Николай Семенов
Якорь

Пролог. Море чужих желаний

Квартира Михаила Борисовича была из тех, куда приходишь и сразу понимаешь: здесь живёт человек, который знает, чего хочет. Книги на полках стояли по темам, а не по цветам корешков. На стенах – карты, не картины. На подоконнике – модель парусника в стеклянном шаре, и Лиза уже третий раз за вечер ловила себя на том, что смотрит именно на него, а не на гостей.

Гостей было человек двадцать. Коллеги с кафедры, несколько аспирантов, кто-то из издательства. Говорили все сразу – про гранты, про конференцию в Сеуле, про то, что Петров наконец защитился, и это само по себе тянуло на отдельную историю. Лиза стояла у окна с бокалом белого вина и слушала. Это у неё хорошо получалось – слушать. Люди всегда думали, что она внимательная. На самом деле она просто давно научилась не перебивать.

За окном была Москва – декабрьская, мокрая, с отблесками жёлтого цвета фонарей на асфальте. Лиза смотрела на неё и думала ни о чём.

– Лиза, а ты чего хочешь?

Она обернулась. Саша Громов – аспирант второго года, вечно взлохмаченный, с энергией человека, которому всё ещё кажется, что наука изменит мир. Он спрашивал искренне, без подвоха, просто потому что разговор дошёл до неё. Они обсуждали планы на следующий год – кто куда едет, кто что пишет.

– В смысле? – переспросила Лиза.

– Ну, чего ты хочешь. В науке. В жизни. Вообще.

Она открыла рот.

И поняла, что не знает.

Не то чтобы вопрос застал её врасплох – она слышала его тысячу раз в разных формах. Чего ты хочешь на день рождения, Лиза. Куда поедем в отпуск, Лиза. Какую тему возьмёшь для диплома, Лиза. Она всегда отвечала. Быстро, без паузы, без колебаний. Просто её ответы каждый раз почему-то совпадали с тем, чего хотел кто-то другой.

На день рождения она просила то, что хотела мама ей подарить, – чтобы не расстраивать. В отпуск они с Димой всегда ехали туда, куда хотел Дима, потому что он умел объяснить, почему именно там хорошо, а она не умела спорить с его аргументами. Тему для диссертации предложил Михаил Борисович – «Физиология адаптации книдарий к изменению солёности» – и Лиза сказала «да», потому что он знал лучше, он всегда знал лучше, он двадцать лет в науке, он видит перспективу.

Саша смотрел на неё и ждал.

– Дописать диссертацию, – сказала Лиза.

– Это понятно. А кроме?

Она улыбнулась – той улыбкой, которую научилась делать, когда не хотела продолжать разговор. Лёгкой, немного рассеянной. Саша кивнул и переключился на кого-то другого, и Лиза снова повернулась к окну.

Кроме.

Слово зацепилось и не уходило.

Она отпила вина и попробовала. Честно. Не что нужно хотеть, не что правильно, не что логично на её месте и в её возрасте. Просто – чего она хочет. Прямо сейчас. Или вообще.

Тишина внутри была почти неприличной.

Где-то за спиной Михаил Борисович рассказывал про экспедицию коллег из Токийского университета – они работали в районе Японского моря, интересные результаты по биолюминесценции. Лиза слышала краем уха и не поворачивалась. Потому что если повернётся – нужно будет участвовать в разговоре, говорить что-то умное, задавать правильные вопросы. А она вдруг очень устала говорить правильные вещи.

Она была знакома с усталостью такого рода. Она приходила не резко – накапливалась тихо, как вода в трюме. Сначала почти не чувствуешь. Потом замечаешь, что всё тяжелее идти.

Лиза поставила бокал на подоконник рядом с парусником в шаре.

Ей было двадцать шесть лет. Она была аспиранткой третьего года, специалистом по медузам, дочерью женщины, которая всегда знала лучше, и бывшей девушкой мужчины, который умел объяснить, почему лучше так. Она жила в съёмной комнате в Бирюлёво, ела гречку и читала чужие статьи по ночам, и в целом это называлось «строить карьеру».

