Жатва богов

ГЛАВА 1: «ПЕПЕЛ НА СНЕГУ»

Снег падал уже восьмой час подряд.

Он не был ни сказочным, ни праздничным. Просто тихое, упрямое крошево белого, сыпавшееся из неба цвета старого цинка. Хлопья прилипали к каменным стенам ущелья, к плохо подогнанным брёвнам, к капюшонам и волосам, к суровым лицам людей, которые не смотрели вверх. Смотреть было некогда.

Ущелье «Феникс» просыпалось не по тревоге — по привычке.

У Источника пар стоял лёгкой, живой дымкой. Вода дышала в такт невидимому сердцу под землёй: вдох — едва заметное усиление молочно-голубого свечения, выдох — слабый, ровный гул, от которого вибрировала тонкая наледь на камнях. Иней облизал всё вокруг — корни, выступы, даже грубо сколоченные перила у тропы. Но вода не замерзала. Она не умела.

Вдоль стен ущелья выросли дома. Никаких башен и стен из легенд — корявые коробки из камня, глины и того, что удалось выдрать у тайги: кривые жерди, перекошенные рамы, двери, которые заело уже в первый же месяц. Зато в этих дверях, по вечерам, зажигался свет. Тёплый, жёлтый. Живой.

Сейчас свет не горел. Сейчас работали.

Кто-то, ругаясь сквозь зубы, расчищал тропу к частоколу — тяжёлый скребок шёл по насту с хрустом, который буквально ощущался зубами. Кто-то тащил на плечах вязанку хвороста, тонкие ветки стегали по спине, оставляя мокрые полосы. У самой скалы двое спорили из‑за прогнувшегося навеса над кладовой: один держал подпорку, другой пытался попасть гвоздём в промёрзшее дерево, и молоток отзывался глухим, обиженным звоном. Над всем этим — ровный, ослабший гул Источника, как дыхание больного, который всё равно держится.

У стены одного из новых жилых блоков стояла Елена.

Снег застревал в её чёрных, перепачканных краской волосах, таял и оставлял серые потёки на висках. Она поднималась на самодельные деревянные ступени, ступала на край ведра с песком, тянулась вверх, к шероховатому камню, где уже проступали грубые, уверенные линии: плечо, посох, профиль с резким, упрямым подбородком.

Максим, глядящий вниз с высоты стены. Максим у входа в ущелье, как каменный страж старых легенд, только живой — почти.

Елена молча вела кистью по камню. Краска в жестянке выглядела обычной — густая, тёмная, пахнущая растворителем. Но стоило ей провести линию — и в глубине мазка вспыхивал мягкий, почти незаметный свет. Не для чужих. Для своих. Для тех, кто по вечерам, возвращаясь с дозора, поднимет голову и увидит знакомый силуэт там, где раньше была просто серая стена.

У подножия стены суетился Семён.

Он уже вытянулся, перестал торчать из одежды, как палка из мешка, но всё равно выглядел подростком, потерянным в слишком большом мире. На руках — свежие мозоли от камней и вёдер, на щеке — тонкий белёсый шрам, оставшийся от той чёрной язвы, которую они выжигали в Источнике. В глазах — всё та же нелепая, честная преданность.

— Ещё один, — выдохнул он, поднимая к фреске очередной камень для основания. Пар вырвался облачком и тут же смешался с паром от воды.

— Чуть левее, — пробормотала Елена, не отрываясь. — Он должен стоять прямо. Даже тут.

Семён послушно пододвинул камень. Под его ладонями он стал теплее — совсем чуть‑чуть, ровно настолько, чтобы влажный песок схватился быстрее. Света после этого обязательно сделает вид, что ругает его за «самодеятельность», а потом подбросит лишний кусок хлеба.

Снег ложился на их плечи, на кисть Елены, на распухшие от холода пальцы Семёна. Они не обращали внимания. Кто‑то за их спиной громко чихнул, кто‑то рассмеялся в ответ. Ущелье жило.

Не героика. Не марш. Упрямая, будничная работа людей, которые устали умирать и наконец‑то начали обустраиваться.

В лазарете пахло холодным железом, кровью, сушёными травами и чем‑то ещё — тем тяжёлым, сладковатым запахом, который остаётся после того, как из человека вытянули слишком много боли и не всё смогли закрыть обратно.

Лев сидел на койке, сжимая руками край одеяла так, словно это был край пропасти.

Пол под ним чуть покачнулся — на самом деле просто накатила слабость, но мозг уловил движение. Он вдохнул. Раз. Два. Перевёл взгляд на деревянную трость, стоящую, прислонившись к стене. Дурацкая штука, гладкая от чужих рук, тёплая от его. Символ. Пытка.

«Два месяца, — сухо констатировал внутренний голос. — Два месяца, а ты всё ещё калека.»

Ещё вчера он бы мысленно отшатнулся от этого слова. Сегодня — нет. Хоть как‑то честно.

Он раньше не считал шаги. Шёл, когда нужно. Бежал, когда приказ. Падал — когда уже некому было прикрывать. Сейчас каждый шаг был отдельной задачей, маленькой войной. Из койки до двери — три победы и один позор, если кто‑то увидит, как он хватаясь за стены, матерится сквозь зубы.

Он видел, как она смотрит.

Не говорил никто, но он видел. В глазах Юлии — не отвращение, не раздражение. Хуже. Жалость. То самое мягкое, тёплое выражение, которое заставляло его хотелось выть. Её пальцы на его плече, осторожные, словно он стеклянный. Её «ты и так полезен», произнесённое тоном, которым раньше она говорила с Шпулей, когда та лениво перепрыгивала через диван.

«Нужна мне твоя жалость, — зло подумал он. — Мне нужны ноги. Руки. Возможность снова встать перед тобой как мужчина, а не лежать, как экспонат в твоём музее.»

Он спросил у Вити, что тот видит в его ауре. Тот отвёл глаза. Значит, там не сталь. Там дырки.

«Они все делают дело, — продолжал мозг, пока тело сидело, неподвижное. — Витя с мигренями, но сидит у своих сканеров. Света ковыряется в грязи, но вытащит из неё еду. Артём ночами слушает лес, вместо того чтобы спать. Даже мелкий Семён уже умеет греть воду, не взрывая всё к чертям. А ты? Ты учишься снова ходить в сортир.»

Он выдохнул. Медленно. Кожа на ладонях впилась в края одеяла.

— Хватит, — сказал он себе вслух. Голос прозвучал хрипло, но твёрдо.

Он перехватил трость. Осторожно поставил ноги на холодный пол. Колено отозвалось тупой, знакомой болью. Голова закружилась. Он поднялся.

Мир качнулся сильнее. Лев поймал стену плечом, судорожно втянул воздух.

«Ты уже делал вещи и похуже, — напомнил он себе. — Выволакивал людей из подвала, который горел. Лез под пули. Терпел Алефа под боком. Неужели трость тебя убьёт?»

Он оттолкнулся от стены. Сделал шаг. Второй. Нога подогнулась, но удержалась. Трость скрипнула по камню. Плечи налились свинцом.

Он стоял. Дышал, как после беговой. Пот на лбу, холодная полоска по позвоночнику.

«Времени мало, — стучало в висках. — Ивейн молчит слишком долго. Это не затишье. Это засада. Если ты не научишься бегать до того, как начнётся — будешь просто ещё одним телом, которое придётся тянуть ей.»

Он не мог это позволить. Ни себе, ни ей.

Лев сделал ещё один шаг.

Командный пункт больше походил на склад, в который кто‑то по ошибке занёс мозги космического корабля.

От старых титановых консолей шёл тонкий, нервный гул. В углу, на ящике из‑под патронов, стояла накрытая тряпкой коробка, из которой иногда вырывался ленивый голубоватый сполох — кусок артефакта, который так до конца и не разобрали. Проводов было слишком много. Света обещала, что когда‑нибудь наведёт тут порядок и обзовёт всё это «интерьером». Пока это был хаос.

Витя сидел под этим хаосом, как под водопадом.

Глаза — красные, с ниточками лопнувших сосудов. Кожа — серовато‑желтоватая, как у человека, который слишком давно не видел солнца и слишком часто — пси‑вспышки. Он потер виски, и под пальцами словно шевельнулось что‑то чужое: остатки чьих‑то чужих аур, чьи‑то страхи, чьи‑то смерти.

— Что по фону? — спросили за спиной.

Голос Юлии уже давно стал для него таким же частью этого помещения, как гул аппаратов. Он всё равно каждый раз дёргался — привычка, выработанная в бункере, когда любой голос мог оказаться последним.

Он обернулся.

Она выглядела… нормально. Это было странно. Тот же тёмный свитер, тот же старый ремень на талии, рукава закатаны до локтей, чтобы не мешали. Волосы собраны в хвост, несколько прядей выбились и прилипли к щеке. Глаза — те самые, в которых отражался Источник. Усталость в них сидела глубоко, но руки не дрожали. Командир.

— Стабильно, — Витя щёлкнул по панели, выводя на экран бледную, почти ровную линию планетарного фона. — Ивейн молчит. Алефа не слышно. Тишина.

— Тишина перед бурей, — отозвалась она автоматически.

Он фыркнул.

— Ты всегда так говоришь.

— Потому что это всегда так, — Юлия подошла ближе, опёрлась пальцами о край стола, глядя на крошечные точки на карте. Каждая — чья‑то жизнь, чей‑то дар, чья‑то потенциальная смерть.

Витя откинулся на спинку стула, зажмурился.

— Юль… — он говорил, и каждое слово отдавалось пульсом в голове. — Ты понимаешь, что мы для него — приманка? Что он не нападает не потому, что не может. Потому что не хочет. Ему выгодно, чтобы мы тут сидели, светились на всю Эфировую сеть, как новогодняя гирлянда. Чтобы он пришёл.

Он не произнёс имени. Не хотел, чтобы оно прозвучало между ними, как заклинание.

Юлия не отвела взгляд от экрана.

— Понимаю.

— И что ты с этим делаешь? — спросил он. Не как подчинённый. Как человек, который тоже имел право знать, на какой петле висит.

— Живу, — спокойно ответила она. — Чиню крыши. Проверяю посты. Учу детей не взрывать теплицу. И жду. Как и он. Посмотрим, чьё терпение быстрее лопнет.

— А если лопнет не его? — Витя почувствовал, как по спине пробежал холодок. Не от её слов — от того, насколько спокойно она их произнесла.

— Тогда мы умрём. Все, — так же спокойно сказала Юлия.

Он открыл глаза, посмотрел на неё.

— Оптимистично.

— Реалистично.

Она повернулась к нему:

— Ты бы отдохнул. У тебя глаза цвета варёной свёклы. Ещё чуть‑чуть — и будешь светиться, как Еленина краска.

Он усмехнулся, правда с усилием.

— Успею. Когда всё начнётся — отдохну в могиле.

— Не шути так, — Юлия нахмурилась. Это было не приказ, скорее просьба.

— А как мне ещё шутить? — Витя развёл руками. — Плакать? Не моё.

Она чуть улыбнулась краем губ.

— Твоё — сидеть и смотреть в небеса. Так и сиди. Только живым, ладно?

Он кивнул. Она ушла. Витя снова повернулся к экрану, к ровной линии тишины. Тишина смотрела на него в ответ. Как хищник из темноты.

Максим сидел у воды, как статуя, которую забыли убрать после какого‑то древнего ритуала.

Глаза закрыты. Ладони — над поверхностью Источника, так близко, что между кожей и водой тонкой плёнкой дрожал пар, но не касаясь. Лицо неподвижно. Только редкие морщины у глаз выдавали напряжение.

Юлия остановилась в двух шагах, не решаясь нарушить эту тишину. Источник шептал. Максим слушал. Она… мешала бы.

— Триста лет назад он горел так ярко, что можно было читать по ночам, — сказал он вдруг, не открывая глаз. Голос был хриплым, но ровным. — Мои предки говорили, что в детстве купались в его свете. А потом сидели у костра и спорили, кто первым увидел отражение звёзд у него в глубине. Теперь…

Он слегка сдвинул ладонь — пар трепетнул.

— Теперь еле теплится. Как свеча на ветру.

Юлия подошла ближе. Вода и правда светилась тускло. Как человек после тяжёлой болезни: живой, но ещё не воскресший.

— Он восстановится? — спросила она.

Максим открыл глаза. В них не было привычной суровой уверенности. Только усталость и то же, что было в Источнике: упрямая, но хрупкая жизнь.

— Восстановится, если мы дадим ему время, — он поднялся на ноги, суставы хрустнули. — А времени у нас нет.

— Ты тоже чувствуешь? — Юлия стояла так, что отражение Источника ложилось ей на лицо, делая её черты чуть нереальными. Как у тех, кого она видела в видениях Ковчега.

