# Призрак: Отряд

Д. О. С.

Его списали как брак. Бывший идеальный солдат SSS-ранга «Ледяной», а теперь просто Призрак – семнадцатилетний парень с платиновыми волосами и сиреневыми глазами, искалеченный генной модификацией. Его выбросили на улицу выдав документы. Спасение приходит оттуда, откуда не ждал – из банды дезертиров из того же приюта. Среди них – два бывших эксперимента, Сокол и Молот, скрывающих ужасную тайну под маской мужской внешности и взрывного характера.

Призрак предлагает сделку: год своей работы в обмен на защиту. Он – живое оружие с ускоренной регенерацией, холодным разумом и грузом кошмаров, в котором смешались воспоминания о горячем шоколаде детства и экраны лабораторий. Ему предстоит не просто выживать, а стать щитом и стратегом для тех, кого система тоже пыталась переделать. Вместе им придется столкнуться с прошлым и создать новое.

Содержит сцены жестокости, психологическое давление, ненормативную лексику и описание последствий тяжёлого травматического опыта, полученного героями в детстве.

## Пролог:

Последний раз я был счастлив в десять лет. В канун Рождества, на коленях у отца, слушая его твёрдое: «Завтра будет самый лучший день». Я верил. Я ему всегда верил. Но в тот раз он меня обманул. Это был худший день в моей жизни.

На следующий день родители уехали по делам. С нами осталась соседка. Они обещали вернуться к ужину и привезти торт. Дверь закрылась. Их шаги затихли в лифте. Они не вернулись. Никогда.

Пришли чужие люди. Объяснили что-то няне, тихо, но я услышал: «…авария…», «…не справились с управлением…», «…забираем в приют…». Они помогли нам одеться и пошли к выходу. Но тут я вспомнил про белую кружку с логотипом BTS, мою, в которой было всегда самое вкусное какао. Чья-то рука схватила меня за локоть, резко потянув за собой. А кружка, которая стояла на краю стола, упала на пол и разбилась о кафель на мелкие осколки. Как и моя жизнь после. Этот звук похоронил «до». И моё детство.

Потом был приют. Недолго. Нас разлучили с братом и сестрой почти сразу – из-за разницы в возрасте. Не могу забыть, как братик плакал. Хорошо, что сестрёнка пока не понимала и тихо спала на руках у одной из женщин.

А потом меня забрали и увезли в другой приют, казармы и лаборатории Системы. Поселили в комнату с ещё семью ребятами. Химия работала на остальных исправно: их тела крепли и росли, обрастая стальной мускулатурой, голоса грубели, они даже выглядеть стали старше своих лет. И агрессивные. Как я слышал, тестостерон у них был повышен. А на мне программа дала генетический сбой. Мускулатура осталась жилистой и выносливой, но не раздалась вширь, не обросла массой и рельефом. Вместо этого волосы стали платиново-белыми, кожа более светлой и ровной, а глаза приобрели глубокий, неестественный сиреневый оттенок. Андрогинная внешность, которую я ненавидел. Я не стал оружием в их понимании. Я стал ошибкой в двенадцать лет. На их фоне я выглядел неправильным. Этого было достаточно. В казарме эта чуждость сделала меня мишенью. Методичный кошмар стал моей рутиной. Я научился уходить в себя, в немую пустоту, отключаясь от реальности. Зато мой мозг, отточенный отчаянием, схватывал всё: тактику, языки, коды. Я должен был стать лучшим, чтобы выжить, чтобы меня оставили в покое. И я им стал.

И тогда же, в тринадцать, я впервые взломал базы Системы. Нашёл Минсо и Юну, брата и сестрёнку. Увидел в их файлах холодные пометки: «высокий потенциал». Всю ночь, стиснув зубы от ужаса и ярости, я вписывал в их цифровые досье ложные болезни, снижал показатели, создавал призрак неадаптивности. Я вычеркнул их имена из списков Системы. Это была моя первая настоящая победа. Тихое, никому не известное спасение.

В четырнадцать я стал Призраком. Голосом в наушниках, что возвращал отряды целыми. Да, и участвовать лично в самих операциях должен был. По психотипу я полевой аналитик. Это значит – подготовка к операции и проведение ее на месте. Сперва в меня не верили из-за внешности. Ну это нормально, я бы тоже не поверил.

В пятнадцать меня закопали заживо. Враги, месть, гроб, шум падающей земли сверху. Меня спасли, но часть меня навсегда осталась там, в темноте. Я не боюсь замкнутых помещений, я боюсь быть запертым в чём-то похожем на гроб. И если запереть, то только паника и истерика. Это единственный мой нелогичный страх.

В шестнадцать мне пришлось провести через ад четырнадцать девушек, превратив их в солдат, в парней ростом под два метра и с развитой мускулатурой. Идиот, аналитик, ранг B, который начал это, не учёл их психику. Эти девушки подходили под проект намного лучше остальных. Женское тело неэффективно из-за гормональных всплесков в течение месяца, но при этом они были одними из лучших в своей сфере. Я спасал им жизни, калеча навсегда. Процесс уже нельзя было остановить и откатить назад, их это бы убило. Двоих – Сокола и Молота – я позже направил к их братьям, дезертирам Системы. Ну как дезертирам… Они сбежали, а Система просто «забыла» о них, периодически подкидывая задачи с оплатой, но тайно.

В семнадцать меня комиссовали как брак. Травма клаустрофобии, после того гроба, сделала меня ненадёжным активом. Система не убивает без необходимости. Она просто выбрасывает, но если понадоблюсь, то снова используют. Мне вручили папку, в которой были ключи от квартиры на окраине мегаполиса, банковская карта и безупречный пакет документов на моё настоящее имя. 29 октября, день моего рождения. Биография, вшитая во все базы: вундеркинд с двумя дипломами в семнадцать, ученик закрытой школы. Легенда для одинокой жизни. Условие было одно: молчать. Навсегда. Если информация попадёт в СМИ или интернет, то жить мне останется не больше суток.

И вот я стою на пороге. Чужой город за окном, чужая жизнь впереди. Мне семнадцать. Я – гений-стратег, запертый в этом теле с платиновыми волосами и сиреневыми глазами. Мой враг теперь не вражеский снайпер, а захлопнувшаяся дверь. Моя миссия – не спасти отряд, а просто выжить в тишине. И где-то в этом же мире живут Сокол и Молот, а также ещё двенадцать изменённых. Моё самое чудовищное творение и единственное оправдание. И братик с сестрёнкой тоже. Как я хочу с ними встретиться…

## Глава 1 Первый провал после Системы

Квартира оказалась маленькой. Я прошёлся из прихожей в комнату, из комнаты на кухню и обратно. Везде было чисто, пусто и тихо. Тишина здесь была другая – не натянутая, а спокойная. Я сел на кухонный стул и просто сидел, глядя на белую дверцу холодильника. Надо было что-то делать. У меня давно не было свободного времени, а тут появилось. Надо же чем-то его занять. Первое, что пришло в голову, – печенье. Такое, с глазурью, из детства. Идея показалась глупой, но другой не было.

А раз решил, то точно надо пойти и купить. Тем более у меня сегодня день рождения. И пошёл в ближайший супермаркет. Полки, свет, музыка и много всего. Яркое. Нашёл ту самую пачку. Она была точно такой же, только медвежонок на ней как-то потускнел. Купил её, расплатившись деньгами с карточки, выданными мне Системой, и понёс домой. Там было и другое, но я захотел вспомнить именно это, как в детстве. Решил, что у меня ещё много времени, и другое попробую потом.

Дома положил пачку на стол. Долго с ней возился. Сначала не мог найти, с какого конца вскрывать, потом просто разорвал целлофан, чуть не рассыпав всё печенье. Почти уронил, но удалось поймать. И наконец высыпал его в тарелку. Оно лежало горкой, и от него пахло ванилью и шоколадом. Включил чайник и ждал, пока он закипит, наблюдая за пузырьками внутри него. Он зашипел, потом заурчал, и это урчание стало единственным звуком во всей квартире. И тут вспомнил, что у меня нет чая в доме. И кофе тоже нет. Ну и ладно, так попью.

