика, – сказал он.

Она подошла.

– Смотри. – Он показал расчёты. – Я оцениваю восстановление метрики. До активации кольца – было около семнадцати процентов суммарно по всем точкам. Это мы с тобой делали такую оценку.

– Да, помню.

– Теперь – пять дней спустя – около сорока.

Вика смотрела на цифры.

– Это быстро, – сказала она.

– Да. Нелинейный процесс – он сам себя усиливает. Чем больше восстановлено – тем быстрее восстанавливается следующее. – Пауза. – Если эта динамика сохранится – через несколько недель может достигнуть порога.

– Какого порога.

– При котором движение становится возможным туда где сейчас нельзя. – Он смотрел на расчёты. – Возможно. Это всё очень приблизительно.

– Но возможно.

– Да. Возможно.

Вика смотрела на числа долго.

– Несколько недель, – сказала она.

– Может больше. Может немного меньше. Я не знаю точно.

– Но это уже не «никогда» и не «очень долго».

– Нет. Уже не это.

Она подняла взгляд – смотрела на него. Он видел в её лице что-то что не часто появлялось – что-то что можно было назвать настоящей надеждой. Не абстрактной, не как рабочая гипотеза – настоящей.

– Мама, – сказала она тихо.

– Да, – сказал Лёша. – Мама.

* * *

Они ждали.

Дни шли – корабельные, условные. Кольцо работало. Паттерн жил. Сфера светилась. Ксилар поддерживал и они поддерживали вместе с ним.

Работа не прекратилась – они продолжали. Лёша уточнял математику, строил более точную модель восстановления. Вика писала – много, подробно, будущий текст о том что они видели. Она сказала однажды: «Если мы вернёмся – это станет книгой. Если не вернёмся – это останется здесь. В любом случае слова должны быть».

Лёша думал об этом и однажды спросил:

– Ты напишешь всё?

– Всё что смогу передать, – сказала Вика. – Не всё что я знаю – часть этого нельзя словами. Но всё что можно.

– Для кого.

– Для людей. – Пауза. – И для тех кого мы видели здесь. Для тех кто писал на стенах, кто строил кольцо, кто вёл хронику и умер с ней. Они хотели быть услышанными. Я расскажу.

– Это важно.

– Да. – Она продолжала писать. – Очень.

Лёша смотрел на неё и думал что она нашла свой ответ на вопрос зачем её взяли. Не только для того что нужно было сделать – для того что нужно будет передать. Свидетель. Рассказчик.

Её место было именно здесь.

* * *

На двенадцатый день Лёша получил число которого ждал.

Семьдесят два процента. С погрешностью плюс-минус восемь. Но даже нижняя граница – шестьдесят четыре – была больше порогового значения которое он рассчитал.

Порог был пройден.

Он стоял у Панели и смотрел на расчёты. Потом смотрел на паттерн – все семь нитей, живые, пульсирующие по-своему. Потом в иллюминатор – кольцо работало, огни по окружности ровные.

– Вика, – сказал он.

Она пришла, посмотрела на числа.

Молчание.

– Мы можем, – сказала она.

– Теоретически да. Метрика восстановлена достаточно чтобы движение стало возможным туда где раньше не могли.

– В том числе на Землю.

– Да. В том числе на Землю.

Вика смотрела на числа. Потом подняла взгляд.

– Мы едем домой, – сказала она.

Это было просто. Три слова. Но за ними стояло всё: несколько месяцев в другой галактике, семь систем, три языка, кольцо под голубой звездой, мама в Екатеринбурге, Орион над Новосибирском.

– Да, – сказал Лёша. – Едем домой.

* * *

Перед финальным прыжком они остановились у большого корабля.

Не планировали – Ксилар сам лёг на курс через систему красной звезды. Они поняли это когда увидели знакомые огни по периметру в иллюминаторе.

– Он хочет попрощаться, – сказала Вика.

– Или мы хотим.

– Оба.

Большой корабль – тёмный, неподвижный, с ровными огнями. Всё как всегда. Только теперь – последний раз.

Один огонь по периметру мигнул. Три раза. Пауза. Три раза.

Ксилар ответил – паттерн, все семь нитей одновременно, три пульса. Три.

– Они разговаривают, – сказал Лёша.

– Да.

– Долгий разговор между старыми… как их назвать.

– Коллегами, – сказала Вика. – Или друзьями. Это одно и то же иногда.

Лёша держал руку на Панели и чувствовал – что-то передавалось. Не образ, не слова. Что-то между кораблями, на языке которого люди не знали и никогда не узнают полностью. Но Лёша чувствовал тон.

Не грусть. Не прощание в смысле конца. Что-то ближе к: иди, мы здесь, работа идёт, увидимся.

– Увидимся, – сказал Лёша вслух.

Вика посмотрела на него.

– Ты думаешь мы вернёмся сюда.

– Да, – сказал он. – Думаю – да. Ксилар показал мне образ. Не флот который исчезает – что-то другое. Возможность. – Пауза. – Это ещё не конец истории.

– Книга первая, – сказала Вика. Тихо.

– Да.

– Тогда до свидания, – сказала она – большому кораблю, красной звезде, системе. – Мы вернёмся.

Один огонь по периметру мигнул – один раз. Просто. Понял.

* * *

Они не торопились.

Не потому что не хотели – потому что некоторые вещи требуют паузы перед тем. Они провели в центре кольца ещё три дня – не делая ничего особенного. Просто жили. Говорили, думали, смотрели на огни кольца. Ксилар работал – они чувствовали это. Он продолжал поддерживать процесс даже без необходимости: по инерции, или потому что хотел убедиться.