— Я чувствую тишину, — Максим посмотрел на воду, потом вверх, туда, где через снежную завесу не было видно ни солнца, ни неба. — Самую страшную из всех. Тишину перед тем, как мир рухнет.

— Ивейн? — спросила она.

— Ивейн — бухгалтер, — Максим презрительно скривил губы. — Он считает, просчитывает, ждёт, пока цифры сойдутся. Нет. Другое. Древнее. То, что спало под этим миром слишком долго и теперь переворачивается на другой бок.

Она не стала играть в угадайку.

— Алеф.

— Да, — Максим кивнул. — Он нашёл то, что искал. Или то, что искало его. Скоро мы узнаем, что именно.

Юлия сжала пальцы в кулаки.

— Что нам делать?

Он обернулся к ней, всматриваясь так, словно пытался увидеть не лицо, а то, что за ним.

— То же, что и всегда, — тихо сказал он. — Жить. Готовиться. И надеяться, что этого хватит. Ты готова?

— К чему? — спросила она, хотя ответ знала. В костях. В той части себя, которую Ковчег называл «протоколом».

— К тому, что придётся выбирать, — Максим не отводил взгляда. — Не между жизнью и смертью. Между тем, кого ты любишь, и тем, кого должна спасти.

Слова упали между ними, как камни.

— Ты о Льве? — голос Юлии дрогнул совсем чуть‑чуть. Кто не знает — не заметит. Максим знал.

— Я о тебе, — спокойно ответил он. — Он — твоё сердце. Ты — его. Но у тебя есть ещё и вот это.

Он кивнул на воду.

— Долг перед теми, кто идёт за тобой. Перед Семёном. Перед Еленой. Перед теми, кого ты ещё не знаешь, но кто уже чувствует тебя в своих снах. Рано или поздно это столкнётся. И тогда посмотрим, кто ты на самом деле — командир или женщина.

Юлия усмехнулась безрадостно.

— Нельзя быть и тем, и другим?

— Можно, — сказал Максим. — Но это больно. Очень больно. Я видел таких. Немногие выживают.

Она хотела ответить, что выживание — не главная цель. Что ей важно не просто не умереть, а не предать. Но язык не повернулся. И так всё было слишком честно.

В теплице было жарко, как в бане, несмотря на февраль за стенками.

Стёкла запотели изнутри, стёкшая по ним вода собиралась в тяжелые капли и срывалась вниз, падала на влажную землю с мягким, удивительно громким для такой мелочи звуком. Земля пахла кислым перегноем, мокрым корнем, надеждой на урожай. Рядом с этим запахом любой пафос казался лишним.

— Семён, не перегрей, — Света склонилась над маленькой грядкой, где, вопреки всем законам климата, пробивалась зелёная россыпь капустных листьев. — Капуста не любит жару. В отличие от тебя.

— Я знаю, — Семён стоял по щиколотку в грязи, держа в ладонях пузатый жестяной ковш. Вода в нём дымлась лёгким паром. — Я осторожно.

— Знаю я твоё «осторожно», — Света фыркнула, но улыбнулась. — В прошлый раз ты чуть теплицу не спалил. Ещё немного — и у нас был бы первый в истории мира салат‑фламбе.

Он виновато опустил глаза.

— Я исправлюсь.

Она выпрямилась, вытерла грязные пальцы о штаны, посмотрела на него. Настоящим, не «воспитательским» взглядом.

Он всё ещё вздрагивал от резких звуков. Всё ещё иногда просыпался по ночам от того, что во сне по комнате ползли ледяные языки, обжигая воздух. Но когда держал в руках воду — не замораживал её до хруста, не кипятил до пузырей. Держал баланс. Как взрослый.

— Ты молодец, — сказала Света и сама удивилась, что голос прозвучал мягко. — Держишься.

— А что мне ещё делать? — он пожал плечами, неуклюже, как будто плечи эти недавно выросли и ещё не привыкли к собственному размеру. — Бежать некуда. Здесь дом.

— Дом — это громко сказано, — она хотела сказать это с иронией, но вышло устало. Под ногтями — земля, в волосах — пахнет дымом, над головой — плёнка, которую ветер каждый раз пытается сорвать. Какой это, к чёрту, дом.

Семён поставил ковш, вытер ладони о штаны, поднял взгляд.

— А где ещё, если не здесь? — спросил он просто. — У меня никогда не было дома. Родители умерли, когда я был маленький. Потом интернаты. Там дом — это шкаф, который завтра могут забрать. Потом лес. Там дом — это где не замёрз и не съели. А здесь…

Он огляделся.

На верёвке над грядкой висели выстиранные носки. В углу — ящик с семенами, на котором кто‑то нарисовал смешного кривого кота. На столике — кружка Светы, в которой отстоявшийся чай превратился в студенистый кисель.

— Здесь меня не боятся, — тихо сказал он. — Здесь я нужен. Это и есть дом.

Света почувствовала, как в горле что‑то ущемилось.

— Ты прав, — сказал она, протягивая руку и растрепав его волосы. Они были тёплые, чуть пахли дымом. — Это дом.

Частокол скрипел, как старый корабль, застрявший в снегу.

Артём стоял, прислонившись спиной к грубо обтёсанному бревну, и слушал. Это выглядело как ничего‑не‑делание: руки в карманах, плечи расслаблены, взгляд уткнулся куда‑то в белую кашу между ёлок. Но внутри он был натянут, как струна.

Звуки мира проходили через него, как через фильтр. Шорох снега на ветках. Потрескивание льда где‑то на склоне. Далёкий, ленивый стрёкот дятла. Хруст веточки под лапой — лиса. Дальше, левее — лёгкий взмах крыльев, «ух» в два тона — сова. Всё это — нормально. Фоновый шум.

То, что было неправильно, — тишина между.

Слишком много мест, где ничего не звучало. Там должны были быть мыши, зайцы, синицы. А там — пустота. Как прогрызенная дырка в ткани леса.

— Что слышно? — тихий голос прозвучал сбоку, даже не заставив его вздрогнуть.

Лика появилась так, как всегда: вдруг. Как будто вырезалась из воздуха и вставилась в картинку. Тёмные глаза, спрятанные под капюшоном, тонкие пальцы, сжимающие край шали.

— Лиса мышкует, — механически ответил Артём. — В двух километрах, за тем оврагом. Сова ухает. И…

Он нахмурился.

— Тишина. Слишком тихо. Звери ушли.

— Почуяли что‑то? — уточнила Лика. Она не спрашивала ради вежливости. Она чувствовала то же самое, только с другой стороны.

— Или кого‑то, — Артём повёл плечом, отгоняя липкий холод. — Может, просто зима. А может…

— Не договаривай, — мягко перебила Лика.

Он посмотрел на неё. Она и правда уже знала. Ей можно было не объяснять, как выглядит страх, впитавшийся в почву.

— Всё равно знаешь, — буркнул он. — Ты всегда знаешь.

Лика на секунду прикрыла глаза.

— Я чувствую страх, — сказала она. — Твой. Свой. Общий. Он растёт. Как снег. Медленно, но неумолимо.

— И что нам делать? — спросил Артём, хотя ответ был тот же, что и всегда.

— Жить, — сказала она. — Пока можно. Пока тихо.

Он усмехнулся.

— Ну, жить мы умеем. Умирать тоже. С этим проблем нет.

Она не улыбнулась. Просто осталась рядом, молча, слушая вместе с ним. Их страхи переплетались, как корни. Это было и страшно, и почему‑то чуть менее одиноко.

Вечером снег перестал на миг. Как будто кто‑то наверху передумал.

Юлия сидела у воды, под навесом из брёвен и старой брезентовой палатки, натянутой между скалами. Источник светился ровнее, чем утром. Пламя маленького костерка рядом повторяло его ритм, будто подстраивалось.

Она поджала ноги, обхватила их руками, смотрела, как пар поднимается от поверхности воды, поднимается и тает, не успев коснуться потолка.

Шаги она услышала раньше, чем увидела силуэт. Не уши — кожа на затылке, привыкшая к тому, как он ходит. Чуть тяжёлее, чем раньше. Мягко, но с этим предательским «тук», которое выдаёт трость.

Лев опустился на лавку рядом. Медленно, аккуратно, так, словно садился не на дерево, а на мину.

— Ты должна была отдыхать, — сказал он, глядя вперёд.

— Должна, — согласилась она. — Но не могу.

Она повернула голову. Его лицо было бледным, под глазами — синяки, подбородок порос щетиной, которую он то ли забыл сбрить, то ли не счёл нужным. Но глаза… глаза были всё те же. Тёплые и упрямые.

— Когда ты здесь, я спокойнее, — добавила она.

Он усмехнулся уголком рта.

— Я не железный, знаешь ли.

— Знаю, — Юлия сдвинулась, чтобы ему было удобнее. — Потому и сижу рядом. Чтобы, если упадёшь — подстраховать.

— А если я упаду туда, — Лев кивнул на воду, — откуда не вытащить?

— Вытащу, — она сказала это просто, без пафоса. — Я упрямая.

Он посмотрел на неё. В этом взгляде было всё — благодарность, страх, нежность, злость на самого себя.

— Ты командир, — тихо сказал он.

— Это не мешает, — отозвалась она. — Упрямство не в звании, оно в голове.

Он рассмеялся, настоящим, хриплым смехом, который закончился кашлем.

— Спасибо, — выдохнул он, когда смог.

— Не за что, — она посмотрела на своё отражение в воде: две тени, сидящие рядом. — Я здесь не ради благодарности. Я здесь потому, что без тебя… нет смысла.

Он чуть напрягся.

— Это страшно звучит, — сказал Лев.

— Правда всегда страшно звучит, — Юлия пожала плечами. — Особенно если это правда о любви.

Он ничего не ответил. Ему и не нужно было. Они сидели, глядя на воду, на отражения снега, падающего за пределами навеса. Источник мерцал чуть ярче, как будто слышал их разговор и улыбался по‑своему.

Ночью потолок в её отсеке казался ближе, чем обычно.

Юлия лежала на узкой койке, укрытая одеялом, которое держало запах дыма, лекарств и чего‑то ещё — еле уловимого, но знакомого. Пустая койка напротив — там, где Лев иногда засыпал после ночных дежурств — зияла пустотой. Даже тень от неё была другой.

Сон не приходил.

«Максим прав, — думала она, уставившись в темноту. — Рано или поздно мне придётся выбирать.»

Мысли не выстраивались в ровный ряд. Они приходили рывками, кусками, налезали друг на друга.

Между ним и ними. Между его рука в моей и десятки рук, которые тянутся ко мне в темноте, спрашивая: «Ты же нас вытащишь, да? Ты же сможешь?»

Между тем, как его плечо чувствуется под ладонью, когда он опирается, и тем, как вибрирует Источник, когда я к нему прикасаюсь. Между «остаться» и «идти».

«Я не знаю, какой выбор сделаю, — честно признавалась себе та часть Юлии, в которой ещё оставалась бухгалтер, по ночам перепроверявшая цифры. — И боюсь, что этот выбор сломает меня.»

Лев сказал это слово так просто — «люблю». Без театра, без красивых поз. Как факт: снег идёт, рана болит, я тебя люблю.

Она промолчала. Не потому что не хотела. Потому что не знала, имеет ли она право. Командиры имеют право на ошибку? На слабость? На то, чтобы любить кого‑то больше, чем всех остальных?

«Если я признаю, что люблю его, — мысли вязли, как ноги в февральской каше. — Я признаю, что могу его потерять. А если я его потеряю…»

Грудь сжало так, что стало трудно дышать.

«…я не смогу командовать. Не смогу защищать остальных. Не смогу быть той, кем меня сделал Ковчег, Источник, Глеб, «Взор», все их смерти. Я развалюсь. А если я развалюсь…»

Перед внутренним взором встали лица. Семён, поджимающий губы, когда у него дрожали руки над водой. Витя, с вечной шуткой на краю губ и вечной болью за глазами. Лика, которая научилась улыбаться, но всё ещё иногда смотрела в стены, как будто за ними кто‑то плачет. Елена, хмыкающая, когда краска не ложится. Максим, молчаливо держащий на себе груз предков.

«…они увидят не лидера, — закончила мысль другая, более жестокая её часть. — А женщину, которая не справилась. Которая поставила своё «хочу» выше их «надо».»

Она сжала зубы.

«Я не имею права рассыпаться. Значит, не имею права любить.»

Смешно, конечно. Как будто любовь — это режим, который можно выключить, как лампу. Как будто можно сказать себе: всё, хватит, больше не смотреть, как он улыбается, когда забывает, что у него трость. Больше не чувствовать, как плечо становится твоим якорем, когда внутри всё плывёт.

«Но как запретить себе то, что уже есть? — устало подумала она. — Как запретить себе дышать?»