Она попробовала вспомнить, когда последний раз хотела чего-то своего. Не производного от чужого желания, не скорректированного под чужие ожидания. Просто – своего.

Вспомнила.

Ей было восемь лет. Воскресенье, мама ушла на рынок, и Лиза одна смотрела телевизор. Попала на документальный фильм про глубоководных обитателей – там были медузы. Огромные, почти прозрачные, с длинными нитями щупалец, светящиеся в черноте воды. Они не плыли – они парили. Медленно, без усилий, будто весь океан был сделан специально для них.

Лиза тогда легла на живот прямо на ковёр и смотрела, приоткрыв рот, пока мама не вернулась и не сказала, что так близко к телевизору сидеть нельзя, испортишь глаза.

Она хотела туда. Не по телевизору – по-настоящему. В то море, в ту темноту, к тем медузам.

Это было единственное желание в её жизни, которое точно было её.

Всё остальное за восемнадцать лет как-то незаметно стало чужим.

Михаил Борисович смеялся над чьей-то шуткой. Саша спорил с Петровым о методологии. Кто-то открывал новую бутылку. Лиза стояла у окна и думала о медузах в Японском море – о виде Deepstaria enigmatica, которого видели в этом районе всего несколько раз, который почти не изучен, который живёт глубоко и редко поднимается к поверхности, как будто тоже не очень хочет, чтобы его беспокоили.

Она достала телефон.

Открыла браузер.

Написала в поиске: «экспедиция Японское море частная аренда судна».

* * *

Причал пах солью, рыбой и чем-то металлическим – ржавчиной или цепями, Лиза не могла разобрать. Она стояла с рюкзаком у ног и смотрела на яхты, покачивающиеся у швартовых. Январское утро было серым и сумрачным – ветер дул с залива, задувал под куртку, трепал волосы.

Владивосток за спиной просыпался неохотно. Сопки в тумане, мост через Золотой Рог где-то справа, едва видный. Запах кофе из ларька в начале причала.

Лиза перечитала список в телефоне – оборудование, реагенты, контейнеры для проб, защитный костюм. Всё было. Она проверяла трижды, потому что боялась забыть что-нибудь важное и оказаться посреди моря без нужной вещи.

Потом убрала телефон и просто постояла.

Никто не знал, что она здесь. Мама думала – конференция в Новосибирске, три дня. Михаил Борисович думал – она работает над третьей главой. Подруга Катя думала – Лиза наконец взяла отпуск, молодец. Никому из них она не соврала намеренно. Просто не сказала правды – это было легче, привычнее, не требовало объяснений и споров.

Она купила билет на самолёт в ноябре, через два дня после того вечера у Михаила Борисовича. Просто взяла и купила – впервые в жизни не посоветовалась ни с кем. Это было настолько непривычно, что она несколько минут смотрела на подтверждение бронирования и ждала, когда придёт страх.

Страх пришёл. Но был какой-то неубедительный.

Яхты покачивались. Одна из них – крепкая, некрупная, выкрашенная в тёмно-синий – называлась «Якорь». Буквы были написаны аккуратно, без претензий. Лиза нашла это объявление три недели назад, в глубине форума о частных морских маршрутах. Один абзац, без фотографий: переход Владивосток – острова Японского моря – Окиношима, февраль, капитан Роман Северцев, выход по договорённости.

Она написала. Он ответил коротко: мест нет.

Она написала снова, объяснила про исследования. Он не ответил.

Она нашла номер телефона и позвонила. Он сказал: я не беру пассажиров – и положил трубку.

Лиза посмотрела тогда на другие варианты. Других вариантов не было – ни одно судно не шло в нужный квадрат в нужные сроки. Была только эта яхта и этот капитан, который не брал пассажиров.

Поэтому она купила билет во Владивосток и приехала.

Ветер усилился. Лиза подняла воротник и взяла рюкзак. «Якорь» покачивался у причала – спокойно, равномерно, как будто ничего особенного не происходило.