На второй из этих трёх дней Вика сделала кое-что.

Она попросила у Лёши блокнот. Взяла карандаш – или что у неё заменяло карандаш – и написала что-то на первой странице. Потом положила блокнот на Панель рядом со сферами.

– Что ты написала, – спросил Лёша.

– Запись. Для этого места. – Она смотрела на блокнот на Панели. – Мы видели много записей других. Казалось правильным оставить свою.

– Что написала.

– «Мы были здесь. Лёша и Вика, с Земли, с Ксиларом. Мы завершили семь путей и активировали кольцо. Процесс идёт. Мы уходим но оставляем это – чтобы тот кто придёт знал что кто-то был раньше и сделал что нужно.» – Пауза. – И в конце – «спасибо тем кто строил. Мы слышали вас.»

Лёша молчал секунду.

– Это хорошо, – сказал он.

– Да?

– Да. Это очень хорошо.

Блокнот лежал на Панели – маленький, земной, с записью от руки. Рядом с двумя сферами и фрагментом из нижнего яруса станции. Маленькое среди большого. Своё среди чужого.

Хорошо.

* * *

На третий день – перед отлётом – Лёша подошёл к Панели в последний раз.

Не с вопросом. Положил руку – просто так. Молчал.

Ксилар молчал тоже. Гул – ровный, привычный, свой.

Потом Лёша думал образом: Орион. Мороз. Отец рядом. Звёзды сверху.

Ксилар ответил – своим образом. Лёша получил его ясно: флот. Не исчезающий, как раньше – другой. Не флот который был, а – что-то. Какая-то возможность. Не обещание – возможность.

– Я понял, – сказал Лёша тихо. – Это ещё не конец.

Пульс. Один.

– Хорошо. – Пауза. – Хорошо.

Он убрал руку. Посмотрел на Вику.

– Летим, – сказал он.

– Летим, – согласилась она.

Они встали у Панели. Лёша держал в голове вектор – не к одной из семи систем, не к большому кораблю. К Земле. Маленькая планета, нетронутая система, люди которые не знали.

Он держал этот вектор – и впервые Ксилар не двигался немедленно. Подождал несколько секунд дольше обычного. Как будто тоже прощался – с кольцом, с системой, с голубым светом звезды.

Потом Вика положила руку.

Прыжок.

За иллюминатором сменилось всё. Незнакомые звёзды стали знакомыми – или стали приближаться к знакомым, через несколько прыжков. Ксилар знал дорогу.

Они летели домой.

Паттерн в Зале горел – все семь нитей, ровные, стабильные, живые. Не исчезнут – Лёша знал это теперь. Процесс идёт, будет идти, кольцо работает и будет работать. Это не закончится с их отлётом.

Это только начало следующего.

Но прямо сейчас – они летели домой.

И это было достаточно.

И это было много.

## ГЛАВА 13. ЗЕМЛЯ

Земля появилась в иллюминаторе на третий день прыжков.

Не сразу – сначала Солнечная система, знакомая и одновременно странная. Странная потому что нетронутая: никаких шрамов в метрике, никакой неоднородности которую научился чувствовать за эти месяцы. Пространство здесь было ровным, целым, живым по-другому – не по-тому как были живы те семь систем под голубой и красной звёздами.

Лёша стоял у иллюминатора и смотрел на Марс при сближении – просто как на ориентир, как на первое знакомое.

– Марс, – сказал он.

Вика подошла, встала рядом.

Они оба молчали несколько минут.

– Странно, – сказала она. – Я думала буду плакать. А не плачу.

– Что чувствуешь.

– Не знаю. Что-то большое. – Пауза. – Что-то что не помещается в слово.

– Да.

– Ты?

Лёша думал.

– Облегчение, – сказал он. – Но не только. Ещё – что-то вроде несоответствия. Марс такой же. Земля такая же. Они не знают что мы были там. Для них – ничего не изменилось.

– Для нас изменилось всё.

– Да.

Ксилар двигался медленно – осторожнее чем обычно. Не через прыжки сейчас, через нормальное пространство – медленно, аккуратно, как двигается что-то большое в незнакомой обстановке.

– Ему неудобно здесь, – сказала Вика.

– Да. Он привык к шрамам. Здесь их нет – нет опоры. Как идти по льду когда привык по твёрдому.

– Но идёт.

– Идёт.

* * *

Земля показалась в иллюминаторе на рассвете – условном, корабельном.

Лёша смотрел на неё долго. Голубой шар с белыми разводами облаков. Знакомый до боли – он столько раз видел это в учебниках, на фотографиях, на экранах. Но сейчас – из иллюминатора Ксилара, в другом контексте – это было что-то другое.

– Красивая, – сказала Вика тихо.

– Да.

– Я никогда раньше не думала об этом в таком смысле. Красивая планета. Это звучало слишком – высокопарно. А теперь просто правда.

Они смотрели. Земля медленно вращалась – или Ксилар смещался, было не понять.

– Ксилар не может сесть, – сказал Лёша.

– Нет. Он не для этого.

– Нам нужно выйти другим способом.

Это был вопрос которого они не обсуждали. Как вернуться с корабля на Землю. Скафандры были, но атмосферный вход – другое дело. Ксилар не спускальный аппарат.

– Он придумает, – сказала Вика.

– Откуда ты знаешь.

– Он нас доставил сюда. Он нас доставит вниз.

Лёша смотрел на Землю.

– Хорошо, – сказал он. – Посмотрим.

