Адель Гельт
Наука и жизнь

Глава 1

Я пришел в себя.

Получилось это было в буквальном смысле: вот мой мятежный дух был за пределами тела, и вот он вернулся туда, где ему и положено пребывать. Оставалось, наверное, проснуться.

Делал это я крайне неторопливо, без всякого на то желания. Вернее, не совсем так. Проснулся бы я охотно, принимай решение и выполняй действие сам, но тут, скорее, процесс этот управляем был мной не целиком.

За окном стояла ночь: не очень внятная, даже слишком, на мой взгляд, светлая – почти как дома, если говорить о летнем времени. Впрочем, второй ночной свет мне совершенно не мешал – для начала, просачивался тот в щели, расположенные по обеим сторонам от плотной шторы, между той и краем оконного проема. Второе обстоятельство, связанное с окном, шторой и светом, меня, скорее, обрадовало. Отчего-то именно это тусклое освещение позволило профессору Лодуру Амлетссону увериться: он – снова он сам, а не бесплотный дух на его, Лодура, основе.

Огляделся. Получилось так себе: в комнате было темно. Впрочем, типичные для всех, кажется, на свете больниц, запахи, да некоторое общее ощущение, позволили догадаться – я нахожусь не совсем в комнате, и это, скорее, палата.

Прислушался к себе, заглянул в ментальную сферу. Против ожидания, вот только что – по моим внутренним часам – ударенная обо что-то твердое голова не торопилась отзываться острой болью… Или любыми другими неприятными ощущениями в принципе. Поэтому я и сделал то, что сделал.

Эфирный план оказался почти чист. Во всяком случае, здесь не толпились духи усопших, свежие и не очень, не топорщились обрывки и искажения лей-линий, да и в целом ощущение создавалось, скорее, упорядоченное, чем наоборот.

Огляделся: верно, комната оказалась больничной палатой, немного даже великоватой для меня одного. Во всяком случае, квартирка, которую я занимал в общежитии первые годы работы преподавателем, габаритами была куда скромнее, причем вся целиком.

Других коек, пусть и никем не занятых, в палате не имелось – или они по какой-то причине не были видны на эфирном плане.

Вдалеке, через шесть или семь стен, проявилось довольно яркое пятно работающего счетника. Интенсивность свечения выдавала изрядную мощь: устройство было заклято на подчинение сразу нескольких числовых демонов, и не самого низкого ранга. Видимо, на глаза мне попался центральный коллектор данных – такие содержат, например, таблицы и карточки личных дел персонала и пациентов, доступны извне больницы посредством информационной сети и никогда не выключаются. Это же обстоятельство, кстати, объясняло работу счетника в неурочное время.

Посмотрел вниз. На первом этаже – сам я оказался то ли на третьем, то ли на четвертом, сложно было разобрать – тускло светились люди. Я принялся считать эфирные слепки, насчитал десяток, и мне надоело: видимо, я рассмотрел ночной персонал и, скорее всего, охрану здания.

Не увидел ни одного бедолаги, пребывающего в таком же положении, как я сам. Сначала удивился и насторожился: довольно большая больница, в стационаре которой размещен только один пациент, дело не самое обычное… Однако, посмотрел выше и успокоился: все прочие несчастные располагались на следующих этажах, считать же мне их не захотелось с самого начала.

Подумал, и решил заглянуть не выше, а глубже: в подвале всякой уважающей себя больницы обязательно должен располагаться морг. Стало вдруг интересно и немного жутко: ведь сам я вполне мог очутиться там, то ли четырьмя, то ли пятью, этажами ниже, и сейчас не смотрел бы ни вверх, ни вниз – по причине отсутствия зрения как такового!

Смотрел, смотрел, ничего не увидел: ни единого клочка остаточных некроэманаций! То ли в больничном морге давно не обреталось ни единого усопшего, то ли, что вернее, отлично поработали советские некроманты – те самые, об изуверской мощи которых постоянно ходят страшные слухи за пределами собственно Советского Союза. Выяснять не хотелось вовсе, расхотелось и смотреть эфирным зрением на пустой подвал… Поэтому я выглянул наружу, за окно.

За окном действительно царила летняя полярная ночь.

Вернулся взором в палату, и огляделся повторно: понадеялся на то, что где-нибудь на тумбочке лежит мой элофон, или то, что от него осталось после удара пули. Надежда моя совершенно неожиданно оправдалась: действительно, элофон оказался неподалеку, и в самом деле, на тумбочке. Оставалось протянуть руку.

Моргнул: раз, два, три, и вернулся целиком с эфирного плана на привычный физический. Устройство уже было крепко зажато в моей правой руке.

Привычным движением нашарил и нажал кнопку включения – та очень удобно разместилась аккурат под большим пальцем.

Мысль о том, что старший такль числового пентадемония голоден, и устройство просто не включится, в голову мою тогда не пришла: или спросонья, или потому, что я не знал еще, как давно демона кормили последний раз. Впрочем, тот оказался сыт, и аппарат исправно подсветил зеленоватыми бликами верхнюю часть моего сонно-сосредоточенного лица.

Экран, против ожидания, был почти совсем цел: лишь появился небольшой – новый – скол в его верхней правой части. Поверх черного фона (я не люблю ставить на заставку изображений, даже если это светография любимой женщины), высветилось уведомление.

Рыжая-и-Смешливая успела написать мне сообщение… Сообщения. Много сообщений, просто массу. Сто сорок семь штук, как ехидно утверждал демон Тегерион, собственно, и собравший для меня пропущенные эслеграммы.

Сто сорок семь, и все это за… Однако, часть экрана, обычно показывающая время и дату, как раз и оказалась расположена под новым сколом, замеченным чуть ранее.

Ткнул указательным когтем в элофон, чая снять блокировку экрана… И не преуспел. Экран то ли сломался совсем, то ли частично, но показывать заставку и уведомление – показывал, реагировать же на прикосновения отказывался.

Я выключил элофон и включил его снова. Ситуация принципиально не изменилась. Потом – еще раз, и вновь с тем же успехом. Далее… После девятой, или, может быть, десятой, попытки, или сломалась кнопка включения, или проголодался, наконец, зловредный такль: экран остался пуст и темен.

Отложил аппарат на прикроватную тумбу, лег на спину и задумался, хотя в ментальной сфере и держалась всего одна мысль.

Рано с утра нужно найти работающий элофон, и дать знать Рыжей-и-Смешливой о том, что я, как минимум, жив.

С этой мыслью я неожиданно и уснул: резко, будто выключили.

Снов, кстати, не видел.

Во второй раз один там профессор проснулся уже днем.

… – Таким образом, доктор утверждает: для того, чтобы и далее держать нашего профессора в стенах здешней больницы, нет никаких причин. Товарищ Амлетссон и без того пробыл здесь дольше необходимого… Строго говоря, его можно забирать прямо сейчас, – знакомый голос девушки Анны Стоговой, речь державшей, отчего-то, на понятном британском языке, окончательно убедил меня в том, что пробуждение состоялось.

– Профессор, кстати, уже скорее с нами, чем нет, – немедленно выдала меня переводчик, каким-то образом догадавшаяся об изменениях в моем состоянии. – Сейчас он окончательно проснется, пройдет финальное обследование, и мы сможем двинуться в обратный путь… Сообщите нам о Вашем состоянии, пожалуйста, – немного привычно сбилась Анна на высокий британский, обращаясь, очевидно, ко мне.

Состояние оказалось просто отличным. Правда, немилосердно саднила грудь, гудела черепная коробка, по ментальной сфере метались не до конца оформившиеся мысли, но, в остальном, я ощущал себя почти нормально и даже хорошо. Восхитительно живым ощущал, если выражаться совсем уже точно, имея в виду ту же эмоцию, что некий профессор испытывал в тот самый момент.

Открыл один глаз, потом второй. Приподнялся в кровати.

– Zdravstvuite, tovarischi! – в тот момент мне показалось, что обрадовать собравшихся в помещении, похожем на приемный покой, людей, бодрым своим голосом и даже немного видом – идея отличная. Единственная же из достоверно заученных мною советских мантр годилась для этого наилучшим образом.

Обрадовал и немедленно сел окончательно: голова не закружилась, грудь не дернуло, даже хвост, как выяснилось, не получилось отлежать.

Оглядел, для начала, себя. Руки и ноги оказались на месте, хвост – я специально дернул его кончиком и убедился, скосив глаза, в том, что тот меня слушается – тоже, поверх организма обнаружилась пижама немного не больничного вида. Светло-синяя ткань, обильно украшенная стилизованными изображениями медицинских инструментов, показалась мне легкомысленной, даже детской, но со своей главной задачей она надежно справлялась – обеспечивала рамки приличия.

– Скажите, Анна, – обратился я, первым делом, к главному своему ассистенту в не до конца еще понятных советских делах. – Долго ли меня тут… Содержат?

К девушке Анне Стоговой я обратился, нарочно пренебрегая находящимся здесь же низкорослым орком, обряженным в больничный халат, пусть и сразу по ряду признаков было понятно, что это – доктор. Поступил я так потому, что переводчик, во-первых, явно была в курсе дела, во-вторых, лучше всех возможных присутствующих изъяснялась на современном британском языке… Очень не хотелось, знаете ли, разницы в понимании и проистекающих из таковой неприятностей.

Переводчик, как я уже упомянул, оказалась в моей палате не одна. Рядом с ней стояли двое: уже упомянутый орк и еще один человек, чистокровный хуман. Этот, второй, сразу понравился мне еще меньше, чем доктор – халат его был не надет, но небрежно наброшен поверх какой-то военной формы, и от него пахло. Дешевым табаком пахло, плохо выделанной кожей и еще чем-то неуловимым: будто tovarisch крепко выпил, но не накануне, а где-то с пару дней, примерно, назад.

– На самом деле – менее двух дней, – ответила Анна. – Вас просто погрузили в искусственный сон.

– Зачем? – поразился я. – У меня нет проблем с обычным, для чего нужен искусственный?

– На время обследования, – на отличном британском ответил вместо девушки доктор: вид он при этом имел немного нервный, будто утомился уже объяснять очевидные вещи совершеннейшим в тех профанам. – Меня, кстати, зовут доктор Хайруллин.

Я кивнул. Каким бы неприятным типом не показался мне врач, именно в его руках было мое здоровье, а также, возможно, жизнь и смерть, на протяжении последних двух дней. Судя по тому, что очнулся я уже во второй раз и совершенно целиком, специалистом доктор оказался неплохим. Неприятие же свое я, подумав и устыдившись, решил отнести насчет некоторой непривычности и связанного с той бытового расизма – все-таки, что в Исландии, что в Ирландии обитает не то, чтобы много представителей народа урук.

– Вы, товарищ Амлетссон, изрядно приложились затылком о бордюрный камень, – продолжил доктор. – Однако, уже все в порядке, и мы Вас прямо сейчас официально выписываем… Отпускаем на домашнее лечение. Все, что было, на Вас зажило.

Уже набившую оскомину шутку про то, что это самое всё зажило, как на собаке, орк – видимо, из профессиональной деликатности – озвучивать не стал, хотя подумал именно так, шутливо – я понял это по неприятной ухмылке, будто всплывшей на клыкастом лице.

