Дмитрий Коровников
Курсант Империи - 9

Глава 1

Филин начал палить.

Вернее – попытался. Палец дёрнул курок, боёк радостно клацнул по стали, и ничего не произошло, потому что предохранитель стоял на месте. Такие вещи случаются, когда ты пьяный полицейский капитан и пытаешься застрелить человека, у которого из спины растут два механических щупальца. Стрессовая ситуация, понимаю.

Филин чертыхнулся, нащупал трясущимся пальцем рычажок – и дальше пошло веселее. Первые два выстрела ушли в потолок. При этом мне в лицо посыпалась штукатурка. Третий расколол зеркало над комодом – семь лет невезения, но, честно говоря, у нас и так всё шло неважно. Следующие продырявили штору.

Валера даже не суетился. Он перемещался так, как не двигаются живые существа – текуче, бескостно, словно кто-то заменил ему скелет на ртуть. Манипуляторы раскинулись в стороны, и каждый существовал отдельно от остальных. Пули дырявили всё вокруг – мебель, стены, мою уверенность в завтрашнем дне – но только не его.

Очередной выстрел бравого капитана, впрочем, удался. Ну, как удался – пуля попала не в ушкуйника, а в один из его манипуляторов. Снова в тот самый, с выдвижным лезвием, который Валера постоянно умудрялся каким-то образом восстанавливать, и который в данный момент уже примеривался к горлу Филина. Пуля выбила его из траектории. Валера дёрнул головой – с выражением человека, которому официант пролил соус на рукав: не больно, но сильно раздражает.

Очередное нажатие курка – сухой щелчок. Магазин пуст. Классика жанра.

Филин удивленно посмотрел на пистолет. Потом посмотрел на ушкуйника. Ушкуйник смотрел на него с тем спокойствием, которое бывает у людей, абсолютно уверенных в исходе.

– Да, чтоб тебя…, – выдохнул Филин, закончив фразу максимально нелитературным словом, отшвырнув бесполезный пистолет в угол.

Это было бы отличным моментом для капитуляции. Разумный человек поднял бы руки, сел на пол и стал ждать развития событий. Но наш капитан схватил с прикроватного столика бронзовый канделябр – тяжёлый, трёхрожковый, со свечами, которые ещё горели – и бросился на ушкуйника.

Позвольте пояснить кое-что о мотивации господина Филина. Это не была храбрость. Храбрость – это когда ты знаешь, что можешь умереть, но всё равно действуешь. Это было отчаяние – густое, животное: если они заберут парализованного аристократа, тушкой бройлера лежащего сейчас на кровати, свидетеля уж точно не оставят. Тушка бройлера, если вы не поняли, – это я. Парализованный аристократ – тоже я. И мне, лежащему бесполезным бревном на собственной кровати, оставалось лишь наблюдать, как Филин пытается спасти нас обоих.

Щупальце перехватило канделябр в воздухе. Легко. Играючи. Филин схватил вазу – и её выбили из рук. Стул – перехватили за ножку и разломили пополам. У меня возникло ощущение, что я смотрю на человека, который пытается подраться с осьминогом, вооружившись мебельной утварью. Каждый предмет жил в руках капитана ровно секунду. Но каждая из этих секунд не давала ушкуйнику добраться до кровати.

Филин потянулся к подушке. К подушке. Единственному, что осталось.

Валера замер. За тёмными стёклами его очков мелькнуло удивление.

Это мгновение стоило ему паузы, и оно же стоило Филину рёбер. Второе щупальце мелькнуло серебряным росчерком и ударило капитана в грудь – плашмя. Так бьют, когда хотят отбросить, а не убить. Филин перелетел через мои парализованные ноги, через край кровати и врезался спиной в стену со звуком, который я предпочёл бы не слышать. После чего сполз по обоям и затих.

А я лежал. Смотрел. Соображал с болезненной ясностью, потому что мозг – единственное, что у меня сейчас работало. Мышцы сдались зелью, которым меня опоила женщина, поднимавшаяся сейчас с пола. Нужен ли он мне сейчас? Не знаю, утешение это или издевательство.

Таша поднялась так, будто прилегла вздремнуть. Ни покачивания, ни пауз. Так встают люди, которых учили терять и возвращать сознание как рутинный навык. Подошла к Филину, приложила свои наручники к считывателю на его браслете – капитанский допуск деактивировал магнитные оковы, и стряхнула их на паркет. Брезгливо, двумя пальцами.

Валера в это время уже доставал из рюкзака какое-то снаряжение. Манипуляторы с креплениями. Генератор. Переходник для нейропорта. Похоже, на набор «собери ушкуйника в домашних условиях».

Таша сбросила платье одним движением. Деловито. Без тени смущения находящихся рядом мужчин и ситуации. Обернулась ко мне и улыбнулась.

– Можешь не ревновать к Валере, милый, – голос мягкий, ласковый. – Солдаты ордена прекрасно контролируют эмоции.

А потом нежность выключилась. Буквально – как щёлкнули тумблером. Девушка быстро натянула конструкцию, затянула ремни, после чего влезла в чёрный комбинезон, который передал ей Валера. Два её манипулятора расправились за спиной, шевельнулись – и замерли.

Голос Таши стал сухим и чётким:

– Докладывай.

– Зачистка завершена, – Валера говорил так, будто зачитывал список покупок. – Периметр чист. В данный момент один наш находится на втором этаж, восточное крыло. Четверо у дома прислуги и флигеля. Трое вошли на первый этаж. Там замечена активность.

Активность?!

Это же Ипполит и Асклепия. Мои роботы, оставшиеся внизу, и которые понятия не имели, что происходит.

Снизу сильно грохнуло. Что-то большое разлетелось вдребезги. Следом – звон стекла, будто ледяной дождь по мрамору. И голос. Возмущённый, достойный, и до невозможности знакомый…

…У моего Ипполита была простая жизненная философия: порядок – это фундамент цивилизации. Двери открывают приглашённым. Остальным указывают на выход.

Трое ушкуйников, влетевших в холл – один через парадную дверь, двое через окна бального зала – приглашены не были. Дубовая створка, помнившая ещё моего деда, рухнула на мрамор от удара манипулятором. Стекло хрустело под ботинками. Ночной воздух ворвался в дом, свечи заметались.

Андроид-мажордом стоял посреди всего этого с серебряным подносом. Медленно – с достоинством, которое нельзя запрограммировать, а можно только выработать за двадцать лет – поставил поднос на столик. Одёрнул ливрею.

– Вы не были приглашены, господа.

Ближайший ушкуйник – здоровый, с парой манипуляторов – двинулся вперёд с ленцой хищника, привыкшего, что перед ним расступаются. К своему несчастью он мимоходом плечом задел ханьскую вазу, стоящую на постаменте. Тонкий полупрозрачный фарфор с синими журавлями – качнулся, соскользнул и разлетелся вдребезги.