Впервые за очень долгое время она сделала что-то своё. Приехала туда, куда хотела. Ради того, чего хотела сама.

Было страшно.

Но страх теперь почему-то казался правильным – не тем, который говорит «не делай», а тем, который говорит «значит, важно».

Она пошла к яхте.

Глава 1. Список для капитана

Список в телефоне Лиза составляла три часа. Не тот список, что с оборудованием – тот был готов давно, выверен до последнего контейнера для проб. Этот был другой: что спросить у капитана, как объяснить про исследования, какие аргументы привести, если он снова скажет нет.

Она шла вдоль причала «Спортивной гавани» и перечитывала его в третий раз.

«Научная ценность маршрута. Грант РФФИ, официальное подтверждение есть. Не буду мешать работе судна. Готова выполнять любые требования по безопасности. Сроки совпадают точно – выход нужен не позже десятого февраля».

Список выглядел убедительно. На бумаге. Лиза убрала телефон в карман и посмотрела вперёд.

Владивосток утром был совсем не таким, каким она его представляла. Она ждала чего-то открыточного. Вместо этого – туман, лежащий низко над водой, запах соли и рыбы и ещё чего-то тяжёлого, промышленного. Звук цепей где-то справа. Крики чаек, которые здесь звучали иначе, чем в Москве, – требовательнее, что ли, без московской необязательности.

Причал был длинным и деловым. Никакой туристической красоты – просто работа: суда у швартовых, ящики, снасти, люди в робах, которые двигались с той особой сосредоточенностью, когда каждое движение что-то значит. Лиза шла и старалась не мешать – прижималась к краю, уступала дорогу, извинялась, когда кто-то проходил мимо с канатом на плече.

Она искала «Якорь».

Яхту она узнала сразу – не по названию, которое увидела уже потом, а по тому, как та стояла. Среди других судов, разномастных и по-разному ухоженных, эта выделялась не размером и не новизной. Просто в ней чувствовался порядок – не казённый, не выставочный, а живой, как у человека, который каждое утро знает, где лежат его вещи. Тёмно-синий борт без царапин. Снасти уложены правильно. Палуба чистая.

Небольшая. Крепкая. Серьёзная.

На борту стоял мужчина спиной к ней.

Лиза остановилась.

Он что-то проверял в оснастке – методично, без спешки, двигаясь вдоль мачты. Высокий, в тёмной куртке, с руками, которые работали уверенно, как будто делали это тысячу раз и знали наперёд каждое следующее движение. Лиза смотрела секунду, две. Потом подумала, что стоит у чужой яхты и пялится на незнакомого человека, и это, наверное, надо прекратить.

– Извините, – сказала она.

Он не обратил на неё никакого внимания.

– Извините, – повторила она чуть громче. – Это «Якорь»?

Мужчина обернулся.

Взгляд был короткий и абсолютно деловой – не грубый, не приветливый, просто оценивающий. Так смотрят на груз, который нужно определить: что за содержимое, сколько весит, куда поставить. Секунда – и уже понятно всё, что нужно.

– Да, – сказал он.

– Я Лиза. Елизавета Соколова. Я вам писала – про маршрут до Окиношима.

– Я не беру пассажиров.

Он повернулся обратно.

Внутри привычно и быстро сработало что-то знакомое – как рефлекс: извиниться, сказать «понятно, спасибо», развернуться и уйти. Не создавать неудобств. Человек занят, человек сказал нет, незачем настаивать. Она умела уходить тихо – так, чтобы после неё не оставалось ни следа неловкости.

Она не ушла.

– У меня грант Российского фонда фундаментальных исследований, – сказала она в спину куртки. – Официальное подтверждение, могу показать. Я морской биолог, изучаю глубоководных медуз. В районе Окиношима есть нерестовая зона вида, который практически не исследован – Deepstaria enigmatica. Туда не ходят научные суда в этот период, все крупные экспедиции – летом. Ваш маршрут и ваши сроки совпадают с тем, что мне нужно, с точностью до недели.

Он не перебивал. Продолжал работать с оснасткой.