– И мы сразу же сможем вернуться? – спросил я, не уточняя, впрочем, ни кто будет возвращаться, ни куда именно предстоит возвращение. Ответ на первый вопрос был бы слишком однозначен, со вторым же получалось несколько сложнее. Вариант «на Проект» звучал, как по мне, как-то слишком официально и даже немного пафосно, называть временное свое обиталище домом, отчего-то, не хотелось, названия же местности – более точного, чем полуострова – я не выяснил.

Однако, я немедленно обрадовался: впечатлений, полученных в замечательном городе Мурманске, на первый раз оказалось достаточно, даже немного более того. Все узнанное и прочувствованное на собственной, так сказать, шкуре, требовало глубокого осмысления и некоторых выводов.

– Извините, профессор, не сразу. Сначала нам с Вами предстоит беседа с уполномоченными товарищами из внутренних дел, – то ли возразила, то ли повинилась, Анна.

Кстати, сказано было именно так: не «полиция», не какие-нибудь « органы охраны правопорядка », а именно «товарищи из внутренних дел».

Я, на всякий случай, напрягся, сделав это всем своим существом.

Бюрократическая процедура, вычурно именуемая по-советски «vypiskah», на человеческом же языке – любом из мне известных – попросту выпиской, времени заняла, на удивление, совсем немного.

Сначала состоялось то самое финальное обследование. Мне довольно быстро измерили температуру, артериальное давление и еще какие-то параметры организма: сложный медицинский конструкт, ловко, как бы походя, наколдованный доктором, я разобрать не смог, да и не особенно старался.

Уже сообщили: все процедуры и диагностика – полностью бесплатны, можно не переживать и не раздумывать о том, как объяснить страховой компании «лишний» укрепляющий укол или целебную клизму, каковая, при всей своей неприятности, тоже ведь медицинская процедура!

Вернули обувь и одежду. Последняя, кстати, оказалась выстирана и выглажена. В отдельный бумажный мешок сложили, и в нем же, под роспись эфирным слепком, выдали все ценные и не очень вещи, найденные в карманах – видимо, перед стиркой. Я проверил: действительно, все!

– Я схожу пока за документами, – засобиралась куда-то девушка Анна Стогова, уверившись, видимо, в том, что ее хвостатый подопечный твердо стоит на ногах, внятно разговаривает и уверенно жестикулирует, а значит – в ближайшие пять минут не собирается никуда пропадать, ни в одном из смыслов.

Остался ждать в большом больничном вестибюле: поменьше, чем тот, который я видел уже в главном городском госпитале, но тоже вполне себе. Неприятного хумана, одетого сразу и в военную форму, и в халат, поблизости не случилось – я не видел его ни разу с часа второго пробуждения.

Лечащий доктор, обладатель сложной советской фамилии, напротив, оказался неподалеку: или присматривал за мной, или о чем-то хотел поговорить. Оказалось, что второе, но не исключая первого.

– Профессор, – мы условились между собой, что называть меня «товарищем» ему, все же, не стоит, – скажите, не приходилось ли Вам совсем недавно проходить, скажем так, через медицинское гипнотическое воздействие? – доктор увлек меня к недальнему ряду кресел, усадил в одно их них, сам устроился рядом и принялся выспрашивать странное. – Например, в рамках лечения тяги к курению табака… Не подумайте ничего такого! – поднял он руку, обращенную ко мне ладонью, будто отталкивая потенциальное негодование или возражение. – Просто факт такого воздействия нужно обязательно фиксировать в медицинской карте, а этого, по какой-то причине, не сделали.

– Я лечился от алкоголизма, доктор, – с некоторым вызовом заявил я. – Да, грешен, и что же?

– Ничего особенного, – пожал плечами орк. – Насколько я могу судить по состоянию Вашего, профессор, организма, лечились Вы успешно… Ни грамма спирта за последнюю, минимум, неделю! Подскажете, что за методика? И Вы ведь долечивались уже после основного курса, так сказать, закрепляли эффект?

– Нет, доктор, не подскажу, – неприятно осклабился я, на этот раз сделав это нарочно. – Потому, что сам толком не знаю, как она называется… И в карточке ни слова нет.

Помолчали: девушка Анна Стогова потерялась где-то в недрах местной бюрократической машины, и вызволять меня не спешила.

– Однако, у меня имеется встречный вопрос. – Я посмотрел на врача со значением.

– Задавайте, – подобрался тот. – Если смогу, отвечу.

– Скажите, доктор, а вот можно ли понять при помощи ваших хитрых методов… Насколько давно оно было произведено, это самое воздействие?

– О, конечно! – обрадовался мой собеседник, и я вдруг понял: тот ожидал какого-то другого вопроса, скорее всего, куда более неприятного. – Насколько я понял, последний раз гипнотизер работал с Вами, профессор, в тот самый день, когда Вы поступили к нам на скорой.

Глава 2

Здание, занятое местной криминальной полицией, воодушевления во мне не вызвало. Было ли дело в самой сути службы, по умолчанию изуверской и полной ненависти к нормальному человеку, или, может, в общем моем неважном состоянии…

– Вот! – девушка Анна Стогова не разделила противоречивых моих чувств совершенно, более того, она, как будто, радовалась предстоящему визиту в оплот репрессий невиновных и угнетения непричастных. – Народная милиция!

– Э… При чем тут минитмены? – оторопел я. – Мне казалось, что нас вызвали на допрос местные криминальные полицейские, а не кто-то, засевший в офисе ополчения, тем более – народного…

– Разница терминологии, профессор, – услышал я уже во второй раз за этот долгий день, правда, от другого собеседника и по совершенно иному поводу. – В Союзе милиция выполняет почти те же задачи, что полиция у вас, в Атлантике, но само слово… Нам, советским, оно сильно не нравится. – Девушка перевела дух. – Полиция угнетала народы Империи еще до Великого Октября, полицией называются силы, подавляющие протесты трудящихся в САСШ и других странах капитала, и, наконец, отряды предателей-коллаборационистов, организованные армией Кромешного Пакта в ту войну, тоже назывались именно так!

Серые бетонные стены, решетки на окнах всех трех этажей (до этого я подобного в Союзе не видел вовсе) и внушительный отряд вооруженных людей в униформе, занявший всю видимую округу, говорили об одном: эти ребята то ли постоянно находятся в осаде, то ли в любой момент готовы в таковой оказаться. Удивления это не вызывало: в конце концов, примерно так и положено вести себя ополчению, хоть народному, хоть нет.

Внутрь самой бетонной коробки идти не хотелось, однако – пришлось.

Внутри архитектурный монстр оказался заведением вполне презентабельным.

Благо, я точно знал, куда именно направляюсь и зачем это делаю: иначе мог бы и решить, что оказался в конторе совершенно мирной – например, торговой или даже учебной.

Планировка первого же этажа оказалась довольно необычной… Во всяком случае, непривычной лично для меня. Вместо ожидаемого зала, заполненного сидящими, стоящими, бродящими и даже бегающими, людьми, передо мной предстал довольно небольшой холл. Противоположная от входа стена была сделана наполовину – сверху – стеклянной, и зачем-то забрана решеткой, будто кто-то может решить украсть что-то в самом сердце местных закона и порядка. Прямо в решетке нарочно проделали окошко, возле которого я уверенно опознал звукоприемник: не в пример всем остальным советским устройствам, откровенно устаревший, зато чудовищно прочный даже на вид.

Сразу догадался: перед нами – нечто вроде эслектронной приемной, и нам именно туда… Догадался, кстати, неправильно.

Под чутким руководством девушки Анны Стоговой свернули сразу налево, потом еще раз, и оказались на лестнице.

– Подъемник, скорее всего, сильно занят, – будто извиняясь, пояснила переводчик, – а нам на третий этаж.

Я, впрочем, ничего против небольшой прогулки – верх по лестнице – не имел.

Люди, кстати, появились: нас обгоняли и шли навстречу. С некоторыми ополченцами мы расходились запросто, с иными – разминуться удалось с трудом. Таким оказался, к примеру, колоссальных габаритов тролль, к удивлению моему, не боящийся солнца: то буквально заливало лестницу теплыми лучами, но тролль каменеть совершенно не собирался. «Видимо, какой-то особый подвид», – решил я мысленно.

Получилось даже удивиться – униформа минитменов вся оказалась серого или темно-синего цветов. Обряжены подобным образом были почти все встреченные нами люди, не считая, конечно, нас самих и каких-то печальных, или, наоборот, скандальных, граждан – видимо, других посетителей.

Поднялись на третий этаж: дома я бы назвал его вторым, но здесь, в Союзе, даже высота дома считается как-то неправильно, без учета нулевого этажа, того самого, который британцы называют ground floor.

Несколько раз сунулись в кабинеты: выпроваживали нас неизменно вежливо, рекомендуя обратиться еще к кому-то, точно знающему, где конкретно ожидают некоего иностранного профессора с переводчиком.

Вообще, советское криминальное ополчение и вправду очень сильно – не считая некоторых мелочей – напомнило мне атлантическую полицию, что исландскую, что ирландскую. Да, просторные кабинеты, которые офицеры занимали по двое или даже по одному. Да, отношение более вежливое и даже деликатное – последнее я, впрочем, отнес на счет того, что представляю из себя иностранного ученого, причем, довольно высокого, по местным меркам, ранга. Последнее, о чем стоило упомянуть, говоря об отличиях, была униформа, покроя настолько архаичного, что казалась принадлежащей какой-нибудь почтовой службе времен той войны, то есть – сороковых годов прошлого столетия.

Все прочее было настолько общим, что я чуть было не ощутил на себе явление, некоторыми досужими дилетантами называемое «вспышкой возврата».

Дальний отцов родственник, суровый волчара, весь покрытый шрамами и лишенный, в виде компенсации, одной ноги, иногда отдыхал от странных своих трудов у нас дома, на самом, по его же словам, краю света. Он как-то и рассказал мне о том, что такое «джунгахорский флешбэк». Так называется яркое военное воспоминание, иногда почти вживе посещающее бывалого участника Второй Индокитайской, причем участника со стороны что галльской (она же – правительственная армия), что американской (иначе – силы повстанцев). Родственник служил под началом самолично Сол… Впрочем, о таких вещах жители стран Атлантического пакта или говорят нервным шепотом, или стараются не вспоминать вовсе.

Отличие между образами войны и мира следует искать в том, что мои воспоминания почти всегда носят чрезвычайно положительный характер: иного по живости нрава своего я стараюсь не запоминать.

Это я все к чему? Да просто так, воспользовался моментом для того, чтобы объяснить – почему некоему профессору так нравится вспоминать разные истории из своей, пока недолгой, жизни, ну и рассказывать о тех, конечно.

Нынче же было не очередное воспоминание, но совершенно реальная современность.

Здесь и сейчас с моим случаем предстояло разбираться ополченцу, пребывающему в звании капитана. Узнав об этом у дежурного сотрудника, отловленного опытной девушкой Анной Стоговой прямо посреди этажа, я слегка воспрял духом: капитан – это очень серьезно, это полицейский офицер высокого ранга и вполне приличных полномочий, и, значит, мое дело будут разбирать – и обязательно разберут – до конца.

Не стал даже удивляться: искомый капитан, вместо того, чтобы по примеру привычных мне атлантических своих коллег, ютиться в узком пенале между двух наполовину стеклянных и не доходящих до потолка хлипких стен, занял под свои нужды – по примеру других, уже встреченных сотрудников – целый большой кабинет. Причем, сделал он это в гордом одиночестве: на служебной двери красовалась всего одна табличка. Из содержимого следовало, что внутри комнаты работает doznavatel, kapitan justicii Lisin V.V.