Ипполит посмотрел на осколки. Потом на ушкуйника. После этого подошёл к стене над камином. Под фамильным гербом Васильковых в скрещенных ножнах висели две сабли. Оружие было плазменным, но не современным, где при активации из эфеса выскакивает лезвие, а старого образца с обычными стандартными клинками. Ипполит снял одну, нажал на кнопку у гарды, активировав плазму. Клинок выскользнул с тихим злым шипением. Кромка вспыхнула голубым.

Стойка: правая нога вперёд, клинок перед грудью. Спиной к лестнице. Ведь наверху – я. И чтобы до меня добраться, нужно было пройти через него.

– Джентльмены, я настоятельно прошу вас покинуть помещение, – сказал Ипполит максимально вежливым и деловым тоном.

Двое бросились на него разом, манипуляторы – веером. Третий заметил кое-что поинтереснее: а именно – маленькую фигурку девушки-андроида в белом фартучке, замеревшую у входа в кухонный коридор.

Это была Асклепия, которую Корней ранее переодел в форму прислуги и которая в данный момент хлопала своими большими глазами, не понимая, что происходит. Она даже на какое-то время перестала хныкать, совершенно позабыв о своем ненаглядном Викторе Анатольевиче, потому, как проблема вырисовывалась для нее очень даже серьезная.

Её серия создана для перевязок, инъекций и сочувственных взглядов у постели больного. Боевых протоколов – ноль. Причинение вреда человеку – красная линия в системе. Но… и это важный нюанс – бегать-то ей никто не запрещал. В итоге, серия «Флоренс», рассчитанная на быстрое перемещение между палатами, оказалась удивительно шустрой.

Манипулятор потянулся к ней. Асклепия взвизгнула – тонко, пронзительно, на частоте, рассчитанной на привлечение медперсонала в радиусе пятидесяти метров, после чего дала дёру.

Ушкуйник не ожидал такого варианта. Он привык к людям, которые дерутся или сдаются. Маленькая девушка, носящаяся по коридору и увёртывающаяся от щупалец с обидной лёгкостью, в его тактические расклады не входила.

Коридор. Асклепия – вправо. Манипулятор несущегося за ней мужчины в чёрном хлестнул по косяку, выбив штукатурку. Она нырнула, перекатилась, вскочила – паника, хаос, но в этом хаосе была своя грация загнанного зайца: понятия не имеет, куда несётся, зато отлично знает, от чего.

Кухня. Асклепия влетела в двери. Схватила чугунную сковороду и запустила преследователю в лицо. Вернее вверх перед лицом, протоколы действовали и использовали подручные средства не как оружие, а скорее как помеху. Сковорода появилась перед глазами преследователя и тут звякнув о среагировавший на неё манипулятор, улетела в раковину. Кастрюля с бульоном – следом. Бульон на комбинезон и пол, ушкуйник поскользнулся, щупальце вместо цели угодило в стеллаж с посудой. Фарфоровый дождь номер два за вечер. Ипполит бы не одобрил.

Перед ними возникла холодильная камера промышленных масштабов. Продолжая попискивать, Асклепия рванула ручку, нырнула в морозный пар. Ушкуйник – за ней. Пробежал два-три метра и остановился. Даже снял мгновенно запотевшие очки – ничего не видно. Хитрая же Асклепия, как оказалось, не убежал вглубь, а спряталась сразу у дверей, юркнув в узкий проем между стеллажами. Миниатюрность андроида позволила ей там поместиться. И как только она оказалась за спиной ушкуйника, то тут же выскочила из своего укрытия и выбежала наружу.

Стальная дверь холодильника захлопнулась. Замок щёлкнул – Асклепия заблокировала своего противника внутри и победно усмехнулась. Несколько секунд он простояла, прижавшись спиной к холодной стали. Имитировала тяжелое дыхание, хотя андроидам дышать незачем. Иногда процесс успокаивает даже машину.

Четыре секунды триумфа. Потом – неожиданный удар изнутри. Дверь содрогнулась. Ещё один. И в следующую секунду тонкий конец щупальца пробил сталь. За ним – второй. Два серебристых отростка зашарили в воздухе, и сомкнувшись на теле Асклепии быстрее, чем она успела отскочить.

– Мамочки! – взвизгнула девушка-андроид…

…Тем временем в холле Ипполит по-прежнему фехтовал с двумя ушкуйниками и, судя по всему, даже получал от этого некоторое удовольствие.

Теперь пару слов о его серии. Дело в том, что двадцать лет назад – время, когда создавали моего Ипполита, роботов программировали на универсальность. В результате даже в совершенно мирные серии обслуживающего персонала были заложены функции защиты. Не убивать напавшего – а защитить себя и своего хозяина. Тонкая разница, которая в бою становится чисто теоретической.

Сабля пела. Голубая кромка чертила дуги. Ипполит не отступал от лестницы ни на шаг. Парировал. Блокировал. Контратаковал.

– Позвольте заметить, господа, – произнёс он, отбив манипулятор от головы и нанеся ответный укол, заставивший ушкуйника отпрянуть, – ваша атака из нижней позиции лишена всякой элегантности. Рекомендую терцию. Это классика, проверенная столетиями.

Он давал советы по фехтованию людям, которые пытались его убить. В этом был весь Ипполит.

Левый ушкуйник выбросил манипулятор в корпус. Ипполит сместился – текуче, красиво – и полоснул саблей по отростку. Плазма прошла через биомеханическое щупальце как нож сквозь тёплое масло. Обрубок в полметра длиной упал на мрамор, задёргался, разбрызгивая тёмную маслянистую жижу. Ушкуйник заорал – импульс пробил его нервную систему.

– Прошу прощения, – сказал Ипполит. Искренне. – Это было невежливо, но необходимо.

Однако пока Ипполит совершал удар, второй противника набросился на него сбоку. Одно из его щупалец сумело обвить правую руку дворецкого и резко рвануло.

Хруст. Металлический, сухой. Локтевой шарнир разлетелся. Рука выгнулась под углом, который не предусмотрен ни анатомией, ни инженерной документацией.

Ипполит посмотрел на руку.

– Досадно, – сказал он.

О пятнах на скатерти Ипполит говорил куда более эмоционально.

Перехватил саблю в другую руку. Встал в левостороннюю стойку – ту, которую старые фехтовальщики называли «стойкой калеки». Одна рабочая рука. Ни одного шанса. Но попробуйте объяснить это андроиду с двадцатилетним стажем безупречной службы.

Первый ушкуйник бросился вперёд – клинок вспорол ему комбинезон на груди, заставив отпрянуть и схватиться за рану. Второй обошёл справа – и Ипполит, не оборачиваясь, хлестнул его сломанной рукой. Перелом шарнира не мешал его кулаку оставаться увесистым. Хруст чужой переносицы. Ушкуйник рухнул на колени.