Лиза набрала воздух.

– Я не буду мешать. Мне не нужна каюта – у меня спальник, я могу спать где скажете. Я не капризная, не боюсь качки, медицинских противопоказаний нет. У меня есть список того, что я беру на борт, – всё компактно, всё в водонепроницаемых кейсах. Мне нужно только попасть в нужный квадрат и провести там три дня. Больше ничего.

Она замолчала.

Он закончил с узлом, который проверял, и перешёл к следующему. Медленно. Без спешки.

– Я не беру пассажиров.

Сказал ровно – без раздражения, без извинения. Как факт. Потом спустился по трапу внутрь, и через несколько секунд внизу что-то глухо стукнуло – закрылась дверь каюты.

Лиза осталась на причале одна.

Чайка пролетела над бортом «Якоря», сделала круг и скрылась в тумане. Где-то дальше по причалу двое мужчин тащили ящик и переговаривались на повышенных тонах. Вода у борта была тёмно-серой, почти чёрной – она плескалась о сваи негромко и методично, как будто у неё было своё дело и она его делала.

Лиза смотрела на закрытый люк каюты.

Снова пришёл тот же рефлекс – уйти. На этот раз сильнее: «ну вот, ты попробовала, он отказал дважды, в этом нет ничего личного, просто у человека правило, надо найти другой вариант. Она уже начала разворачиваться, но остановилась».

Другого варианта не было. Она проверяла. Долго, методично, с той же тщательностью, с которой составляла списки. «Адмирал Шмидт» – научное судно, выход в марте, не в феврале. «Посейдон» – туристические маршруты, до Японии не ходит. Частные лодки в нужном районе – либо не тот маршрут, либо не те сроки, либо капитаны, которые не отвечали вообще. Она обзвонила одиннадцать номеров.

«Якорь» был единственным.

Лиза достала телефон и открыла список – тот, с аргументами. Перечитала. Она уже использовала половину. Оставалась ещё половина, но сейчас они казались ей бесполезными – аргументы работают только тогда, когда собеседник вообще готов слушать.

Она убрала телефон.

Посмотрела на яхту. На закрытый люк. На аккуратно уложенные снасти и тёмно-синий борт.

Подумала про медуз – про то, как они выглядели в том документальном фильме, когда ей было восемь лет. Про темноту воды и длинные нити щупалец. Про то, что Deepstaria enigmatica живёт на глубине больше тысячи метров, и её видели вживую меньше двадцати раз за всю историю наблюдений, и что в феврале, в нерестовый период, есть шанс – маленький, но реальный – что она поднимется выше.

Этот шанс был здесь. На этом маршруте. В эти сроки.

Лиза нашла на причале деревянный кнехт – короткую тумбу для швартовки – и села на него. Рюкзак поставила рядом. Достала термос, налила кофе – она взяла с собой термос, потому что не знала, сколько придётся ждать, и оказалась права.

Туман над водой немного рассеялся. Стали видны сопки на другом берегу бухты – тёмные, с редкими пятнами снега. Город за спиной просыпался и набирал звук. Владивосток не был красивым в открыточном смысле – он был настоящим, и это, пожалуй, было лучше.

Лиза пила кофе и смотрела на «Якорь».

Она не знала, выйдет ли капитан снова. Не знала, есть ли ещё аргументы, которые на него подействуют. Не знала, правильно ли она делает, что сидит здесь вместо того, чтобы уйти и придумать что-то другое.

Зато она знала точно: в этот раз она не сдастся.

Это было новое ощущение. Не героическое, без пафоса – просто тихое и устойчивое, как этот кнехт под ней. Она сидела на причале чужого города, пила кофе из термоса, и впервые за очень долгое время ей не хотелось никому ничего объяснять.

Она хотела сюда. Она здесь.

Остальное – потом.

Глава 2. Цена вопроса

Она пришла на следующее утро в восемь.

«Якорь» стоял на том же месте. Туман был тот же – низкий, февральский, пахнущий солью и чем-то железным. Лиза заняла тот же кнехт, достала термос и стала ждать.