* * *

Ксилар решил это сам.

Лёша не понял сначала что происходит – просто почувствовал что корабль делает что-то необычное с паттерном. Нити изменили конфигурацию – не так как при прыжке, иначе. Что-то более тонкое, точечное.

Потом в шлюзовом отсеке – небольшое пространство которое они знали хорошо по выходам в открытый космос – материализовалось что-то.

Не из ничего – Лёша был бы испуган если бы из ничего. Ксилар переместил что-то из своих внутренних пространств. Маленький объект – размером с чемодан, плотный, с поверхностью которая дышала в том же смысле что дышала вторая сфера.

– Что это, – сказал Лёша.

Вика смотрела. Потом положила руку на поверхность объекта.

– Тёплое, – сказала она. – Живое. Как сферы.

– Он сделал нам спускаемый аппарат?

– Не спускаемый, – сказала Вика. Она смотрела на форму, на то как объект реагирует на прикосновение. – Что-то другое. Он даст нам возможность войти в атмосферу.

– Как?

– Он знает как. – Она убрала руку. – Мы должны взять это с собой и он покажет.

Лёша смотрел на объект. На Ксилар – на паттерн.

– Ты доверяешь.

– Да, – сказала Вика просто.

– Хорошо. Тогда и я.

* * *

Это не было страшно.

Позже Лёша думал об этом – что это должно было быть страшно и не было. Они с объектом Ксилара вышли через шлюз, и объект развернулся вокруг них – не как скафандр, иначе, как поле. Лёша чувствовал его границы – не физически, но чувствовал. Вика была рядом, тоже в поле.

Потом – вход в атмосферу. Это было – не горение снаружи которого он боялся. Это было как нырнуть в воду – резкое, плотное, другое. Объект держал их. Ксилар держал объект – сверху, на высоте, провожал.

Скорость падала по мере снижения. Лёша видел облака, потом сквозь них – Россию внизу. Узнал по форме берегов, по рекам.

– Куда нас несёт, – сказал он.

– Не знаю, – сказала Вика. – Ксилар знает.

Центральная Россия. Лёша смотрел. Потом увидел что узнаёт – Обь, Новосибирская область.

– Он опускает нас в Новосибирске.

Вика посмотрела на него.

– Там твои родители.

– Да.

Пауза.

– Это правильно, – сказала она тихо.

Они снижались. Поле мягко приземлило их – буквально, без удара – на поле за городской чертой. Ранний рассвет, никого вокруг, трава в инее.

Лёша встал с земли – настоящей, земной, с запахом которого не было несколько месяцев. Почва, трава, холодный воздух.

Он остановился и просто дышал. Молча.

Вика встала рядом.

Объект Ксилара растворился – тихо, без следа, ушёл обратно к кораблю наверху.

Там, высоко над облаками, Ксилар был. Лёша это чувствовал – та настройка никуда не делась. Просто другая дистанция.

– Он не уйдёт, – сказал Лёша.

– Нет, – согласилась Вика. – Он подождёт.

* * *

Первые часы на Земле были странными.

Странными потому что всё работало как должно работать – телефоны нашли сигнал, интернет открывался, такси можно было вызвать. Мир не изменился. Не знал что они были где-то ещё.

Сколько времени прошло – это был первый вопрос. Лёша смотрел на дату в телефоне.

Почти четыре месяца.

Четыре месяца с точки зрения Земли – и почти столько же с точки зрения Ксилара. Время шло примерно одинаково. Это был неожиданный факт – он ожидал большего расхождения.

– Четыре месяца, – сказал он Вике.

Она смотрела в свой телефон.

– Мама звонила шестьдесят два раза, – сказала она тихо. – Последний звонок – три дня назад.

Лёша молчал.

– Позвони ей, – сказал он.

– Я знаю. – Она не звонила ещё – смотрела на экран. – Мне нужно секунду.

– Хорошо.

Он отошёл в сторону – дал ей пространство. Сам смотрел на своих: несколько пропущенных, от родителей, от коллег с кафедры. Последнее от отца – две недели назад, коротко: «Лёша, напиши что с тобой».

Написал: «Я в порядке. Скоро позвоню. Прости что молчал.»

Потом слышал как Вика говорит – негромко, за спиной. Слышал в голосе что-то что не хотел подслушивать, отошёл дальше.

Смотрел на поле, на рассветное небо, на иней на траве.

Там, за облаками, за атмосферой – Ксилар. Паттерн горит все семь нитей. Кольцо в седьмой системе работает. Процесс идёт.

Они вернулись. Но это не конец.

* * *

В Новосибирске они провели три дня.

Лёша позвонил родителям – встретился с ними в тот же день. Они видели что с ним что-то произошло – другой стал, по-другому говорит, смотрит по-другому. Не спрашивали прямо – он был им за это благодарен. Сказал что был в экспедиции, в труднодоступном месте, связи не было. Они приняли это.

Вечером за столом мать положила перед ним тарелку с борщом – обычным, домашним, таким которого не было четыре месяца – и он несколько секунд просто смотрел на неё прежде чем начать есть.

– Что? – спросила мать.

– Ничего, – сказал он. – Просто рад быть дома.

Это была правда. И одновременно – не вся правда. Дома было хорошо, правильно, нужно. И одновременно – дом был не только здесь теперь. Что-то изменилось в том что называлось домом.

Отец сидел напротив и смотрел на него.

– Ты изменился, – сказал отец. Не с тревогой – с любопытством.

– Немного.

– В хорошую сторону, – сказал отец.

– Я надеюсь.