Где‑то в глубине ущелья хрустнул снег — ночной дозор сменился. Источник отозвался коротким, уверенным толчком. Юлия закрыла глаза.

Сон пришёл под утро, тяжёлый, без сновидений.

Утро снова встретило их снегом.

Елена стояла на своих шатких ступенях и выводила последние мазки. Пальцы онемели, кисть приходилось сжимать посильнее, чтобы не выронила. Лишняя линия — и Максим будет смотреть не строго, а как‑то перекошенно. Нельзя.

— Держи, — Семён протянул ей кружку. От неё шёл пар. — Чай. Со вчерашнего.

— Со вчерашнего уже почти настойка, — буркнула Елена, но взяла. Горячее — в любом виде — было подарком.

Там, где краска легла толще, под её ладонью вспыхнул мягкий свет. Максим на стене поднял посох чуть выше.

Витя, зевая, спустился с наблюдательной площадки, где провёл ночь. Мигрень отступила на полшага, но оставила тяжёлый след. Он махнул Артёму, который его сменял, и тот поднялся наверх, уже вслушиваясь.

Лика шла к теплице, прижимая к груди корзинку с какими‑то семенами. На её щеках лежали розовые пятна от холода, в глазах — тянущийся, осторожный свет. Она чувствовала, что сегодня никто не умрёт. Уже неплохо.

Максим стоял у Источника, руки за спиной, взгляд — в воду. На его лице был тот редкий тип спокойствия, который бывает у людей, окончательно примирившихся с тем, что их жизнь теперь — служба. И что это — не приговор, а выбор.

Лев вышел из лазарета, опираясь на трость. Сделал три шага. Потом ещё два. Остановился, перевёл дух. Снег лип к его ботинкам, трость оставляла неровные дырки в насте. Он поднял голову — привычка солдата: всегда знать, откуда придёт пуля.

Юлия вышла из своего отсека почти одновременно.

На ней был тот же вытертый свитер, ремень, штаны, испачканные где‑то на теплице. Волосы собраны, лицо ещё немного помятое от сна, но взгляд уже ясный. Она провела глазами по ущелью — по людям, по домам, по дымку над кострами, по фреске, где Максим смотрел со стены. По Источнику.

Её взгляд встретился со взглядом Льва.

Он кивнул. Небольшое движение головы, но в нём было: «Я здесь. Я стою. Ещё могу.»

Она кивнула в ответ. «Вижу. Считаю.»

Ущелье жило своей жизнью.

Кто‑то чинил крыши, ругаясь на кривые гвозди. Кто‑то варил на костре нечто, пахнувшее сушёной рыбой и луком. Кто‑то учил детей не запихивать пальцы в артефакт, который в прошлый раз чуть не вывернул всем мозги. Смех, ругань, шёпот, стук, хруст — всё это складывалось в странную, но узнаваемую музыку нового дома.

А на скалистом уступе, высоко над этой суетой, сидел Источник. Он тихо, ровно светил в наступающую ночь, подмигивая то одному окну, то другому. Он не знал, сколько ему осталось. Не знал, что за силы сгущаются над горизонтом, какие решения придётся принимать тем, кто греет руки в его свете.

Он знал одно: пока он горит — есть надежда.

ГЛАВА 2: «НОВЫЕ ЛИЦА»

Сигнал тревоги в ущелье теперь звучал не сиреной, а чужим сердцем.

Артём услышал его первым — не ушами, а тем местом под грудиной, где с годами поселился постоянный, чуть раздражающий зуд опасности. Он стоял на помосте у частокола, щурился в снежную пелену и ловил звуки.

Снег глушил многое, но не всё. Человеческий шаг отличается от звериного. У зверя — рваный ритм, пружина. У человека — тяжесть и усталость.

Он откинул капюшон, подставив уши морозу, и закрыл глаза, чтобы не мешали лишние картинки.

Шаг… пауза… шаг. Скрип. Тяжёлое дыхание. Второй — легче. Скользящий, нерешительный, как у подростка, который ещё не привык к собственным ногам. Ветки цепляются за ткань, откидываются назад с сухим щелчком. Один раз — глухой стук: кто‑то споткнулся о корень.

— Двое, — тихо сказал Артём.

Рядом уже стояла Лика, он чувствовал её присутствие так же отчётливо, как звук собственного голоса. Она появилась бесшумно, как всегда, с запахом снега и трав, которые Света сушила у неё в комнате.

— Идут медленно, — продолжил он. — Спотыкаются. Не крадутся — значит, не враги. Или очень хитрые враги.

Лика закрыла глаза, как он, но слушала не лес.

— Страх, — прошептала она. — Сильный. Дерущий горло. Но не злой. Испуганный страх. Как у зверя в капкане, который ещё не понял, что его будут вытаскивать, а не добивать.

Артём выдохнул белый пар.

— Поднимай тревогу, — сказал он. — Без паники.

Тревога в «Фениксе» была короткой цепочкой: Лика — Витя — Максим — Юлия. Крики, гонящие людей по бетонным коридорам, здесь заменяли шаги, взгляды и тихие слова.

Через несколько минут у входа в ущелье уже стояла группа.

Частокол выглядел сейчас вполне серьёзно: толстые, обледеневшие брёвна, вбитые в камень, прорези для стрел и пси-ударов, самодельные амбразуры. Перед ним — утоптанная площадка, на которой снег не задерживался: слишком много ног, слишком много решений принималось здесь за последние месяцы.

Юлия стояла впереди.

Она держала руки в карманах куртки, но пальцы под тканью были напряжены. Плечи — ровные. Вскидывать щиты она научилась уже на уровне рефлекса, без лишних движений. Волосы выбились из‑под шапки, прилипли к вискам. Глаза — спокойные. Пока.

Чуть позади, слева, опираясь на трость, стоял Лев. На боку — оружие, титановая винтовка, которую он теперь поднимал чуть медленнее, чем хотел бы. Каждое движение отдавалось в шраме в боку, но он стоял так, чтобы между Юлией и лесом был он. Это не обсуждалось.

Максим — в тени, как всегда. Чуть поодаль, прислонившись к камню, с руками, спрятанными в рукавах, он выглядел так, будто просто решил полюбоваться пейзажем. Только глаза выдавали напряжение: они были узкими, как щели, в которых отражались каждая ветка, каждый шорох.

Сзади сгрудились остальные. Света вытирала руки о фартук, испачканный землёй. Семён прижимал к груди жестяную кружку, забыв, что в ней ещё есть вода. Елена прищурилась, наклонив голову, будто рассматривая будущий сюжет. Витя сжал переносицу, пытаясь приглушить пульс в висках, но от входа не уходил.

Снег падал. Лес молчал.

И тогда они вышли.

Сначала — мужчина.

Высокий. Жилистый. Не из тех, которых называют «богатырями», но из тех, кто умеет целый день таскать мешки, а потом ещё посмеяться. Лицо обветренное, с резкими складками у рта. Щетина. Глаза — серые, внимательные, бегло, без суеты оценивающие частокол, людей, скалу. На плечах — рюкзак, набитый так, что казалось, его должно было переломить пополам. Из открытого клапана торчал конец железной трубы, рулон верёвки, что‑то, похожее на нивелир.

Рядом с ним — девочка.

Подросток. Непонятного возраста — то ли четырнадцать, то ли уже семнадцать, просто очень худощавая. Куртка висит, как на вешалке. Капюшон надвинут так, что из‑под него видно только часть лица: нос, губы, чуть выступающий подбородок. Глаза — слишком большие для этого лица, темнее, чем нужно, сейчас расширены до предела. Руки спрятаны в рукава. Плечи подняты, как у человека, который ждёт удара.

Они остановились в нескольких шагах от ворот.

Мужчина поднял голову, посмотрел на балку над входом.

— Неплохо, — первым делом сказал он. Голос — низкий, без заискивания, с лёгкой хрипотцой. — Но балка слева прогнётся при первом же ударе. Я бы на вашем месте её заменил.

Лев прищурился.

— Ты кто такой? — спросил он, не поднимая винтовку, но и не убирая руку с ремня.

Мужчина перевёл взгляд на него. Скользнул по трости, задержался на оружии, поднялся к лицу.

— Илья, — просто ответил он. — Инженер. Строил мосты, дороги, укрепления. Думал, что так и проживу, считая бетон и арматуру. Потом проснулся дар — и пришли те, кто решил, что я теперь не человек, а ресурс. Жена умерла. Город сгорел. Мосты не нужны.

Он пожал плечами, как будто всё это было давно и не с ним.

— Теперь, видимо, буду строить здесь. Если примете. Я не герой, не воин, не пророк. Я просто устал бегать. Если у вас тут есть горячий суп и работа без дурацких лозунгов — я остаюсь.

Он говорил без вызова. Как человек, который уже слишком многое потерял, чтобы играть в вежливость.

Юлия сделала полшага вперёд.

— Суп есть, лозунгов нет, — сказала она. — Работы — выше крыши. Но мы не принимаем всех подряд. Сначала — карантин, разговор, проверка.

— Естественно, — кивнул Илья. — Я не обижусь, если вы не поверите первому встречному с рюкзаком.

Он чуть повернул голову.

Девочка не двигалась. Стояла, как вкопанная, у самого края тропы, где снег уже начинал наползать на её ботинки. Капюшон закрывал половину лица, но по тому, как дрожали рукава, Юлия понимала — она трясётся. Не от холода.

Юлия почувствовала, как внутри, где‑то под рёбрами, что‑то шевельнулось — смесь узнавания и осторожности. Слишком много раз уже ей попадались такие «тихие». В каждом из них могло быть спрятано что угодно — от гениального дарования до нестабильной бомбы.

Она медленно пошла к девочке. Не как к пленных — как к зверьку, который сам пришёл в свет, но ещё не решил, не лучше ли снова нырнуть в темноту.

— Привет, — сказала Юлия, остановившись на расстоянии вытянутой руки. — Я Юля.

Девочка чуть сжалась. Глаза на секунду метнулись наверх — быстрый, испуганный взгляд. В этих глазах было много всего: усталость, недоверие, привычка ждать удара, и тот самый страх, о котором говорила Лика, — липкий, густой, застревающий в горле.

— Можно… — прошептала она. Голос — хриплый, как у человека, который много плакал, а потом долго молчал. — Можно я просто посижу в углу? Я никому не сделаю плохо, обещаю. Я… я научусь не делать плохо.

Она даже не представилась. Сразу — оправдание.

И в этот момент мир дёрнулся.

Это было не похоже на обычный пси‑всплеск. Не удар, не волна, не давление. Скорее — внезапный, обжигающий сквозняк, который пронёсся по ущелью, задул все костры разом, ударил в грудь, в сердце, в те места, где у каждого прячутся его самые мерзкие, липкие страхи.

Лев на долю секунды увидел перед собой не частокол, а коридор бункера «Гранит», заваленный телами. И свой ботинок — на груди Глеба. И кровь под ним. И мысль: «Это ты его убил».

У Юлии в животе расползлась холодная пустота — не та, что от Эфира, а другая, человеческая: она стояла в клетке Алефа, а за решёткой — кошка, лежащая, как мясо, с пустыми глазами. Руки сами дёрнулись к запястьям, где когда‑то были золотые браслеты.

Илья судорожно вдохнул, схватившись за грудь — на миг почувствовав, как холодная ладонь ложится ему на плечо, и голос жены говорит: «Ты мог. Ты должен был. Ты не успел». Его колени подкосились.

Света, где‑то сзади, вскрикнула.

Всё это длилось одну секунду. Может, две. Потом волна ушла, оставив после себя вязкую тишину и тяжёлое, синхронное дыхание нескольких человек.

Девочка стояла, вжав голову в плечи так сильно, словно пыталась спрятаться в собственном позвоночнике. Руки дрожали. По щеке катились слёзы.

— Простите… — выдохнула она. — Простите, я… я не хотела… Это само… Я… я сейчас уйду… я уйду, правда…

Она уже начала пятиться — не назад, а в сторону, к лесу. Куда угодно, только бы подальше от этих людей, на которых она только что вывалила своё внутреннее болото.

Юлия вдохнула. Страх ещё сидел в горле, как рыбья кость. Хотелось сделать шаг назад. Хотелось выставить щит. Хотелось сказать: «Стоп, хватит, у нас и так свои больные с головой».

Она протянула руку.

И взяла девочку за запястье.

Кожа была ледяной.

— Нет, — сказала Юлия. Голос чуть дрожал, но она не позволила ему сорваться. — Останься.

Девочка дёрнулась.

— Я… я опасна, — выдохнула она, всхлипывая. — Везде, куда я прихожу, всем хуже. Они… они говорили…

— Они — это кто? — спросила Юлия, хотя знала ответ.

— Те… — девочка сглотнула. — Которые приходили с серпами. Говорили, что такие, как я, распространяют заразу. Что я… что лучше бы меня не было.