Спасибо девушке Анне Стоговой: во избежание, видимо, эксцесса непонимания, она придержала меня под локоть, и быстро объяснила, что конкретно написано на двери. Еще она предупредила, что внутрь мы пойдем вместе: беседовать с человеком, совершенно точно не знающим советского языка, офицеру ополчения полагается исключительно в присутствии переводчика, имеющего на то особое разрешение.

Капитан Лисин действительно занимал комнату целиком один, вольготно расположившись за солидного вида столом. Стол стоял у дальней стены, и потому в кабинете оставалось очень много свободного места: это пространство я и пересек, войдя в дверь и получив через переводчика предложение проходить и садиться.

Ополченец неожиданно оказался представителем еще одного народа зверовидных людей, правда, ради разнообразия, не псоглавцем, вроде вашего покорного слуги, но человекомедведем. Росту сей урсуноид был огромного и весу, получается, немалого: умудрялся быть почти вровень со мной – стоящим – в холке даже сидя, а я, между прочим, низкорослым себя не считаю! Экстерьер, кстати, напоминал подвид довольно редкий: передо мной, поставив на столешницу локти рук о закатанных по середину предплечья рукавах, возвышался весь будто плюшевый, но крайне матерый, большой панда.

Я уселся, повернулся, улыбнулся. – Zdravstvujte, tovarisch!

– И Вам здравствуйте. Эм… Вы же не говорите по-советски? – на том же языке удивился ополченец. Я бы его, конечно, не понял, но девушка Анна Стогова немедленно перевела мне вопрос.

– И не говорю, – ответил я уже по-британски. – Просто форма приветствия мне знакома: проявляю вежливость.

– Сердечно рад познакомиться с представителем зарубежной технической интеллигенции! Лисин Владимир Владимирович, можно попросту, не чинясь – товарищ капитан! – мягко улыбнулся панда. – А Ваша спутница, она…

– Tovarisch kapitan, primite sertifikat, – строгим тоном потребовала девушка Анна Стогова. О том, что она передает ополченцу какой-то документ, я понял и сам: уже наловчился на слух определять советские слова, образованные от латинских и греческих, и даже самостоятельно корректировать ударения, расставленные носителями языка в самых неподходящих для этого местах.

С таким-то, имеющим диплом, сертификат и допуски, переводчиком, дело пошло куда как бойко.

– Ведется запись, – предупредил офицер. – Писать вручную ничего не нужно, элодемон потом соберет печатный текст.

Против записи звука я ничего не имел – даже более того. Не очень люблю писать от руки, и не потому, что лапы у меня, дескать, слишком собачьи: просто, в современном мире клавиатур и контактных экранов, навык ручного письма как-то очень быстро утрачивается – я попросту отвык.

– Значит, так, – собрался я с мыслями. – По существу заданных мне вопросов хочу пояснить следующее.

Я изложил историю контакта иностранного профессора и советских уголовников. Капитан внимал спокойно, вопросов не задавал – только один раз возразил против определения «советские» применительно к криминальному элементу. Они, мол, бандиты и хулиганы, советскими людьми быть не могут в принципе, поскольку деклассированы как элемент.

– Если Вы настаиваете, офицер, – покладисто согласился я. Не очень понятна была суть и важность ремарки, но, раз уж мне самому все равно, а товарищу Лисину это зачем-то нужно, пусть так и будет.

– Все, спасибо. Запись завершена. Прошу Вас, профессор, ближайшие три дня не покидать пределы региона, – порадовал меня панда, – возможно, придется отдельно опознать задержанных, сейчас же Вы свободны. Вот только…

Оказалось, что свободен, да не окончательно: в кабинет буквально ворвался мужчина в белом халате, по виду и поведению – типичный хуман.

– Доктор Иванов, – сунул мне руку очередной товарищ, внезапно говорящий по-британски, и я вдруг подумал, что эскулап – такой же Иванов, как я, например, Доу. – Нарушаете процедуру, капитан? – последнее было сказано уже ополченцу и по-советски, но девушка Анна Стогова проявила, как всегда, профессионализм: я узнал о значении этих слов буквально сразу же после того, как те прозвучали.

Из дальнейших слов вновь прибывшего стало ясно, что мне, как совсем недавно ударенному головой и терявшему сознание гражданину, и вовсе положено общаться с представителями карательных органов строго в присутствии профильного врача, то есть – психиатра или нейролога.

Я послушно повторил историю вновь, стараясь не сбиваться в деталях: что-то подсказывало, что вторая запись делается не просто так, и кто-то уполномоченный непременно станет их, записи, сличать. А ну как иностранный профессор где-то наврал и ошибется при пересказе…

Решил, все-таки, прояснить ситуацию: мне не очень было понятно этакое благодушие советских карательных органов. Никто не стал меня запугивать, подсовывать на подпись секретные бумаги, склонять к сотрудничеству… Просто выслушали, и, получается, на этом – все!

– Вы, профессор, – улыбнулся капитан ополчения, выслушав перевод моего, по правде сказать, несколько сбивчивого монолога, – потерпевший, а не подозреваемый. К Вам и без того не было особенных вопросов…

– Но ведь для чего-то же меня сюда вызвали! – неожиданно для самого себя стал горячиться я. Видимо, удар по голове даром не прошел. – Все то же самое можно было продиктовать по элофону, и даже в визио-канале, если подключить даймоний Тегериона…

Доктор Иванов явно порывался что-то сказать, но капитан Лисин успел первым.

– Отлично деретесь, господин Амлетссон, – широко улыбнулся ополченец. – При этом, все строго в рамках самообороны… Не подкопаешься, даже имей кто-то такое намерение. Вызвали же Вас строго потому, что имеется процедура.

Ехидное выражение черно-белого лица офицера означало нечто вроде: «все ведь понимают, что подкопаться можно к кому угодно и в любой ситуации?»… Или мне так показалось – не знаю, пандаманов до этого времени вживую не встречал.

– Вы так качественно успокоили злоумышленников, – встрял уставший молчать психиатр, – что всем им понадобилась медицинская помощь, а одного – того, который пытался колдовать – даже пришлось откачивать прямо на месте!

– И что с ними теперь будет? – поинтересовался я отнюдь не из вежливости: мне вправду сделалось любопытно.

Капитан Лисин вдруг затеял вставать. Делал он это, как и многое, наверное, другое, весьма неторопливо и основательно: ножками стула по полу не елозил, стол не двигал, иных неожиданных звуков не издавал. Я нечаянно даже поежился: в состоянии выпрямленном офицер то ли ополчения, то ли полиции, оказался ростом выше, чем ваш покорный слуга, и выше намного – мало, не на три головы, а я ведь тоже вскочил, сообразив, что разговор окончен! Впрочем, нависать надо мной офицер не стал.

– Хулиганов взяли с поличным, – неслышно ступая, панда отошел к дальнему окну, через которое вовсю проникали теплые солнечные лучи – такие же, что не напугали ранее ополченского тролля неизвестной разновидности.

Капитан повернулся к окну спиной, к нам, присутствующим в кабинете, лицом.

– Figuranty, – это слово девушка Анна Стогова переводить не стала, опять, почему-то, густо покраснев, – допрошены. Нападение вызвано смесью внезапно возникшей личной неприязни и желания поживиться… В общем, советское правосудие вопросов по существу к Лодуру Амлетссону не имеет. С ними же самими, – перешел, наконец, офицер к ответу на заданный вопрос, – все просто. Следствие, суд… Скорее всего, лет по пять.

– Lagerey? – уточнил я по-советски. Страшное значение этого слова я выучил еще там, дома, помнил и правила его произношения, и теперь решил блеснуть знанием советской действительности. К сожалению, не вышло.

Панда вновь улыбнулся. Странное и немного обидное дело: его медвежья улыбка почему-то – в отличие от моей, собачьей – совершенно не походила на оскал.

– Что Вы, профессор, – перевела мне девушка Анна Стогова. – Никакого принудительного труда в Советском Союзе уже давно не практикуют. Хулиганов поместят в криостазис… Внедрив, предварительно, каждому особым образом зачарованного духа: всей шайке будет казаться, что они рубят лес где-то в Сибири, на самом же деле организмы их все это время будут находиться под наблюдением врачей. Советский суд, как Вы понимаете, самый гуманный суд в мире, и лично я не вижу никакой причины для того, чтобы системе перевоспитания не брать пример с суда.

– Спасибо, – вежливо ответил я. – Теперь мне все понятно. И правда, куда гуманнее, чем могло бы быть.

Время, однако, бежало быстрее, чем мне казалось.

– Профессор, нам пора! – обратилась ко мне переводчик, и я даже не сразу понял, что она говорит от себя, а не пересказывает слова капитана, или, скажем, доктора.

– Перед тем, как нас покинуть, распишитесь вот здесь, пожалуйста, – протянул мне желтоватый бумажный лист и авторучку психиатр Иванов.

Глава 3

Мегапаг – слово эллинского происхождения, означает «огромный лед», или, если нормально перевести с греческого на человеческий, «большой кусок льда». Мы, эфирные гляциологи, иногда применяем это слово по ближайшей аналогии – «мегалит», то есть, «большой камень».

Мне многое нравится в том, как советские делают свои дела. Почти все, честно говоря, кроме тех вещей, которых я откровенно не понимаю – или еще не смог понять.

Одна из крайне полезных идей и даже практик – традиция: проводить совещания и другие подчеркнуто совместные работы с утра, индивидуальный же план оставлять на послеобеденное время – где-то с двух часов дня и до самого его, дня, окончания, то есть, до шести вечера.

Поэтому, кстати, и считается, что утренние совещания почти всегда проходят деятельно и продуктивно, вечерние же – не имеющая смысла тягомотина, где каждый утомился обществом каждого и норовит побыстрее сбежать.

Я, кстати, с такой позицией полностью согласен, но вот на утреннее совещание все равно опоздал, пусть и всего на пять или шесть минут.

– Общая масса подземного айсберга составляет около пяти миллионов тонн, – мне этот параметр Объекта был уже знаком, но все еще, покамест, интересен. – Это, конечно, не морской ледяной массив… Но все равно очень много, да еще не в водной стихии, а под землей. Там внутри, – как бы предвосхитил очередной вопрос докладчик, – в смысле, в Яме, совсем сухо, и вся эта громадина просто лежит на скальном основании.

Присутствовали: советско-американский коммунист и инженер-энергетик Денис Хьюстон, девушка и переводчик Анна Стогова, главный эфиродинамик проекта Петр Гарин и безымянные пока коллеги: начальник транспортного цеха, инженер по технике безопасности и защите окружающей среды.

Нет, вопреки расхожей страшилке, я ни разу не встречал в СССР человека без имени, имеющего вместо того один только табельный номер. Безымянными коллеги, знакомые мне функционально, остались по одной причине: профессор Амлетссон не успел спросить имен, а еще – пребывал в состоянии странного и очень сильного удивления, проще говоря, в край офигел.

Причина моего такого состояния заключалась в еще одном участнике сегодняшнего совещания. Мужчина, хуман, высокого роста, чрезвычайно могучий габаритами – представьте себе рост, объем и мускулатуру самого крупного из горных троллей – андского… Вот только, повторюсь, это был совершенно базовой линии хомо сапиенс сапиенс. После уже описанного, ни длинная окладистая борода, ни странная одежда, похожая на черное платье, уже не казались сколь нибудь более удивительными, хотя ощутимую нотку саспенса в происходящее и добавили. Сейчас, правда, гигант сидел тихо: внимал.