Вика уехала в Екатеринбург – к маме. Лёша проводил её на вокзал. Она стояла на перроне и смотрела на него.

– Мы вернёмся туда, – сказала она.

– Да.

– Скоро.

– Не очень скоро, – сказал Лёша. – Нам нужно время здесь. Понять что делать дальше. Рассказать что можно. Сделать то что можно сделать здесь – чтобы потом, когда снова там, двигаться дальше.

– Argos.

– Да. Argos – первое что нужно понять. Те без истории – кто они, где они сейчас, что знают.

– Это моя работа, – сказала Вика.

– Да. А у меня своя – математика. Достроить модель. Понять что нужно для следующего шага.

Поезд начинал движение.

– Пиши, – сказала Вика.

– Напишу.

Она вошла в вагон. Поезд ушёл.

Лёша стоял на перроне и смотрел вслед. Там, за облаками, за атмосферой – Ксилар.

Здесь – Земля, работа, то что нужно сделать.

Между – Вика в поезде, едущая к маме.

Всё это было правильным.

* * *

На второй день Лёша пошёл в университет.

Не официально – просто зашёл. Проверить почту, забрать кое-что из кабинета, поговорить с научным руководителем если тот был. Руководитель был.

Профессор Гарин – немолодой, привычно рассеянный, с вечной кружкой кофе – посмотрел на него с порога и сказал:

– Живой. Хорошо.

– Живой, – подтвердил Лёша.

– Где был.

– В экспедиции.

– Какая экспедиция у математика-теоретика. – Гарин сел, кружка на стол, взгляд острый несмотря на кажущуюся рассеянность. – Ладно, не моё дело. Что с диссертацией.

– Хотел бы переработать.

– Объём?

– Существенно. У меня новые данные.

– Данные у теоретика, – повторил Гарин. – Хорошо. Когда?

– Не знаю ещё. Нужно время.

– Время есть. – Он взял кружку. – Ты другой стал.

– Все мне это говорят.

– Значит правда. – Пауза. – Это хорошо?

– Да, – сказал Лёша. – Хорошо.

Он сидел в кабинете руководителя и думал о том что через несколько недель или месяцев будет писать что-то чего никто на Земле ещё не писал. Математику которая описывает то что он видел – реально видел, не теоретически. Восстановление метрики. Принцип кольца. То что было в схеме пятой системы.

Он не мог объяснить откуда данные. Но данные были.

– Хорошо, – сказал Гарин снова. – Работай. Когда будет что показать – приходи.

* * *

На третий день – последний в Новосибирске перед отъездом в Москву – Лёша пошёл на то поле куда они приземлились.

Один, рано утром. Иней опять. Тишина.

Он стоял и смотрел в небо. Небо было затянуто – ни звёзд, ни Солнца, серое равномерное.

Где-то за этим серым – Ксилар. Паттерн горит.

Лёша думал о том что впереди. Не сейчас – в масштабе. Argos надо понять. Математику надо достроить. Вика напишет всё что можно написать. Потом – вернуться. Потом – следующий шаг которого он ещё не видел точно, но чувствовал контуры.

Долго. Очень долго по земным меркам.

Но посмотреть с другой стороны: те кто строил кольцо, строили его поколениями. Те кто писал на стенах, писали в расчёте что прочтут через тысячелетия. Лёша со своим масштабом «несколько лет» – это коротко.

Это терпимо.

Он достал из кармана телефон. Открыл заметки. Написал:

*Земля. Третий день. Иней на траве, серое небо, Ксилар где-то за ним.*

*Что нужно сделать: понять Argos. Достроить математику. Вернуться.*

*Что помню о там: семь систем, три языка, кольцо под голубой звездой, тёплая сфера в руках, запись Вики в блокноте. Три пульса в темноте.*

*Что знаю теперь: дорога не кончилась. Мы на Земле – это часть дороги, не её конец. Дом – это несколько мест теперь, не одно.*

*Это хорошо.*

Он закрыл заметки. Постоял ещё немного.

Потом развернулся и пошёл обратно в город.

Работа ждала.

* * *

В Москву Лёша приехал через неделю.

Не потому что так планировал – просто Вика написала что вернулась и нужно встретиться. У неё была информация по Argos. Они договорились на кафе в центре, в районе Арбата, в одиннадцать утра.

Он приехал первым. Заказал кофе, сел у окна. Смотрел на улицу – осенняя Москва, люди, машины, привычный городской шум. Всё то же. Всё немного другое – или он другой, это одно и то же.

Вика пришла точно в одиннадцать. Выглядела отдохнувшей – три дня дома сделали своё. Куртка, сумка через плечо, волосы убраны. Она огляделась, нашла его взглядом.

– Привет, – сказала она.

– Привет.

Она заказала чай, села напротив. Несколько секунд просто смотрели друг на друга.

– Странно видеть тебя здесь, – сказала она.

– Да. Земной контекст.

– Ты не такой как там.

– Ты тоже.

– Нет? – Вика посмотрела с любопытством. – Как я здесь?

– Такая же. Но другие детали. Кафе, чай, улица за окном. Там были другие декорации – синий свет, паттерн, иллюминатор. – Пауза. – Ты везде одинаковая по сути. Декорации меняются.

– Это комплимент?

– Да.

– Тогда спасибо. – Она взяла чай. – Я нашла кое-что. По Argos.

– Говори.

– Подожди. – Она достала блокнот – не тот, земной, другой. – Я три дня читала всё что сохранила до того как Ксилар нас взял. И нашла две вещи которые тогда не понимала, а теперь понимаю.