Лика стояла чуть позади, бледная, но спокойная. Юлия чувствовала, как от неё идёт мягкая, тёплая волна — противоядие.

— Они ошибались, — Юлия сжала пальцы крепче. — Это просто дар. Кривой, неконтролируемый, страшный. Но дар. Мы научим тебя им управлять.

Она говорила «мы» и чувствовала, как за её спиной выстраивается не только частокол, но и люди. Максим, непроницаемый, со сжатой челюстью. Лев, всё ещё чуть дрожащий от недавнего всплеска, но не отводящий ствол винтовки. Света, вытирающая глаза ладонью. Семён, который всё ещё смотрел на девочку глазами того самого мальчишки, который когда‑то тоже думал, что он — монстр.

Максим молчал. Но когда Юлия бросила на него быстрый взгляд, увидела маленькое, почти незаметное движение: он кивнул. Согласие. И предупреждение.

Вечером у костра всегда пахло одинаково: дымом, кашей, которой всё равно не хватало соли, и усталостью.

Новых посадили ближе к огню. Так полагалось — те, кто пришёл с холода, должны были согреться первыми. Илья сидел, сняв рюкзак, вытянув ноги к жару. Грубые шерстяные носки были протёрты на пятках. На щеке — след от ремня, которым он, видимо, перетягивал свой баул, чтобы не свалился. Он пил суп маленькими глотками, словно боялся, что горячее внутри окажется слишком большим контрастом с тем, что давно остыло.

Девочка — Кира, как выяснилось — сидела чуть сзади, ближе к камню. Охватывала колени руками, стараясь сделать себя как можно меньше. На огонь почти не смотрела.

— Значит, Кира, — Витя поднял голову от чашки, стискивая пальцами ложку. Голову ещё ломило от недавнего всплеска, но любопытство, как всегда, победило. — Дар у тебя интересный.

Кира вздрогнула.

— Простите… — автоматически выдохнула она.

— Да не извиняйся, — Витя махнул рукой. — Я к тому, что когда ты испугалась, у меня чуть голова не лопнула. В прямом смысле. Такое ощущение, будто мне в череп сунули сирену и включили на максимум.

Она побледнела ещё сильнее.

— Я… я не хотела…

— Знаю, — Витя улыбнулся — так, как умел: чуть криво, с усталой иронией. — И поэтому это круто.

Она моргнула.

— Круто? — недоверие в голосе было почти физическим.

— Ага, — кивнул он. — Представь себе: приходит враг. Такой весь важный, в блестящих доспехах, с артефактами. А ты бац — и показываешь ему его самое страшное. И он бежит, поджав хвост, быстрее, чем успел сказать «я вас всех казню». Полезно же.

— Я не хочу никого пугать, — тихо сказала Кира, опуская взгляд.

— А придётся, — вмешался Витя, не успев вовремя включить фильтр. — Здесь война, детка. Хочешь не хочешь, а пугать придётся.

Света, сидевшая рядом, немедленно двинула ему кулаком в плечо.

— Ай! — Витя поморщился. — За что?

— За язык, — отрезала она. Повернулась к Кире, смягчив голос: — Не слушай его. Он вечно ляпнет, а потом три дня извиняется. Ты главное — не бойся себя. Страх — это нормально. Главное, чтобы он тобой не управлял.

— А он управляет, — Кира сжала пальцы так, что костяшки побелели. — Всегда. Как только я… чувствую, что что‑то не так, оно само. Я даже не успеваю подумать.

Света вздохнула.

— Значит, будем учиться, — сказала она. — У нас тут с этим… насыщенная учебная программа. Уж поверь.

Лика села рядом с Кирой молча. Просто опустилась на корточки, подтянула ноги, обняла их руками, как Кира. Ничего не сказала. Но от неё исходило то самое тепло, которое Кира почувствовала ещё у ворот: мягкое, не давящее. Как плед, который накинули на плечи, не спросив разрешения, но вовремя.

Кира вдохнула. Стало чуть легче. Страх ворчал где‑то с краю, но не душил.

С другой стороны к костру подсел Семён с миской каши.

— Я тоже сначала боялся, — задумчиво произнёс он, ложкой ковыряя варёную крупу. — Думал, что я монстр. Что если кто‑то подойдёт слишком близко, я ему руки обожгу. Или сердце.

Кира осторожно посмотрела на него.

— А потом? — спросила она.

Он пожал плечами.

— А потом понял, что монстры не боятся, — сказал Семён. — Они наслаждаются. А я — боюсь. До сих пор. Каждый раз, когда беру воду в руки. Каждый раз, когда кто‑то кричит рядом. Значит, я человек. Просто… с особенностями.

Он поднял взгляд и улыбнулся. Неловко, но честно.

— И ты человек. Просто иногда у тебя из головы вылетают чужие страшилки. Мы поможем их поймать. И придушить.

— Ты правда так думаешь? — Кира хотела верить. Голос всё ещё дрожал.

— Правда, — кивнул он. — Я здесь уже полгода. — Он сказал это с такой гордостью, словно речь шла о десятилетиях. — И ни разу не видел, чтобы кого‑то прогнали за дар. Наоборот — все такие: «О, ещё одна странность, давай посмотрим, как её применить». Значит, и тебя не прогонят.

Кира вдохнула поглубже. Кашлянула дымом. Где‑то в груди что‑то сжалось — и чуть отпустило.

Лев не любил, когда у него отбирали инициативу. И не любил, когда кто‑то с первого дня начинал указывать, где и что у него сделано не так.

Илья делал именно это.

— Вот тут колья поставлены на глаз, — сказал он, ткнув пальцем в нижний ряд частокола. — Не по уровню. Видишь? На первый взгляд — ровно. А весной земля подмоет, и вот этот наклон пойдёт внутрь. И кто у нас провалится? Ваш часовой.

Лев скрипнул зубами.

— Мы после битвы еле очухались, — сухо ответил он. — Не до уровней было.

— Понимаю, — кивнул Илья. — Поэтому вы ещё живы. Потому что вообще что‑то построили. А теперь я здесь. Будем чинить.

Они шли вдоль стены. Илья останавливался каждые десять шагов, наклонялся, щупал снег, камень, дерево. Пальцы у него были тонкие, с мозолями от инструментов, а не оружия.

— Здесь балка треснет при первом же ударе, — констатировал он, постукивая ногтем по древесине. Тот откликнулся глухо, чуть пусто. — Здесь вы забыли про дренаж — весной всё поплывёт, и ваш частокол превратится в изгородь для коз.

— Мы коз пока не заводили, — мрачно заметил Лев.

— Тем более, — Илья усмехнулся. — Значит, будете держать оборону в болоте. Не лучший вариант.

Они помолчали.

— Ты правда инженер? — Лев не выдержал.

— Был, — Илья чуть пожал плечами. — В прошлой жизни. До того, как человеку с даром перестали верить чертежи. До того, как жена умерла. До того, как мир сошёл с ума.

Снег скрипел под ногами. Где‑то вдалеке захохотал кто‑то из «Пыли». Источник гудел фоном. Между двумя мужчинами повисла тяжёлая пауза.

— Прости, — сказал Лев. Он не любил это слово, но иногда других не было.

— Не за что, — Илья остановился, опёрся рукой о столб. На секунду в его глазах мелькнуло что‑то острое, как стекло. — Ты не виноват. Никто здесь не виноват. Просто мир такой. Хреновый мир.

Он провёл ладонью по шершавому дереву.

— Но мы можем сделать его чуть лучше, — добавил. — Хотя бы здесь. Хотя бы так, чтобы вот эта балка не рухнула тебе на голову в разгар боя.

Лев кивнул. Это был язык, который он понимал.

— Как она погибла? — спросил он после паузы. Не из праздного любопытства. Из того самого места, где рождалось понимание.

Илья долго молчал. Смотрел куда‑то в белую даль, где лес казался рисунком, а не реальностью.

— Пришли охотники, — наконец сказал он. Голос стал глухим. — Серп. В масках, в одинаковых куртках. Как из ксерокса. Она даже не поняла, что происходит. У неё был слабый дар — чувствовать настроение растений. Мы смеялись. Называли это «зелёным пальцем». Она любила свои цветы. Всегда знала, когда их надо полить, когда пересадить.

Он усмехнулся, но в усмешке не было веселья.

— Они не спрашивали. Не проверяли. Просто выстрелили. В голову. На моих глазах. Я даже не успел двинуться. Дар, инженер, все мои мосты — ничего не помогло.

Он перевёл взгляд на столб. Сжал пальцы так, что костяшки побелели.

— С тех пор, — тихо продолжил Илья, — я вижу слабые места. Во всём. В стенах, в людях, в судьбах. Везде. У меня мозг сам выстраивает схемы, где именно что треснет при первом ударе. И всё время думаю: если бы тогда увидел слабое место в их защите, в их планах… может, успел бы.

Лев долго смотрел на него.

— Ты не виноват, — сказал он.

— Знаю, — Илья пожал плечами. — Мозг понимает. Сердцу — всё равно.

Лев вздохнул.

— Добро пожаловать в клуб, — не без горькой иронии добавил он.

Ночью тишина у Источника была другой, чем днём.

Днём она наполнена звуками: шаги, голоса, стук молотков, детский смех, ругань. Ночью — только гул воды, сдержанный, ровный, и редкое потрескивание дров в отдалённом костре. Лес вокруг словно слушал, прижимаясь ближе.

Юлия сидела на камне, опустив ладони на колени. Пар от Источника поднимался тонкими, прозрачными нитями, цеплялся за её волосы, за ресницы. Она не медитировала — просто была. Иногда это было единственным, на что оставалось сил.

Шёпот подошёл со стороны. Нет, не шёпот — движение. Максим сел рядом, так же, как утром: аккуратно, сдержанно, будто боялся потревожить саму структуру этого места.

— Ты взяла их, — сказал он без прелюдий. — Обоих.

— А ты бы не взял? — Юлия не смотрела на него, глядя в воду, где отражались две тени вместо одной.

— Взял бы, — признал Максим. — У меня в крови — запирать двери, а не закрывать их перед носом тем, кому негде ночевать.

Он на секунду усмехнулся уголком рта.

— Но смотрел бы в оба, — добавил. — Особенно на девочку.

— Она опасна? — Юлия повернула голову.

— Опасна, — кивнул он. — Не для нас. Для себя. И для всех вокруг, если её оставить в покое. Если она не научится контролировать свой страх, он съест её изнутри. И, заодно, всех, кто окажется в радиусе.

Юлия вспомнила ту секунду у ворот. Как собственного страха было достаточно, чтобы заставить сердце пропустить удар. Как в глазах Льва мелькнула тень того самого бункера. Как Илья побледнел.

— Лика с ней работает, — сказала она. — И я буду.

— Это поможет, — Максим кивнул. — Но не решит. Управление — это техника. Ей нужно больше. Ей нужно понять, что она не одна. Что её страх — не приговор, а часть. Это дольше.

— У нас есть время? — Юлия задала вопрос, который задавала себе каждую ночь.

Максим посмотрел на воду. Источник светился тускло, но ровно.

— Не знаю, — честно сказал он. — Источник молчит. Эфир тих. Но я чувствую… приближение.

Слово повисло в воздухе, как капля, которая вот‑вот сорвётся.

— Не Алефа, — продолжил он. — Не Ивейна. Что‑то другое. То, что было до них. То, о чём в Ковчеге говорили шёпотом. То, ради чего вообще придумали всю эту систему с «семенами», Хранителями и Источниками.

Юлия усмехнулась, но в усмешке было мало юмора.

— Ты пугаешь меня, — сказала она.

— Я сам напуган, — Максим ответил без привычного каменного спокойствия. — Впервые за много лет.

Они замолчали.

Вода дышала. Лес слушал. А где‑то далеко, за пределами того, что могли уловить даже самые чувствительные уши и ауры, мир шевелился. Как большой зверь, который до сих пор только переворачивался во сне — и вот‑вот откроет глаза.

Кира уснула уже ближе к утру.

Деревянная полка, которую ей выделили в одном из новых домов, казалась слишком жёсткой, одеяло — слишком тяжёлым, чужие голоса за стеной — слишком громкими. Каждый шорох напоминал шаги. Каждый вздох — предсмертный звук.

Она сначала лежала с открытыми глазами, вглядываясь в темноту, будто в ней кто‑то прятался. Потом усталость, накопленная за месяцы бегства, всё‑таки взяла своё.

Сон пришёл — осторожный, как зверь, которому много раз ставили капкан.

Ей приснилась река.

Не та бурная, мутная, которая чуть не унесла её когда‑то в паводок, а другая — широкая, медленная. Вода в ней была не чёрной, не ледяной. Просто вода. Она текла мимо, не пытаясь её схватить за ноги, не тянула вниз. В отражении — не лица преследователей, не окровавленные руки. Облака. Горы, похожие на спящих животных.