Эфиродинамик – а докладывал именно он – закончил, наконец, дозволенные речи, ловко спрыгнул с подставки и совсем пропал из виду, скрывшись за массивной тумбой кафедры. Ожидать иного было сложно – товарищ Гарин принадлежит к тому редкому виду людей, который в моих родных краях называют «Народ Хнум», то есть гномами. Росту эти ребята, если кто-то не в курсе, крайне невеликого, редко достигающего даже полутора метров.

Пока гном обходил кафедру и длинный стол – над столешницей задорно торчала только слегка плешивая макушка недавнего докладчика – мы (все остальные присутствующие) активно переглядывались между собой.

– Наверное, Ваша очередь, товарищ профессор, – заметил Хьюстон. Девушка Анна Стогова немедленно перевела слова инженера на советский язык, доподлинно понятный всем остальным – кроме, конечно, меня.

– Наверное, моя, – согласился я. – Только я не пойду за кафедру: не вижу смысла. Нас здесь не так много, микрофон мне не нужен, да и сидеть куда удобнее, чем стоять. Возражения? – я обвел взглядом коллег, дав, заодно, моему переводчику сделать свое важное и сложное дело.

Возражений, как я и предполагал, не нашлось.

Я пересел немного удобнее, обратившись более к безымянным коллегам и странно одетому гиганту, так же поступила мой переводчик: дальнейшая речь была адресована именно в ту сторону.

– Льдина такого размера, – начал я, – и массы, конечно, находясь вне водной среды, может сохранить форму только за счет серьезного напряжения эфирного поля.

– Проще говоря, – перебил меня через переводчика гражданин, обряженный в мантию, – это все – магия льда?

Басил он громко – не окажись комната для совещаний полностью лишена окон, стекла бы сейчас обязательно звенели. И сам факт того, что меня перебили, и упоминание магии льда, неприятной всякому исландцу, меня покоробили, но я вдруг успокоился, не успев разозлиться: решил дать гигантскому новичку второй шанс.

– Верно по сути, пусть и чудовищно некорректно по форме, – согласился я. – В самом деле, вот лед, вот эфир, вот законы физики применительно к низким температурам…

– Nikak ne vozmu v tolk – zachem nam zdalsa etot… Devka, eto ne perevodi – обратился гигант к окружающим все тем же гремящим басом. На меня он, при этом, не смотрел: я вдруг понял, что речь идет обо мне, и ничего хорошего хуман в мантии сейчас не сказал.

Девушка Анна Стогова вдруг замешкалась, и, по обыкновению своему, густо покраснела. То ли обладатель баса говорил на каком-то малоизученном диалекте советского языка, то ли сказал что-то такое, что не хотелось переводить… Оставался еще вариант «переводчик полностью забыла британский язык», но таковой я отмел, даже особенно не обдумав.

– Что, своих, советских, не нашлось? – опомнилась переводчик. – Капиталист, да еще и католик! Креста на вас всех нет!

– А на нас вашего креста и быть не может, – товарищ Хьюстон вдруг заговорил по-британски. – Ничего, – ответил американец на мой немой вопрос, – товарищ святой отец прекрасно понимает этот язык. Мы с ним, некоторым образом, знакомы.

– Святой… Кто? – удивился я еще сильнее.

– Священник. Ортодокс, понятно, – ответил перехвативший основную нить разговора инженер. – Специалист, в целом, неплохой, но с некоторыми, так сказать, особенностями…

– На себя посмотри, нехристь! – на прекрасном, пусть и довольно устаревшем, британском, ответил пастор. Произношение звучало совершенно оксфордским манером, и я даже немного позавидовал: самому мне так и не удалось избавиться от совершенно валлийского оканья и слишком твердого произношения некоторых согласных. – С особенностями. Сразу бы сказал, что с головой не дружу!

– Прошу заметить – это сказал не я! – почти перешел на крик Хьюстон, и я понял: то, что есть между этими двоими, всерьез выходит за рабочие рамки. Может, женщину не поделили, хотя пасторам, вроде, и нельзя заводить сердечные романы…

Педагогику в академическом университете преподают весь второй курс и первую половину третьего. Без лишней скромности отмечу, что в своей группе я превзошел эту науку лучше всех прочих. Так вот: что нужно делать, если твои студенты затеяли безобразную свару прямо во время лекции? Правильный ответ: а бес его знает. Придется импровизировать.

Я решил сделать вид, что ничего не происходит. Ровным счетом ничего… Кроме зарождающейся в недрах обоих спорщиков жестокой ангины… Или чего-то подобного: иного способа заткнуть раскричавшихся мужчин я не знал, вот и пришлось организовать – обоим – приличное переохлаждение связок. Благо, магию такого рода я могу творить и без жезла, и даже без слов.

Оба стали выглядеть смешно: кричали, широко разевая зубастые рты, но не могли издать ни звука. Я, пожалуй, ошибся – получилась не ангина, а какой-то, извините, ларингит!

– Сейчас, пока мегапаг находится в относительном покое и плотно опирается на дно Ямы, – как ни в чем не бывало продолжил я, – он стабилен, и мог бы оставаться таковым многие сотни лет, однако… – Я прищелкнул пальцами, отменяя морозную свежесть дыхания и возвращая, стало быть, голос этим двоим.

– Профессор, Вы… – чуть не задохнулся от негодования инженер.

– Повторить? – нехорошо оскалился я. – Или вы ОБА – я выделил слово голосом – перестанете вести себя, как истеричные барышни, что схватились на распродаже за одно и то же – быстрый взгляд на мантию пастора – платье?

Обратил внимание на прочих коллег. Коллеги – не считая двоих скандалистов – ситуацией откровенно наслаждались: все, и даже девушка Анна Стогова, не забывавшая больше переводить, взирали с одобрением, а кое-кто (конкретно – начальник транспортного цеха, имени которого я все еще не спросил) – собрался, кажется, громко засмеяться, буквально заржать.

Перевел взгляд на тех, двоих. Вглядываться не стал, много чести.

Немного расфокусировал зрение – я так умею – и продолжил, глядя как бы в никуда.

– Некоторые сложности возникнут после того, как мы извлечем льдышку из ямки, – не удержался я от понятной мне одному колкости, – и начнем сверлить ей верхушку. Казалось бы, все то же самое можно было бы проделать и при нынешнем статусе Объекта, но…

Тут я прервался: эфиродинамик Гарин явственно сигналил о том, что и ему есть, что сказать.

– Прошу Вас, коллега, – я решил не тянуть одеяло на себя, тем более, что сейчас надо было меня немного представить и пояснить, для чего нужен Проекту конкретно один там иностранный профессор. Делать же подобное самостоятельно я вдруг посчитал нескромным.

– Это Рыбачий, – сообщил гном совершенно очевидную для всех вещь. – Люди здесь жили давно и недолго, но вот колдовать… Творить всякую волшебную, если по правде, дичь, в эти края ходили целыми экспедициями, и так – двадцать тысяч лет подряд. Есть даже мнение, что сказки об эльфийском походе на Белерианд – тот, который по льду – тоже происходят откуда-то из этих мест. Все ведь видели петроглифы?

Я кивнул, примерно тем же манером поступили и все прочие слушатели магическо-исторического экскурса.

– Так вот, а теперь представьте, какой фон вторичного напряжения имеется в случае, когда буквально вся поверхность почвы окрест усеяна подобного рода артефактами! – Гарин перевел дух, и за дело взялся уже я сам: нужно было давать моему переводчику возможность работать, так сказать, в обе стороны словесного потока.

– Вот и получается, что делать что-то серьезное с такой, очевидно волшебной, штукой, можно исключительно вне пределов Великого Северного Покрова, – продолжил я. – Значит, надо вытащить айсберг наружу… Хотя бы приподнять на такую высоту, на которой за пределы Покрова вылезет то, ради чего мы и собрались сверлить Объект!

– Все это очень интересно, но я так и не услышал ответа на свой вопрос… – вновь осмелел отмороженный – в буквальном смысле – пастор. Говорил он, при этом, по-советски, и делал это демонстративно.

– А я не услышал, например, Вашего имени, уважаемый, – дождался я перевода на британский и тут же взял ситуацию в свои руки. – А также того, что Вы вообще забыли на рабочем совещании, необязательно имеющем к Вам прямое отношение!

Священник засопел, и совсем было принялся отвечать, но вместо него слово взяла девушка Анна Стогова, знающая, конечно, ответы на многие мои вопросы, в том числе – конкретно на два озвученных.

– Товарищ Бегичев, – пояснила переводчик, – Игнатий Дементьевич. Доктор физико-математических наук, специальность – демонология. Один из сильнейших специалистов в этой области во всем Советском Союзе!

Мы с пастором, получается, оказались коллегами, оба физики, причем Бегичев, как и я, подвизался на ниве редкой и сложной специальности – другой, но редкой.

Демонологов в нашем мире мало: раз, два – и обчелся. Это очень сложная часть физики, требующая и отдельного таланта, и высокого уровня собственной – исключительно врожденной и редкой – устойчивости к эманациям тварей, приходящих из-за кромки.

О докторе наук Бегичеве я, конечно, слышал, более того – мечтал когда-нибудь познакомиться. Не знал только, что тот, во-первых, действующий жрец, во-вторых, персона столь же скандальная, как и колоссальная в смысле габаритов… Теперь, например, знаю.

Девушка Анна Стогова обратилась к редкому специалисту с фразой довольно долгой и на советском языке: судя по тому, что некий профессор в был поименован целых три раза, речь шла именно о нем. То есть, мне.

– Озвучила Ваши, профессор, регалии, – пояснила она мне практически сразу. – Товарищ Бегичев, оказывается, имел несколько превратное о Вас представление. Теперь, думаю, дело пойдет на лад.

– Можно просто: отец Игнатий, – пробурчал польщенный представлением священник. – Рад знакомству, – ко мне потянулась огромная, пятипалая (я специально посчитал пальцы – просто на всякий случай) ладонь. Я чуть подумал, но руку решил пожать.

– Итак, я продолжу, – решил я и продолжил. – Мы поднимем айсберг выше Покрова и примемся его яростно сверлить – не целиком, только верхнюю часть. Схему, пожалуйста, – попросил я, обращаясь как бы в никуда, но местный элодемон уже распознавал мои команды на слух, и требуемое предоставил.

Схема получилась обычная, двухмерная, выписанная световыми лучами прямо поверх стены: вопреки, например, атлантической традиции, никакого отдельного полотна экрана здесь не применяли, да и свет в комнате не гасили – и без этих ухищрений все было прекрасно видно.

На светографии был хорошо, четко и ярко, показан мегапаг: сейчас он располагался не совсем так, как на самом деле, но будто хитрая машинерия уже подняла тяжелую льдину на нужную высоту и утвердила в требуемом вертикальном положении.

– Вот это – базовые конструкты, – я легким усилием воли проявил на схеме десяток векторов, самых толстых графически, пронизывающих айсберг насквозь по прямой. – Именно эти штуки, немного похожие на короткие лей-линии, и удерживают Объект в относительной целостности… Примерно так же, как их старшие товарки делают то же самое с нашей, да и всякой иной, планетой.