Ипполит встал над ним. Остриё сабли – в сантиметре от горла. Голубой свет плясал на побелевшем лице.

– В следующий раз, сударь, потрудитесь стучать.

И тут из-за спины раздался грубый голос:

– Бросай оружие.

Ипполит обернулся.

Этот был тот самый третий ушкуйник. Из кухни. Одной рукой он сжимал Асклепии шею, манипуляторы же держали девушку над полом.

Миниатюрный андроид висел в хватке, перебирая ногами в воздухе. И её глаза – огромные, испуганные, невозможно человеческие для машины, смотрели на Ипполита.

– Брось зубочистку. Или сверну ей башку.

Вот здесь всё стало сложно.

Два протокола. Оба – непреложные. Первый: защита хозяина. Лестница за спиной. Я – наверху. Второй: маленькая девушка-андроид с глазами, в которых был страх и доверие. Доверие. Она смотрела так, будто знала – он выберет правильно.

И Ипполит – двадцать лет безупречной службы, ни одного нарушения протокола – понял простую вещь: правильно и протокольно – не синонимы.

Сабля звякнула о мрамор. Голубая кромка мигнула и погасла.

Ушкуйник швырнул Асклепию на пол.

– Надо же, – он ухмыльнулся, глядя, как Ипполит шагнул к ней. – Роботы заигрались в людей. Думаете, станете, как мы? Ты железка. Она – железка.

Ипполит не ответил, лишь помог Асклепии встать. Положил руку ей на плечо. Уцелевшую руку. Просто положил. Обозначая: я здесь.

– Прости, – тихо сказала Асклепия. – За полировщика серебра. За бокалы. За всё.

– И ты прости. Я был несправедлив. Твоя забота заслуживает уважения.

Их примирение длилось секунды три. Этого хватило двум оставшимся ушкуйникам, чтобы прийти в себя и подняться. Один сплюнул кровь. Второй подобрал деактивированную саблю. Трое сомкнулись полукругом. Шесть, вернее – пять уцелевших манипуляторов взвились в воздухе. Неторопливо. С уверенностью змей, которые знают: мышкам бежать некуда.

Ипполит загородил собой Асклепию. Теперь он был без оружия. Да ещё и со сломанной рукой. Против троих. За его спиной маленький андроид вцепилась в ливрею – крепко, отчаянно, как ребёнок хватается за руку взрослого в толпе.

И всё же они дрались. Без шансов – но дрались. Ипполит перехватывал манипуляторы рукой, блокировал корпусом, бил сломанным предплечьем. Асклепия швыряла всё, до чего дотягивалась: осколки вазы, подсвечник, серебряный поднос, который полчаса назад аккуратно поставила на столик. Трое профессионалов против двоих безоружных гражданских роботов – математика простая и безжалостная.

Удар в грудь. Ипполита прижали к стене. Два манипулятора – к горлу, к корпусу. Третий ушкуйник наступил Асклепии на спину ботинком, манипулятор – на горло, подбородок – к холодному мрамору.

Она не кричала. Смотрела на Ипполита. В глазах Асклепии медленно гасло то, что создатели ей серии когда-то заложили как имитацию жизни. Только вот имитацией оно быть давно перестало…

В следующую секунду в холле прогремели выстрелы.

Не одиночные пистолетные хлопки – а автоматическая очередь, тяжёлая и раскатистая. Штукатурка взорвалась белым облаком над головами ушкуйников. Вторая очередь – ниже. Двое мгновенно отпустили Ипполита, развернулись.

В проёме раскуроченной двери стоял человек, которого они три минуты назад бросили умирать там у ворот.

Это был Леонид. Мой начальник службы безопасности. Правое плечо – в крови. Лицо – серое. Но глаза горели ровным ледяным огнём, штурмовая винтовка упёрта в здоровое плечо.

Как вы знаете, ранее Корней приказал убрать охрану с особняка, Леонид подчинился – людей отправил. Себя же – нет. Двадцать лет на службе, как и у Ипполита, учат одной вещи: объект не бросают. При зачистке поста охраны его положили вместе с остальными – спас бронежилет и невнимательность врага, которая была вызвана спешкой. Таша приказала выдвигаться к особняку, поэтому ушкуйники не стали контролить лежащих на полу секьюрити, бросившись выполнять распоряжение своего капитана.

Они ошиблись.

Леонид же был из тех, кого нужно добивать лично и несколько раз, желательно в голову. Иначе они возвращаются. Он пришёл в себя, вколол обезболивающее и кровеостанавливающее. Взял винтовку и рук своего погибшего подчиненного. И вернулся.

Трое ушкуйников разбегались по холлу, пытаясь уйти с линии огня, а он, скрипя зубами:

– Ну что, потанцуем?

…Наверху, в спальне, Таша и Валера услышали очереди, доносившиеся с первого этажа. Приглушённые стенами, но узнаваемые. Это была автоматика. Не их люди – у ушкуйников штурмовых винтовок не было.

Таша не секунду замерла, оценивая ситуацию. Манипуляторы напряглись.

Шесть секунд тишины. Я считал, потому что считать было единственным доступным мне занятием. На седьмой моя бывшая приняла решение.

– Оставайся здесь, – бросила она Валере, кивнув на меня. – Объект никуда не денется. Охраняй. Я разберусь.

Объект. Полчаса назад я был «Сашенькой». Забавно, как быстро меняется номенклатура…

Глава 2

Валера подошёл к кровати.

Двигался он так, как всегда – текуче, бескостно, словно гравитация для него была рекомендацией, а не законом. Манипуляторы сложились вдоль тела, компактно, по-деловому.

Он склонился надо мной. Тёмные очки были так близко, что я видел в них собственное отражение: жалкое, неподвижное, с выражением бессильной ярости, которое на парализованном лице выглядело скорее как гримаса человека, съевшего что-то несвежее.

Манипуляторы скользнули мне под спину и под колени – аккуратно, почти бережно, как берут хрупкий груз. Валера поднял меня с кровати одним движением. Я весил для него не больше подушки.

– Пора прокатиться, – сказал он. Голос – сухой, ровный, как скрип мела по доске.

Мы направились было к двери. Вернее – он направился, а я болтался в его захвате, бесполезный и злой, как выловленная из аквариума рыбка. Мимо меня проплыл потолок, люстра, дверной проём…

И тут что-то тяжёлое обрушилось на Валеру сзади.

Не «что-то» – кто-то. Девяноста килограммов живого веса, пропитанного перегаром и отчаянием. Капитан Филин, которого я, признаться, уже мысленно списал со счетов, оказался из той породы людей, которых нужно убивать дважды. А лучше – трижды, для верности.