Роман появился в девять. Вышел из каюты, огляделся – привычным взглядом человека, который каждое утро проверяет, всё ли на месте, – и увидел её. Ничего не сказал. Прошёл на нос, начал работать с такелажем.

Лиза сидела и пила кофе.

В половину одиннадцатого он ушёл обратно в каюту.

Она подождала ещё час и тоже ушла – погреться и купить что-нибудь поесть. Пообещала себе вернуться после обеда. Вернулась. «Якорь» стоял, Романа на палубе не было. Она посидела до темноты и пошла в гостиницу.

На третий день он вышел в десять утра, увидел её на кнехте с термосом и папкой документов – она взяла распечатку гранта, научного плана и список оборудования, на случай если понадобится показать, – Роман остановился и смотрел на неё несколько секунд. Потом сказал:

– Зайди.

* * *

Каюта была небольшой и тщательно прибранной – каждая вещь знала своё место и стояла там без лишних сантиментов. Стол, два откидных сиденья, узкий камбуз за переборкой. Карты – бумажные, с пометками от руки. Навигационные инструменты. На полке несколько книг, корешками к стене. Иллюминатор с видом на причал.

Никаких лишних вещей. Никакого уюта ради уюта.

Лиза огляделась. Каюта была похожа на своего хозяина – сдержанная, выверенная до последней детали.

Роман сел напротив и положил руки на стол. Большие, задубевшие руки – в них читалась вся его жизнь: узлы, снасти, металл. Смотрел на неё спокойно, не отводя взгляда.

– Ты ходила под парусом?

– Нет.

– Качку переносишь нормально?

– Не знаю. Никогда не проверяла.

Его лицо оставалось неподвижным.

– Медицинские противопоказания?

– Никаких.

– Плавать умеешь?

– Умею.

– Хорошо или так?

– Хорошо. Я в бассейн ходила семь лет.

– Во время манёвров – команды выполняешь без вопросов и без промедления. Не потому что я так хочу, а потому что каждая секунда имеет значение. Это понятно?

– Понятно.

– Если тебя укачает – это твоя проблема, не моя. Таблетки, пакеты – всё своё.

– Хорошо.

– Оборудование.

Лиза раскрыла папку и положила перед ним список – два листа, всё по пунктам: размер кейсов, вес, что внутри. Он просматривал без спешки. Водил взглядом по строчкам, иногда возвращался к предыдущей. Она молчала.

– Вот это, – он указал на пункт в середине второго листа, – куда ставить планируешь?

– У меня была идея – носовой отсек, если есть место.

– Есть. – Он продолжил читать. Дочитал, вернул листы. – Грант.

Она достала распечатку подтверждения. Он прочитал, не торопясь. Посмотрел на печать, на подпись.

– Почему именно этот вид?

Вопрос был неожиданным – она готовилась к вопросам про деньги и логистику, не про науку. Лиза ответила честно, без научного флёра, который обычно накладывала на объяснения для неспециалистов.

– Потому что про неё почти ничего не известно. Deepstaria enigmatica живёт глубоко, её почти не видят. В феврале, по данным двух японских экспедиций, особи поднимаются – почему, неизвестно. Я хочу понять почему.

– Японские экспедиции работали в каком квадрате?

Она назвала координаты. Он кивнул – не удивившись, а как будто проверив что-то своё.

– Маршрут туда я знаю, – сказал он. – Стоянка у Монерона, потом переход. – Пауза. – Выход десятого февраля. Это твой крайний срок?

– Лучше раньше. Но десятое – крайнее.

Он помолчал. Посмотрел в иллюминатор – на причал, на воду, куда-то дальше, Лиза не могла понять куда. Это молчание было другим, не таким, как два дня назад, – тогда он просто ждал, когда она закончит. Сейчас он думал.

– Три недели, – сказал он наконец. – Туда, стоянка в нужном квадрате три дня, обратно. Это минимум.

– Я понимаю.

– Назову цену – не торгуешься.

– Хорошо.