– Что именно.

– Первое. Argos зарегистрирован три года и два месяца назад. Учредители – два физических лица. Один из них – без истории до двух лет до регистрации. Я это знала. Но я не смотрела на второго учредителя внимательно. – Пауза. – У второго история есть. Длинная, нормальная. Российский гражданин, бизнес, недвижимость. Настоящая история.

– И?

– И он умер. Шесть месяцев назад. Сердечный приступ. Через неделю после нашего исчезновения с Земли.

Лёша смотрел на неё.

– Совпадение?

– Я не верю в такие совпадения, – сказала Вика ровно. – Мы ушли. Он умер. Те без истории больше не нуждались в прикрытии.

– Или убрали лишнего свидетеля.

– Да.

– Второе, – сказал Лёша.

– Второе. В документации Argos – той что я получала через источник – есть несколько отсылок к некоей «программе наблюдения». Без деталей, без расшифровки. Я думала это корпоративный контроль – за сотрудниками, за конкурентами. Стандартно. – Она смотрела в блокнот. – Но одна из отсылок – с датой. Программа наблюдения велась с восемнадцати лет до её регистрации. Восемнадцать лет они наблюдали – за чем-то или кем-то – до того как создали компанию.

– Восемнадцать лет, – повторил Лёша.

– Да. Это примерно тогда когда ты начал работать над идеями которые стали диссертацией. Тебе было сколько – двадцать?

– Девятнадцать.

– Они наблюдали с тех пор.

Лёша сидел с кофе и смотрел в окно. Мимо шли люди, не зная об этом разговоре.

– Они следили за мной восемнадцать лет, – сказал он.

– За тобой или за направлением. Математика пространства-времени – узкая область. Если ищешь того кто может понять принцип – наблюдаешь за всеми кто работает в этой области.

– Узкий поиск.

– Да. Ты оказался нужным.

Лёша думал.

– А ты?

– Я начала расследование Argos четыре года назад. – Вика смотрела на блокнот. – Они создали компанию три года назад. Я начала копать – через год после создания. – Пауза. – Может быть они ждали когда я начну копать. Может быть даже помогли чтобы след был достаточно видимым.

– Они создали для тебя расследование.

– Или я случайно нашла то что они не слишком прятали. – Она убрала блокнот. – Это неприятно думать. Что твоя работа – часть чужого плана.

– Но ты её сделала, – сказал Лёша. – Независимо от того была ли это ловушка или случайность. Ты нашла настоящие вещи.

– Да. – Пауза. – Да, нашла.

* * *

– Что дальше, – спросил Лёша.

Они допили своё, заказали по второму. Разговор был спокойным, рабочим – как разговаривали на Ксиларе когда анализировали данные.

– Argos существует, – сказала Вика. – Компания как юридическое лицо – существует. Офис в Москве работает. Но я не знаю есть ли там ещё кто-то из тех без истории, или те ушли когда мы ушли.

– Проверить.

– Да. Осторожно. У меня есть источник – человек который работал с ними, не из тех. Обычный сотрудник, аналитик. Он ушёл год назад и был рад уйти. С ним можно поговорить.

– Когда?

– Я напишу ему сегодня.

– Хорошо.

Лёша думал о своём.

– Мне нужен физик, – сказал он.

– Зачем физик теоретику-математику.

– Потому что то что я хочу записать – это уже не чистая математика. Это модель с физическими следствиями. Мне нужен кто-то кто может сказать: это физически возможно или нет. Не математически – физически.

– У тебя есть такие люди.

– Один. Старый однокурсник, сейчас в институте физики. Не близкий друг, но уважающий коллега. И – что важно – умеющий молчать о том что слышит.

– Ты расскажешь ему откуда данные?

– Нет. Скажу что теоретическая модель. Он проверит математику. Если скажет что принципиально возможно – у нас будет земное подтверждение.

– Это важно.

– Да. Нам нужны союзники здесь. Не много – несколько. Те кто может понять часть и не кричать на весь мир.

Вика смотрела на него.

– Ты думаешь об этом как о задаче, – сказала она.

– Да. – Пауза. – Это и есть задача. Земная фаза – тоже задача, не только пауза. Мы должны что-то сделать здесь чтобы потом, когда вернёмся – у нас были инструменты.

– Какие инструменты.

– Понимание Argos. Математика задокументированная и проверенная. Возможно – несколько людей которые знают хотя бы часть. – Он думал. – И – твоя книга.

– Ты помнишь что я говорила.

– Да. Ты сказала что напишешь. Это важно. Не для публикации сейчас – для фиксации. Чтобы то что мы знаем было записано на Земле, не только в наших телефонах и памяти.

Вика кивнула медленно.

– Я уже начала, – сказала она. – В поезде до Екатеринбурга. Пока мама спала рядом – я писала.

– Много?

– Страниц тридцать. Начало.

– Хорошо, – сказал Лёша. – Продолжай.

* * *

Источник Вики согласился встретиться через три дня.

Лёша не присутствовал – это была её встреча, её метод. Но вечером она написала ему подробно что узнала.

*Argos продолжает работу. В московском офисе шесть человек, все обычные сотрудники – найти ни одного без истории среди них сейчас. Те кто были без истории – ушли. Примерно в то время когда мы исчезли, может чуть позже.*

*Но: офис принял новое задание два месяца назад. Юридически чисто. Заказчик – внешний, через структуру подставных компаний. Мой источник не знает что именно, но задание связано с мониторингом. За чем – неизвестно.*

*И ещё: в документах офиса есть пометка о двух сотрудниках которые «временно отстранены от деятельности». Это мы. Нас числят временно отстранёнными – не пропавшими, не уволенными. Кто-то знает что мы вернёмся.*

Лёша читал это дважды.