И в этот момент, ровно когда раздался тот самый щелчок и пар повалил из носика, в дверь позвонили.

Звонок был коротким. Я очень удивился. Никто не должен был звонить. У меня же нет знакомых в городе. Пока что нет.

За дверью стоял незнакомец. Обычный мужчина в синей ветровке. Невзрачный даже, я бы сказал.

– Я, кажется, не… – начал я.

Он не дал договорить. Его рука дёрнулась вперёд быстрым, отточенным движением. В шею, чуть ниже уха, вонзилось острое, жгучее, холодное. Больше похоже на удар, чем на укол. Я отшатнулся, но было уже поздно. Горло как будто сдавила тугая, невидимая удавка. Комната вдруг накренилась и поплыла. Услышал, как чайник на кухне перестал шуметь. Пол ушёл из-под ног. Последним, что почувствовал перед тем, как всё поглотила чернота, был сладковатый запах печенья. Я его даже не попробовал. И темнота.

Сознание вернулось. Первое, что услышал – монотонный гул двигателя, а потом почувствовал вибрацию, шедшую от пола, холод и скованность в запястьях. Меня везут. Я в плену.

Приоткрыл глаза, не шевелясь, заставив дыхание оставаться ровным. Прямо перед лицом была решётка. Осторожно осмотрелся вокруг и понял. Я в клетке. И тут услышал голоса:

– …он и есть тот самый уценённый товар? – спросил один голос, молодой, с ленивой усмешкой, – не похож. Сопляк какой-то.

– По описанию – он, – ответил второй, на пару тонов старше и совершенно безразличный, – белые волосы, сиреневые глаза. Генетический брак, списанный из какой-то лаборатории.

– И что, он и правда того…?

– Регенерация, да. И сила не по виду. За такие диковинки на «Яме» хорошие деньги дают. Особенно если выживать будет.

«Яма». Подпольные бои. Всё встало на свои места с леденящей ясностью. Меня похитили для боёв. Ну да, конечно, не кофе же пригласили попить. Аккуратно осматриваюсь и вижу ещё одного бедолагу. Рядом с клеткой, на полу фургона, лежал другой пленный. Спиной ко мне. Большой, с мощными, даже в бессознательном состоянии, плечами. Его руки были грубо скручены за спиной. Не удостоили даже клетки, посчитав, что менее опасен, чем я. Может, просто уличный боец. А я… я был особенным. Поэтому клетка. Поэтому кандалы.

Перевёл взгляд к голосам. У задних дверей, на ящиках, сидели двое охранников. Те самые. Один, помоложе, держал в руках телефон, другой, постарше, пил воду из пластиковой бутылки, смотря вперёд в одну точку. Они просто выполняли работу. Доставляли живой груз.

Я снова закрыл глаза, притворившись, что всё ещё без сознания. Что же делать? Пожил спокойно, называется…

## Глава 2 Подарок на день рождения

Туман в голове не проходил полностью. Тело было чужим, ватным. Я лежал неподвижно, притворяясь, что так и не пришёл в сознание, и слушал. Гул двигателя, вибрация пола.

Внезапно двигатель взревел на повышенных оборотах, а сразу за этим – резкий, пронзительный визг тормозов. Меня швырнуло вперёд, наручники сильнее впились в запястья. Металл кузова скрежетнул, фургон дёрнулся и замер. – Ё-моё! Козёл! – рявкнул из кабины водитель. – Совсем обалдел?! Дверь кабины со скрипом открылась.

– Щас я этому… – начал водитель, вылезая наружу.

Снаружи, у кабины, послышались приглушённые звуки: скрип открывающейся двери, короткий, оборванный возглас, глухой удар и звук волочения чего-то тяжёлого по асфальту. Потом – тишина. Вывод был очевиден даже сквозь туман в голове: фургон остановили, водителя нейтрализовали. Быстро. Профессионально. Знакомо.

Тишина на три секунды. Потом послышался лёгкий скрип – кто-то осторожно вошёл в кабину через открытую дверь. Шаги были лёгкими, крадущимися. В грузовом отсеке охранники встрепенулись. Молодой, тот, что сидел поближе к кабине, шагнул к решётчатой перегородке.

– Эй! Ты там! Что происходит? – в его голосе послышалась паника.

В ответ из-за решётки донеслись два быстрых, едва слышных «пффт». Охранник дёрнулся, схватился за шею, глаза его округлились от непонимания. Он беззвучно осел на пол. Второй охранник, у задних дверей, только начал поворачиваться. Новый «пффт» – и он вскрикнул, роняя оружие и хватаясь за бок. Сполз по стенке, а его дыхание стало частым и свистящим. Транквилизаторы. Умно. Кто-то из моих коллег готовил операцию. Но не меня же вытаскивают, вряд ли. Видимо, второго, кто рядом лежит.

Тишина снова накрыла фургон, нарушаемая только этим тяжёлым, неровным хрипом. За решёткой кабины зашевелилось. Послышался тихий щелчок отмычки, потом второй. Замок на двери из кабины сдался. Створка приоткрылась, и в проёме показался человек в тёмной тактической экипировке, с собранной пластикой движений – Клинок. Один из семи моих бывших сослуживцев и соседей по комнате в приюте. Его взгляд, быстрый и оценивающий, скользнул по Соколу, затем метнулся ко мне, к клетке. Он замер. На его обычно невозмутимом лице промелькнуло что-то вроде удивления. Он узнал. Не подав виду, он отвернулся и потянулся к внутреннему замку задних дверей фургона. Ещё один щелчок – и двери с глухим стуком отъехали в сторону.

В проёме, на фоне тусклого уличного света, стояли двое: Гром, сжатый и готовый, как пружина, и за его спиной массивный силуэт Молота. Они быстро заскочили внутрь. Гром тут же наклонился над Соколом, приложил пальцы к его шее.

– Наш. Жив. Под снотворным, – его голос был низким и ровным, но в нём слышалась сдержанная ярость. – Молот, забирай.

Молот шагнул вперёд и начал поднимать Сокола. Мускулистое, но тяжёлое тело плохо слушалось.

– Клинок, помоги, – бросил Молот, не отрываясь от работы.

Его голос был глуховатым, сосредоточенным. Клинок тут же подскочил, подхватив Сокола под плечи. Вместе они подняли его. И в этот момент, когда их движения синхронизировались, Молот бросил беглый, непроизвольный взгляд на мою клетку. На мои волосы, выбивающиеся из-под капюшона, на лицо, прижатое к прутьям. Я увидел, как его глаза на миг остановились, как в них промелькнуло что-то острое и знакомое – не просто любопытство, а узнавание и… ненависть. Ожидаемо. Но губы его сжались, и он тут же отвернулся, уставившись в пол, будто ничего не видел. Он узнал. И промолчал.

А Гром тем временем подошёл прямо к клетке. Луч его фонаря ударил в лицо и застыл, слегка подрагивая. Наступила пауза.

– Твою ж… – выдохнул он. – Призрак. Чёртов Призрак.

– Забираем? – коротко, по-деловому уточнил Клинок, уже переложив вес Сокола на себя. Гром замер на секунду, его взгляд пробежал по клетке, кандалам, моему лицу.

– Забираем, – отрезал он. – Молот, Клинок – выносите цель. Его я беру. У нас тридцать секунд. Штурман, дверь!

Гром щёлкнул фонарём, закрепив его на разгрузке. Времени не было. Он присел у клетки, его рука в тактической перчатке впилась в куртку на моей груди, вторая – в ремень. Рывок. Меня вырвало из клетки. Я рухнул на пол фургона, ударившись плечом. Боль пронзила ключицу. Мои ноги дёрнулись в судороге, но не нашли опоры. Он видел это. Его руки уже двигались дальше, без паузы, как по отработанной схеме. Он наклонился, перехватил меня, и его плечо жёстко упёрлось под диафрагму. Мир кувыркнулся. Я повис на его плече, голова закружилась от резкого движения и прилива крови.