Он назвал. Сумма была высокой – Лиза это почувствовала, хотя никогда не арендовала яхты и не знала рыночных цен. Просто высокой – так, чтобы нежелательный пассажир передумал сам.

– Хорошо, – сказала она.

Что-то в его лице чуть изменилось. Почти незаметно – не удивление, но что-то близкое к нему. Он не ожидал, что она согласится без торга. Лиза это увидела и не стала комментировать.

– Треть вперёд, до выхода. Остальное по возвращении.

– Договорились.

Он смотрел на неё ещё секунду. Потом встал – разговор был окончен.

– Десятого февраля. Шесть утра. Опоздаешь – уйду без тебя.

– Не опоздаю.

Она убрала бумаги в папку, застегнула молнию рюкзака. Встала, взялась за ручку люка.

– Соколова.

Она обернулась.

– Список оборудования оставь. Посмотрю, что куда.

Лиза положила листы обратно на стол.

– Спасибо.

Он уже смотрел на карту и ничего не ответил.

Она вышла на причал. Туман к полудню разошёлся – бухта открылась широко, и сопки на том берегу были чёткими, почти резкими в холодном февральском воздухе. Где-то за Русским островом небо было светлее.

Лиза шла по причалу и чувствовала что-то странное – лёгкое, почти невесомое. Потребовалось несколько шагов, чтобы понять, что это такое.

Она улыбалась.

Сама себе, без причины, посреди рабочего причала во Владивостоке. Просто потому что пришла три дня подряд и не сдалась, и это сработало.

Это было её.

Глава 3. Шесть утра

Десятое февраля Лиза не проспала – она вообще почти не спала. Лежала в гостиничном номере, смотрела в потолок и прокручивала список: оборудование уложено, документы в верхнем кармане рюкзака, деньги переведены три дня назад, подтверждение на телефоне. Всё было готово ещё вчера вечером, и проверять было нечего, но она проверяла – это тоже была привычка.

В четыре утра она встала, приняла душ и собрала последнее. В пять вышла из гостиницы.

Владивосток в такую рань был тихим и очень холодным – минус двенадцать, ветер с залива, небо без единого просвета. Лиза шла к причалу пешком, с рюкзаком за плечами и двумя кейсами в руках, и думала, что город в темноте выглядит иначе – плотнее, что ли, серьёзнее. Фонари отражались в мокром асфальте. Где-то внизу, за сопкой, была вода – она это почувствовала раньше, чем увидела.

На причал она пришла в 5:45.

«Якорь» стоял на месте, и на борту горел свет.

Роман был уже на палубе – в той же тёмной куртке, проверял что-то в носовой части. Увидел её, посмотрел на часы. Ничего не сказал – ни «доброе утро», ни «молодец, не опоздала». Просто кивнул на трап.

Лиза поднялась на борт. Поставила кейсы аккуратно у борта, огляделась.

Яхта изнутри – с палубы – была меньше, чем казалась снаружи. Компактная, плотная. Везде, где это не мешает движению, каждый сантиметр чем-то занят, но не хаотично – с логикой, которую Лиза пока не понимала, но чувствовала: здесь всё на месте, здесь всё для дела.

– Вещи сюда, – Роман указал на люк в носовой части. – Открой, посмотри сама. Кейсы туда, рюкзак в каюту.

Она открыла люк. Небольшой отсек, чистый, с креплениями по бортам. Кейсы встали плотно, она закрепила их стяжками – он не просил, она сделала сама. Рюкзак отнесла в каюту.

Каюта была чуть меньше, чем она помнила по первому визиту. Две узкие койки – одна явно его, аккуратно застеленная покрывалом. Вторая пустая, для неё. Стол с картами. Камбуз. Всё.

Лиза положила рюкзак под койку и вышла обратно на палубу.

– Что мне делать дальше?

Роман посмотрел на неё. Чуть дольше, чем нужно для простого взгляда.

– Стоять и не мешать. Пока не попросил – ничего не трогать.

– Хорошо.