Кира стояла на берегу. Песок под ногами был тёплый. Ветер трепал волосы. Сердце стучало ровно.

Рядом с ней стояла женщина.

Не красивая в привычном смысле. Усталая. С тенью под глазами. С пальцами, на которых отпечатались мозоли от оружия и следы от браслетов. Но глаза у неё были такие, какие бывают у тех, кто много раз падал и каждый раз поднимался — глубокие и очень внимательные.

Женщина держала Киру за руку. Не крепко — так, чтобы можно было выдернуться, если очень захотеть. Но хватка была.

Кира не знала, кто это. Юля ли, Титан из её чужих снов — или кто‑то ещё. Но почему‑то рядом с ней было не страшно.

Вода текла. Река жила своей жизнью. Впервые за долгое время Кира не пыталась её остановить. И вода, в ответ, не пыталась утопить её.

Утром, когда Света заглянула к ней с кружкой каши, Кира подняла голову, и в её глазах было всё ещё много страха.

Но между слоями страха тонкой, едва заметной ниточкой тянулось другое чувство.

Надежда.

ГЛАВА 3: «УЧИТЕЛЯ»

Утро пахло морозом и мокрым деревом.

Тренировочная площадка была ничем не примечательным пятном утоптанного снега между двумя скалами. Никаких магических кругов, никаких столбов с кристаллами. Только две лавки, слегка покосившийся навес и несколько мишеней для стрельбы, уже продырявленных до состояния решета.

Кира сидела на одной из лавок, поджав ноги. Пальцы вцепились в край доски так, что костяшки побелели. Тёплый пар от её дыхания поднимался и тут же съедался холодом.

Напротив — Юлия.

Она сняла перчатки, положила их рядом. Кожа на запястьях была чуть светлее, там, где когда‑то сидели золотые браслеты. Шрамов почти не осталось — но память о них жила. Юлия протянула руки.

— Держи, — сказала она.

Кира осторожно обхватила её запястья. Кожа под пальцами была тёплой, чуть сухой. Под этой кожей — сила, которая могла обрушить гору. Или удержать её.

— Я боюсь, — честно призналась Кира.

— Отлично, — отозвалась Юлия. — Значит, будем работать по реальной ситуации.

Она закрыла глаза.

Сначала — тишина. Кира уже знала: это не значит, что ничего не происходит. Это значит, что Юлия перестраивает себя изнутри, как музыкант, настраивающий инструмент.

В следующую секунду в Кирины ладони, через кожу, как ток, пошло спокойствие.

Не то пустое, безразличное «ничего», которое она привыкла чувствовать после транквилизаторов в приютах. Другое. Тяжёлое, устойчивое, как камень под ногами. У Юлии внутри было не чистое поле — там тоже жили страхи, сомнения, вина. Но сейчас они лежали тихо, под толстым слоем чего‑то другого. Решимости? Принятия?

Кира вздохнула. Плечи чуть опустились.

— Чувствуешь? — Юлин голос был мягким, но в нём пруга.

— Да, — прошептала Кира. — Это… как сидеть в теплице, когда снаружи ветер.

— Запомни, — сказала Юлия. — Это — базовая нота. Твоя цель — не создавать её. Ты пока не умеешь. Твоя цель — удерживаться в ней, когда вокруг меняется музыка.

Кира кивнула. Пальцы на запястьях дрогнули.

Юлия поменяла внутри настройку.

В Кирины руки медленно, как вода, потекло другое — тревога. Небольшая. Как перед экзаменом, на который ты не успел выучить все билеты. Как перед тем, как открываешь чужое письмо, зная, что там может быть что угодно.

Кира вздрогнула.

— Не убегай, — сказала Юлия. — Чувствуй. Назови.

— Тревожно, — выдохнула Кира. — Как будто… как будто сейчас что‑то случится, и я не знаю, хорошее или плохое.

— Хорошо, — кивнула Юлия. — Дыши. Вдох — через нос, выдох — через рот.

Кира попыталась. Воздух был холодный, резал горло, но при каждом выдохе тревога чуть‑чуть отступала. Не исчезала. Просто становилась не такой громкой.

Юлия усилила.

Страх пришёл без стука.

Не тот, к которому Кира привыкла, — липкий, вязкий, безымянный. Другой. Чужой. В руках вдруг появилось ощущение падения — когда земля уходит из‑под ног, а сверху летит бетонная плита с золотыми глазами. Чьё‑то чужое воспоминание. В груди сжалось. В голове мелькнуло: «Он придёт. Он всегда приходит».

Кира дёрнулась, пальцы шаркнули по коже.

— Не закрывайся, — жёстко, почти командным голосом сказала Юлия. — Пропусти через себя. Чувствуй страх — и не добавляй к нему свой. Он пришёл. Он уйдёт. Ты — река, а не плотина.

«Река, а не плотина», — эхом отозвалось у Киры в голове. Река. Вода. Течение. Она вспомнила сон — ту медленную реку, которая не тянула её вниз.

Она заставила себя вдохнуть ещё раз. И ещё.

Страх не исчез. Он всё ещё сидел под кожей, как лёд. Но она вдруг увидела его… отдельно. Как чёрное пятно в воде. Можно быть рядом с ним. Можно чувствовать, как волна накатывает, поднимает, проходит через грудь — и уходит дальше.

Он пришёл. Он уйдёт.

Слёзы всё равно текли. Кира не пыталась их остановить. Они согревали щеки, смешивались с носом, падали на Юлины руки. Юлия не отдёрнула.

Прошло пять минут. Для Киры — как пять часов.

Юлия мягко отодвинулась, освобождая запястья.

— Всё, — сказала она.

Кира моргнула, вытирая лицо рукавом.

— Я… я сделала это? — в голосе была надежда и недоверие.

— Сделала, — кивнула Юлия. — Ты удержалась. Ты не накрыла нас всех своим страхом. Ты пропустила мой — и не умножила его. Это много.

Кира всхлипнула. Уголки губ дрогнули.

— А теперь, — спокойно добавила Юлия, — повторишь это ещё сто раз. А потом ещё сто.

Кира уставилась на неё, как на сумасшедшую.

— Зачем? — искренне спросила она. — Если у меня получилось… Зачем ещё?

Юлия чуть улыбнулась.

— Затем, — сказала она, — чтобы перестать считать это подвигом. Сейчас для тебя каждый такой раз — «я выжила». Это изматывает. Нам нужен навык. Как дышать. Как ходить. Ты же не гордишься каждым вдохом?

Кира задумалась. Потом покачала головой.

— Вот и здесь будет так же, — сказала Юлия. — В идеале.

Кира вздохнула. Очень глубоко.

— Ладно, — согласилась она. — Ещё сто.

— И ещё сто, — поправила Юлия.

— И ещё сто, — обречённо повторила Кира и вдруг сама усмехнулась. — Вы все тут ненормальные.

— У нас иначе не выжить, — ответила Юлия. — Пауза пять минут. Потом снова.

Дерево стонало под ударами молота, как живое.

Илья стоял по колено в снегу, без шапки — волосы и так были мокрые от пота — и забивал очередной клин в основание новой балки. В руках молоток казался продолжением тела. Движения — быстрые, точные, экономные. Каждый удар приходился туда, куда нужно, без лишней силы.

Рядом, опираясь на трость, стоял Лев.

Он не мог — и ненавидел это «не мог» — работать в том темпе, в каком привык. Нога тянула, каждая попытка сделать лишний шаг отдавалась в пояснице. Он взял на себя то, что мог: смотреть, видеть, командовать.

— Сюда ещё одну распорку, — сказал он, кивая на стык. — Если по нему ударят сверху, нагрузка уйдёт в грунт, а не в стену.

— Согласен, — кивнул Илья, не прерывая движения. — Света, помнишь, что ты говорила про эту породу? Она воду держит плохо. Нужен дренаж.

Света уже стояла рядом, прижимая к груди свой блокнот, исписанный цифрами, стрелочками и пометками вроде «мокро — плохо» и «здесь скользко». Щёки у неё были красные от мороза, на носу — капелька.

— Я тут посмотрела старые записи, — сказала она, разворачивая тетрадь. — Вот эта линия — уровень грунтовых вод весной. Если копать глубже, чем вот тут…

Она ткнула пальцем.

— …то всё потечёт в яму. Значит, дренажное поле надо делать вот здесь. А вот здесь — вообще не ставить тяжёлых опор.

Илья нахмурился, глядя на её схему.

— Ты золото, — серьёзно сказал он. — С твоим даром и моими руками мы тут такое построим, что сами охотники будут ломать себе голову, как это обойти.

— Мы и так ломаем, — буркнул Лев. — Не расслабляйся.

Он попытался сделать шаг вперёд, чтобы показать конкретное место. Нога предательски подогнулась. Трость скользнула. Земля под ним качнулась.

— Сядь, — резко сказал Илья, перехватывая его за локоть. — Сейчас же.

— Я не могу просто сидеть, — прошипел Лев, чувствуя, как стыд поднимается по горлу, как кислота.

— Можешь, — Илья удержал его, почти силой усаживая на принесённый брус. — И должен.

Он опёрся руками о колени, наклонился, чтобы быть на одном уровне с Левом.

— Смотри, — сказал он, тыкая пальцем в балку. — Дерево. Если ты будешь по нему долбить без остановки, оно треснет. Если будешь давать ему отдыхать, оно прослужит дольше. Нога — такая же балка. Ты её уже однажды перетрудил. Хочешь, чтобы в следующий раз она треснула окончательно?

Лев сжал зубы. Пальцы на трости побелели.

— Я привык работать, — глухо сказал он. — А не сидеть и смотреть, как кто‑то другой…

— Тогда давай договоримся, — перебил Илья. — Я строю. Ты командуешь. Ты видишь то, чего не вижу я — где стрелки должны стоять, где лучший сектор обстрела, где люди устали. Я вижу, где треснет балка. Вместе мы — одна конструкция. По отдельности — два инвалида.

Он сказал это спокойно, без оскорбления. Просто факт.

Лев выдохнул. Медленно.

— Договорились, — сказал он.

Илья кивнул и снова взялся за молоток.

Света, отойдя на шаг, смотрела на них обоих — инженера и солдата — и думала, что мир странно переплетает людей. Тот, кто теряет жену, теперь держит стены для других. Тот, кто считал себя только щитом, теперь учится быть мозгом.

Она открыла блокнот и добавила новую строку сбоку, между цифрами: «Слабые места видно не только в дереве».

Вечером возле Источника было тихо. Не торжественно — по‑домашнему.

Максим сидел на гладком камне, как сидел, кажется, уже сотни раз. Спина прямая, руки лежат на коленях ладонями вниз. Глаза полуприкрыты. Если бы кто‑то нарисовал его сейчас на стене, Елена, возможно, снова добавила бы лёгкое сияние.

Рядом — Семён.

Он сидел по-турецки, слегка раскачиваясь. Ладони тоже лежали на коленях. Ему сказали «медитировать», но мозг всё равно выдавал картинки: огурцы в теплице, Лика, смеющаяся над Витей, Лев, пробующий пройти без трости до складов. И где‑то на фоне — всегда — тот момент в Источнике, когда чёрнота слезла с его руки, как старая кожа.

— Максим, — наконец не выдержал он. — Ты долго ещё будешь?

— В смысле? — Максим моргнул, выныривая.

— Ну… — Семён смутился, но всё же выговорил: — Жить.

Максим поднял бровь.

— Оригинальный вопрос, — заметил он. — Особенно для вечера.

— Ты же старый, — объяснил Семён, искренне. — Очень старый.

Максим усмехнулся. Морщины у глаз углубились.

— Очень старый, — согласился он. — По твоим меркам. По своим — просто усталый.

Семён поёрзал.

— А когда ты… ну… — он запнулся, подбирая слово, — умрёшь, что с нами будет?

Вопрос был задан без драматизма. Как «а если весной опять затопит теплицу, что мы посадим». Но в груди у мальчишки явно что‑то сжалось.

Максим посмотрел на воду. В её глубине отражались они двое — размазанные, как в детском рисунке.

— Вы будете жить, — сказал он. — Вы уже умеете. Ты — умеешь.

— Это вы нас научили, — упрямо возразил Семён. — Ты. Юля. И если тебя не будет…

— Если меня не будет, — Максим легко положил ладонь ему на плечо, — вы будете делать то же самое. Только без моего ворчания.

— Я не хочу, чтобы ты умирал, — тихо сказал Семён. В голосе не было истерики. Просто факт.

— Я тоже не хочу, — признал Максим. — Но это не от нас зависит. Ты же понимаешь.

Семён кивнул. Он видел смерть. Слишком близко, слишком рано.

— Главное, — продолжил Максим, — успеть сделать то, что должен. Каждый из нас. Я… сделал. Почти.