Клинок и Молот, уже справившись с Соколом, быстрым шагом направились к выходу. – Выдвигаемся! – бросил Гром и рванул вслед за ними. Я болтался на его плече, мир качался в такт его бегу. Мелькнул под ногами последний клочок грязного металла пола, потом – резкий переход в темноту и холод. Промокшая, неясная поверхность под нами поглощала свет уличных фонарей где-то вдали. В нескольких метрах, с двигателем на холостых, стоял микроавтобус с открытой боковой дверью. Молот и Клинок уже загружали туда Сокола. Гром подбежал, сбросил меня с плеча на заднее сиденье. Я шлёпнулся на кожаную обивку. Рядом упало тело Сокола. Дверь захлопнулась, заглушив все звуки. Спереди хлопнули двери кабины, двигатель взревел, и мы рванули с места.

Сидел, привалившись к холодному стеклу, смотрел, как за окном плывут, расплываясь в глазах, огни ночного города. Гром молча смотрел вперёд. Шок, холод и остатки наркоза сменились тихой, внутренней дрожью. Не от страха. От того, что рухнула только что построенная стена одиночества. Узнали те, от кого не ждал. Узнал и тот, кто должен был ненавидеть больше всех. И промолчал. Назвали по старому прозвищу.

Мы свернули на ухабистую грунтовку, потом резко остановились. Ворота, ещё поворот, и тишина. Двигатель заглох. Снова подхватили под руки, вывели, повели внутрь здания. Запах бетона, старой пыли и… еды. Готовой еды.

Усадили на ящик. Сунули в руки кружку с чем-то дымящимся. Не видел лица, голова ещё кружилась, только руку.

– Пей. Отогревайся.

Взял кружку, но не пил. Просто смотрел на пар, поднимающийся над тёмной жидкостью. Сокола куда-то увели. Вокруг суетились тени прошлого, которые теперь, по иронии судьбы, стали спасителями. Никогда не верил в судьбу или удачу, а она есть. И сегодня она преподнесла мне хороший подарок на день рождения. Сидел здесь, на их базе. Не в новой жизни, не на боях, а в грубой, но прочной реальности старой. Ирония была настолько горькой, что чуть не рассмеялся. Вместо этого просто сжал кружку в ладонях, чувствуя, как её тепло – первое за этот долгий день – медленно проникает в окоченевшие пальцы. Я наконец-то попью чай. Только без печенья.


## Глава 3 Новая старая команда

Тишина в подвале была густой и тяжёлой. Я сидел на ящике, и пар от кружки стлался в холодном воздухе, скрывая моё лицо. Голос Грома прорвал её, и она разошлась, как вода под камнем.

– Феникс, к нему, проверь состояние. Клинок, обыщи, чтоб проблем не было потом.

Приказ командира даже не звучал как приказ. Это была констатация факта, и факт немедленно стал реальностью.

Передо мной опустился на корточки человек, от которого пахло антисептиком. Феникс. Медик. Я для него сейчас был набором интересных симптомов, не более. Его пальцы нашли на моей шее точку укола. Он надавил, и по телу пробежала дрожь, а к горлу подкатила тошнота.

– Дыши, – сказал он ровно, глядя мне в глаза, но видя только реакцию зрачков на свет. – И не пытайся говорить. У тебя пульс зашкаливает.

Сбоку материализовался Клинок. Боец ближнего боя, превративший тело в орудие. Его руки скользнули по моим бокам, под мышками, вдоль рёбер – быстро, жёстко, без лишнего нажима. Это был не обыск. Это была диагностика угрозы. Он не искал оружие – он выявлял его отсутствие.

– Чисто, – бросил он через плечо Грому, не глядя на меня. – Только химия в крови. Дерьмовый состав, кстати. Могли и сердце остановить.

Айсберг, аналитик, мой коллега, откинулся на своём ящике чуть поодаль. Он не смотрел на меня. Он смотрел сквозь меня. Я чувствовал, как он уже раскладывает моё появление по полочкам, строит гипотезы, ищет логические нестыковки. Для него я перестал быть человеком. Я стал оперативной задачей.

У стены, залитый мерцающим светом мониторов, Шепот что-то быстро бормотал в микрофон. Ну, этот как обычно, мысли вслух для себя озвучивает, чтоб работать было легче. Его пальцы порхали над клавиатурой.

– Глушение активно. Эфир чист. Камеры в радиусе трёхсот метров на цикличной петле. Периметр под контролем, – его голос, тихий и лишённый интонаций, долетел из темноты. Он был щитом в цифровом мире, и сейчас этот щит сомкнулся вокруг базы.

У лестницы, спиной к комнате, замер Штурман. Он не просто стоял на страже. Он сканировал темноту лестничного пролёта, каждым мускулом ощущая пространство так же, как чувствовал дорогу за рулём. Он был шансом на быстрый выход, и сейчас его роль свелась к одному – убедиться, что выхода не потребуется.

В самом тёмном углу, слившись с грудой ящиков, стоял Берсерк. Он молчал, как и раньше, никогда не любил много говорить. Но был готов взорваться от первого неверного звука. Таран отряда, его сокрушительная сила, и сейчас эта сила была сжата в тугой комок, ожидающий команды.

А у дальней стены, на голом бетоне, сидели двое. Сокол и Молот. Им не дали приказов. Соколу надо было прийти в себя, а Молот был рядом, чтоб в случае необходимости помочь или успокоить.

Сокол, снайпер, сидел, сгорбившись, уткнувшись лбом в согнутые колени. Его плечи мелко дрожали.

– Идиот… – доносился из-под прикрывавших лицо рук хриплый, прерывистый шёпот. – …сам виноват, кретин… на азарт купился, как последний лох… – шипел он, глядя в пол и яростно потирая запястья. – На слабо взяли… И взяли же, блядь… Совсем обнаглели, твари…

Его слова были обращены внутрь, это был суд над самим собой. В его ругани сквозила не только злость на похитителей, но и злость на себя, уничижительное презрение к собственной оплошности. Его темперамент, его взрывной характер – его же главное оружие – на этот раз подвели. Он попался не потому, что он оказался слабее, а потому, что его заманили, сыграв на его самоуверенности и азарте. И это жгло его изнутри сильнее любого стыда. Розовые пряди в его тёмном хвосте казались в полумраке бледными. Он не смотрел на меня, видимо, боясь сорваться.

Рядом с ним Молот. Сапёр. Он сидел прямо, его взгляд был прикован ко мне. Почти не моргал. Не шевелился. В его коротких тёмных волосах зелёные пряди казались в полумраке ядовитыми прожилками. Он не произнёс ни слова. Его молчание было оглушительным. В нём не было ярости Сокола. Там была окончательная, ледяная ясность. Он дал мне шанс в фургоне не из милосердия. Он отложил расплату. И теперь наблюдал, взвешивал, стоит ли его дар продолжения. Если я допущу хоть одну ошибку, то без раздумий со мной разберётся.

Я сидел, закутанный в чужое одеяло, с пустой кружкой в закоченевших пальцах. Они были отлаженным механизмом, где каждая деталь знала своё место. Гром – командир. Феникс – медик. Клинок – оруженик и боец. Айсберг – аналитик. Шепот – хакер. Штурман – водитель. Берсерк – штурмовик. И двое – снайпер и сапёр, чья настоящая природа была известна только мне и им.

И теперь от меня зависело, что со мной будет. Тепло окончательно ушло из кружки. Стало ясно, что спасение – это всего лишь другая форма плена. И самые прочные решётки были сделаны не из металла, а из общей боли, вины и ненависти, что смотрела на меня двумя парами глаз из темноты. Но у меня есть принципы. Я им должен за спасение. Отработаю, а потом уйду назад, в свою квартиру.

Я поднял голову. Голос, когда я заговорил, прозвучал чужим – ровным, без дрожи. Я смотрел прямо перед собой, в пространство над головами, адресуя слова не конкретному человеку, а тишине, которая была моим единственным судьёй.