*Кто-то знает что мы вернёмся*, – написал он ей. – *Те без истории? Или кто-то ещё?*

*Не знаю*, – ответила она. – *Но это значит что наш след здесь не потерян. Кто-то ведёт нас и здесь, на Земле.*

*Это не обязательно плохо*, – написал Лёша.

*Нет. Зависит от кого. Если это те кто нас нашёл и к Ксилару направил – то ладно. Если кто-то другой – это другой разговор.*

*Узнаем*, – написал он.

*Узнаем*, – согласилась она.

* * *

Работа над математикой шла медленно и правильно.

Медленно – потому что то что Лёша хотел записать не поддавалось быстрой формализации. Он видел это, чувствовал – но перевести в уравнения которые проверяемы без его личного опыта было другим делом.

Правильно – потому что каждый шаг давал что-то. Каждое уравнение которое удавалось записать корректно открывало следующее. Это было как хорошая задача: не пустое, каждый шаг говорил что ты движешься.

Он работал по ночам. Днём – обычная жизнь: родители, знакомые, кафедра, иногда встречи с Викой в Москве. Ночью – блокнот и математика.

Однажды ночью – примерно через три недели после возвращения – он написал уравнение которое описывало метрику семи точек после активации кольца. Проверил. Проверил снова. Потом сидел и смотрел на него.

Оно было красивым. Очень.

Не только математически красивым – хотя и это. Ещё – правдивым. Как бывает с некоторыми уравнениями: видишь и знаешь что это правда ещё до того как доказал.

Он написал Вике – поздно, за полночь:

*Написал главное уравнение. Думаю оно верное.*

Она ответила почти сразу – тоже не спала:

*Покажешь?*

*Завтра. Ты не поймёшь математику, но покажу.*

*Я пойму что это красиво или нет.*

Он усмехнулся.

*Красиво*.

*Тогда достаточно. Спать.*

*Да. Спокойной ночи.*

*Спокойной.*

Лёша закрыл блокнот. Лёг.

Над Новосибирском – ночное небо, за которым Ксилар. Ровный. Ждёт.

– Скоро, – сказал Лёша.

Не вслух – просто мысль, посланная вверх.

Гул которого не было – но был.

Три пульса.

Три.

* * *

Физик Андрей Козырев – однокурсник, институт прикладной физики – согласился встретиться на нейтральной территории. Кафе, не лаборатория. Лёша попросил об этом намеренно: чтобы разговор был неформальным.

Козырев был тем человеком которого Лёша мысленно называл «настоящим учёным» – без иронии, с уважением. Он был точным, осторожным, не склонным к преувеличениям. Если Козырев скажет «возможно» – это значит возможно. Если скажет «невозможно» – значит почти наверняка нет.

Они выпили кофе, поговорили о том о сём. Потом Лёша достал блокнот.

– У меня есть теоретическая модель, – сказал он. – Хотел бы проверить физическую состоятельность.

Козырев смотрел на страницу. Молчал долго – больше пяти минут. Лёша не торопил.

– Откуда это, – сказал Козырев наконец.

– Теоретический вывод. Основанный на принципе который ты видишь в первых строках.

– Я вижу принцип. – Пауза. – Ты знаешь что это разрабатывали несколько групп в семидесятых. Не пришли ни к чему конкретному.

– Знаю.

– И ты пришёл.

– У меня были другие данные.

Козырев смотрел на него. Потом снова на блокнот.

– Математически это корректно, – сказал он. – Я не нахожу ошибок. Но математическая корректность – это не физическая реальность.

– Что тебе нужно чтобы оценить физическую реальность.

– Мне нужно знать откуда данные о параметрах поля. Вот эти числа – — он указал на строку, – откуда они.

Лёша молчал секунду.

– Я не могу ответить на этот вопрос сейчас.

Козырев смотрел на него. Долго.

– Ты был в экспедиции, – сказал он.

– Да.

– Такой экспедиции которая даёт параметры поля изменения метрики пространства-времени.

– Да.

Пауза.

– Хорошо, – сказал Козырев. – Я не спрашиваю. – Он снова смотрел на блокнот. – По физике – если эти параметры реальны – то следствие принципиально возможно. Не легко, не скоро – но возможно.

– Это всё что мне нужно было знать.

– Одно, – сказал Козырев. – Это существенно меняет представление о возможностях движения в пространстве. Ты понимаешь что с этим делать.

– Да.

– Это не для стола в ящик.

– Нет. Не для ящика.

– Когда будешь готов публиковать – мне интересно участие. – Это было сказано не с жадностью, с профессиональным интересом. – Если ты не против.

– Не против, – сказал Лёша. – Когда будет время.

Козырев кивнул. Встал. Они пожали руки.

– Хорошая работа, – сказал Козырев.

– Спасибо.

– Я серьёзно. Хорошая. Настоящая.

Лёша шёл домой после этой встречи и думал о слове «настоящая». Козырев был точным. Если он сказал настоящая – значит настоящая.

Математика была настоящей.

Всё что они видели – было настоящим.

Хорошо.

* * *

Вика прислала ему главу из книги – первую законченную главу, не черновик.

Он читал её ночью. Долго.

Это был хороший текст. Точный, без лишнего, с той детальностью которая позволяла видеть. Первое пробуждение на Ксиларе, Зал с паттерном, иллюминатор с чужой галактикой. Она писала от первого лица но не только о себе – о них двоих, о Ксиларе, о том что было вокруг.