Удар пришёлся ушкуйнику между лопаток. Затем, Филин вцепился Валере в шею обеими руками, обхватил ногами за пояс и повис на нём, как медведь на дереве. Щупальца взметнулись, пытаясь сбросить незваного наездника, но капитан держался мёртвой хваткой. Откуда в пьяном полицейском столько цепкости – загадка, которую я не успел разгадать, потому что в этот момент Валера разжал манипуляторы, державшие меня.

Я полетел вниз.

Пол встретил меня жёстко и равнодушно. Плечо, бедро, щека – всё приложилось одновременно. Я лежал на паркете, и видел мир под тем углом, под которым его обычно наблюдают тараканы: ножки кровати, ножки тумбочки, ботинки Валеры, на которых Филин раскачивался, как на качелях.

И… инъектор.

Он лежал у ножки тумбочки буквально в метре от моей руки. Которая, я напомню, не работала. Ни пальцы, ни запястье, ни локоть. Но шея – шея отзывалась. Слабо, с протестующей болью, но отзывалась.

Я машинально потянулся к инъектору подбородком.

Тем временем за моей спиной разворачивалось представление, которое в цирке продавали бы по двойной цене. Филин, повиснув на ушкуйнике, пытался его задушить. Валера крутился на месте, как собака, ловящая собственный хвост, – щупальца заняты попыткой содрать со спины паразита, руки заняты щупальцами, а паразит, сопя и матерясь, только сжимал хватку.

– Сдохни! – хрипел Филин. – Сдохни, тварь!

Щупальце наконец дотянулось до воротника Филина и рвануло. Капитан оторвался от шеи, пролетел через полкомнаты и врезался в комод. Зеркало, уже расколотое его же пулей, окончательно рассыпалось. Филин, однако, не затих – вскочил, схватил стул.

– Убью, сука!.. – Стул описал дугу.

Щупальце его перехватило. Раздался хруст ножек.

– …ах ты!.. – Лампа с тумбочки.

Второй манипулятор отбил. Лампа улетела в стену, рассыпав тусклые искры. Валера провёл пальцем по линзе очков, стирая пыль, – жест, полный ленивого превосходства. Потом двинулся к Филину.

Капитан понял, что проиграл. Не умом – кишками. Развернулся и побежал.

Рванул к двери, как заяц из-под куста. Два манипулятора метнулись вслед серебристыми языками, облизнув косяк, но Филин уже вывалился в коридор. Валера – за ним. На несколько секунд спальня опустела.

Несколько секунд. Это всё, что у меня было.

Я пополз.

Слово «пополз» – великодушное преувеличение. Я толкал себя подбородком, единственной частью тела, которая подчинялась. Паркет царапал щёку. Каждый сантиметр давался, как километр. Инъектор был моим Эверестом, моим Граалем и моим билетом на поезд, который уходил через минуту.

Из коридора доносился грохот. Треск. Филин продолжал швырять в Валеру всё, что встречалось на пути, – судя по звукам, путь пролегал через гостевую комнату, потому что рухнуло что-то массивное. Затем – топот обратно, хриплое дыхание, мат. Филин тупо нарезал круги по второму этажу, уворачиваясь от манипуляторов, и единственное, что удерживало его на этом свете – везение и патологическое нежелание умирать.

Я же, наконец, дополз до инъектора.

Губы коснулись холодного металла. Языком – неповоротливым и ватным – я толкнул его. Инъектор перекатился. Ещё раз. Мне нужно было поставить его вертикально – соплом вверх, чтобы хотя бы попытаться прижаться шеей. Простая задача. Если у тебя есть руки. Задача уровня «разобрать ядерный реактор зубами» – если у тебя есть только рот.

Я упёрся нижней губой в основание. Надавил. Цилиндр начал подниматься – медленно, неуверенно. Качнулся. Замер на донышке, покачиваясь, как маятник.

Из коридора снова раздался грохот. Что-то живое, тяжёлое, пропитанное перегаром, вкатилось обратно в спальню: это оказался загнанный Филин, на последнем издыхании.

За ним – Валера.

Манипулятор хлестнул капитана по ногам. Подсечка – чистая, элегантная. Филин рухнул, как подпиленное дерево.

И рухнул, разумеется, прямо на меня.

Центнер свалившийся мне на спину выбил воздух из лёгких. Наступила темнота. И в этой темноте я как раз таки упёрся шеей в металлический цилиндр, вставший за пару секунд до этого вертикально. Тело Филина вдавило меня в паркет.

Щелчок. Щелчок. Щелчок. Щелчок. Щелчок.

Пять доз. Все. Разом.

Внутри огонь. Не метафора – физическое, слепящее, раздирающее ощущение, хлынувшее по венам. Вспыхнул каждый нерв. Мышцы, которые минуту назад были ватными, свело судорогой – разом, хаотично, как будто кто-то врубил рубильник в заброшенном здании. Пальцы задёргались. Ноги. Сердце шарахнуло в рёбра так, что показалось – сейчас их пробьёт.

Валера-то об этом не подозревал. Он подошёл, одной рукой откатил бессознательного Филина в сторону. Наклонился надо мной. Манипуляторы потянулись к плечам – привычный жест: взять груз, отнести к машине.

Я поднял голову. Посмотрел ему прямо в тёмные очки.

И улыбнулся.

– Знаешь, друг Валера, – сказал я голосом, который слушался впервые за целую вечность, – в прошлый раз я тебя пожалел и отпустил. – Пауза. Тонизирующее колотило по венам, руки тряслись, но держали. – Сейчас такого не произойдет.

Хотя на лице ушкуйника не дрогнул ни один мускул. Но в глазах за стеклами очков я отчётливо видел удивление, переходящее в страх. Манипуляторы ушкуйника замерли в воздухе. На ту самую секунду, которая отделяет ситуацию «под контролем» от «всё пошло к чёрту».

В этот момент мой кулак влетел ему в челюсть…

…В то время, пока мы с Валерой выясняли, кто из нас более упрям, этажом ниже происходило следующее.

Леонид вёл бой в холле, и штурмовая винтовка моего начальника службы безопасности работала скорее как инструмент давления – очередь в потолок, очередь под ноги, перебежка. Ушкуйники рассредоточились, перемещаясь быстро – щупальца цеплялись за колонны, позволяя двигаться не только по горизонтали, но и по вертикали.

Он ранил одного в плечо точным выстрелом, как укол иглой. Ушкуйник осел за колонну, манипулятор безвольно свесился.

Второй оказался ближе, чем ожидал Леонид. Выскочил из-за опрокинутого стола, щупальце метнулось к стволу. Леонид отдёрнул винтовку, отступил, дал короткую очередь – промах. Ушкуйник не остановился. Перехватил манипулятором цевьё и рванул.