– Спасибо за моё спасение. Я его отработаю. Год моей работы за спасение. Я полевой аналитик SSS-ранга. Могу быть немного полезен. Регенерация у меня ускоренная: пулевое ранение зарастает за двенадцать часов, если достать пулю, и за двадцать четыре, если телу нужно её вытолкнуть самому. На внешность не смотрите. Я сильнее любого из вас. Помехой не буду. И да. Возражения не принимаются. Я знаю, сколько я стою.

Тишина, последовавшая за моими словами, была уже иной. Не пустой, а насыщенной, как воздух перед грозой.

Воздух в подвале сгустился, стал вязким, как сироп. Он давил на барабанные перепонки, наполняясь не звуками, а напряжением. Его можно было пощупать – колючее, живое, готовое вспыхнуть от любой искры. Отряд замер, но это была не неподвижность покоя. Это была застывшая молния. Каждый в этой комнате стал островом своей собственной бури.

Прямо передо мной Гром превратился в изваяние. Его широкие плечи, обычно несущие тяжесть решений легко, теперь казались вдавленными невидимой тяжестью. Взгляд, обычно быстрый и решающий, теперь двигался по мне с мучительной, почти физической медленностью. Он смотрел на меня, как будто пытался увидеть ложь. А в глубине его глаз, за слоями расчёта и холодной ярости, мелькнуло что-то почти человеческое – растерянность, когда человек сталкивается с тем, чего не должно существовать в его мире.

Слева, у стены с тенями от ящиков, Клинок рассмеялся. Звук был коротким, сухим, как щелчок отщёлкнутого предохранителя, и в нём не было ни капли веселья. Только презрение, наточенное до бритвенной остроты. Его пальцы совершили привычный, отработанный танец вокруг рукояти ножа – проверили хватку, положение лезвия. Это был не жест угрозы. Это был ритуал подготовки к работе. К той самой работе, которую делают с врунами и выскочками.

Из самого тёмного угла не донёсся ни звука. Но само молчание Берсерка изменилось. Он не шевельнулся, но в позе появилась готовность, точная и безжалостная. Это была концентрация чистой, направленной силы, ожидающей лишь вектора приложения.

Напротив, на своём ящике, Айсберг не двигался. Совсем. Но его неподвижность была самой красноречивой из всех. Его взгляд, всегда такой отстранённый и оценивающий, стал остекленевшим, будто он смотрел не на меня. Лицо его было маской, но по едва заметному подрагиванию мышцы на щеке я понял – его мозг, холодный и точный уже искал противоречия. «B-ранг» в памяти и архивах против «SSS-легенды» на ящике. Он искал слабое место, мотив.

У лестницы Штурман сплюнул. Резко, с отвращением. Он развернулся и уставился в тёмный пролёт, демонстративно показывая спину. Его жест говорил яснее слов: «Ваши проблемы. Мне везти. Или вывозить. Какая разница».

У стены с мерцающими экранами Шёпот нарушил тишину, но его голос был лишён всего человеческого, будто его произносил сам компьютер:

– Гром. По нашим внутренним архивам, два года назад его ранг – B.

Фраза повисла в воздухе неопровержимым фактом, железным гвоздём, прибивающим моё заявление к столбу их реальности.

Феникс отступил на шаг, сливаясь с тенью у стеллажей с медикаментами. Его лицо, секунду назад выражавшее профессиональный интерес, стало безразличным. Он умывал руки. Сейчас я был не его пациентом, а проблемой командира.

У дальней стены Сокол замер, его непрекращающийся шёпот самобичевания оборвался на полуслове. Он смотрел на меня, и в его глазах, ещё красных от ярости и стыда, теперь бушевала настоящая буря. Но это была не буря неверия. Это был шок узнавания, смешанный с ужасом. Он не видел перед собой легендарного ранга. Он видел тот самый голос из динамиков лаборатории, тот самый холодный, безэмоциональный взгляд сквозь бронестекло. Видел того, кто отдавал приказы, ломавшие их тела и души. «B-ранг», «SSS» – эти цифры не имели значения. Важно было то, что ОН был здесь. Живой. И он только что назвал себя той самой силой, которая их создала. В глазах Сокола мелькнуло дикое, животное понимание: его ненависть и его спасение все эти годы носили одно имя и одно лицо. И это лицо было бледным, с сиреневыми глазами, и смотрело на него сейчас без тени раскаяния.

А рядом с ним… Молот. Он не шелохнулся, он узнал меня ещё в фургоне. Узнал не по слухам, не по архивным сводкам. Узнал по тому, как холодно и методично я когда-то объяснял им, что или они соглашаются, или их ждет смерть. И теперь, услышав «SSS-ранг», он не удивился, просто получил окончательное подтверждение. Это объясняло всё. Объясняло ту абсолютную, безжалостную власть, с которой я руководил проектом. Его взгляд, прикованный ко мне, стал тяжёлым. В нём не было вопроса. Был окончательный вердикт: да, это тот самый человек. И его уровень был настолько выше всего, с чем они сталкивались, что даже их ненависть казалась теперь ничтожной, детской перед лицом такой чудовищной компетенции.

Я выдержал и этот, новый вид бури. Просто сидел, чувствуя, как их взгляды – один полный хаотичной ярости узнавания, другой – леденящей ясности ненависти – впиваются в меня уже не как в лжеца, а как в призрак прошлого, материализовавшийся в самом неподходящем месте. Потом я снова заговорил, и мой голос прозвучал в этой новой, ещё более хрупкой тишине.

– Я и был B-рангом, когда вы сбежали, и официально числился A-рангом через год, – сказал я, намеренно глядя мимо них, на Грома, но зная, что каждый мой звук бьёт прямо в их раны. – В сводках. В отчётах. Для тех, кто не должен был знать больше. Это правда. Но я был полевым аналитиком. Я шёл на задания. И за все миссии, где я вёл группы, ни один человек не погиб за всё время. Ни один. Я медленно перевёл взгляд сначала на Айсберга, потом, на долю секунды, позволил ему скользнуть по Соколу и Молоту. – B-ранг в карте. И стопроцентная результативность в поле. Нулевые потери. Это сходится?

Больше я ничего не добавил. Теперь моя ставка была не только на логику отряда, но и на ту молчаливую, ужасающую связь, что только что восстановилась в этом подвале. Они знали, на что я способен. Они видели результат. И теперь они слышали цифру, которая это объясняла.

– Год, – выдохнул Гром, и в его голосе впервые зазвучала не только решимость, но и тяжёлая усталость от груза, который он невольно принял на себя. – С сегодняшнего дня. Испытательный срок. Первая же ошибка – сводим счёты. Все счёты. Понятно?

Он посмотрел на меня, но последние два слова явно были обращены ко всей комнате, вбирая в себя и старые, только что ожившие долги.

– Понятно, – сказал я.

И из темноты, от стены, снова раздался тот самый звук. Щелчок. Срок пошёл.


## Глава 4 Кибер-месть с доставкой на счёт

Я усмехнулся про себя. Не поверили. Правильно, думать значит умеют… Я бы на их месте тоже не поверил.

– Шёпот, – мой голос прозвучал резко, нарушая тишину. Все вздрогнули. – Подвинься. И пусти к своему железу. Маршрут, по которому отходили сегодня, после всего этого. Проверить надо. Засветились или нет.

Шёпот замешкался на долю секунды, его взгляд метнулся к Грому. Тот, не меняясь в лице, кивнул. Шёпот молча встал с ящика, уступив своё место перед компьютером с тремя экранами. Его движения были неестественно плавными, как у человека, которого только что заменили его же голограммой. Он явно не привык уступать своё священное место. Как и все специалисты его профиля. Ну этот хоть возмущаться не стал, дисциплина здесь на уровне.