– Получается, – поднял руку и дождался разрешения на вопрос эфиродинамик Гарин, – что сверлить отверстие сквозь такую линию…

– Не выйдет, верно, – согласился я, перебив. – Ни сквозь, ни даже рядом с ней. Однако, именно для помощи с этой проблемой вам нужен я. Мне потребуется совсем небольшая поддержка друзей – маговатт на тысячу, сам я столько эфирных сил не в состоянии ни собрать, ни удержать, здесь нужна техника. Так вот, если будет энергия, я направлю ее должным образом. Искривить линии не выйдет, на то они и векторы…

– Не имеет ли профессор в виду труды товарища Лобачевского? – уточнил, как уже я привык, сразу на британском, персонаж в этом смысле неожиданный – инженер, надзирающий за безопасностью работ, и, заодно, экологией. – Не всякая прямая, являющаяся таковой в трехмерном пространстве…

– Ректор Казанского университета, пусть и лет сто, как почетный – великий человек совершенно без преувеличения, – немедленно согласился я. – И да, я сейчас именно о разработанных им методах. Мы изогнем мерность пространства, зайдя со стороны специальной теории вероятностей, и раздвинем, таким образом, векторы с точки зрения физического мира, создав некий тоннель, сквозь который, как раз, и пробурим скважину!

Я оглядел импровизированную аудиторию со всегдашним своим, в таких случаях, видом: будто объяснял совершеннейшим профанам еще более совершенную очевидность.

– Сам же я, кроме общего руководства работ, – надо было продолжить, я так и поступил, – займусь вот чем: подержу некоторое время весь объект в целости, да послежу за его общим состоянием – не очень хочется, чтобы наша льдышка вдруг растаяла или, к примеру, взорвалась. Там, внутри, эфирных сил такое количество, что их высвобождение… Помните, наверное, джиннобомбы, сброшенные на те два японских города?

Все помнили: более того, даже в глазах американского инженера промелькнуло нечто вроде суеверного ужаса, а ведь именно американцы и сбросили те две бомбы в сорок пятом двадцатого!

– Так вот, если мегапаг взорвется, помнить будут уже не Хиросиму и Нагасаки, а город Мурманск!

Глава 4

Некоторое время сидели – все, кроме вашего покорного слуги – с видом несколько ошарашенным. Представлять себе советский город Мурманск, уничтоженный страшным взрывом, не хотелось никому… Кроме того, каждый понимал, что если город будут вспоминать в таком ключе, нас всех – вместе с Проектом, Объектом и другими интересными местами и штуками – не вспомнят вовсе.

На самом деле, я уже не раз и не два предупреждал о первой проблеме и ее возможных последствиях. Более того, именно из-за ее, проблемы, прогностики меня – или, вернее, не выбранного тогда еще физика – и пригласили поработать на советском Krajnii Sever. Однако, “выделение такого-то количества маговатт-часов за такой-то период” мало что и кому говорит, удачно же подобранный образ…

К слову, терминальный исход казался лишним не только мне: отрефлексировав жуткое видение, каждый вновь обратился в слух.

– Что-то мне, товарищ профессор, подсказывает, – прервал паузу американский коммунист, – что Вы нас порадуете еще чем-то… Как там положено в литературной традиции Вашей далекой Родины… До трех раз?

– Вы сегодня крайне догадливы, Денис, – согласился я. – Как и всегда. Собственно, вторую не проблему, но задачу, я хотел бы обсудить со штатным экологом Проекта… Я ведь правильно понял, – обратился я к знатоку Лобачевского, – этот эколог – Вы и есть?

Упомянутый заговорил, не дожидаясь перевода, и вновь на британском.

– Две должности. Я занимаю две должности. Кстати, Дмитрий Наумов. – я сообразил, что мне вновь представились: об этом говорили вновь прозвучавшее имя и протянутая для пожатия рука. Та, кстати, показалась мне слегка отдающей в зелень – этот и некоторые другие признаки позволили предположить наличие в собеседнике некоторой доли гоблинской крови – не очень, впрочем, изрядной.

– Я только не знал, как Вас зовут, tovarisch, – я ответил на рукопожатие: не хотелось, но иное мое поведение могло привести к последствиям непредсказуемым. – Обе должности Ваши мне известны. Интересует – вторая, – дополнил я несколько отрывисто, будто пролаяв несколько слов.

Сложно объяснить, что на меня нашло… Сложно, но я все равно попробую.

Видите ли, для нас, входящих в атлантическое ученое сообщество, нет никого более опасного и презираемого, чем профессиональные экологи! Эти, с позволения сказать, специалисты, должны – с теоретической точки зрения – помогать нам, людям науки, в сложном деле сохранения окружающей среды и всего, что ее, среду, населяет. Подсказывать решения, предостерегать от ошибок… Кой черт, экологов всему такому даже специально учат – редкий университет по нашу сторону Рассвета не обзавелся еще нужной кафедрой или даже целым факультетом!

На практике получается совершенно иначе, аж прямо полностью наоборот.

Представим, например, что я, профессор Амлетссон, веду исследование полярной ледяной шапки, скажем, самого южного из известных человечеству материков. День веду, два веду, три веду.

На четвертый день прямо на Земле Королевы Мод, или где я там буду находиться к нужному моменту, вывалится из линейного портала десант вот этих, которые специалисты по всему зеленому и пупырчатому, скажем – энергетике.

Чтобы вы себе понимали: дальний линейный портал, да еще выставленный на подобное расстояние – как правило, приемная арка такового находится где-то в районе лондонского Ист-Энда или бостонского МИТа… Все одно, в северном полушарии. Соответственно, стоимость такого портала включается в бюджет экспедиции, и она одна, обычно, составляет четверть от выделяемой суммы! Достаточно сказать, что основной состав научной группы добирается до места по старинке, на больших океанских судах и даже – на последнем этапе пути – посредством снегоходов.

И ладно бы, дело оказывалось только в привилегированном положении экологического персонала!

Теперь представим, что где-то в районе того же участка полярной шапки водится какое-нибудь животное нечеловеческой редкости, магическое или необязательно.

Исследования, проводимые профессором Амлетссоном, могут повлиять на это самое животное, и они обязательно повлияют!

Мало кого интересует тот смешной факт, что редкость, например, анэфиробной бактерии, вызывающей смеющийся кашель у местных пингвинов, возросла экспоненциально… Ровно накануне, перед самым днем экологического десанта на Землю Королевы Мод.

Что ради всего этого провели специальное исследование (указательным пальцем глубин носа), и извлекли на свет Божий новое название давно известного животного. Например, просто бактерия становится – в единый день – просто бактерией antarctis, обитающей, вот совпадение, ровно и исключительно на том участке ледника, где экспедиция королевского университета разбила свой южноширотный лагерь…

Как вы понимаете, дальнейшая работа экспедиции возможна в единственном случае: когда университет отчисляет в очередной экологический фонд еще примерно четверть бюджета всего научного мероприятия.

Все эти деньги, разумеется, недополучаем мы сами. Программа сворачивается из-за недостатка финансирования, исследование выполняется не до конца, это сказывается на обеспечении программ и моем персональном доходе… Как вы думаете, должен ли после всего этого физик Амлетссон любить специалистов по экологии?

– Расскажите, пожалуйста, для чего понадобилась моя помощь, – преувеличенно, как мне показалось, вежливо, попросил товарищ Наумов.

“Издевается” – сразу же догадался я. Играть, однако, требовалось по всем правилам… Играть и надеяться, что руководство Проекта сумеет отстоять хотя бы малую долю бюджета, отведенного на мое участие, исследовательское и не только.

– Большой кусок льда, – ответил я. – Высоко насыщенный эфиром. Где-то в толще, или даже на поверхности, не могли не завестись, скажем так, подходящие сущности… Правда, неживые, – как бы решил оправдаться я, зная, между тем, о полной бесполезности таких попыток.

Как мне однажды сказал некий полуогр, отслуживший, по слухам, во флоте Кромешного Пакта еще в ту войну, ныне же плотно присевший на хлебную тему экологического баланса, “здесь, в экспедиции, я решаю, кто живой, а кто нет”… Это, как можно догадаться, выражение общего усредненного мнения всех подобных специалистов. Чего-то подобного я ожидал и сейчас.

– Неживые? Наверное, какие-нибудь младшие духи? Или, может, прямо некротика? – неожиданно живо заинтересовался эколог. Говорили мы, при этом, все еще на британском.

– Второе, – кивнул я. – Ледяные спектры, колония второго порядка. В атлантических кругах такая называется…

– Гнездо, – продолжил за меня сам опасный специалист. – Тут надо…

– Нет, не подумайте дурного, – решительно перебил я этого собеседника. Все прочие, кстати, притихли – видимо, не один я опасался неприятностей, которые мог бы доставить – и непременно доставит, если дать к тому повод, штатный эколог проекта. – Речь не идет о том, чтобы развеять этих, которые некросущности. Экологический баланс, “если где-то убыло, где-то прибудет” и все подобное, да еще, наверное, и редкие они какие-нибудь…

Эколог посмотрел на меня с выражением лица нечитаемым, но странным. “Можешь даже не особенно стараться” – будто послышалось мне. – “Все равно вердикты здесь выношу я, и говорю потому: виновен!”

– Хороший вариант, – разливался я, натурально, соловьем, – построить где-нибудь неподалеку Хладный Чертог, уровня третьего или даже четвертого, да открыть колонии вектор смещения… Однако, это сложно – нынче ведь лето, даже в этих широтах относительно тепло. Фондов же на холодильную установку такой мощности никто не выделит… – Договорил я и осекся, вдруг осознав, за чей конкретно счет, какого отдела и направления, могут выделить те самые фонды – этим не совсем подходящим словом советские называют всякое финансирование и обеспечение.

– Вариант-то, на самом деле, так себе, – заявил эколог. – Профессор, вы ведь гляциолог, Вам и карты в руки!

– Какие еще карты? – не понял я.

– Метафорические, конечно, – будто бы принялся потешаться надо мной Наумов, вид, при этом, сохраняя совершенно серьезный. – Достаточно будет малой колоды Виногородского… Эти, как их, ханьские резы…

– Колода И-цзин, – вдруг басовито бухнуло над ухом: это демонологу надоело молча слушать наш диалог. – Заявляю, как специалист: достаточно всего двух карт, открывающей расклад и его же отсекающей… Изгоните колонию, и дело с концом!

Я удивился: даже не тому, что мне предложили избавиться от паразитной ледяной некротики самым простым и логичным, а значит, негодным для дела спасения окружающей среды способом…

Совершенно непонятным оказалось следующее. Зачем мне предлагают применить такой сложный метод – эфироемкий, требующий отдельной подготовки и использования сомнительной эффективности артефактов, прямо скажем, дедовский? Лично я тех же спектров гоняю рефлекторно, простым усилием мысли… Это ведь и правда не живые существа, и даже не бывшие когда-то живыми, но всего лишь воплощенные паразитные наводки, пусть и сферизованные вокруг аспекта льда… Обо всем этом тоже стоило, наверное, рассказать.

Однако, я решил не пугать госпожу Фортуну, любимую птицу которой, как оказалось, крепко держу за синий павлиний хвост: мало ли, отчего эколог сегодня сделался благодушен и понятлив… Вдруг передумает?

– Не надо никаких карт, – сказал я просто. – Если мы имеем право изгнать колонию, мы ее изгоним. Не сомневайтесь, я справлюсь.