Леонид не отпустил. Притянул противника к себе, поднырнул под его руку, перехватил за пояс и бедро – и бросил. Ушкуйник ударился спиной о мрамор. Хруст. Леонид навёл оружие, чтобы добить.

Шипение. Тихое, злое. Голубой свет мелькнул на периферии зрения, и то, что секунду назад было стволом штурмовой винтовки, стало оплавленным обрубком. Срез ровный – плазменная кромка на стальном клинке не рвёт, не ломает, а проходит сквозь металл, как раскалённый нож сквозь воск.

Леонид посмотрел на обрубок. Потом – медленно, с тем спокойствием, которое бывает у людей, заглянувших за грань достаточное количество раз, повернул голову.

В трёх шагах от него стояла Таша. Плазменная сабля Ипполита в правой руке – стальной клинок с голубой кромкой чертил медленные полукружья. Два манипулятора покачивались за спиной, разведённые в стороны, как крылья хищной птицы. Чёрный комбинезон, голубые глаза, лицо без тени прежней женственности.

– Хороший бросок, – сказала она. – «Вертушка». Такой проходят на втором курсе школы спецназа ВВ.

Леонид бросил бесполезную винтовку. Она лязгнула о мрамор.

– Двенадцатый выпуск, – ответил он.

– Двадцать восьмой, – кивнула Таша.

– Мир тесен.

– К сожалению, – согласился Леонид и подобрал с пола каминную кочергу, которую Асклепия бросила ранее. – Жаль, что мир тесный, а стороны – разные.

Кочерга из облегченного сплава нимидийской стали против плазменной сабли и двух манипуляторов. Даже для безвыходных ситуаций – звучало как анекдот. Но Леонид – с раненым плечом, с лёгким экзоскелетом под одеждой, который компенсировал потерю сил и давал скорость, не собирался смеяться.

Таша атаковала. Сабля пошла низко – подрез под правое колено. Леонид отпрыгнул, экзоскелет усилил движение. Голубая кромка прошла в сантиметре от ткани брюк. Манипулятор хлестнул следом. Леонид ушёл перекатом, вскочил, выставил кочергу.

– Можно вопрос? – спросил он, парируя удар сабли – сталь кочерги скрежетнула по стальному клинку, плазменная кромка прожгла полосу, но кочерга выдержала.

– Валяй, – Таша ударила манипулятором в бок. Леонид принял на локоть, экзоскелет хрустнул.

– На выпускном, – Леонид контратаковал, кочерга полетела ей в рёбра, – у вас тоже полковник Зуев речь толкал? Про долг и отечество?

Таша отбила, отступила на шаг.

– Зуев? Толстый, с усами, храпел на построениях?

– Он самый.

– Толкал. Сорок минут. Мы чуть не уснули стоя.

Леонид улыбнулся и ударил кочергой вперёд, целя в голову. Таша увернулась.

Они разошлись на два шага. Тяжело дышали оба.

– Не самое лучшее применение своего ремесла? – сказала Таша, вращая саблю восьмёркой, разогревая запястье и кивая на бэйдж с именем на груди Леонида.

– Я не жалуюсь на свой выбор, – ответил Леонид.

– Я тоже.

И они сошлись снова.

Бой стал танцем. Страшным, смертельным – двух тел, обученных одними и теми же мастерами в одних и тех же казармах, только в разные годы. Леонид двигался экономно, каждый блок – на сантиметр, не больше. Таша – текуче, непредсказуемо: сабля в руке, два манипулятора, и каждый из трёх – независимое оружие.

Сабля рассекла воздух перед лицом Леонида – он откинул голову, пропуская голубую полосу в миллиметрах от носа. Манипулятор в бок – Леонид блокировал локтем. Кочерга в лицо – Таша парировала саблей, но Леонид уже был рядом, локоть в солнечное сплетение, колено в бедро.

Таша согнулась, но щупальце сработало раньше тела: хлестнуло по щиколотке, Леонид потерял равновесие, упал на колено. Голубой клинок свистнул над головой – перекат, вскочил, кочерга вперёд, как копьё.

Удар пришёлся в живот. Таша охнула. И вдруг засмеялась – коротко, хрипло, как смеются люди, нашедшие равного.

– Для корпоративного безопасника, – сказала она, парируя его выпад, – ты слишком хорош. Жалко расходовать такие кадры на проверку пропусков.

– Ты удивишься, – ответил Леонид, и его кочерга описала короткую злую дугу – не в корпус, а в колено опорной ноги, «подпорка» из арсенала внутренних войск, – но проверка пропусков тоже требует навыков.

Таша отскочила. Во время этого обмена ударами она увидела краем глаза, как Ипполит – прижимая Асклепию к себе здоровой рукой – пробирается вдоль стены к чёрному проёму кухонного коридора. Андроид двигался тихо, но ливрея – белая, разорванная – в темноте холла была как маяк.

– Догнать, – бросила Таша, не отрывая взгляда от Леонида. – Обоих.

Двое ушкуйников – тех, с которыми не успел разделаться Леонид – метнулись по холлу. Ипполит услышал топот, подтолкнул Асклепию вперёд здоровой рукой.

– Беги. Быстро. Не оглядывайся.

– А ты…

– Это приказ.

Асклепия побежала. Её маленькая фигурка мелькнула в проёме и исчезла в темноте кухонного коридора. Ипполит развернулся к преследователям. Со сломанной рукой, без оружия, в разорванной ливрее, он занял проход – широко расставив ноги, уперев здоровую руку в косяк.

– Господа, – произнёс он с хладнокровием, которое давалось ему легче, чем большинству живых существ, – прошу заметить: коридор узкий для троих.

Первый ушкуйник налетел и получил кулаком в горло. Второй перехватил Ипполита манипулятором за сломанную руку и рванул. Андроид не вскрикнул – просто качнулся, но свободной рукой схватил противника за щупальце и, используя его же инерцию, впечатал лицом в стену. Штукатурка осыпалась. Ушкуйник обмяк на секунду, но его напарник уже обхватил дворецкого своими манипуляторами и выдернул из прохода, швырнув на пол.

Ипполит попытался встать. Его сбили снова. Встал. Сбили. Каждый раз, когда его тело касалось мрамора, дворецкий поднимался – упрямо, методично, как автомат, в который заложена единственная программа: не сдаваться.

Его снесли окончательно на четвёртой попытке. Прижали к полу двумя манипуляторами, вывернув уцелевшую руку за спину. Второй ушкуйник бросился в коридор за Асклепией. И вернулся через полминуты, волоча за собой маленького андроида, найденный в кладовке за мешками муки…

Тем временем Леонид и Таша продолжали.