Она отошла к борту и встала так, чтобы не быть на дороге. Смотрела, как он работает – методично, без лишних движений. Отдал швартовы, проверил навигацию, запустил двигатель – тот заворчал низко и ровно, как большой спокойный зверь. Лиза чувствовала вибрацию через подошвы ботинок.

Шесть утра. Точно.

«Якорь» начал отходить от причала.

* * *

Владивосток уходил медленно.

Лиза стояла на носу и смотрела, как город становится меньше – сопки, огни на склонах, силуэт моста через Золотой Рог, растворяющийся в утреннем тумане. Порт, краны, суда у стенки. Всё это отдалялось и теряло детали, и вместо конкретных вещей оставались просто очертания – тёмные на сером.

Она поняла, что не думает ни о маме, ни о Михаиле Борисовиче, ни о диссертации.

Думает только о воде впереди.

Это было странно – по хорошему странно. Лиза не могла вспомнить, когда последний раз её голова была такой пустой и такой свободной одновременно. Обычно она думала о трёх вещах сразу – что сделано, что не сделано, что о ней думают другие. Сейчас было только это серое небо, холодный воздух, вода, которая становилась темнее по мере того, как причал уходил назад.

Двигатель работал ровно. Роман был у штурвала – она видела его спину краем глаза, не оборачиваясь.

Когда последние постройки порта скрылись за поворотом и впереди стало только море, Лиза выдохнула. Спокойно, медленно. Пар от дыхания растворился в воздухе.

Она это сделала.

Примерно в восемь Роман заглушил двигатель и поднял паруса.

Лиза наблюдала – держалась за поручень и смотрела, как он работает с фалами, как полотно паруса наполняется ветром сначала неровно, с хлопками, потом ровно, туго. Яхта качнулась иначе – живее, с другим ритмом. Двигатель давал прямое движение, парус давал что-то другое, чего Лиза не умела назвать, но почувствовала сразу.

– Иди сюда, – сказал Роман.

Она подошла к штурвалу.

– Держи.

Лиза взялась за штурвал. Он был большим, тяжёлый, с лёгким, но постоянным сопротивлением, как будто яхта проверяла: серьёзно ли она настроена.

– Чувствуешь тягу?

– Да.

– Не удерживай – иди за ней. Штурвал не любит, когда с ним борются.

Она ослабила хватку. Почувствовала, как руки начинают ощущать воду через деревянный обод – мелкие толчки, колебания, как будто прикасаешься к живому организму.

– Компас, – он кивнул на нактоуз перед штурвалом. – Держи двести десять. Отклоняешься – плавно, без рывков.

– Двести десять, – повторила она.

Он отошёл и стал проверять что-то в оснастке. Лиза смотрела на компас и держала курс. Стрелка ходила – то влево, то вправо – и она чуть поворачивала штурвал, осторожно, как он сказал, без рывков. Это требовало внимания. Это требовало всего внимания, и это было хорошо – голова была занята одним делом, только одним.

Через несколько минут Роман вернулся, встал рядом и посмотрел на компас.

– Нормально, – сказал он.

Это был не комплимент. Просто констатация факта: нормально. Но Лиза почувствовала что-то похожее на удовлетворение.

Он забрал штурвал обратно. Она отошла к борту.

* * *

К полудню качка усилилась – не сильно, но ощутимо. Лиза стояла на носу, держалась за штаг и смотрела на воду. Волны были небольшими, серыми, с белыми гребнями. Яхта шла через них ровно, покачиваясь на каждой волне – вверх, вниз, чуть в сторону. Ритмично.

Она ждала тошноты.

Тошноты не было. Было что-то другое – лёгкое головокружение, но приятное, как будто тело привыкало к новому ритму и принимало его. Лиза удивилась. Она честно не знала, как перенесёт качку, и допускала, что плохо – это было бы логично, потому что она никогда не была в открытом море.

Оказалось – нормально. Лучше, чем нормально.

Роман проходил мимо с каким-то инструментом, краем взгляда посмотрел на неё. Лиза почувствовала его взгляд и обернулась.

– Что? – спросила она.

– Ничего. – Он прошёл дальше.