Инженер по охране труда, он же – специалист по окружающей среде сразу после этого засобирался куда-то по своим делам. Верно, эмпатия у дальнего потомка гоблинов оказалась развита не хуже, чем у чистокровных предков – мое отношение тот почуял совершенно определенно и верно. Надеюсь, это не повлечет за собой проблем в дальнейшем… Не хотелось бы.

Решил уйти с совещания и начальник транспортного цеха. Решил, но был решительно остановлен мной – мне было, что сказать и этому полезному коллеге.

– Извините, товарищ, – обратился я к удивительно высокому для представителя своего народа карле: рост его навскидку можно было оценить где-то в метр и семьдесят сантиметров, что считается нормальным даже и для чистокровного хумана! Полукровкой, при этом, карла не был – уж я-то такие вещи буквально носом чую…

– Дурин, Степан Робертович, – представился карла, уловив, конечно, очередное мое затруднение и избавившись от того самым решительным способом. – Мы, кстати, представлены, только это сделано было как-то слишком на бегу.

– И не говорите, неловко вышло, – повинился я. – Ох уж этот современный деловой этикет, все второпях, половина не до конца… – Такое отношение к вопросу не могло не понравиться мастеру подгорного народа, и, разумеется, понравилось – тот улыбнулся, и в целом, как мне показалось, сменил настороженное отношение на несколько более дружелюбное.

Девушка Анна Стогова сидела молча, сделав на лице выражение вселенской скорби и такой же вселенской скуки: так мне, во всяком случае, показалось. Да, с товарищем Дуриным мы тоже говорили на британском… Впрочем, я не удивился бы, перейди слишком рослый карла и вовсе на мой родной язык – тот, что исландский.

Хотелось незаметно подмигнуть удрученной помощнице: мол, это ведь ненадолго… Не стал. Сами понимаете, почему.

– Нам нужен транспортный портал, – начал я сразу с главного. – Можно даже нелинейный, ближнего плеча. Чтобы…

– Всем нужен портал, – ворчливо перебил меня начальник транспортного цеха. – Некоторые бы и вовсе пешком не ходили, медленно атрофируясь…

– Нам очень нужен, – подпустил я в голос немного просительных ноток. – Больше, чем всем остальным. Там ведь вот какое дело…

– Дайте, догадаюсь, – вновь вклинился в наш разговор очень какой-то сегодня веселый инженер-энергетик. – Таким образом Вы, профессор, хотите полностью избавиться от грузового транспорта?

Я кивнул.

– В конце концов, кто-то должен запитать всю эту лишнюю машинерию… Ладно, не лишнюю, – поправил сам себя товарищ Хьюстон, заметив то, как мы с карлой вскинулись, кстати, совершенно синхронно. – Не лишнюю, дополнительную.

– Полностью все равно не получится, – возразил товарищ Дурин, – в смысле, заменить. Вы ведь хотите поставить приемно-выпускные арки вот тут и тут? – жезл, уже извлеченный начальником транспортного цеха из кобуры, прицельно ткнул – по очереди – в две точки на новой схеме, той, что заменила изображение Объекта.

План получился хороший, понятный: сразу видно, где Объект, как ориентированы стороны света, через какие точки проложены транспортные пути… Даже место нашего нынешнего расположения – все было на этой карте!

Еще план-схема, он же – карта, сразу же обзавелся всеми необходимыми атрибутами чертежа: рамка, основная надпись, масштаб, даже чертежные шрифты!

Положительно, мне очень нравится работать с карлами.

– Именно так, коллега, – со всем моим уважением согласился я. – На самом деле, лично я поместил бы внешнюю арку ближе к складам, вот тут – на карте появилась еще одна точка, и не сказать, чтобы ее размещение далось мне легко: в работу упорядоченных мороков вообще очень сложно вмешиваться, особенно, когда они собраны по крепкому стандарту образца тридцатилетней давности! Однако, мне было надо, и я справился – сразу и “знай наших”, и “работаем по методе”. – Вот тут, но так, как Вы предложили, даже лучше. Насколько я вижу, здесь проще подъезжать грузовикам, не надо разворачиваться на месте, увеличенная же дистанция передачи для нелинейного портала – параметр незначительный, подумаешь, плюс сто двадцать метров!

– Сто двадцать один, – педантично уточнил начальник транспортного цеха. – Но да.

– Простите, товарищи, но у меня сразу есть один вопрос. Вернее, два, или даже три, как посмотреть, – уже по-советски напомнил о своем присутствии эфиродинамик Гарин.

Девушка Анна Стогова тут же обрадованно встрепенулась и принялась переводить с новой силой.

– Вторая точка, она же выходная арка, – товарищ Дурин понятливо подсветил поименованное. – Вот, глядите, если брать защитный экран, вернее, его третий контурный вектор, еще вернее, вывод преобразователя эфир-электричество… Не слишком ли близко одно к другому?

– Опасаетесь эфирных наводок? – уточнил уже советско-американский инженер, и тоже на советском языке. – Согласен, такое возможно и было бы крайне некстати. Получается, что… – Трое коллег ударились в обсуждение терминоемкое и довольно скоростное – девушка Анна Стогова пыталась успевать с переводом, но сдалась на второй, примерно, минуте профессиональной беседы.

– Профессор, они говорят слишком быстро, – покраснела переводчик. Специальный язык… Я могу попросить товарищей говорить помедленнее!

– Не надо, Анна, – возразил я с некоторым даже благодушием во взоре и голосе: обожаю смотреть на то, как работают друг с другом крепкие специалисты, пусть и понимаю из обсуждения только эмоции… – Просто попросите коллег – после – подытожить, так сказать, решение. Его и переведете, хорошо?

Девушка Анна Стогова кивнула благодарно и сосредоточилась: внимательно слушала переговоры этих троих, опасаясь, видимо, упустить что-то важное.

Я развернулся к демонологу.

Пастор сидел удобно, на рабочую обстановку взирал благостно, и даже руки сложил поверх того места, где у ортодоксального клирика подразумевался бы внушительный живот. Я не раз видел светографии и даже визио служб постгреческого обряда, и общее представление имел. Кстати, именно великолепная физическая форма советского пастора и сбила меня с толку в самом начале беседы – иначе я, конечно, опознал бы в собеседнике священнослужителя.

– Простите, коллега, – негромко повинился я. – Сами видите, немного не уложились в регламент… От совещания осталось двенадцать минут, и наш с Вами непосредственный вопрос мы просто не успеем обсудить…

– Обидно, досадно, но – ладно, – согласился доктор физико-математических наук. Обсудим в кулуарах!

Глава 5

Три дня. Целых три дня прошло, как один мохнатый профессор вернулся из Мурманска, из поездки, имевшей все шансы стать последней в его жизни, то есть – интересной, но не до такой же степени!

Три дня я просыпался в состоянии совершенно омерзительном. Ныли чудом уцелевшие ребра, немного гудела ушибленная голова, слегка подкашивались ноги – в общем, повод для небольшого отдыха выглядел бы совершенно законным, если бы не одно обстоятельство: мне совершенно не хотелось отдыхать!

Поэтому я работал, активно, даже с каким-то, что ли, исступлением, наплевав на самочувствие (собственное) и странные взгляды (окружающих), и успел переделать массу важных дел – даже совещания проводил, будто по наитию, на какой-то агрессивной волне, смущающей коллег, но приносящей очевидные плоды.

Еще я мужественно отказывался от отличных советских таблеток, сразу обезболивающих и стимулирующих – моего знания фармакологии не хватает для того, чтобы понять, как эти два эффекта возможны одновременно, но у местных химиков получаются еще и не такие чудеса.

Сегодня утром мне показалось мало собственного стоицизма, и я решил усугубить – впервые после возвращения направился в физкультурный зал.

Впрочем, первоначального запала хватило только на то, чтобы собственно дойти до зала и поздороваться с парой коллег, оказавшихся у самого входа в святилище здорового тела… После рукопожатий я решительно устал, но прочь не вышел – нужно было хотя бы изобразить старательную работу над собой – если не для себя самого, то для окружающих.

Устроился на непонятного назначения тренажере. Тот выглядел, как гигантский механический паук, просто мечта арахнофоба, и пользовался наименьшей популярностью: за все время и при мне, он не был занят ни разу. Уместившись на обтянутую кожей скамейку, установленную в нижней части механического монстра, я принялся изо всех сил филонить, и делал так все условно отведенные на гимнастику тридцать минут.

Советский американец догнал меня уже у самых дверей лаборатории. Так как спортом в это утро я занимался чисто теоретически, отчего не успел вспотеть – потому и в рабочей зоне Проекта оказался минут на десять раньше, чем это бывает обычно.

– Привет! – протянутая инженером рука была пожата – безо всякого, впрочем, удовольствия. – Есть минута?

Минута у меня была, и даже не одна.

– Профессор, тут вот какое дело, – американец сделался, против всегдашнего своего обыкновения, серьезен необычайно. – Я не знаю, что – в деталях – произошло в городе, но у нашей Анны возникли некоторые… Скажем так, проблемы.

– Какого рода? – уточнил я, внутренне уже холодея. Догадка появилась сразу же, и, как немедленно оказалось, была полностью верной.

– Вы ведь обратили внимание на то, что Анны не было на занятиях утренней гимнастикой? – я кивнул утвердительно, и собеседник мой продолжил. – Так вот, в столовой – я знаю, что Вы туда почти не ходите – в столовой ее не было тоже. Была же она, да и сейчас есть, в интересной комнате, которую тут все называют pervyi otdel.

– Что есть этот ваш… Извините… – не преминул уточнить я.

– Проще говоря, – не удержался от подначки американец, – это локальное отделение тайной государственной полиции.

Хвост мой, до того рефлекторно подергивающийся из стороны в сторону – именно так я привычно проявлял дружелюбие в разговоре – застыл и напрягся, будто пружина. Уши встали торчком, шерсть на загривке – дыбом. Лодур Амлетссон, родич и потомок легендарного героя Ульфа Хальфдана, устремился: спасать деву стаи своей, и инженер Хьюстон торил ему путь.

Против опасливого ожидания, вызволять девушку Анну Стогову из застенков не пришлось. Путь из рабочей зоны в административное здание занял всего-то около десяти минут, и за это время моего переводчика успели выпустить на свободу.

Девушка Анна Стогова стояла у казенного вида металлической двери, крашеной какой-то бурой краской, дешевой и непритязательной на вид. На двери красовалась еще более казенная и тоже крашенная, только в белый, табличка надпись на которой прочесть я не смог, поскольку замечательную эфирную линзу сегодня оставил на квартире.

На переводчике почти совсем не было лица: такой озадаченной и растерянной была она в это, уже переставшее мне нравиться, утро.

– Профессор, – бледно улыбнулась мне девушка. – Как Вы вовремя… Мне как раз надо идти Вас искать. Вас вызывают…

– Tovarisch inzhener, – обернулся я, чая увидеть второго бойца спасательной дружины, но никого не обнаружил. Американец исчез, совершенно непонятно, как, когда, и, главное, почему: лично ему, как я понимал, ситуация не грозила примерно ничем. Вопрос, появившийся в ментальной сфере, пришлось задавать девушке.

– Скажите, Анна, разве в кабинетах государственной полиции не устанавливают элофоны, или, как минимум, кто-то мешает полицейскому воспользоваться портативным связным аппаратом? Мое собственное устройство окончательно приказало долго жить, но ведь дозвониться в лабораторию – вопрос одной минуты!