Я сел, и мои пальцы, холодные и всё ещё слегка дрожащие от остатков химии, коснулись клавиатуры. И всё преобразилось. Дрожь исчезла. Касания стали лёгкими, точными, почти невесомыми. Окна с данными мелькали, складывались в пазлы, карты навигации сплетались с записями уличных камер и глушилок.

– Не засветились, – констатировал я через несколько минут, не отрываясь от экрана. – Чисто сработано. Неплохо.

Я слышал, как за спиной кто-то фыркнул – вероятно, Клинок. Молчание остальных было красноречивее любых слов. Они ждали подвоха.

– Сейчас подчищу, чтоб и вашего снайпера там не было нигде, – бросил я и углубился в работу. Архивы похитителей, петли на записях, следы в госбазах… Я прятал Сокола цифровой реальности этого инцидента, как когда-то прятал его при побеге из Системы. Дежавю, горькое и полное.

Но я не отдал комп сразу после этого. Мои пальцы замерли, затем снова заскользили, но уже с иной целью. Я нащупал нить и потянул.

– Сейчас кое-что ещё сделаю, – сказал я в тишину, нависшую у меня за спиной. – Вы же не против за небольшую моральную плату от тех, кто похитил вашего снайпера?

– Какая ещё плата? – Гром напрягся.

– Банда, – ответил я, открывая один за другим шифрованные счета. – Ничего особенного. Просто денег у них много. Будь они опасны, то Система давно бы их ликвидировала. Процентов семьдесят выведу. Чтоб думали иногда головой, а не другими частями тела. – Я бросил взгляд на Сокола, всё ещё сидевшего у стены. – У них же в заложниках, был важный человек. И информация по нему… уже скинута куда надо. И о том, где его держат.

В подвале повисло ошеломлённое молчание. Я слышал, как Айсберг тихо ахнул, осознав масштаб и хладнокровие этого ответного удара. Это был не просто взлом. Это была стратегия на уничтожение. А мы все были ни при чем, ну почти.

– Дайте кофе, если есть, – попросил я, не оборачиваясь. – А я пока выведу деньги с их счетов. Не все. Но нам на первое время хватит.

За моей спиной зашуршали, заскрипел термос. Через мгновение рядом с клавиатурой появилась кружка с густым, чёрным кофе. Я кивнул в знак благодарности, не отрывая глаз от экрана, и сделал первый глоток. Горечь была привычна. Ну хоть кофе тут нормальный. Он прогонял последний туман из мыслей.

– Зачем их самим бить, если можно просто денег лишить и сдать нужным людям? – спросил я риторически, ловя в воздухе их немое удивление. – Глупо же.

И потом продолжил. Транзакции, подменённые протоколы, слепые переводы через три офшора. Я плел паутину, невидимую и необратимую. Это была лёгкая разминка. Это то, от чего мой мозг, наконец, проснулся полностью, выгоняя остатки химии.

– Всё сделано, – сказал я, откидываясь на спинку ящика и беря кружку в обе руки, согревая ладони. – Можете посмотреть. На первое время хватит.

Я сделал жест в сторону экрана, где на одном из мониторов теперь красовался конечный баланс на слепом счету.

– Принимайте работу. Это начало моего испытательного срока. Так сказать, аванс.

Я позволил себе короткую, едва заметную улыбку, уголком губ. И только тогда обернулся, чтобы увидеть их лица.

Шёпот смотрел на экран, его глаза были круглыми от смеси ужаса и восхищения перед чисто техническим изяществом взлома. Феникс застыл, его практичный ум пытался оценить стоимость такого «аванса». Клинок не сводил с меня взгляда, но теперь в нём была не только ненависть, но и жёсткое, невольное уважение к ремеслу. Берсерк в своём углу ничего не сказал, просто кивнул. Он то меня вспомнил. Один из немногих, кто хоть немного верил в меня раньше. Штурман, стоявший у лестницы, наконец отвернулся от темноты и смотрел на меня с новым, пристальным интересом.

Айсберг сидел, подперев голову рукой, и его взгляд был очень тяжелым. Он уже считал. Считал риски, последствия, вероятность ответной реакции. Пусть посчитает, ему полезно.

Гром стоял, скрестив руки, по его лицу вообще ничего прочитать было невозможно. Но я видел, как напряженно он сжал зубы.

Их взгляды были прикованы к цифрам. К той сумме, которая только что материализовалась из ниоткуда. Ну, почти из ниоткуда.

– Хватит? – спросил я тихо, почти нежно, и сделал ещё один глоток горького, чёрного кофе.

Тишина была мне ответом. Но это была уже другая тишина. Не враждебная. А оценивающая. Признающая правила новой игры.

Сокол, из своего угла, хрипло рассмеялся – один-единственный, короткий, истеричный звук.

– Да, блядь, – выдохнул он в пол. – Хватит.

А Молот, сидевший рядом с ним, так и не отвёл от меня своего ледяного взгляда. Но теперь в глубине его глаз, среди ненависти, промелькнуло что-то ещё. Осторожное, невероятное понимание.

Они спасли меня. А я только что обеспечил их существование на ближайшее время. Начало было положено. Игра началась.

## Глава 5 Неподходящий размер

Кофе закончился, оставив на дне кружки горькую гущу и в воздухе – густое, немое молчание. Цифры на экране мерцали, как трофеи. Я отодвинулся от стола, почувствовав, как адреналин от работы наконец отступает, обнажая усталость и физический дискомфорт. Куртка, в которой меня швырнули в фургоне, висела клочьями. Белая футболка под ней была испачкана грязью и чем-то маслянистым.

Гром, всё ещё переваривая факт внезапного финансового благополучия, провёл ладонью по лицу.

– Ладно. Шёпот, займись деньгами, распредели. Остальные – приводим себя в порядок. Сокол, ты как?

– Жив, – буркнул снайпер, наконец подняв голову.

– Тогда всех в душ. Потом – еда. И ему, – Гром кивнул в мою сторону, – найдите во что его переодеть.

Через минуту передо мной лежала стопка: грубые штаны от Феникса, чистая чёрная футболка от Молота и толстая куртка от Клинка. Всё было чистым, но чудовищных, по моим меркам, размеров, особенно футболка Молота. Я взял вещи и прошёл за перегородку, в подсобку. Переоделся. Подвернул штанины несколько раз, чтобы не наступать на них. Надел футболку – она висела до бёдер. Накинул куртку – рукава закрыли кисти. Вышел. Ремень не держал брюки, даже на последней дырочке. Я вышел из подсобки, поддерживая их одной рукой.

—Ремень не держит, потеряю же или упаду сам, – сказал я.

Сокол, всё ещё сидевший в углу, резко поднялся, подошёл, выдернул у меня ремень из рук. Он приложил ремень к моему поясу, прикинул на глаз, где должна быть новая дырка. Потом выхватил нож, с силой проткнул кожу на ремне и провернул. Хруст был громким. Потом ещё раз, дальше. Сунул ремень мне обратно.

– Теперь не потеряешь.

Первым громко фыркнул Феникс, но он тут же закашлялся, прикрыв рот кулаком. Шёпот издал что-то среднее между писком и матом, шарахнувшись от монитора… Или от меня. Клинок присвистнул и рассмеялся.

—Офигеть, – сказал Айсберг просто и честно, разглядывая меня, и по его лицу поползла редкая широкая ухмылка. – Надо же так изгаляться.

Берсерк громко хмыкнул, чуть не фыркнул, и показал зубы в быстрой хищной ухмылке.

—Жжёшь, – буркнул он в мою сторону, качая головой. – Прямо скажем, жжёшь.

Штурман отвернулся к стене, но по его спине было видно, как он давит смех.

Молот не засмеялся. Он даже не ухмыльнулся. Он просто резко, почти с силой, отвёл взгляд от меня и уставился в пол, будто образ, который он видел, был настолько абсурден, что даже его ненависть не знала, как на это реагировать. А Сокол, тот самый, что пробивал дырки, закатился хриплым, надрывным смехом, упираясь лбом в колени.

– Бля-ядь! – выдавил он сквозь смех. – Ну ты и пугало! Аналитик долбаный!