— Что ты должен был? — спросил Семён.

Максим улыбнулся краем губ.

— Досидеть, — ответил он. — Досидеть до момента, когда придёт Ключ. Не сломаться раньше. Не сдаться. Сохранить то, что мне доверили. Передать. Я передал.

Он кивнул в сторону Юлииного домика, которого отсюда не было видно, но присутствие его ощущалось через Источник.

— А ты? — спросил он. — Что ты должен?

Семён задумался. Его мир до недавнего времени был очень прост: выжить, не замёрзнуть, не взорваться. Теперь к нему добавились теплица, «Феникс», люди, которые говорили ему «ты нужен».

— Растить, — наконец сказал он. — Не только огурцы.

Максим чуть приподнял бровь.

— Людей, — уточнил Семён. — Сад. Мир. — Он сбился, смутившись. — Елена сказала, что у меня получается. Когда я поливаю, всё растёт. Когда я… рядом, им легче. Наверное.

Максим посмотрел на него внимательно. В этом взгляде не было снисхождения. Только оценка.

— У тебя это хорошо получается, — сказал он. — Ты — не огонь. Ты — тепло. В мире, где все либо жгут, либо замораживают, это редкий дар.

Семён фыркнул.

— Дар теплокартошки, — пробормотал он.

— Дар печки, — поправил Максим. — Без печки любое великое дело превращается в изнурительный марш по сугробам. Помни об этом, когда в следующий раз будешь думать, что ты «не герой».

Семён помолчал. Потом неожиданно придвинулся ближе и прижался плечом к Максиму.

Тот не отстранился. Наоборот, положил ладонь ему на голову. Пальцы прошлись по волосам, как когда‑то по детским головам других — тех, кого он не смог спасти. В этот раз внутри не поднялась волна привычной, тупой вины. Только тихое, тёплое: «успел».

В ущелье зажигались огни.

В одном доме кто‑то ругался на протекающую крышу и тянул брезент. В другом над костром кипел котелок, и Елена рисовала на его боку смешную рожу, чтобы дети смеялись. В третьем Лика сидела с Кирой, держась за руки, и учила её дышать без того, чтобы мир рушился вокруг. На помосте Артём слушал лес, а Витя в командном пункте ругался на тупой артефакт, который никак не хотел показывать дальний фон.

А у Источника сидели старик и мальчик.

Вода светила им чуть ярче, чем остальным. Как лампа над столом, за которым кто‑то делает важную, кропотливую работу.

ГЛАВА 4: «СТАРЫЕ РАНЫ»

Ночь взорвалась криком.

Он прорезал сон, как нож тонкую ткань — высокий, рвущийся, полный такого ужаса, что у тех, кто лежал рядом, сердце остановилось на полудоходе. Крик шёл не снаружи — изнутри. Из тех мест, где прячутся кошмары.

Юлия подскочила на койке, не сразу понимая, где она. Стены, потолок, запах дыма и лекарств, ночник у двери — всё было здесь, в «Фениксе». Не у Алефа. Не в подвале «Гранита». Здесь.

Крик не прекращался.

Он качнулся, поднялся, стал шире. Юлия почувствовала, как по ущелью прокатывается волна — не звука, страха. Липкого, чужого, но в который мгновенно плюхнулись свои. Кто‑то вскрикнул в соседнем доме, опрокинув стул. Где‑то дальше хрустнуло — выронили оружие. На посту Артём на секунду потерял ориентацию, лес вокруг него превратился в стену огня.

Юлия влетела в коридор босиком.

Люди выбегали из своих комнат — кто с ножом, кто с посохом, кто с голыми руками. Глаза у всех были расширены, дыхание — рваное. В каждом взгляде — «напали», «горит», «умираем». Страх Киры ловил их самые личные картинки и поднимал на поверхность, как ил со дна.

— Где? — коротко бросила Юлия.

— Там, — Лика показала в сторону нового дома, где поселили девочку. Лицо самой Лики было белее снега, но она держалась. — Это она.

Юлия уже бежала.

Дверь была не заперта — просто прикрыта. Всё равно Юлия толкнула её так, что она стукнулась о стену.

Внутри — маленькая комната, две полки, стол, на котором недоеденная каша превратилась в холодный комочек. И Кира — свернувшаяся в углу на полу, в обнимку с одеялом, которое явно пыталась натянуть на себя до последнего.

Она не кричала сейчас. Звук сорвался, превратился в хрип. Но страх всё ещё лил из неё, как вода из пробитой трубы. Волны шли через стены, через пол, через Юлию — врезались в грудь, в живот, в затылок.

Кира дёргалась, ногти царапали камень. Глаза были открыты, но не видели комнату. Видели там.

— Кира, — сказала Юлия.

Голос утонул в шуме.

Она подошла ближе. На секунду её собственное тело отозвалось: сжались плечи, пальцы сами потянулись к шраму на запястье. Перед глазами мелькнул чужой коридор — белые стены, запах хлорки, женщина, падающая с простреленной грудью, лицо матери, искажённое ужасом.

Не твоё, сказала она себе. Её.

— Кира! — повторила Юлия, громче. — Смотри на меня!

Никакой реакции. Девочка мотала головой, как зверёк в петле. Изо рта шёл хриплый, обиженный на мир звук.

Юлия рухнула рядом на колени. Схватила её за плечи. Пальцы утонули в костях.

— Смотри на меня, — сказала она, чувствуя, как собственное сердце выбивается из ритма. — Слышишь? Я здесь.

Кира вздрогнула, но взгляд всё ещё блуждал где‑то мимо.

Юлия сделала то, чего боялась — обняла.

Прижала девочку к себе, одной рукой обхватив спину, другой — голову, как держат ребёнка, который бьётся в истерике. Волна страха ударила сильнее, ближе. Она увидела чужой сон: лестничную клетку, внизу — мужчины в масках, стволы, мать, тянущая руку к ней: «Кира, беги!» — и звук, после которого всё залило красным.

Юлия вдохнула. Даже не воздух — страх. Своим внутри встретился с чужим. На секунду захотелось заорать вместе с Кирой.

— Я здесь, — повторила она, сжимая крепче. — Я держу. Ты не одна.

Она вспомнила, как Максим в своё время держал её за руку в Ковчеге, когда она тонула в чужих голосах. Как Лев, ещё в «Золотой клетке», молча стоял рядом, когда у неё тряслись руки после ритуала.

— Дыши со мной, — сказала Юлия. — Слышишь? Раз… — она сама втянула воздух, медленно, глубоко. — …два… три…

Кира дрожала. Плечи вздрагивали. Но грудная клетка начала пытаться подстроиться под ритм. Не сразу. Сначала — короткие, истеричные вдохи, как у человека, который захлёбывается. Потом — чуть длиннее.

За дверью слышались глухие голоса. Кто‑то хотел войти. Кто‑то кого‑то удерживал.

— Не добавляй, — шептала Юлия в волосы Киры. — Пусть страх идёт. Пусть выливается. Ты — не он. Это просто волна. Она пройдёт.

Слёзы текли по обеим щекам — по девичьим и по тем, на которых давно высохли. Юлия не понимала, где чьи.

Постепенно волна стала слабее. Не исчезла — но перестала глушить всё вокруг.

Где‑то в ущелье люди перестали хвататься за оружие, стоя босыми в снегу. Кто‑то сел прямо на пол, упершись спиной в стену. Кто‑то нервно засмеялся. У кого‑то дрожали руки.

Лика, стоявшая у порога, закрыла глаза и отправила по ущелью мягкий, тёплый импульс: «Это не ваше. Спите». Страх цеплялся, но отпустил.

Кира наконец вздохнула так, как дышат живые, а не тонущие.

— Я… — прошептала она. — Я опять…

— Да, — сказала Юлия. — Опять.

Кира побледнела.

— Вы меня… вы меня прогоните? — голос сорвался. — Я… я опасна. Я… если я даже во сне…

Юлия отпустила её голову, но не отпустила руку.

— Утром поговорим, — сказала она. — Сейчас — спи.

— Я не смогу, — всхлипнула Кира.

— Сможешь, — отрезала Юлия. — Я посижу.

И посидела. До утра.

Свет над Источником был серым, как недосып.

Юлия сидела на камне, закутавшись в куртку. Руки все ещё помнили, как дрожало в них чужое тело. Голова — как звучал чужой крик. Внутри было пусто — как после большого, тяжёлого плача, который сама не позволила себе.

Рядом, на другом камне, сжавшись, как воробей, сидела Кира. Глаза — красные, ладони — сжатые в кулаки так, что ногти впились в кожу.

— Вы меня не прогоните? — повторила она. Уже третий раз.

Юлия посмотрела на воду.

Источнику было всё равно, кто над ним сидит. Для него они все были просто вибрациями. Но ей — не всё равно.

— Нет, — сказала она.

— Почему? — Кира качнулась вперёд. — Я… я опасна. Я всех пугаю. Я сама себя пугаю. Везде, где я была… — она запнулась. — Сначала в интернате, потом в лагере… они говорили: «уйди, пока из‑за тебя кому‑то не стало плохо». А вчера… — голос сорвался. — Я же сделала… всё плохо.

— Потому что я знаю, каково это — бояться себя, — спокойно ответила Юлия.

Кира резко повернула к ней голову.

— Вы? — в голосе было почти обвинение. — Вы ничего не боитесь. Когда вы… — она замялась, вспоминая сцену у Источника, — когда он… тот с золотыми глазами… когда вы кричали на него, вы… вы были… как… как…

— Как сумасшедшая, — подсказала Юлия. — Которая решила сказать богу, чтобы он проваливал.

Кира судорожно хихикнула — звук получился скорее всхлипом.

— Я боюсь, — сказала Юлия. — Каждый день. Каждую минуту. Иногда — каждую секунду.

Кира нахмурилась.

— Но вы не показываете, — упрямо сказала она.

— Это не значит, что я не чувствую, — Юлия провела пальцем по краю камня. — Я боюсь за Льва, когда он лезет туда, куда не может. За вас, когда вы спите. За то, что однажды я сделаю неправильный выбор, и кто‑то умрёт из‑за меня. Я боюсь самой себя, когда чувствую, как сила внутри шевелится и шепчет: «давай, отпусти, будет красиво».

Она посмотрела на Киру.

— Разница только в том, что я успела привыкнуть. Научилась, — она пожала плечами, — не интервью давать своему страху. Не строить ему трон. Просто отмечать: «ага, вот ты». И идти дальше.

— Как? — спросила Кира. Не как ребёнок. Как человек, который ищет инструкцию к собственной голове.

— Дышать, — повторила Юлия. — Тупо. Счёт до трёх. До пяти. До десяти. Пока грудь не перестанет сжиматься так, что кажется, будто ломаются рёбра.

Она подняла пальцы, загибая.

— Думать о том, что будет завтра, — сказала. — Не вчера. Вчера — уже всё. Мы его не перепишем. Завтра — ещё можно. Спросить себя: «если я сейчас позволю этому страху рулить, что будет завтра?» Если ответ — «ничего хорошего», значит, страху — в угол.

Кира слушала, губы прикусаны.

— И ещё, — добавила Юлия. — Помнить, что рядом есть люди, которым не всё равно. Даже когда кажется, что ты одна.

Она кивнула в сторону домов.

— Света, которая всё равно придёт с кашей, даже если ты её сто раз выкинешь, — перечисляла Юлия. — Лика, которая будет сидеть рядом, пока ты не перестанешь дрожать. Семён, который скажет, что монстры не боятся. И я, которая будет орать на тебя, если ты снова решишь уйти в лес, чтобы «никому не делать больно».

Кира опустила взгляд. Пальцы разжались.

— Я… — она сглотнула, — я не привыкла, что кому‑то не всё равно.

Юлия вздохнула.

— Привыкай, — сказала она. — Это и есть самое страшное.

На секунду Кира посмотрела на неё не как на «ту, которая кричала на богов», не как на командира, раздающего приказы. А просто как на женщину с шрамами — видимыми и нет.

Огонь в костре горел ровно. Искры взлетали, смешиваясь со снегом, и растворялись.

Илья молчал долго. Настолько долго, что некоторые уже начали шептаться, что он передумал рассказывать. Максим просто сидел напротив, глядя на него с тем терпением, которое бывает только у очень старых и очень усталых людей.

— Её звали Лена, — наконец сказал Илья.

Голоса вокруг стихли. Лишь треск дров и далёкий гул Источника.

— Мы строили дом, — он усмехнулся, вспоминая. — Нормальный такой, с неправильной крышей, потому что я сэкономил на счётчике, а она сказала: «пусть будет криво, но своё». Сами таскали кирпичи. Сами спорили, куда ставить окно. Сами ругались из‑за розеток.

Он посмотрел на своих слушателей. Кто‑то улыбался в ответ. У кого‑то поджались губы.