– Это работает немного не так, – уже намного более внятно улыбнулась моя собеседница. – Вот, смотрите!

Смотреть предлагалось на лист бумаги, размером, примерно, в четвертушку. На том была заметна типографская линовка, пропечатанные чудовищным советским шрифтом буквы, и еще что-то, немного похожее на арабскую вязь, вписанную поверх линовки синими чернилами.

– Это povestka, товарищ профессор. Официальный документ (видите, вот печать!), посредством которого сотрудник Комитета обязан вызывать граждан. Особенно в тех случаях, когда есть основание подозревать: по доброй воле гражданин на беседу не явится.

– Я ничего не могу здесь разобрать, – поморщился я, взяв протянутую бумажку. – Вы же знаете, насколько хорошо я владею даже печатным советским, а тут еще, похоже, какая-то скоропись.

– Тут просто номер кабинета, – совсем уже хорошо посмотрела мне в глаза визави. – Еще две фамилии – Ваша и сотрудника, и рекомендуемое время посещения. Кстати, оно началось две минуты назад.

– Тогда я пойду, – сообщил я девушке Анне Стоговой, ну и, собственно, пошел.

Вы же помните, да, что я не из пугливых? Боюсь только летать, и, совсем немного, стать персонажем комедии положений, причем – в жизни.

Однако, представительного вида человек, засевший за большим и официальным столом привычного зеленого сукна, напугал меня до чертиков: переступив порог, я застыл, будто вкопанным по колени в бетонный пол, и даже не вздрогнул, когда за спиной моей избыточно громко лязгнула железная дверь.

Во-первых, человек был синим. Не в том смысле, который остроумно вкладывают в это слово советские, а буквально, на самом деле, будто в крови его содержалось не родное соединение железа, но пристойный глубоководным жителям медный гемоцианин.

Во-вторых, огромные глаза человека были ярко-красными: не налиты гневливой кровью, не поражены лопнувшими сосудами, а просто красными, равномерно и, как будто, сами по себе.

В-третьих, ему оставалось просто открыть рот, чтобы я испугался окончательно, и возможно, повел себя как-нибудь позорно в случае, если бы за темно-синими губами обнаружились внушительной длины зубы-иглы, равномерно занимающие всю челюсть.

К счастью, никаких игл не оказалось, и пугаться я, в общем, перестал: и легенды, и вполне научная антропология, утверждали однозначно: нет зубов – не фомор.

Фоморов я боялся рефлекторно. Отношение это разделяли, наверное, все уроженцы Севера, особенно – жители Большого Острова (зеленого по названию и белого по сути), а также любого из Островов Малых, включая даже относительно южный Придайн.

Фоморы, демонические жители некоего иного плана, куда более холодного и волшебного, чем наш, существовали в мире, наверное, всегда: упоминания о чудовищных нелюдях, синекожих, красноглазых и иглозубых, содержались даже в дошедших до нас отчетах полярных экспедиций царства Урарту и республики Атлантида.

Все древние исследователи сходились на общем выводе: фоморы настолько опасны для человека, что следует вообще остановить северную экспансию!

С началом череды климатических оптимумов (во время одного из которых, кстати, было опрометчиво дано название Гренландии), люди принялись расселяться в сторону севера, и с фоморами неизбежно столкнулись.

Именно поэтому Синий Ужас внушался каждому исландскому ребенку с самого рождения, и, хотя эфирные машины, электрические провода и плотность населения давно положили конец чудовищным сказкам в самой их основе, кошмар поселился в самом человеческом существе, воспринимаясь традиционно и почти инстинктивно.

В общем, человек не оказался фомором, бояться я его перестал, но опасаться, исключительно на всякий случай и исходя из неоднозначной его службы, постановил и принялся.

– Товарищ, Вам нехорошо? – осведомился государственный полицейский. Говорил он, при этом, не совсем на моем родном языке, но норск – «норвежский основной», пусть и откололся давным-давно от старого северогерманского, он же современный исландский, мной понимался сначала инстинктивно, а в университете еще и стал основательно подучен.

– Есть немного, – на том же языке согласился я. – Три дня, как получил по голове тротуаром, знаете ли.

– Тогда садитесь, пожалуйста, – предложил полицейский чиновник.

Я огляделся. Ближайший присутственный стул оказался, в ряду точно таких же изделий, у дальней стены. Садиться так далеко от стола мне сразу же показалось нелогичным: перекрикиваться через почти двадцать метров пространства не очень удобно, особенно, когда речь идет о беседе важной, пусть пока и в теории.

Не-фомор изобразил лицом некоторую забывчивость: более эмоциональный человек уже хлопнул бы себя ладонью по лбу. Этот же к-счастью-не-фомор, своей рукой взмахнул: тренькнули тонко эфирные струны, и стул, самый ближний в ряду, бесшумно сдвинулся так, чтобы стоять у стола, только с моей стороны.

Я поспешил воспользоваться предложением: стоять всегда сложнее, чем сидеть.

– Здравствуйте, товарищ!

– Имя мне – старший майор государственной безопасности Дмитрий Рудольфович Транин, можно по фамилии или званию, – сообщил синекожий красноглазец. – Я вызвал… Точнее, пригласил Вас для беседы о вчерашнем происшествии.

Я посмотрел на старшего майора с некоторым значением.

– Нет, что Вы! Вас никто ни в чем не обвиняет! – поспешил разрешить мое сомнение товарищ Транин. – Равно как и Вашу, – старший майор бросил быстрый взгляд, каковой я скорее угадал, чем увидел, на дверь, – равно как и товарища переводчика.

– С удовольствием и тщанием отвечу на Ваши вопросы, господин полицейский, – решил немного похулиганить я. Транин, впрочем, и ухом не повел: то ли обладал должной невозмутимостью, то ли просто привык к легкой фронде со стороны рядовых граждан.

Сначала полицейский потратил пять минут на то, чтобы убедить меня: к помощнице моей претензий нет ни у государства в целом, ни у тайной полиции в частности. Что очевидный испуг ее вызван женской впечатлительностью, что сама Анна у государственной безопасности на хорошем счету, что иначе ее не подпустили бы к работе со столь важным (я расправил плечи и принял солидный вид) иностранным специалистом.

Далее, от меня лично требовалось всего лишь снова дать показания, точнее – подробнейшим образом рассказать о том, что и как происходило совсем недавно между мной и как бы не советскими советскими хулиганами.

– Ваш рассказ, профессор, – тон собеседника на секунду стал как бы извиняющимся, – будет вновь детально изучен нашими особыми специалистами. Поймите правильно: к Вам претензий нет, но история эта, вопреки мнению командиров народного ополчения, имеет отчетливый, скажем так, привкус. И запах. Так себе пахнет, в общем, запутанно и неприятно.

Прозвучало до крайности логично: мне и самому уже казалось, что череда недавних случайностей укладывается в некую схему, и за схемой этой все отчетливее угадывается чужая воля, пугающая и непреклонная.

Поэтому я, стараясь не опускать важных деталей и не вспоминать о не имеющем значения, описал весь тот день, умолчав только о беседе с пилотом глайдера: не хотелось создавать проблем хорошему человеку.

Старший майор в это время смотрел на меня, немного наклонив набок лобастую голову, и вяло шевеля пальцами правой руки: очевидно подчиняясь шевелениям этим, бегало по бумаге блестящее никелированное перо, оставляя строчки ровные, но совершенно непонятные.

…– Что же касается элофона, – почти закончил я короткую свою сагу, – то вот он. Совсем, кстати, поломался.

Аппаратик, героически спасший меня от не очень мощной, но очень опасной, пули неведомого калибра, оказался на рабочем столе полицейского. Был он завернут в то ли чехол, то ли футляр, что я купил в тот же, полный событий, вчерашний день. Чехол превратился сейчас в небольшой плоский мешочек: видимо, так решил то ли дух, то ли демон, обитающий в не-мерном пространстве, привязанном к черной ткани.

– Вы, профессор, крайне везучий индивид, знаете ли, – обрадовался беспристрастный до того совсем-уже-точно-не-фомор. – Я ведь правильно понимаю, Вы приобрели вот это, – старший майор указал на черный мешочек, – за несколько минут до, назовем его так, Инцидента?

Я поспешил согласиться: ведь именно так все и произошло!

– Этот футляр, профессор – в недавнем прошлом, кофр защищенный малый, полиморфный, «Tschelkunchick»! – обрадовал меня полицейский. – Их сняли с обеспечения сил правопорядка и выпустили в свободную продажу меньше месяца назад. Программа конверсии, знаете ли…

Оказалось, что черный то ли чехол, то ли футляр, то ли – сейчас – мешок, был разработан в далеком одна тысяча девятьсот восемьдесят первом, буквально в год моего рождения, в целях материального обеспечения сотрудников народного ополчения.

Мешок этот, за счет специального материала и внедренного в структуру малого демона, умел и до сих пор умеет принимать любую форму, а главное – гасить энергию удара, распределяя ее, в зависимости от настроек, или по максимально доступной площади, или собирая энергию эту внутри себя.

Клянусь, именно так мне и было сказано, и я подумал, что такой чудовищный канцелярит требует и вовсе уже запредельного уровня владения северным языком.

– Иначе, товарищ профессор, – уже чуть более по-человечески закончил старший майор, – пуля бы попала конкретно в Вас.

Чтобы вы себе понимали: собаки, вообще-то, потеют слабо. Кинокефалов это касается в той же степени, что и наших младших неразумных братьев, даже организм собственный мы часто охлаждаем, на максимальную длину высунув язык. Конечно, жировые железы у нас есть, и псоглавцы, в отличие от здоровых собак, пахнут, и преизрядно, не только шерстью, но это все равно пот не в том смысле, что у хомо сапиенс менее мохнатых видов.

Однако, прямо сейчас я, натурально, взмок.

– Вам снова нехорошо? – в этот раз я действительно уловил некое изменение оттенка залитых красным глаз собеседника, и даже успел подумать, что скоро начну совсем хорошо разбираться в выражениях лиц представителей этой невиданной доселе породы человека разумного.

– Мне – нормально, – сообщил я полицейскому. – Только страшно, стало, очень. – Привычки изъясняться отдельными словами я за собой до того не замечал, и от осознания новой особенности речи мне стало окончательно не по себе.

– Не стоит стесняться своего страха, – умудренно сообщил мне опытный полицейский. – Страх – источник и основа рефлексов самосохранения. Не боится только идиот, причем идиот в смысле медицинском.

Меня неожиданно отпустило. Возможно, собеседник воздействовал на меня своей странной магией: жезла в его руках я так и не увидел, струны же эфирные звучали мелодично и успокаивающе, будто кто-то крохотный и ловкий играл на крохотной арфе Маленькую Прелюдию композитора Сьюзан Макдоналд.

– Я не боюсь за свою жизнь, господин старший майор, – несколько более решительно, чем следовало, возразил я. – Однако, терпеть не могу оставлять за спиной незавершенные дела.

Глава 6

Положительно, с субботами нужно было что-то решать.

Каждый раз, когда в Советском Союзе в целом, а значит, и для сотрудников Проекта в частности, наступал законный выходной день (первый из еженедельных двух), со мной происходило что-нибудь этакое. Что-нибудь это не всегда стоило называть происшествием, и даже значимым оно становилось каждый третий раз, но sidet’, kak na zharenykh gvozdiakh (это выражение означает не всегда приятное и всегда стрессовое ожидание) мне полностью надоело.