Гром смотрел на всю эту вакханалию, на меня, стоящего посреди неё в их одежде, и на своих ребят, которые впервые за этот долгий день не скрывали эмоций. В его глазах мелькнуло что-то уставшее, но облегчённое.

– Ладно, – сказал он, и его голос, ровный и привычно твёрдый, постепенно вернул в цех подобие порядка. – Харэ ржать. На сегодня сойдёт. Завтра с утра – в магазин, Штурман с Призраком. Всё, разойдись.

Шум потихоньку улёгся, сменившись привычным деловым шуршанием и шагами. Я, волоча свои подвёрнутые штанины, поплёлся к душевой. За спиной ещё слышался сдавленный смех и отрывистые всхлипы Сокола, который так и не мог успокоиться.

Вода хлестала струями, сбивая с кожи грязь сегодняшнего дня. Я стоял, упёршись ладонями в кафель, пока дрожь в коленях не стихла. Выключил воду. В предбаннике на гвозде висело грубое полотенце. Вытерся насухо. Чужие штаны снова попытались сползти, не смотря на ремень, футболка Молота висела до бёдер.

Шаги за дверью приглушённые, тяжёлые – Гром.

– Покажу, где твоя койка, – сказал он, не заглядывая внутрь.

Я вышел. Мокрые волосы, хотя уже и собранные в длинный хвост, упали на спину ледяными прядями. Он уже шёл к лестнице, его спина в потёртой футболке заполняла весь проход. Я поплёлся следом, пытаясь не навернуться. Это было сложно. Чувствую себя подростком, который у старшего брата одежду взял поносить зачем-то, а что размеры разные забыл.

Второй этаж встретил другим воздухом. Вдоль неоштукатуренных стен стояли полки, сколоченные из поддонов. На них – банки с гайками, стопки потрёпанных книг, разобранная техника. На подоконнике в жестяной банке зеленел колючий кактус.

Гром остановился у последней двери в коридоре. Толкнул её плечом.

– Вот. Можешь тут жить, и комната не маленькая и своя.

Комната была большой. Пустое пространство, выскобленное до голого бетона. Огромное окно, заклеенное матовой плёнкой. Свет от одинокой лампочки подчёркивал пустоту, отбрасывая длинные тени. В углу стояла одинокая армейская койка. Без матраса. Голый брезент на железных прутьях.

Я переступил порог. Шаги гулко отдались по бетону.

– Зачем столько места одному? – спросил я, искренне не понимая.

Гром зашёл следом.

– Место было свободное. Она пустует, вот тебе и пригодится.

Из темноты коридора возник Клинок. Прислонился к косяку.

– Великовата? Дай ему кладовку в конце коридора, командир. Там уютнее. И соседи весёлые под боком, – он кивнул через коридор, там, в тупике, виднелась дверь.

Я посмотрел на ту дверь. Потом на пустынное пространство вокруг..

– Правда можно туда? – переспросил я у Грома.

Тот нахмурился.

– Там хлам под потолок свален. Ящики, железо, тросы.

– Неважно. Я расчищу.

– Ладно. Твоё право.

Клинок фыркнул.

– Я ж пошутил…

Но я уже шёл к той двери. Рука наткнулась на холодную железную ручку. Дверь была тяжёлой. Я потянул ее на себя. Створка бесшумно открылась, выпустив клубы пыли.

Каморка. Заваленная по самые стены. Груды ящиков. Тросы. Запчасти. Но места для кровати и маленького стола должно хватить, может даже и для тумбочки…если её под стол поставить.

– Здесь. Мне в общем-то нравится,– сказал я, не оборачиваясь.

Гром заглянул через плечо.

– Раз решил, значит так. Щас поможем расчистить. – Он обернулся. – Берсерк! Клинок! Сюда, на вынос хлама!

Минуту спустя в каморке стало тесно. Берсерк вошёл, молча упёрся плечом в верхний ящик и сдвинул всю колонну. Клинок, ворча, взялся за катушки с кабелем. Гром сел на корточки, разбирая груду запчастей.

Я стоял в стороне, не зная, куда приткнуться.

– Не стой столбом, – бросил Гром. – Дверь придержи.

Потом, когда Клинок не смог сдвинуть массивный ящик, подошёл и упёрся плечом рядом. Мы сдвинули его вместе. Клинок, переводя дыхание, коротко кивнул.

Работали молча. За полчаса каморка преобразилась. Груды хлама исчезли, обнажив голые стены. Пыль висела в воздухе.

– Ладно, – выдохнул Гром, вытирая лоб. – Теперь койку. – Он крикнул в коридор: – Феникс! Раскладушку принеси!

Через пять минут в каморку внесли узкую железную раскладушку. Установили под окном.

– Матрас потом, – сказал Феникс. – Сейчас все грязные.

– И так сойдёт.

Они ушли. Я остался один. Стояла кровать. Было окно. Была дверь, которую я еще не закрыл.

В этот момент скрипнула дверь напротив. Вышел Молот с пустой кружкой. Увидел открытую дверь моей каморки, голую кровать внутри и меня. Замер. Его взгляд скользнул по мне, потом вглубь комнаты. На лице не ненависть, а усталость. Он молча кивнул – не мне, а самому факту – и пошёл вниз.

Я закрыл дверь и сел на край кровати. Пружины звякнули. Снял ботинки. Лёг на холодный брезент, лицом к стене. Надо поспать, как-то сильно активно прошел день рождения. Я, кажется, устал сегодня.

Разговор Грома и Айсберга

Тишина в импровизированном штабе была другой – не той, что была после операции, а тяжёлой, насыщенной неозвученными мыслями. Гром сидел за столом, держа в руках кружку с остывающим кофе. Он не пил, просто смотрел на тёмную поверхность. Айсберг стоял напротив, у стены, медленно помешивая ложечкой в своей кружке.

Он первым нарушил молчание. Голос был тихим, ровным.

– Он не врёт. Насчёт ранга.Гром оторвал взгляд от кружки, медленно поднял его на Айсберга.

– Знаю.

– Нет, – Айсберг отложил ложечку. – Ты не понимаешь. Он не врёт, но и правды не договаривает. В данных он есть. «Призрак». Полевой аналитик. Ранг А. Это официально. Но есть нюанс.

Гром сделал наконец глоток, поморщился.

– Какой?

– Его статистика. Она идеальна. Не «очень хороша», а именно идеальна. Нулевые потери. Ни одного провала. За годы. Так не бывает. – Айсберг тоже сделал глоток, лицо не дрогнуло. – Это либо фальсификация записей. Либо признак того, что его ранг А – просто бумажка. А реальная его категория – та, о которой в документах не пишут.

– SSS, – глухо произнёс Гром, ставя кружку на стол.

– Да. Мифический. Несуществующий. Но если он есть на самом деле – это меняет всё. Система не стала его убивать. Она его… отпустила. С паспортом, с легендой. Сделала вид, что его не существует. Почему? Самый ценный полевой ум, и его просто списывают?

– Ты думаешь, он опасен? Не как предатель, а… как явление.

– Я думаю, что если его нашли мы, то могут найти и другие. Или… он сам к нам пришёл неслучайно. И его «испытательный срок» – это не его цена за спасение. Это наш срок на то, чтобы понять, что мы на себя взяли. Живое оружие, у которого сняли предохранитель и выбросили в мир. Теперь оно на нашей территории.

Гром молча смотрел на гущу в своей кружке, потом резко допил остатки.

– Наблюдай. И держи это при себе. Остальным минимум информации.

– Уже делаю, – Айсберг кивнул. – Но, командир… есть ещё один вопрос.

– Какой?

– Почему его списали? В приказе о комиссовании стоит «несоответствие психотипу». Это ничего не значит. Настоящая причина – в чём-то другом. И пока мы её не знаем, у нас в команде спит неконтролируемая переменная. Его слабость. Его точка отказа. Мы должны её найти.

Гром отодвинул от себя пустую кружку. Он задумался. Проблема никуда не делась. Она теперь была их общей.