Он наступал – короткими, злыми выпадами, которые заставляли её отступать. Кочерга против плазмы – безнадёжно, абсурдно, но Леонид компенсировал разницу тридцатилетним боевым инстинктом. Не парировал – уклонялся, пропуская голубую полосу мимо, и бил в зазоры между замахами. Она рубит – он бьёт. Она колет – он смещается. Манипулятор хлещет сверху – он ныряет, и кочерга летит ей в рёбра.

Удар. Таша охнула, манипулятор непроизвольно дёрнулся. Леонид перехватил кочергой саблю, вывернул – рукоять выскользнула из пальцев, клинок звякнул об пол, голубая кромка мигнула и погасла.

Толчок в грудь. Таша опрокинулась на спину. Манипуляторы забились по мрамору, но Леонид был быстрее – наступил ботинком на ближайший, наклонился, подхватил саблю, активировал.

Остриё – в десяти сантиметрах от горла.

– Сдавайся, – сказал он.

Таша смотрела на него снизу вверх. Без страха. С тем выражением, которое бывает у людей, уже знающих развязку.

– Давай, – тихо сказала она. – Что застыл?

Леонид не шевелился. Голубой клинок подрагивал. Один удар – и всё закончится.

Но, она была безоружна. Лежала на спине. Побеждена. Жизнь его научила не только убивать, но и другому. Например – не стрелять в пленных. Не добивать лежачих. Не переходить ту самую линию, за которой солдат становится мясником.

Поэтому-то Леонид и медлил.

За спиной раздались два выстрела. Сухих. Коротких. Из скрытых стволов, встроенных в манипуляторы – оружие последнего шанса, которое ушкуйники прячут в щупальцах.

Леонид дёрнулся вперёд. Сабля выпала из пальцев. Он упал на колени. Потом – лицом вниз, на холодный мрамор.

Стреляли от входа. Четверо ушкуйников, вернувшихся с зачистки флигеля и гостевого дома, стояли в проёме выбитой двери. Двое из них ещё держали манипуляторы наведёнными на упавшее тело.

Таша поднялась. Медленно, без суеты. Посмотрела на Леонида, лежавшего у её ног. На его спину, на тёмные пятна, расползающиеся по ткани пиджака.

– Двенадцатый выпуск, – тихо сказала она. – Ты забыл главный урок с первого курса. Враг – это враг. Всегда. Даже когда лежит. Особенно – когда лежит.

Леонид не ответил. Пальцы скребли по мрамору.

– Жалость, – Таша наклонилась к нему, – это роскошь. И ты не можешь её себе позволить.

Она выпрямилась. В тот же момент в холле появились ещё двое – те самые, которых она посылала за роботами. Они вели Ипполита, заломив ему уцелевшую руку за спину, и Асклепию, которая не кричала, не вырывалась – просто шла, вцепившись пальцами в полу ливреи дворецкого.

Кольцо замкнулось.

Таша окинула холл профессиональным взглядом. Леонид – на полу. Роботы – захвачены. Ушкуйники – на позициях, перекрывают выходы. Объект, то есть – я, наверху…

И тут раздался мой голос. Немного хриплый после паралича, подрагивающий от пяти доз тонизирующего, которые колотили по венам, как пять барабанщиков, каждый в своём ритме. Руки тряслись. Сердце выбивало что-то нечеловечески быстрое. Перед глазами всё слегка плыло, как в лихорадке.

– Привет, малыш, – сказал я. – Оглянись.

Она обернулась. Все обернулись.

Я стоял на верхней площадке лестницы. Рядом со мной висел Валера. Я держал его за горло одной рукой – рука дрожала, но держала крепко, – а вокруг его шеи была обмотана петля из его же собственного щупальца, оторванного от генератора. Генератор остался валяться позади в комнате – раскуроченный, с торчащими проводами. Второй манипулятор – бесполезный без питания – свисал с его спины, как дохлая змея. Тёмные очки слетели, обнажив обычные, человеческие, растерянные глаза.

– Мне нужны были три вещи, – сказал я, и тонизирующее дёрнуло сердце так, что я на секунду забыл, как дышать, но продолжил: – рабочие руки, немного везения и полное отсутствие здравого смысла. Как видишь, всё сошлось. Привет, от убитого тобой Мельникова.

Тишина. Таша, кажется, догадалась, что я добрался-таки до инъектора.

– Вот что будет дальше. Вы отпустите меня, Леонида и моих роботов. И уберётесь из моего дома.

Таша смотрела на меня. На Валеру, обмякшего в моей хватке. На щупальце-удавку. На мои трясущиеся от адреналина и ярости руки.

– В противном случае, – я чуть сильнее сжал петлю, и Валера хрипнул, – можешь, попрощаться со своим помощником. Ты меня знаешь, Таша! Или, как тебя, там?

Глава 3

Как я расправился с Валерой?

Если коротко – нечестно. Если длинно – тоже нечестно, но с подробностями.

Пять доз тонизирующего вернули мне не только способность двигаться. Они подняли из глубин тела всё, что накопилось за неделю нахождения на Новгороде-4 – планете, напомню, с двойной гравитацией, где каждый шаг был как подъём в гору с рюкзаком, а каждый утренний укол «витаминного коктейля для восстановления» превращал мышцы в нечто, от чего портные отказываются брать мерки. Я не стал супергероем. Я стал чем-то хуже – разогнанным, перекачанным организмом на лошадиной дозе стимулятора, который бил по нервам, как молния по мокрому дереву.

Валера явно этого не ожидал. Он подошёл к парализованному аристократу, а получил что-то другое. Мой первый удар сломал ему очки и нос – одновременно. Второй – отправил в стену. Дальше началась возня, в которой я не блистал техникой, но компенсировал это тем, что дозы тонизирующего не знают слова «усталость». Самый эффектный момент наступил, когда я добрался до генератора на его спине – того самого, от которого питались манипуляторы. Вырвал его с мясом, с портом и проводами. Без щупалец Валера оказался просто человеком. Сильным, тренированным – но просто человеком. А против моего разогнанного до предела организма просто человек не тянет…

Это было несколькими минутами ранее. А сейчас Таша стояла внизу, в разгромленном холле, и смотрела на меня с чужим щупальцем в руке и хрипящим заложником, – и я видел по её лицу: она считает. Не секунды. Шансы.

И она их посчитала.

– Сашенька, милый, – произнесла Таша, и в её голосе зазвенела та самая нотка – нежная, чуть насмешливая, от которой у меня когда-то подкашивались колени. – Ты ведь его не убьёшь.

Я сжал петлю на шее Валеры. Тот захрипел ещё громче.

– Проверь.

– Да, ничего проверять не нужно. Я тебя знаю. – Она скрестила руки на груди. – Ты уже один раз его отпустил. После мотеля. Мог убить или сдать в полицию, но пожалел. Это не слабость, Саша. Это хуже. Это характер.

– Люди меняются.