Но она успела заметить что-то в его лице – не улыбку, нет, просто что-то чуть менее закрытое, чем обычно. Как будто он зафиксировал факт: она стоит на носу в качку и не зелёная. Это его немного удивило, хотя он и не собирался это показывать.

Лиза повернулась обратно к морю.

Небо к середине дня стало выше – туман отступил, и горизонт открылся далеко, до той линии, где серое переходило в серое и было невозможно понять, где вода, а где небо. Холодно, ветрено, пусто. Ни одного судна в видимости.

Она подумала, что никогда в жизни не видела столько пространства сразу.

* * *

Вечером Роман сварил гречку с тушёнкой на камбузе. Без предупреждения поставил перед ней миску.

– Спасибо, – сказала Лиза.

Он сел напротив со своей миской и стал есть. Она тоже. За иллюминатором было уже темно, и свет на камбузе был жёлтым, тесным – уютным почти против воли.

– Вахты, – сказал он, не отрываясь от еды. – Ночью по три часа. Первая твоя – с часу до четырёх. Разбужу.

– Хорошо.

– Если что-то меняется – скорость, направление ветра, огни на горизонте – буди сразу. Не думай, буди.

– Поняла.

Он ел. Она ела. Яхта покачивалась.

– Роман, – сказала она.

Он поднял взгляд.

– Я не спрашиваю, чтобы лезть не в своё дело. Просто – почему у тебя такое правило? Насчёт пассажиров.

Он смотрел на неё секунду. Ровно.

– Потому что за них отвечаешь.

– А за себя не отвечаешь?

– За себя – другое.

Он встал, поставил миску в мойку и вышел на палубу. Разговор был окончен. Лиза смотрела на его пустую миску и думала, что получила ответ, только не тот, который ожидала. Не «не люблю людей» и не «так сложилось». За них отвечаешь. Просто и точно.

Она вымыла обе миски и тоже вышла.

* * *

Ночная вахта началась в час.

Роман разбудил её точно в это время – постучал по переборке, не в дверь. Лиза встала, оделась быстро – куртка, шапка, перчатки – и вышла на палубу.

Он стоял у штурвала. Когда она подошла, он передал ей управление – молча, просто отступил в сторону.

– Курс двести пятнадцать. Ветер не меняется, волна слабая. Если что – я здесь.

Лиза взялась за штурвал. Посмотрела на компас. Подняла взгляд – и остановилась.

Небо было таким, что слова не шли.

Она видела звёзды в городе – знала, что они есть, могла найти Большую Медведицу и Орион. Но это было другое. Здесь звёзды были везде – от горизонта до горизонта, без просвета, без городского засветления, плотные настолько, что между ними почти не было черноты. Млечный Путь шёл через всё небо широкой полосой, и Лиза смотрела на него и не могла сдвинуться.

– Я не думала, что так бывает, – сказала она. Не ему – просто вслух.

Роман стоял чуть поодаль, она почти забыла, что он здесь.

– Подожди, когда луны нет, – сказал он. – Тогда по-настоящему красиво.

Лиза посмотрела на него. Он смотрел не на небо – на горизонт, привычно, как человек, который проверяет, всё ли в порядке, и делает это уже не думая.

– Это ещё не по-настоящему? – спросила она.

– Нет.

Она повернулась обратно к небу. Держала курс двести пятнадцать и думала, что если это ещё не по-настоящему – то что тогда по-настоящему, она, наверное, не переживёт.

Вахта шла тихо. Ветер был ровным, волна слабой. Роман не уходил – сидел на рундуке в нескольких шагах, и она чувствовала: он не спит, он здесь. Не потому что не доверяет – или не только поэтому. Просто так. Он просидел так минут 15.

* * *

В четыре она разбудила его – он, кажется, и не засыпал по-настоящему. Передала штурвал, назвала курс и показания. Он кивнул.

Она ушла вниз, легла, закрыла глаза.

Яхта покачивалась. Ровно, методично – как дыхание.

Лиза заснула раньше, чем успела подумать о чём-нибудь.