– Ищи, – сказал он, наконец. – И пока ищешь – убедись, что он на нашей стороне. Хотя бы на этот год.

Айсберг лишь кивнул в ответ.

Разговор Сокола и Молота.

Воздух в комнате напротив каморки Призрака был спёртым и густым, будто его выдохнули и забыли впустить новый. Сквозняк из коридора шевелил бумажки на столе, но не мог сдвинуть тишину, залившую всё пространство между двумя койками. А прямо напротив, через три шага бетонного коридора, была другая дверь. Закрытая.

Сокол не сидел. Он стоял посередине комнаты, зарыв пальцы в волосы и дёргая за розовую прядь так, будто пытался вырвать её с корнем.

– Он там, – выдавил он сквозь зубы. – Прямо напротив. Сидит в своей каморке. И всё.

Молот сидел на краю своей койки, опёршись спиной о снену, смотрел в одну точку. Его поза была полностью неподвижной.

– Знаю, – ответил он спокойным голосом.

– Знаешь! – Сокол сорвался с места. – И что?! Мы будем просто… делить с ним коридор? Год, Молот! Целый год!

– Да, – Молот даже не пошевелился, но слегка улыбнулся. – Год. Или меньше. Если повезет.

– Меньше? Как?

– У него есть условие. «Первая ошибка». Мы её дождёмся.

Сокол замер. Ярость в нём на миг отступила, уступив место острому, хищному интересу.

– Дождёмся… – повторил он задумчиво, растягивая слово.

– Он не дурак. Он не станет ошибаться нарочно. Но он – не мы. У него другая голова, другие привычки. Он привык к Системе, к порядку, к тому, что его слушают. Здесь не так. Здесь мы. Рано или поздно он не ошибется. Сделает неверный расчёт. Проявит слабину. Или покажет, что он всё ещё их. Тогда и будет причина.

Молот откинулся от стены и встал, направляясь к столу, где стояла бутылка с водой. Немного отпил и протянул Соколу, тот принял.

– Мы не будем торопиться. Мы будем наблюдать. Каждый его шаг. Каждое слово. И когда он сделает что-то не то… мы приведём приговор в исполнение. По всем правилам. Чисто.

Сокол медленно выдохнул, немного успокаиваясь. Он кивнул, один раз, резко.

– Ждать. И смотреть.

– Ждать и смотреть, – подтвердил Молот все ещё улыбаясь.


## Глава 6 Кот-недомерок

Утро встретило меня непривычной тишиной. Я выспался. Мой новый мир размером с каморку оказался достаточным: кровать, стол, стены и окно. Им, видимо, нужно больше места, чем мне, они же больше. Мне же хватает того, что есть.

Нашёл Грома в импровизированном штабе. Рядом, как обычно, маячили Айсберг и Штурман, который держал в руках планшет.

– Я не поеду за одеждой, – заявил я без предисловий. – Скажу размеры. В нормальном виде я и так привлекаю внимание. В этом… – я махнул рукой на висящие на мне простыни от их одежды, – буду выглядеть как попытка маскировки, проваленная до начала операции.

Штурман фыркнул, не отрываясь от планшета:

– Может, тебе ещё звоночек на шею? А то потеряешься.

– Именно, – сухо согласился я. – И второе. Меня к бытовым вопросам привлекать бесполезно, даже вредно. Я в быту недоразумение. Готовить меня заставит только самоубийца. И будьте готовы: я могу упасть на ровном месте.

Они переглянулись. Гром поднял бровь.

– Объясни.

– Когда я полностью выключаю боевой режим… расслабляюсь… тело теряет ту самую концентрацию. В бою этого не будет. Я всё-таки один из лучших. А здесь, – обвёл взглядом помещение, заваленное проводами, ящиками и прочим хозяйственным хаосом, – я чувствую себя в относительной безопасности. Значит, могу. И, скорее всего, сделаю. Меня не обучали быту. Или нахождению в помещениях, где больше двух предметов на квадратный метр. Надеюсь, против вас не придётся в боевой режим переходить. Я не хочу.

Развернулся, чтобы выйти, и в ту же секунду нога зацепилась за чёрный кабель, валявшийся на полу. Мысль пронеслась чётко и без паники: «Ну вот. Началось».

Приготовился к встрече с холодным бетоном, но вместо этого чья-то железная хватка впилась в шиворот куртки, резко выправила баланс и поставила на ноги. Я взглянул вверх.

Передо мной стоял Сокол. Он смотрел на меня так, будто разглядывал неисправный, но интересный механизм.

– Ты что, килограммов пятьдесят весишь? – спросил он беззлобно, почти задумчиво, не отпуская курту.

– Шестьдесят пять, – поправил я.

– Ага, – протянул он, и в его голосе прозвучала плохо скрываемая ирония. – Это, конечно, многое меняет. Бытовое недоразумение. Как-то… несерьёзно для легенды.

– Больше не получается, – пожал я плечами, стараясь не обращать внимания на то, как куртка сползает с одного плеча. – Регенерация всё сжигает. Привык. Мышцы не станут больше, это потолок. И да, – добавил я, видя, как в его взгляде мелькает мысль, – не надо пытаться откармливать. Не поможет. Только после серьёзного боя, если придётся прикрывать кого-то и сильно подставляться под удар. Кстати, это будет. Когда я перехожу в боевой режим, я делаю всё, что выгоднее отряду. Раз у меня нулевые потери – делайте выводы, как прикрывал и чем. Точнее, кем. Не переживайте, у меня даже шрамов не осталось.

– Хорошо, наверное, – пробормотал Сокол, наконец отпуская мою куртку. – А то много бы их было.

– Неплохо, – я согласился с ним, – но может отпустишь меня, я уже никуда не падаю пока что.

Он выпустил воротник куртки из руки, и я пошёл к выходу, стараясь обходить видимые провода. Со стороны, наверное, это выглядело нелепо.

А в штабе воцарилась тишина. Её нарушил Штурман, отложив планшет.

– Ну что, командир? Берём на довольствие кота-недомерка с реактивным метаболизмом и гравитационной аномалией вместо чувства равновесия?

Айсберг, не отрываясь от своего ноутбука, сказал спокойно:

– Статистика его миссий указывает на экстремально высокий процент тактических решений, связанных с самоотводом огня и подставными манёврами. Его слова о «прикрытии» – не бравада. Это отчётность. Его тело было для него расходным тактическим активом. И оно выдержало. Регенерация…

– …сжирает все ресурсы, – закончил за него Гром. Он тяжёло вздохнул и потёр переносицу. – Ладно. Кот – так кот. Только этот кот, если что, может в одиночку вынести полвзвода. И он наш, на год. Штурман, поедешь за шмотками один. Сними с него мерки. И, – он повысил голос, обращаясь уже ко мне, уходящему по коридору, – научись, в конце концов, ходить! А то реально повесим на тебя колокольчик!

Из глубины коридора, где копошился у своих ящиков Феникс, донёсся сдавленный смешок. Клинок, чинивший у стола разгрузку, просто покачал головой, но уголок его губ дрогнул. Даже Берсерк, полировавший клинок в самом тёмном углу, хрипло хмыкнул – его высшая форма одобрения абсурдной ситуации.

И только Молот, спускавшийся с лестницы, не сказал ничего. Он просто с интересом смотрел, как я пытаюсь аккуратно переступить через еще один кабель. Тоже, видимо, пытался понять упаду или нет. А я и сам этого не знал.

Штурман вернулся после обеда, скинув у входа два пакета. Один – утилитарный, цвета пыли и асфальта. Второй – чёрный, без опознавательных знаков.

– Бери, – буркнул он, ткнув в сторону первого пакета. – Камуфляж, тактичка, обувь. Всё по твоим цифрам. Не порвётся, не натрёт. Классика.

Я уже протянул руку к первому пакету, но он неожиданно швырнул ко мне второй.

– А это… чтоб не сливался с пейзажем как привидение. На, примерь.