– Не в твоем случае, Васильков. Такие, как ты, стискивают зубы, сжимают кулаки и делают всё что угодно, кроме одного – не добивают безоружных.

Тишина. Шесть ушкуйников внизу не шевелились. Ждали. Леонид лежал на мраморе у ног Таши – ещё живой, судя по тому, как медленно поднимались и опускались его плечи, но больше не боец. Ипполит стоял на коленях, заломленная за спину рука, взгляд – на меня. Асклепия прижималась к его боку.

– При этом ты же знаешь, – продолжила Таша, – что сделал твой Валера после того, как ты его отпустил?

Я знал. Но она сказала всё равно.

– Он вернулся в «Туз Пик». С подкреплением. – Её голос стал ровным, деловым, как сводка. – Бар своего неожиданного союзника, помнишь? Скуф и все остальные. Весёлая компания, которая помогла тебе его выследить. Они праздновали. Пили. Пели, наверное. А потом пришёл наш Валера уже со своими друзьями.

Я помнил каждое мёртвое лицо в том баре, каждое тело на залитом кровью полу, каждый пустой стул за стойкой, где час назад разливали самогон. Знал – и всё равно, когда Таша проговаривала это вслух, что-то внутри сжималось, как от удара под дых.

– И они убили всех, – закончила Таша. – До единого. Вот цена твоей жалости, Саша. Вот что бывает, когда ты решаешь поиграть в благородство.

Мои пальцы на щупальце побелели. Валера хрипел. Одно движение – и хрип прекратится навсегда.

– Давай, – Таша чуть наклонила голову. – Ну, же. Сделай это. Докажи, что изменился. – Она помолчала и добавила. – Тот ушкуйник, который не выполнил задание и попался в плен, ордену не нужен.

Тут уже дёрнулся сам Валера. Не от петли – от слов. Впервые за всё время, что я его знал, на этом каменном лице промелькнуло что-то живое. Не страх – ужас. Тот сорт ужаса, который накрывает, когда понимаешь: свои списали тебя быстрее, чем враги.

– Капитан… – прохрипел он.

– Закрой рот, – бросила Таша, не глядя на него.

Я стоял на верхней площадке лестницы, и пять доз тонизирующего стучали в висках, и перед глазами мелькали лица – Скуф с его кривой усмешкой, Зёма с нервным тиком, Пыж с металлическим кулаком. Моя рука сжимала щупальце, и всё, что мне нужно было сделать, – одно движение, одно короткое, злое движение, и справедливость восторжествует, и мёртвые будут отомщены…

Рука же не слушалась.

Не потому что тонизирующее отпустило. Не потому что сил не хватало. А потому что Таша была права – я не мог. Не так. Не безоружного и раздавленного, с обычными человеческими глазами за разбитыми очками.

Проклятый характер.

Я разжал пальцы. Валера рухнул на ступени, закашлялся, схватился за горло. Я отступил на шаг, чувствуя, как внутри что-то перегорает – тихо, окончательно, с запахом палёной гордости.

– Ну вот, – сказала Таша. Без торжества. Констатация.

– Отпусти остальных, – сказал я. Голос звучал глухо, как из-под воды. – Леонида. Роботов. И этого… Филина. Хочешь меня – вот я здесь. Давай один на один. Без твоих клоунов с щупальцами. Ты и я.

Таша засмеялась. Не зло – почти тепло, как смеются над ребёнком, который предлагает поиграть в прятки посреди пожара.

– Сашенька. Боже ты мой. – Она качнула головой. – Ты, конечно, чудо природы. Один на один. С ушкуйником-капитаном ордена. – Улыбка погасла. – Впрочем, у меня нет времени на глупости. Мне нужно срочно доставить тебя клиенту, и я уже опаздываю.

Она щёлкнула пальцами. Четверо ушкуйников от входа разошлись веером – плавно, синхронно, как пальцы раскрывающейся ладони. Двое двинулись к левому пролёту лестницы, двое – к правому. Их манипуляторы развернулись, кончики подрагивали как будто от нетерпения.

Я смотрел на них сверху. Сердце колотилось так, что отдавало в горло. Тонизирующее ещё держало – и адреналин, и скорость, и ту звериную ясность, от которой контуры предметов становятся острыми, как лезвия. Я знал этот особняк как собственные карманы. Каждый коридор, каждую лестницу, каждый закуток и даже потайной ход, который дед встроил в стены ещё при первой перестройке. Эти щупальцеорбазные ребята могут быть быстрыми, но я – дома.

– Ипполит, – позвал я, не сводя глаз с приближающихся фигур. – Как рука?

Дворецкий, стоявший на коленях с заломленной уцелевшей рукой, поднял голову. На его лице отразилось нечто, что у человека назвали бы оскорблённым достоинством.

– Левая – в рабочем состоянии, сэр. Правая – в нерабочем. Но при случае я готов задействовать обе.

– Не сомневаюсь.

Я перевёл взгляд на Ташу. Ушкуйники были уже на нижних ступенях. Времени – секунды.

– Кстати, любимая, – сказал я, и слово «любимая» вышло с такой дозой яда, что даже Таша моргнула. – Кто он? Этот твой загадочный клиент, кто так хочет меня заполучить. Скажешь мне всё-таки имя?

– Только когда упакую тебя в подарочную упаковку, – усмехнулась она.

– Не дождёшься.

Я уже готовился к рывку – назад, в коридор второго этажа, к потайному ходу за библиотекой, оттуда на чердак, а там… Мысль оборвалась. Потому что за спиной вдруг раздался шорох.

Я лишь успел обернуться и увидеть силуэт в чёрном и манипулятор, занесённый для удара. Чёрт! Ещё один ушкуйник. Откуда он взялся, я же всё контролировал и всех подсчи…

Удар манипулятором в челюсть.

Мир мигнул и погас…

…Я пришёл в себя от боли в запястьях.

От тупой, ноющей, настоящей боли от пластиковых стяжек, врезавшихся в кожу. Я сидел на стуле. Руки – за спинкой. Ноги – примотаны к ножкам. Голова гудела, челюсть пульсировала, а во рту стоял привкус крови.

Холл. Тот же разгромленный холл. Рядом со мной – четыре таких же стула в ряд. На каждом – знакомое лицо.

Ипполит – прямой, как мачта, несмотря на сломанную руку, примотанную к телу. Ливрея разорвана, но подбородок поднят. Настоящий джентльмен. Даже связанный, он выглядел так, будто оценивает качество сервировки на поминках.

Асклепия – маленькая, как мне показалось даже бледная, с покрасневшими глазами. Она постоянно тихо всхлипывала, и это было так по-человечески, и так не по-андроидски, что у меня сжало горло.

Ага, тут же был и Филин – с разбитым лицом, в разодранном пиджаке. Этот в своей манере матерился вполголоса, монотонно, как мантру. Ни одно ругательство не повторялось – даже в плену капитан полиции оставался профессионалом своего дела.