— Мечтали о детях, — продолжил он. — О собаке. О яблоневом садике. О жизни, где единственная проблема — какой сорт черепицы выбрать.

Виту стало странно: он никогда не думал про черепицу как про роскошь.

— Потом у неё проснулся дар, — Илья чуть повёл плечом. — Слабый. Почти смешной. Она могла чувствовать настроение растений. Знала, когда цветам нужна вода, когда овощам — удобрение. Мы смеялись. Называли это «зелёным пальцем». Она гордилась. Говорила: «Вот, я хоть кому‑то нужна, кроме тебя и кота».

Он замолчал на секунду, глядя в огонь. Пламя отражалось в глазах.

— А потом пришли они, — сказал он. — Охотники. В одинаковых куртках. В масках, у которых нет лица. Настоящие такие… профессионалы.

Света сжала миску в руках.

— Они не спрашивали, — продолжил Илья. — Не проверяли. Не дали ей даже объяснить, что она не умеет поджигать города. Просто выстрелили. В голову. На пороге нашего недостроенного дома. Кровь — на кирпиче, который я сам клал.

Он закрывал и открывал рот, как будто слова были тяжёлыми камнями, которые нужно было сдвинуть.

— Я стоял рядом. С уровнем в руке. — Он невесело хмыкнул. — И не успел даже двинуться. Никакой дар инженерии не помогает, когда пуля летит быстрее твоей мысли.

Тишина вокруг стала плотной, как одеяло.

— С тех пор, — тихо сказал Илья, — я вижу слабые места. Во всём. В стенах, в людях, в планах. Я не могу не видеть. Как будто мозг сам рисует мне стрелочки: «вот здесь треснет, вот здесь рухнет, вот здесь кто‑то сломается». И всё время думаю: если бы тогда я увидел слабое место в их защите, в их маршруте, в их… — он махнул рукой, — в их чёртовом самолёте… может, она была бы жива.

Никто не знал, что сказать.

В таких историях слова «сочувствую» и «это ужасно» звучат как пустые пакеты, шуршащие на ветру.

Максим первым нарушил тишину.

— Ты не виноват, — сказал он.

Глаза Ильи дернулись.

— В таких вещах никто не виноват, кроме тех, кто убивает, — продолжил Максим. — Они сделали выбор. Ты — нет. Ты был… — он поискал слово, — человеком. Который просто строил дом.

— Я знаю, — Илья устало улыбнулся краем губ. — Мозг понимает. Сердце — нет.

— И не поймёт, — кивнул Максим. — Легче не станет. Это… — он развёл руками, — факт. Но ты можешь сделать так, чтобы у других было чуть легче.

Он кивнул в сторону частокола, домов, теплицы.

— Чтобы их дома не рушились при первом же ударе, — сказал он. — Чтобы их «зелёные пальцы» могли спокойно копаться в земле, а не умирать от пули. Это — твоя сила. Не только дар. Выбор. Что ты будешь делать с тем, что тебе сделали.

Илья откинул голову, посмотрел на звёзды, которых почти не было видно из‑за снега.

— Лена бы сказала, что я слишком серьёзен, — пробормотал он. — И что надо поставить ещё одну розетку.

Лёгкий смех разрядил воздух.

Ночь снова нашла Юлию у Источника.

Вода мерцала. Тело ныло от усталости. Голова гудела от слишком большого количества чужих историй: Киры, Ильи, собственных.

Она думала, что в этот раз Максим уйдёт спать.

Он не ушёл.

Подошёл тихо, как всегда, сел рядом, сложив руки на коленях. На нём была та же видавшая виды куртка. На лице — всё то же непроницаемое спокойствие. Только в глазах — чуть больше тени.

— Ты слишком привязалась к нему, — сказал он.

Юлия даже не спросила «к кому». Всё внутри и так дёрнулось в нужную сторону.

— Это не твоё дело, — сухо ответила она, глядя на воду.

— Твоё сердце — моё дело, — сказал Максим. — Пока ты — Ключ. Пока на тебе держится всё это.

Он махнул рукой, обводя воздухом ущелье, дома, людей, Источник.

Юлия прикусила губу.

— Я не перестаю быть командиром из‑за того, что люблю, — произнесла она, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо.

— Нет, — согласился Максим. — Не перестаёшь. Но когда придёт время выбирать, ты можешь выбрать его.

Она дернулась.

— И тогда все остальные погибнут, — спокойно добавил он. — В разных вариантах, по‑разному. Ты можешь даже не сразу это понять. Но будет именно так. Я видел.

— Не будет такого выбора, — зло сказала она. — Я не дам себя загнать в такую вилку.

Максим тихо усмехнулся.

— Такие вилки не зависят от нас, — сказал он. — Они происходят. Пожар в доме. Два выхода. За одним — тот, кого ты любишь. За другим — десять тех, кто тебе доверился. Двери закрываются через минуту. Ты не успеешь за обе.

Юлия поднялась было, но сдержалась. Пальцы впились в камень.

— И что мне делать? — спросила она. — Разлюбить? Вычеркнуть? Сделать вид, что он — просто ещё один боец?

— Нет, — Максим покачал головой. — Так не работает. И хорошо, что не работает. Иначе ты была бы не человеком, а теми, против кого мы воюем.

Он перевёл взгляд на воду.

— Просто знать, — сказал. — Не прятать от себя правду. Не делать вид, что выбора не будет. Готовиться к тому, что однажды тебе придётся быть жестокой. Даже к нему. Даже к себе.

Слова легли тяжело, как камни.

— Ты невыносим, — выдохнула Юлия.

— Я — правда, — спокойно ответил Максим. — Она всегда невыносима.

Она хотела бросить в него чем‑нибудь. Потом поняла, что ближайший камень — это Источник.

Юлия закрыла глаза.

Правда потяжелела в груди.

Ночью сон не приходил долго.

Юлия лежала, уставившись в потолок, и слушала, как где‑то вдалеке скрипит снег под чьими‑то шагами. Слова Максима ходили по кругу, как зверь в клетке: «выбор», «жестокость», «погибнут».

Она знала, что он прав.

Она знала это не умом. Тем самым местом под сердцем, которое уже однажды выбирало между собой и Шпулей. Между Глебом и «Взором». Между тем, что хотелось, и тем, что казалось правильным. Каждый раз выбор рвал её. И каждый раз кто‑то умирал.

Она ненавидела Максима за то, что он произнёс это вслух.

За то, что сделал её любовь не тихим, светлым местом, куда можно сбежать от войны, а ещё одним полем боя, на котором придётся принимать решения.

За то, что напомнил: быть Первым Голосом — это не только кричать богам «уйди». Иногда — шептать себе «нет», когда всё внутри орёт «да».

Ночь тянулась. Источник гудел. Где‑то в соседней комнате Лев тихо перевернулся на другой бок, и кровать скрипнула. Этот звук был единственным, что удерживало её от того, чтобы встать и пойти к нему прямо сейчас, плюнув на все «если».

Юлия повернулась лицом к стене, зажмурилась.

Сон, когда наконец пришёл, был тяжёлым. Без картинок. Без рек. Только давящее знание внутри: выбор всё ближе.

ГЛАВА 5: «СБЛИЖЕНИЕ»

Солнце садилось лениво.

Зима здесь не знала ярких закатов. Небо просто становилось чуть менее серым, чем днём, а по краю дальнего хребта пробегала узкая полоска тусклого, выцветшего золота, словно кто‑то неуверенно провёл кистью по самому горизонту и передумал. Снег на уступах принимал на себя этот цвет, на секунду становясь почти тёплым на вид. Почти. Стоило моргнуть — и тёплое рассыпалось обратно в холодное, в привычный свинец.

Юлия стояла на каменном выступе над ущельем, обняв себя за плечи, пальцы в перчатках впивались в ткань куртки. Камень под ногами был шероховатый, с тонкой коркой льда по краям, и казалось, что даже скала здесь мёрзнет. Ветер пробирался под куртку, находил все щели, цеплялся за волосы, тянул их назад, как будто пытался развернуть и увести отсюда — от людей, от Источника, от командного пункта с его мигающими огоньками, от всех этих выборов, от бесконечного «надо».

Она чуть подалась вперёд, глядя вниз. Внизу «Феникс» жил своей маленькой, упрямой жизнью: из пары труб лениво валил дым, растворяясь в вечном снегу; где‑то у теплицы дети бегали друг за другом, один поскользнулся и с руганью сел в сугроб, остальные дружно заржали; у сарая двое спорили из‑за ведра — судя по жестикуляции, один опять утащил чужое. Отсюда всё казалось игрушечным. Если прищуриться — можно было представить, что это просто макет, аккуратно вырезанный кем‑то очень терпеливым: крошечные домики, тонкие струйки дыма, фигурки людей, расставленные пальцами.

«Игрушечные, — подумала она. — И всё равно мои».

Шаги она услышала раньше, чем знакомый звук трости.

Тяжёлый, размеренный шаг, с едва заметной задержкой на левую ногу. Ритм выбивался из обычной походки, но уже стал частью звукового пейзажа ущелья. Каждый шаг отдавался в камне, передавался по выступу, доходил до её ботинок — как метроном, который кто‑то завёл и забыл остановить.

Она не оборачивалась. Её тело само узна́ло этот звук, кожа на затылке чуть расслабилась.

— Красиво, — сказал Лев, когда остановился рядом.

Он дышал чуть чаще, чем обычно: подъём на выступ всё ещё давался ему нелегко. Щёки были в морозном румянце, на виске застыл одинокий снежный кристаллик. Он постоял секунду, перенося вес с больной ноги на здоровую, но старался не показывать, как много ему это стоило. Трость он поставил чуть в стороне, так, чтобы она не маячила между ними и краем.

— Да, — ответила Юлия.

Голос прозвучал спокойно, почти рассеянно. Она продолжала смотреть вперёд, на выцветающее золото, на суету внизу, но чувствовала его присутствие боком, плечом, тем самым местом под сердцем, где за последние месяцы поселилась странная, тёплая тяжесть.

Они стояли плечом к плечу. Между ними — несколько сантиметров воздуха, зябкого и колючего, и много лет: чужие жизни, чужие смерти, бункеры, клетки, лаборатории, приказы, которые нельзя было оспаривать. Всё это стояло прямо здесь, между двумя людьми на каменном выступе.

— Ты редко сюда приходишь, — заметил он, переведя взгляд с горизонта на профиль Юлии.

— Редко есть время, — сказала она.

Ветер трепал её волосы, выбившиеся из‑под шапки, несколько тёмных прядей хлестали по щеке и тут же примерзали к коже, оставляя мокрые полоски. Она даже не пыталась их убрать — только сильнее сжала себя руками.

— А сегодня? — Лев смотрел не на закат. На неё.

Она чуть пожала плечами, как будто этот жест мог стряхнуть с неё и ветер, и усталость, и Максимовы слова.

— Сегодня есть, — ответила она после короткой паузы. — Или я решила сделать вид, что есть.

Он тихо хмыкнул, без издёвки.

— Ты умеешь делать вид, — сказал Лев. — Особенно — что всё под контролем.

— Профдеформация, — буркнула она.

Они помолчали. Молчание было не пустым, не тем неловким провалом, когда не знаешь, о чём говорить. Оно было густым — как чай, который Света иногда забывала разбавить водой: терпким, немного обжигающим, но почему‑то правильным.

Где‑то снизу донёсся детский смех, потом чей‑то раздражённый окрик, потом лай — кто‑то из собак, если их можно было так называть. Всё это поднималось вверх, разбивалось о скалы и оседало вокруг них тихим фоном.

— Максим сказал тебе что‑то? — спросил Лев.

Юлия медленно повернула к нему голову.

— Откуда ты знаешь? — в голосе было больше усталости, чем удивления. Максим и «что‑то сказал» в последнее время шли в комплекте.

— Ты после разговоров с ним всегда такая, — Лев улыбнулся краем губ. — Злая и грустная одновременно. Как ребёнок, которому объяснили таблицу умножения на его мечту.

Она фыркнула, уголок рта дрогнул.

— Тебе бы метафоры записывать, — проворчала Юлия. — Витя бы оценил.

— Витя бы придрался к ритму, — возразил Лев. — Но суть, думаю, уловил бы.

Она снова посмотрела вперёд.

— Он сказал, что мне придётся выбирать, — сказала Юлия. — Между тобой и всеми.

Слова прозвучали спокойно. Слишком спокойно, как диагноз, который врач повторяет уже в сотый раз и устал от собственной честности.

— И что ты ответила? — Лев не отвёл взгляда.

Юлия на секунду задержала дыхание.

— Что не будет такого выбора, — коротко сказала она. — Я не дам.

Ветер сорвался с хребта новой порцией холода, ударил им в лица. Лев щурился от порывов, но не повернулся к ветру спиной — не привык.