Я развязал шнурок. Внутри лежало нечто, что никак не вязалось ни с казарменным складом, ни с их представлениями о практичности. Узкие, почти чёрные джинсы из жёсткого денима. Ботинки на массивной подошве, но не рабочей, а с налётом циничного городского стиля. Простая белая хлопковая футболка. И сверху – кожаная куртка-косуха, не новёхонькая, а будто уже прошедшая несколько жизней, но ухоженная, с идеальной, слегка приталенной посадкой.

В голове, за долю секунды, пронеслись образы, которые никогда не должны были стать частью моей реальности. Улицы, по которым можно идти, не прячась в тени. Люди, смотрящие на тебя и видящие просто парня, а не оружие или ошибку. Чувство… нормальности. Идиотская, опасная фантазия.

– Как ты догадался? – вырвалось у меня прежде, чем я успел надеть привычную маску безразличия. Голос прозвучал тише и искреннее, чем я планировал. – Что я… всегда такое хотел. Хоть это и непрактично.

Штурман замер на мгновение, изучая моё лицо. Потом его собственные черты исказила гримаса, в которой было и смущение, и откровенное злорадство.

– Догадался? – Он фыркнул и сел на ящик, доставая пачку сигарет. – Я не экстрасенс. Я водила. Ты, в своей чужой робе и с этими глазищами, выглядел как пришелец, которого нарядили в мешок для картошки. Захотелось посмотреть, что будет, если надеть на тебя что-то… другое. Чисто поржать. – Он прикурил, выпустил струйку дыма. – Хотя, чёрт, по твоей физиономии вижу – попал в яблочко. Не ожидал, честно. Думал, носом покрутишь и выбросишь.

Он поймал мой взгляд, в котором ещё читалась та самая, мгновенная, выдавшая меня надежда.

– Рисковый ты, Штурман, – сказал я наконец, уже собравшись, и мой голос снова приобрёл ровную, слегка насмешливую интонацию. – Подшутить над SSS-рангом, не имея под рукой танка для отступления. Мог ведь и на ринге оказаться. Сам. В роли груши.

Он усмехнулся, широко и беззлобно.

– Стоило того. – Он кивнул на пакет. – Ну так что? Примеряешь своё тайное желание, или продолжим беседовать о моём похоронном страховании?

Я взял вещи и ушёл в свою каморку. Дверь закрыл. Старая ткань их одежды с шелестом упала на пол. Новая – облегла тело с непривычной, почти вызывающей точностью. Джинсы не стесняли движений, но и не висели мешком. Ботинки, тяжёлые и устойчивые, крепко стояли на бетоне. Футболка была просто хлопком, но её белизна казалась вызовом всему грязному и тёмному в моей жизни.

Последней я примерил косуху. Посадка была идеальной. Она не скрывала контуры тела, но и не обтягивала их нарочито. Она просто… была. Моя. Часть того другого, вымышленного «я», которое могло бы ходить по городу, не вызывая вопросов.

Я вышел. Не говоря ни слова. Просто вышел и остановился посреди коридора, дав Штурману себя рассмотреть.

Он молчал, курил, смотрел. Потом медленно, оценивающе свистнул.

– Ну вот, – произнёс он наконец, раздавливая окурок о подошву. – Теперь ты не Призрак. Теперь ты… типа как человек. Почти. Только глаза выдадут. И не падай в этом, а то кожу поцарапаешь. Стоила, собака, немалых денег. Из нашего нового «фонда», кстати.

Я провёл ладонью по прохладной глади рукава. Это было непрактично. Безумно. Одежда, которая кричала «посмотри на меня» в мире, где лучшая тактика – стать невидимкой.

– Спасибо, – сказал я просто. И это, наверное, было самое искреннее «спасибо» за многие годы.

– Да ладно, – отмахнулся он, но в уголках его глаз собрались лучики морщинок от сдержанной улыбки. – Просто не сливайся совсем с фоном. А то реально потеряем. Иди, покажись остальным. Их хлебом не корми – дай позырить на диковинку.

И я пошёл. Ботинки твёрдо и уверенно ступали по бетону. Кожаная куртка поскрипывала на движениях, тихим, уверенным шепотом, который был слышен только мне. Это был шепот другой жизни. Опасной, глупой, невозможной.

И в этот момент я понял, что Штурман, сам того не ведая, не просто подшутил. Он вручил мне не одежду. Он вручил мне приманку для нормальности. И я, знавший многие виды ловушек, уже не мог отказаться её принять.

Дверь в столовую скрипнула под моей рукой. Разговор, негромкий и обрывочный, оборвался на полуслове. Я вошёл и направился к столу, где стоял термос с кофе. Чувствовал, как несколько пар глаз мгновенно прилипли к моей спине, будто лучи лазерных целеуказателей.

Налил себе кофе, развернулся и прислонился спиной к столу, делая первый глоток. И только тогда позволил себе встретиться с их взглядами.

Столовая замерла в сюрреалистичной паузе. Клинок, подносивший ко рту кружку, резко дернулся, и тёмная жидкость плеснулась ему на футболку. Он даже не моргнул, уставившись на меня поверх ободка кружки. Берсерк, издал короткий, хриплый звук и закашлялся. Шепот просто улыбнулся, фотографируя меня на свой телефон. Феникс, сидевший напротив, быстро поднес ладонь ко рту, но по его трясущимся плечам и покрасневшим ушам было ясно – он отчаянно давит в себе взрыв хохота.

Штурман, сидевший в углу с планшетом, просто сиял самодовольной ухмылкой кота, съевшего не только сметану, но и целый птицеводческий комплекс.

Гром медленно поставил свою тарелку на стол. Его лицо было каменным, но в уголке глаза дергался крошечный нерв. Айсберг смотрел на меня с отстранённым любопытством.

Самый красноречивый был Сокол. Он сидел, откинувшись на задних ножках стула, его взгляд, острый и цепкий, медленно полз по мне снизу вверх – от ботинок, через облегающие джинсы, по белой футболке, и задерживался на кожаной куртке. На его лице играла сложная гримаса, в которой смешались изумление, насмешка и что-то ещё, трудноуловимое – может, досада, а может, смутное признание.

И только Молот не смотрел. Он упорно ковырял вилкой в тарелке, уткнувшись взглядом в макароны.

Тишина стала невыносимой. Я сделал ещё один глоток кофе, поставил кружку со стуком и обвёл их всех спокойным, вопрошающим взглядом.

– Что? – спросил я ровно. – Что не так?

Словно этого вопроса все только и ждали. Феникс не выдержал и фыркнул, уронив голову на скрещенные на столе руки, откуда тут же донесся сдавленный, истеричный смех. Берсерк, откашлявшись, хрипло процедил:

– Ты… в штатском. Страшно.

Клинок наконец оторвал взгляд от моей куртки, посмотрел на мокрое пятно на своей футболке и пробормотал с плохо скрываемым раздражением и чем-то вроде потрясения:

– Выглядишь… как дерзкий ублюдок из какого-нибудь модного района. Которого очень хочется поймать и… провести воспитательную беседу. В тёмном переулке. Без свидетелей.

– Цель достигнута, – усмехнулся я, поймав взгляд Штурмана. – Маскировка под гражданского завершена. Я теперь не выделяюсь.

– Не выделяешься?! – Сокол не выдержал и грохнул передними ножками стула об пол. – Да ты теперь выделяешься как… как инопланетянин на параде пенсионеров! Раньше ты был просто странный белый призрак. А теперь ты… – он замялся, ища слово.

– Теперь он стильный странный белый призрак, – вставил Айсберг. – Это меняет восприятие. Раньше твоя внешность вызывала настороженность или жалость. Теперь она вызывает раздражение и желание… проверить на прочность. Это интересный тактический просчёт, Штурман.

Штурман только развёл руками, его ухмылка стала ещё шире.

– Я говорил – чтоб не терялся. Теперь его в толпе хоть за версту видно. И запомнят. Миссия выполнена.

Гром тяжело вздохнул, про