В конце первой главы – одна строчка которая Лёша перечитал трижды:

*Я не знала тогда что это начало. Думала – недоразумение, случайность, ошибка которую исправят. Оказалось что начало бывает именно так – не торжественно, не страшно. Просто новое состояние мира в котором ты просыпаешься.*

Он написал ей:

*Это хорошо. Очень.*

*Правда?*

*Да. Особенно последняя строка.*

*Это о тебе тоже.*

*Я знаю*.

Пауза. Потом она написала:

*Когда возвращаемся?*

Лёша смотрел на экран.

*Скоро*, – написал он. – *Ещё немного – и скоро*.

*Ксилар ждёт?*

Он потянулся к той настройке. Ровный. Тихий. Там.

*Да. Ждёт.*

*Тогда хорошо*, – написала Вика. – *Я тоже жду.*

* * *

Последнюю ночь в Новосибирске – перед возвращением в Москву и потом наверх, к Ксилару – Лёша провёл у окна.

Не грустно. Просто – у окна, с чаем, с мыслями.

Земля была хорошей планетой. Люди вокруг не знали что происходит за пределами их системы – что кольцо под голубой звездой работает, что метрика семи точек восстанавливается, что три языка записаны на фотографиях в телефонах двух людей которые работали за городом и пили чай на кухне и читали книги и встречались с родителями и жили обычной жизнью.

Обычная жизнь шла параллельно с необычной. Это было нормальным – он понял это за эти недели. Можно жить и там и здесь. Не вопреки – вместе.

Он записал в телефон:

*Земная фаза: завершается. Что сделали: поняли Argos частично, начали математику, нашли союзника в Козыреве, Вика пишет книгу. Что предстоит: вернуться. Следующий шаг – неизвестен точно. Ксилар покажет.*

Потом добавил:

*И ещё: узнал что дом – это не место. Это несколько мест и несколько людей одновременно. Это хорошее знание. Полезное.*

Закрыл телефон.

За окном – ночь, снег начинался, первый снег сезона. Новосибирск в снегу – это правильно, это то как должно быть.

Там, за снегом, за облаками, за атмосферой – Ксилар. Паттерн. Семь нитей. Кольцо работает где-то далеко.

Лёша улыбнулся – в темноту, никто не видел.

– Скоро, – сказал он.

Три пульса. Далёкие, едва различимые.

Три.

– Знаю, – сказал он.

* * *

В Москве Вика встретила его на вокзале.

Не потому что договорились заранее – просто написала когда он был в поезде: «Встречу». Он ответил: «Не надо». Она ответила: «Знаю. Встречу».

Она стояла у выхода с перрона – куртка, руки в карманах, смотрела как люди выходят из поездов. Увидела его, кивнула.

– Привет, – сказал он.

– Привет. Как родители?

– Хорошо. Отец спрашивал куда уезжаю опять. Я сказал – по работе.

– Это правда.

– Да. Правда.

Они вышли из вокзала. Ноябрь, холодно, темнеет рано. Москва кипела своим обычным вечерним кипением.

– Ты готов? – спросила Вика.

– Да. Ты?

– Да. – Пауза. – Я заканчиваю вторую главу. Не успею до отлёта – возьму с собой. Там продолжу.

– Хорошо.

– Математика?

– Козырев подтвердил принцип. Всё записано. Когда вернёмся – буду знать что писать дальше.

– Argos?

– Твои новости.

Вика думала секунду.

– Мой источник встретился с одним из сотрудников офиса ещё раз. – Они шли по улице, голоса негромко. – Новое задание которое принял офис – мониторинг нескольких адресов. Не слежка в грубом смысле, именно мониторинг. Один из адресов – мой. Один – твой.

Лёша остановился.

– Нас отслеживают.

– Да. Два месяца – с момента нашего возвращения примерно.

– Те без истории? Или кто-то другой через Argos?

– Не знаю. Но – смотри с другой стороны. – Вика тоже остановилась, повернулась к нему. – Если они знали что мы вернёмся – это те кто нас отправил. Те кто знал что мы уйдём и придём назад. Они следят за нами не чтобы поймать – чтобы убедиться что мы в порядке.

– Это оптимистичная версия.

– Да. Но более вероятная чем пессимистичная. Если бы хотели нам что-то сделать – у них было четыре месяца пока нас не было. Наши адреса, наши родители – всё доступно. Не сделали.

Лёша думал.

– Да, – сказал он. – Согласен.

– Это просто… наблюдение. Те кто запустил всё это смотрят что мы делаем здесь. Может быть убеждаются что мы не рассказываем лишнего. Может быть просто следят.

– Мы не рассказываем лишнего.

– Нет. – Вика снова шла. – Тем более.

Они шли молча несколько минут. Московский вечер, огни, люди.

– Как ты себя чувствуешь здесь? – спросил Лёша.

Вика думала.

– Хорошо, – сказала она. – Земля – это хорошо. Мама, работа, привычное. – Пауза. – Но я скучаю по там.

– По Ксилару.

– По Ксилару. По паттерну. По тому что там всё было… важным. Каждый день – что-то важное. – Она смотрела перед собой. – Здесь тоже важное есть. Но другое. Меньше масштабом.

– Зато плотнее людьми, – сказал Лёша.

– Да. Зато люди.

– Тут тоже важно.

– Да. Оба нужны, – сказала Вика. – Вот что я поняла за эти недели. Оба.