— А если будет? — тихо спросил он.

Не мягко, не осторожно — просто прямо, как всегда. Словно отрабатывал болезненный приём, который всё равно рано или поздно придётся сделать.

Юлия резко повернулась к нему. В глазах — вспышка, та самая, от которой подчинённые инстинктивно выпрямляли спины.

— Ты думаешь, я смогу тебя бросить? — спросила.

Это было не обвинение. Скорее — страх, одетый в форму вопроса. «Скажи, что я не такая». «Скажи, что я не смогу».

Лев выдержал её взгляд. Он уже научился не отводить глаза, даже когда она смотрела так, будто видела его насквозь и глубже.

— Я думаю, — сказал он медленно, подбирая слова, — что ты сможешь сделать то, что должна. Даже если это убьёт тебя изнутри.

Она дернулась, будто он физически попал в синяк. Где‑то в груди мелькнуло: «Сволочь, что ты так хорошо меня знаешь». И сразу следом: «Слава богу, что знаешь».

Ветер на секунду стих. Или им просто показалось, потому что внутри поднялся другой, куда более сильный.

— Ты меня плохо знаешь, — выдохнула Юлия, сжав губы.

— Я тебя знаю лучше, чем ты думаешь, — мягко ответил он. — Я видел, как ты бросала себя. Ради Ковчега. Ради Семёна. Ради всех этих «семян», которых ты даже по именам не знала. Видел, как ты шла туда, где шансы были… — он запнулся, подбирая слово, — математически неприятными.

Он усмехнулся уголком рта.

— Не рассказывай мне сказки о том, что не бросишь меня, если на другой чаше весов окажутся они, — закончил он. — Ты просто будешь ненавидеть себя сильнее.

Она сжала зубы. В груди поднялась волна — не злости, не обиды. Чего‑то более оголённого. Боли, похожей на оголённый нерв.

«Он прав, — неприятно чётко сказала внутренняя бухгалтерша, которая всегда всё считала. — И в этом отвратительность ситуации».

Юлия вдруг поняла, что если сейчас промолчит, потом будет поздно. Что ещё один круг молчания — и то, что роется в ней последние месяцы, так и останется недопроизнесённой слабостью, которую легче отрезать, чем признать.

— Я люблю тебя, Лёв, — сказала она.

Слова вылетели, как пули. Никакого приготовления, никаких «я хотела сказать», «послушай». Просто — правда, которую слишком долго держали под замком, пока металл вокруг не начал ржаветь.

Она сама удивилась, насколько легко они прорвались. Словно дверь, которую она считала бронёй, на самом деле была только приоткрыта.

— Я никогда не говорила этого вслух, — добавила она, уже тише, почти шёпотом. — Боялась, что если скажу — станет слишком… реально. А если станет слишком реально — я не смогу это потерять.

Лев молчал. Смотрел на неё — не отрываясь, всматриваясь в каждую мелочь: как дрожит у неё веко, как пальцы впиваются в рукав куртки, как подбородок пытается держаться ровно, но время от времени едва заметно предаёт её.

Он успел представить этот момент сотни раз. В одних версиях она говорила спокойно, в других — после боя, вся в крови, в третьих — перед тем как уйти умирать. В реальности всё оказалось проще и страшнее.

— А если не скажешь, — ответил он наконец, — потеряешь, так и не узнав, что это было.

Он сказал это без привычной шутки, без защитного сарказма. Просто как человек, который сам слишком долго молчал и теперь знает цену словам.

Она усмехнулась — криво, с горечью, но на этот раз в усмешке было что‑то живое.

— Ты всегда так спокоен? — спросила Юлия.

— Нет, — Лев покачал головой. — Я просто устал бояться.

Он перевёл взгляд на ущелье, на маленькие огоньки, которые начали вспыхивать в окнах.

— Бояться, что не успею, — начал он, загибая в воздухе невидимые пальцы. — Что в следующий раз, когда побегу, нога не выдержит. Что опять упаду на полпути и кто‑то другой пойдёт вместо меня. Что ты уйдёшь туда, куда я не смогу за тобой пойти. — Он коротко кивнул в сторону Источника. — Что всё это… — он махнул тростью в сторону домов, частокола, людей, — сон. И я проснусь в каком‑нибудь подвале «Серпа». С наручниками и прекрасным предложением сотрудничества.

Холодный воздух резал горло, но это помогало: каждая фраза звучала яснее.

— Хватит, — сказал он. — Я здесь. Ты здесь. Остальное — потом.

Она смотрела на него, словно заново. Как на человека, которого думала, что уже изучила до последней шрамы, а оказывается, там ещё целый этаж.

«С ним проще, чем должно быть, — мелькнула мысль. — И от этого ещё страшнее».

— И что нам делать сейчас? — спросила Юлия.

Лев улыбнулся. Нормально, по‑человечески, не той кривой усмешкой, которой прикрывают боль или неловкость.

— Ничего, — ответил он. — Просто быть. Вместе.

Он протянул руку. Не резко, не хватая. Просто подставил ладонь, оставляя ей возможность отступить, отмахнуться, перевести в шутку. Между его пальцами и её рукой было всего несколько сантиметров — и пропасть.

Юлия посмотрела на эту ладонь. На своих руках — шрамы, тонкие белые полоски от браслетов, от наручников, от аварий. На его — мозоли, следы от оружия, от трости, от того, что он слишком часто держал чужие тела, вытаскивая их из огня.

На секунду внутри что‑то сжалось — привычный рефлекс отдёрнуться, спрятаться, не давать себе лишнего. Голос Максима в голове сухо напоминал о рисках, голос Ковчега — о протоколах, голос Глеба — о цене.

Она положила свою ладонь в его.

Холод от ветра встретился с теплом его кожи. Пальцы переплелись чуть неуклюже — давно разучились это делать. На мгновение земля под ногами перестала казаться скользкой. Мир, который всё это время качался то в одну, то в другую сторону, на миг стал чуть устойчивее.

У Источника ночью было светло, как днём — но другим светом.

Не солнечным, резким, обнажающим все трещины и грязь. Не от костра, который пляшет, кидает тени и всегда обещает закончиться. Мягким, ровным, молочно‑голубым. Вода светилась изнутри, и этот свет цеплялся за всё вокруг: за тёмные камни, за кромку лужиц льда, за лица тех, кто сидел рядом, за руки, за ресницы.

Воздух был влажный и тёплый, как дыхание большого животного. Где‑то в глубине слышался ровный, негромкий гул — сердце Источника, бьющееся в своём ритме.

Юлия и Лев сидели на каменном краю, ноги свесили вниз. До воды было ещё пару метров — достаточно, чтобы не оказаться в ней случайно, даже если кто‑то слишком резко вздохнёт. Камень под ними был тёплый от света, чуть шершавый; Юлия проводила по нему пальцами свободной руки, будто проверяя, не сон ли.

Лев положил трость рядом, так, чтобы она не скатилась, но и не мешала. Без неё он чувствовал себя странно голым, будто снял не просто опору, а часть новой идентичности. Нога лёгко ныла, но терпимо.

Рука Юлии лежала на его колене, чуть согнутая, словно она сама не до конца верила, что имеет на это право. Его ладонь лежала поверх её пальцев, большой палец иногда почти незаметно двигался — проверял, что она всё ещё здесь.

— Ты помнишь, как мы встретились? — спросил Лев.

Голос перекатился по камням, смешался с гулом Источника.

Юлия фыркнула.

— Конечно, — сказала. — Ты уронил инструменты в коридоре. Такой целый контейнер. Они грохнулись, как землетрясение.

Она поморщилась, вспомнив металлический звон, который тогда пронзил бункер.

— Я подумала: какой неловкий, — добавила она, уголки губ дрогнули.

Он рассмеялся — тихо, чтобы не потревожить гул воды, но искренне.

— А я подумал: какая красивая, — признался он. — И несчастная.

Она повернула голову, прищурилась.

— Несчастная? — в голосе было лёгкое, почти игривое возмущение, под которым пряталась уязвимость.

— Да, — кивнул он. — Как человек, который много смеётся не потому, что ему весело.

Её плечи чуть опустились.

— Наблюдательный, — сказала Юлия. — Ненавижу наблюдательных.

Юлия тихо вздохнула, вдохнув влажный воздух, пахнущий минералами и чем‑то неуловимым, не от мира обычной воды.

— А ещё я подумал, что хочу сделать так, чтобы ты улыбнулась по‑настоящему, — добавил Лев после короткой паузы. — Хоть раз.

— Дурак, — сказала она автоматически.

— Знаю, — согласился он легко.

Пауза растянулась. Тёплый свет Источника усиливался и затихал, как дыхание.

— Я тогда не понимала, что ты ко мне чувствуешь, — сказала Юлия. — Думала — работа. Задание. Или… жалость. Ко всем этим «бедным девочкам в золотых клетках».

Слово «клетка» повисло в воздухе, отсветы Источника на секунду стали резче.

— Жалость к тебе — это тяжёлое занятие, — заметил Лев. — Рискованное для здоровья. Ты кусаться умеешь.

— Я кусаюсь, когда меня гладят не туда, — отрезала она, но в голосе не было настоящего яда.

— А теперь? — Лев чуть сжал её пальцы.

Она замолчала на секунду, вслушиваясь в себя. Источник гудел, как далёкое метро, которого она никогда не видела вживую, но почему‑то именно так себе представляла. Внутри, где‑то под грудиной, откликнулся другой гул.

— А теперь понимаю, — сказала она. — И боюсь.

— Чего? — он знал ответ, но хотел, чтобы она произнесла.

— Что это отнимут, — честно ответила она. — Как всё остальное.

Слова шли тяжело, но шли.

— Дом, — перечисляла она, загибая пальцы другой руки. — Шпулю. Глеба. Нормальную жизнь. Все, кого я любила или к кому успела привязаться, либо умерли, либо оказались… — она на секунду закрыла глаза, — не теми, кем казались. Я боюсь, что однажды проснусь — и тебя не будет. И это будет… ещё одно «надо было не привыкать».

Лев посмотрел на воду. В отражении её лицо было чуть размытым, свет Источника сглаживал резкие углы.

— Не отнимут, — сказал он.

Юлия устало улыбнулась, чуть склонив голову.

— Ты не можешь обещать такое, — сказала она. — Ты не бог.

— И слава богу, — отрезал Лев. — Я не могу защитить тебя от всего. От пуль, от богов, от собственных решений. Но я могу одно.

Он повернулся к ней, взгляд стал жёстче.

— Я не дам это забрать без боя, — сказал он. — Ни тебе, ни им. Если ты умрёшь, мне не для чего будет жить. — Он произнёс это спокойно, без пафоса, как факт, с которым уже смирился. — А я хочу жить. С тобой. Долго.

Она хмыкнула, но в этом звуке не было привычной насмешки.

— Ты правда думаешь, что у нас есть «долго»? — спросила она. — Здесь. Сейчас.

— Думаю, — кивнул он. — Не в смысле «сорок лет на даче с грядками и внуками». Но ещё день. Ещё неделя. Ещё месяц. Каждый раз — «долго».

Он развёл руками, будто показывая невидимую шкалу времени.

— Потому что если не думать, что оно у нас есть… тогда зачем всё это? — продолжил Лев. — Эти стены, эти дети, твой Источник, мои шрамы. Зачем мы вообще вылезли из своих клеток?

Она молчала. Слова ложились внутрь, как камушки в воду, расходясь кругами. Где‑то глубоко что‑то медленно, очень осторожно разворачивалось, как лист, пробивающийся сквозь землю в феврале — не вовремя, но упрямо.

— Ты — самое лучшее, что со мной случилось, — сказала она вдруг.

Он вскинул бровь.

— Я знаю, — ответил.

Юлия толкнула его плечом.

— Скромный, — сказала.

— Правдивый, — поправил он.

Она покачала головой, потом, не давая себе времени передумать, сдвинулась ближе. Ткань курток зашуршала. Юлия положила голову ему на плечо так, словно делает это всю жизнь и её тело просто вспомнило нужное положение. Ему пришлось чуть наклониться, подстроиться под её рост, под угол, под неровность камня. Это было неудобно для его спины, для ноги, для старой раны в боку. Но он не шелохнулся.

Он обнял её одной рукой, прижимая чуть сильнее, чем надо — будто боялся, что она растворится, как пар над водой, стоит только ослабить хватку. Вторая рука всё ещё лежала на её пальцах.

Источник светил ровно. Вода тихо дышала. Где‑то внизу кто‑то смеялся, кто‑то ругался, кто‑то, возможно, плакал в темноте своего отсека. Мир не стал безопаснее. Боги не ушли. Ивейн не передумал. Алеф не умер и не передумал играть в свои игры.

Но в этот момент, на этом камне, в этом мягком свете, было только двое людей. И их «сейчас».

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.