И Леонид. Он сидел неподвижно, бледный до синевы, привязанный к спинке стула, чтобы не упал, скорее из практических соображений, чем из милосердия. Глаза – открыты. Ясные.

Я дёрнул руками. Стяжки не поддались. Дёрнул ещё раз – бесполезно.

Как же я так опростоволосился? И тут до меня дошло. Я же слышал доклад Валеры. Там, наверху, когда он только вошёл, вернее – влетел в окно: «Четверо в доме прислуги, трое в холле, один на втором этаже в восточном крыле». Я считал тех, кого видел. Семерых внизу, один из них ранен, вероятно Леонидом. Валеру, которого держал при себе. Итого – восемь. Забыл девятого. Того, кто всё это время рыскал в восточном крыле. А потом подкрался незаметно, пока я корчил из себя героя на лестнице и обменивался репликами с Ташей, прикидывая маршрут побега. И вырубил меня одним точным ударом.

Отлично, Васильков. Теперь убежать уже точно не получится.

Таша стояла в центре холла. Обвела нас взглядом – деловым, инвентаризационным, как завскладом проверяет накладную.

– Убить всех, – сказала она. – Кроме него.

Кивок в мою сторону. «Него» – это меня. Я всё-таки живой товар. Посылка с доставкой.

Асклепия вскрикнула. Не механический звук, не синтезированная имитация – настоящий, рваный, мокрый вскрик, от которого даже ближайший ушкуйник дёрнул головой. Она вжалась в спинку стула, и слёзы потекли по щекам – самые настоящие слёзы, из самых ненастоящих глаз.

– Пожалуйста… – прошептала она. – Не надо… пожалуйста…

Филин перестал материться. Набрал воздуха, выпрямился, и лицо его – побитое, опухшее, в засохшей крови – приобрело выражение каменного упрямства.

– Я тебя найду, сука, – сказал он, глядя Таше в глаза. – Где бы ты ни спряталась. Я тебя найду. И каждого из твоих уродов. И закрою на пожизненное… Поняла?

Таша посмотрела на него, как на умалишённого.

После этого голос нашего капитана дрогнул. Осёкся. Филин закрыл глаза, и губы его зашевелились в молитве – беззвучно, одними губами…

Леонид молчал. Смотрел прямо перед собой. Потом повернул голову ко мне – медленно, с тем усилием, которое выдавало, сколько крови он потерял.

– Александр Иванович, – сказал он. Официально. Как на рапорте. – Прошу прощения. Не уберёг. Это моя вина.

– Брось, Леонид, – сказал я, и голос сел. – Ты мог улететь с дядей Корнеем. Мог быть сейчас в безопасности. Но, ты остался.

– Это моя работа.

– Это больше, чем работа. И мы оба это знаем.

Таша поморщилась. Буквально – верхняя губа дёрнулась, как от кислого.

– Хватит уже, аж тошнит, – бросила она и вновь повернулась к своим подчинённым. – Поторопитесь.

Ушкуйники двинулись к стульям. Манипуляторы поднялись, и я увидел скрытые стволы в наконечниках щупалец, маленькие тёмные зрачки.

Я рванулся. Стул скрипнул по мрамору, стяжки впились до мяса.

– Таша! – Голос сорвался на крик. – Не надо. Я пойду с тобой. Добровольно. Без сопротивления. Хочешь – накачай их транквилизаторами. Но не убивай. Прошу тебя!

Таша даже не повернулась.

– Орден не оставляет свидетелей.

– Нет. Пожалуйста.

– Прости, милый.

Что-то внутри меня лопнуло внутри. То последнее, что удерживало голос на уровне просьбы.

– Тогда слушай меня внимательно, – сказал я, и сам не узнал собственный тон. Низкий. Ровный. – Я глава корпорации. Ты знаешь какой. Я безусловно заплачу выкуп – любую сумму, какую бы ни назвал твой… клиент. Любой. Столько, сколько ваш орден не зарабатывал за десять лет. А потом я вернусь. И потрачу остаток состояния на то, чтобы найти тебя. Тебя, твой орден и каждого, кто причастен к этому. Это не угроза. Это бизнес-план, дорогуша.

Таша наконец повернулась. Посмотрела на меня. Без насмешки – внимательно. Как оценивают активы перед списанием.

– Красиво говоришь, – сказала она. – Только тот, кто тебя заказал, не собирается оставлять тебя в живых, Саша. Так что твои грандиозные планы отменяются.

Холод. Не снаружи – изнутри. Значит, это не похищение ради денег. Кому-то нужен не я живой – я мёртвый. Тогда почему сразу меня не ликвидировать? Ничего не понимаю…

– Зато у меня есть друзья, – сказал я, и сам услышал, как жалко это прозвучало. – Которые за меня отомстят…

Таша рассмеялась. Коротко, зло, как лает лисица.

– Друзья? Это кто – те неотёсанные деревенщины из штрафбата? – Она подошла ближе, наклонилась к моему лицу. – Мэри, которая режет людей, не моргнув? Кроха, который двух слов связать не может? Сержант, который решает проблемы кулаками, потому что на большее мозгов не хватает?

Каждое имя – как пощёчина. Она их знала. Всех. По именам, по повадкам. Конечно знала – она провела со мной достаточно времени, чтобы изучить всех, кто находился рядом и кто мог бы потенциально помешать её планам.

– И где они? – Таша выпрямилась. Развела руками – театральный жест, издевательский. – Где эти твои верные друзья? А – я вспомнила. Они же улетели. В свои казармы. На Новгород. Бросили тебя и улетели. – Она наклонила голову, и в её глазах мелькнуло что-то похожее на искреннее сочувствие, – самое ядовитое из всех выражений. – Ну-ну…

Мне нечем было возразить. Она была права. Штрафники улетели. Дядя Корней позаботился об экстренном транспорте, чтобы избежать угрозы трибунала. Они улетели, потому что были солдатами и выполняли приказ, и я не мог их за это винить, но сейчас, в эту секунду, привязанный к стулу в собственном холле, смотря на стволы, направленные на тех, кого я не смог защитить, – сейчас их отсутствие ощущалось как дыра в груди.

Я был один. По-настоящему, окончательно один.

– Действуйте, – сказала Таша и отвернулась.

Ушкуйники синхронно подняли манипуляторы. Асклепия зажмурилась. Ипполит выпрямился на стуле – и вдруг, с безумной отвагой андроида, который не умеет сдаваться, попытался заслонить её собой, наклонившись вбок, закрывая плечом, сломанной рукой, всем, что у него оставалось. Филин бормотал «Отче наш», путая слова. Леонид смотрел прямо в ствол – без мольбы, без упрёка. Солдат.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.