* * *

Последний вечер на Земле – перед тем как наутро подняться к Ксилару – они провели вместе.

Не торжественно. Просто ужинали в небольшом ресторане, разговаривали, иногда молчали. Это был хороший вечер – из тех которые не нужно специально делать значимыми, они такие сами.

Вика рассказывала о маме – о том что было три дня в Екатеринбурге. Мама не задавала вопросов про исчезновение, но была рядом, кормила, говорила о своём и чужом. Это было правильно.

Лёша рассказывал об отце – про Орион, про зиму, про то что отец сказал «в хорошую сторону изменился». Вика слушала и кивала.

– Он прав, – сказала она.

– Ты тоже изменилась.

– В хорошую сторону?

– Да.

– Ты изменился так что стал больше говорить о людях а не только о задачах, – сказала она. – Это хорошо. Раньше – не знаю был ли бы ты таким.

– Раньше я бы не поехал ужинать накануне отлёта. Сидел бы с блокнотом.

– Да. – Вика улыбнулась. – А сейчас?

– Сейчас правильнее здесь.

– Правильнее.

Они ели, говорили ещё о том о сём. Потом Вика сказала:

– Я хочу сказать тебе кое-что. Не важное – просто вслух.

– Говори.

– Я рада что Ксилар взял именно нас двоих. Не меня одну, не тебя одного. – Она смотрела на него. – Я не думаю что одна справилась бы. Не потому что слабее – потому что некоторые вещи требуют двоих. Разных двоих. И мы – правильная пара для этого.

Лёша молчал секунду.

– Я рад тоже, – сказал он. – По той же причине.

– Хорошо.

– Хорошо.

Они допили чай. Расплатились. Вышли на улицу – холодно, ноябрь, небо чистое над Москвой.

Лёша посмотрел вверх. Звёзды – немного, сквозь городское свечение. Не те созвездия что он видел там. Просто земное небо.

Где-то там, далеко – Ксилар. Ждёт.

– Завтра, – сказал он.

– Да, – согласилась Вика. – Завтра.

* * *

Утром они встретились у того же поля.

Ноябрь, снег уже лежал – тот что начался в Новосибирске дошёл и до Москвы. Белое поле, серое небо, тихо.

Вика стояла с рюкзаком. Лёша – с рюкзаком. Сферы, блокноты, телефоны с записями. Всё что нужно было взять – взяли. Всё что нужно было оставить – оставили.

– Как вызываем? – спросила Вика.

Лёша потянулся к настройке. Ксилар – там, ровный, постоянный, своё.

– Он слышит, – сказал Лёша. – Просто ждём.

Они стояли на снегу и ждали.

Минуту. Две. Пять.

Потом – поле появилось. То же что при спуске – тёплое, невидимое, обволакивающее. Ксилар пришёл к ним.

– Идём, – сказал Лёша.

– Идём, – согласилась Вика.

Они поднялись – сквозь снег, сквозь облака, сквозь атмосферу. Земля уменьшалась внизу – белая и синяя, красивая, настоящая.

На Ксиларе – синий свет, паттерн, запах воздуха который они знали наизусть. Гул – ровный, живой, свой.

Вика сняла куртку, положила рюкзак.

– Привет, – сказала она. Ксилару.

Паттерн – одна нить, пульс. Один.

– Привет, – сказал Лёша.

Три пульса. Три.

– Соскучился, – сказал Лёша. Не вопрос.

Паттерн не ответил – просто горел. Ровно. Полно.

Этого было достаточно.

Лёша подошёл к иллюминатору. Земля внизу – уже небольшая, удаляющаяся. Голубая. Красивая.

– Мы вернёмся, – сказал он. Ей – Земле. Тем кто на ней. Маме Вики. Своим родителям. Всем.

– Да, – сказала Вика рядом. – Вернёмся.

Ксилар начал разворачиваться – медленно, как корабль который знает куда идёт и не торопится. Земля уходила в сторону.

Впереди – пространство. Прыжки. Следующее что они ещё не видели.

Лёша стоял у иллюминатора и думал о том что за эти недели на Земле – в Новосибирске, в Москве, за столом с родителями и в кафе с Викой и в ночном разговоре с Козыревым – что-то завершилось и что-то началось. Две вещи одновременно. Это было правильным устройством жизни.

– Ксилар, – сказал он.

Рука на Панели.

– Куда дальше?

Паттерн думал – секунду, две. Потом – конфигурация. Та которую Лёша научился читать. Не слова – направление. Вектор. Место.

Незнакомое. Новое. Не из семи которые они уже знали.

– Новое место, – сказал Лёша.

– Там ещё много, – сказала Вика.

– Да.

– Хорошо.

– Да. Хорошо.

Вика положила руку рядом с его рукой на Панели.

Ксилар прыгнул.

За иллюминатором – другое. Незнакомые звёзды, незнакомая тишина, новая система которую им предстояло понять.

Дорога продолжалась.

## ГЛАВА 14. ЖИВАЯ

Новая система была живой.

Лёша увидел это сразу – ещё не понял что именно видит, но почувствовал. Звезда – оранжевая, спокойная, ровно горящая. Несколько планет на орбитах. И вторая по счёту от звезды – отличалась.

Не цветом, не размером. Чем-то другим.

– Смотри, – сказал он Вике.

Она уже смотрела.

– Атмосфера, – сказала она.

– Да.

Вторая планета была в атмосфере. Заметной – не белёсый туман как на мёртвых мирах, а плотная, голубоватая по краям, с облаками. Живая атмосфера. Такая бывает только там где есть – или совсем недавно было – что-то биологи