При этом, уже совершенно всерьез казалось, будто жизнь моя вошла в некую нормальную колею. Работа шла и спорилась, отношения с коллегами и смежниками (включая так напугавшего меня синелицего старшего майора) нормализовались и приобрели даже некоторый теплый оттенок, но, ввиду отсутствия внешних раздражителей, я немедленно изобрел раздражитель внутренний.

Вы, наверное, знаете: псоглавцы отличаются от многих других подвидов хомо сапиенс не только элегантной формой морды и растущей на ней, морде, шерстью. Шерсть растет у нас и на противоположной, так сказать, пятой, точке: то ли по причине повышенной мохнатости указанной части тела, то ли по живости характера, мы, кинокефалы, вечно ищем на эту точку приключения… Ищем и находим.

В этот раз я понял: мне положительно надоело вызывать раздраженное недоумение временных коллег неумением понять советского языка и необходимостью в общении со мной переходить на язык иностранный. Далеко не все из этих достойных людей владели знакомыми и понятными мне наречиями в достаточной степени, и даже эслектронные демоны-переводчики ситуацию исправляли отнюдь не всегда.

В общем, я как следует подумал и решил выучить советский язык.

Уверенность появилась и укрепилась однозначная: наверняка наука, что мировая, что советская, что-то да придумала именно на этот случай. Учить главный язык стран Варшавского Договора тем же способом, что британский (а именно – механически заучивая слова и правила нового языка, мучительно потом пытаясь применить их на практике) мне не придется: иные времена, иные возможности.

Искать возможности эти можно было несколькими путями, и я воспользовался самым простым: полез в советский информаторий прямо со своего служебного счетника, применив встроенный переводчик инфостраниц. Искомое было найдено спустя всего час – между шестью и семью часами вечера.

Вариантов было найдено несколько: конкретно, два.

Первый найденный метод был быстр, но недолговечен: специальный паразит, живущий около двух месяцев и подсаженный в ментальную сферу человека, как бы перехватывал и графические, и акустические потоки – таким образом, он преобразовывал довольно сложный советский язык в родное наречие реципиента. При речи и письме подселенец срабатывал в обратную сторону: говорящий и пишущий иностранец не превращался, конечно, в советскоязычного Цицерона, но речь его становилась хоть и скудна, однако, полностью понятна окружающим.

Сразу после того, как паразит – совершенно самостоятельно – рассеивался, бывший его носитель забывал советский язык начисто. Книги же, прочитанные на этом языке, в памяти оставались, но становились полностью непонятными: их было некому переводить.

Мало того, что первый метод представлялся не очень надежным, исключительно неудобным и применяться повторно мог только через три-четыре месяца отдыха… Сама идея того, чтобы в ментальной сфере копошился неизвестный конструкт-интерпретатор, профессору Амлетссону претила категорически.

Второй метод… Язык требовалось просто выучить, и советская медицина могла в этом помочь. Два раза, кстати, ха-ха: первый раз – по поводу «просто», и второй раз – тоже и про запас.

О чем это я… Ах да! Ожидаемо наступила суббота.

Я выполнил утреннюю гимнастику, сжевал скудный диетический (да будут прокляты некоторые проклятья!) завтрак, приоделся и решительно вышел из служебной квартиры. Мне предстояло поймать девушку Анну Стогову, а после, уже вместе с ней, прогуляться до администрации.

Прямо сейчас я старательно надеялся сразу на несколько удачных совпадений.

Сначала – что переводчик моя, внезапно осознавшая наличие права на отдых, не умчалась куда-нибудь в компании некоего умного и симпатичного полуэльфа, по странному совпадению, носящего летную форму и лихо управляющего глайдерным катером.

Далее – что девушка Анна Стогова не поднимет меня на смех, или, чего я боялся и ожидал куда больше, не примется отговаривать от грандиозных планов: если я действительно выучу советский язык, ее присутствие и деятельность на Проекте в качестве моего переводчика станут нужными неочевидно.

И, наконец, и мнение, и реакция руководства Проекта могут быть столь же, а то и более, неоднозначны: может быть, в медицинскую часть социального пакета попросту не входят подобные услуги!

Было бы, конечно, крайне кстати быстро и несложно выучить самый современный из – как мне стало уже доподлинно известно – славянских языков.

Пакет социальной медицины, доступной всем жителям СССР – даже и таким временным, как я сам – называется напевно и трехсложно, будто бхаратская мантра: Oo-Emm-Ess… Как вы, конечно, помните, это именно ради права на пользование таковым пакетом я проделал долгий путь и сейчас веду полную опасностей жизнь почти советского ученого…

Девушку Анну Стогову я, конечно, поймал, и к нужным действиям мотивировал: не скажу, что это оказалось очень уж сложно, хотя и было сопряжено с некоторыми – моими – терзаниями морального толка.

И саму Анну, и замечательного ее нового друга, я остановил буквально в створе ангара: парочка оседлала глайдерный эсоцикл, и уже планировала отправиться в незнаемые дали, но фигура моя, замаячившая в просвете ворот и активно размахивающая руками, вынудила приземлить аппарат.

– Ой, профессор! – то ли испугалась, то ли обрадовалась девушка Анна Стогова. – А мы тут, понимаете, собрались…

– Вижу, что собрались, – я выставил перед собой руки. – Вижу, и нисколько не собираюсь мешать вам отдыхать, и даже нарушать ваших планов. Мне требуется, как это… – Я вспомнил советское слово: – konsultatsia.

– Раз требуется – значит, будет! – ответил мне, почему-то вместо Анны, полуэльф (имя которого ваш покорный слуга, кстати, то ли не знал вовсе, то ли постыдно забыл). – У нас все равно не было никаких серьезных планов, так что мы с удовольствием (Анна кивнула) поможем Вам в Вашем, профессор, вопросе.

Покраснеть я не могу. Вернее, могу, но под шерстью все равно не видно, поэтому то, что мне стало неловко и даже стыдно, я изобразил прямо на морде: я умею.

– Это действительно всего лишь короткая консультация. Мне, видите ли, стала очень интересна советская история, наука, все это многообразие эмоций, культура и традиция, – сообщил я. Тут мне и понадобится помощь… Я всерьез решил выучить sovetskii iazyk.

Вам приходилось видеть когда-нибудь, как курица хлопочет о своих цыплятах? Нет, я не о сволочах матерых и наглых, что уже крупнее матери, породившей их, и называются цыплятами по чистому недоразумению. Речь о цыплятах маленьких, желтеньких и в пищу, по невеликой массе своей, непригодных, вызывающих умиление, а не гастрономический интерес.

Так вот, эти двое принялись квохтать и суетиться ничуть не хуже той самой наседки.

Реакция такая была мне, откровенно говоря, непонятна, но очень для моих целей полезна: я решил использовать ситуацию на всю катушку, раз уж так получилось.

Выяснилось, что интересующие меня услуги советская медицина действительно оказывает. Что существует специальное направление медицины – индоктринология, и особый врач – индоктринолог. Что таким образом можно не только выучить сам язык, но и усвоить весь немалый корпус связанных с языком понятий, образов, установок и даже стереотипов. Что без элементов этих язык можно только именно что выучить, но никогда – понять. Что, наконец, советская индоктринология развита значительно лучше, чем аналог таковой, существующий в мире капитала (ну конечно, кто бы сомневался) и даже выделилась в отдельную дисциплину науки нейрологии.

Вооруженный этим интереснейшим знанием, снабженный сразу двумя (бумажной и эфирной) заявками, а также сопровождаемый девушкой Анной Стоговой и безымянным полуэльфом, я двинулся в сторону местной администрации. Та, на удивление, в субботу вполне себе работала.

Звонок, сделанный перед тем со стационарного элофона (личным – взамен утраченного – я, покамест не обзавелся, даже Рыжей-и-Смешливой звонил через рабочий счетник), подтвердил: администратор Наталья Бабаева пребывает в своем офисе и находится в совершенно замечательном расположении духа. Момент надо было ловить, и я его поймал.

– Такой услуги в составе O-Em-Es, увы, нет, – поспешила немного огорчить некоего профессора администратор Наталья Бабаева, внимательно выслушав, для начала, его пожелания, аргументацию и предложения. – Однако, советская медицина не ограничивается только обязательным пакетом. Единственное что: иностранцу разрешение на прохождение курса должен выписать локальный представитель Комитета Государственной Безопасности – в нашем случае это начальник pervogo otdela. Предлагаю отправиться к нему прямо сейчас: по субботам он, как правило, на службе целый день.

Мне стало интересно: отчего все местные, советские, и даже редкие неместные и несоветские, продолжают называть организацию непонятно: то, что название это означает всего-навсего «отдел номер один», мне уже объяснили. Однако, задавать вопроса этого я не стал.

Старший майор Транин оказался на месте. Коротко постучав в дверь и получив в ответ внятное «voidite» – этим советским словом обычно дают разрешение войти – я обнаружил синелицего товарища в окружении сотен бумажных папок: те лежали на столе, на полу и на всех стульях, снова стоящих в ряд у дальней стены кабинета.

В помещении царил загадочный полумрак: проемы широких окон тоже занимали стопки папок, искусственного же света государственный полицейский, отчего-то, не зажег.

– Здравствуйте, товарищ профессор, – будто даже обрадовался мне старший майор. – Присесть не предложу, сами видите, некуда. Цифровальный день: кормлю демона старыми делами, переносим, так сказать, все нужное в эслектронную форму из бумажной…

Прямо позади стола, водруженный на невысокую тумбу и не сразу потому замеченный от входа, пыхтел загадочного вида аппарат: больше всего он напоминал мне устройство, предназначенное для уничтожения секретных и (или) ненужных уже бумаг. Сходство усиливалось тем, что отправленная в нутро аппарата папка с бумагами обратно не появлялась, то ли вправду растерзанная в труху, то ли высланная числодемоном обратно в архив – нелинейным порталом прямо изнутри устройства.

– Работы еще, как видите, непочатый край: буквально, kon’ ne valialsia, – немного непонятно сообщил мне чиновник. – Имею намерение сделать перерыв и что-нибудь съесть. Составите компанию? Там и поговорим.

Стало интересно. «Там» я появился впервые за все время работы в Проекте. Искомое место представляло из себя специальную, закрытую от простых смертных, столовую, или, скорее, буфет. Был он, буфет, о пяти столиках, и два из них оказались заняты немного мрачными – видимо, по причине дежурства в выходной день – орками, одетыми в неброскую полувоенную униформу. Орки бросали на нас со старшим майором разные взгляды и ели, кроме того, какую-то еду, оказавшуюся в этот день в белых казенных тарелках.

Присели за свободный столик: сначала, на правах хозяина, товарищ Транин, потом уже я. От раздачи в нашу сторону выдвинулась такая же мрачная и клыкастая, как и давешние едоки, орчанка: государственному полицейскому было предложено дежурное блюдо, я же, по почти уже привычке, спросил черного чаю.

– Тут вот какое дело, товарищ старший майор, – начал я спустя десять минут. – Мне требуется некое… Скажем так, медицинское обслуживание, и товарищ Бабаева утверждает, что сначала нужно получить Ваше разрешение – как начальника отдела номер один.

– Не отдела номер один, а pervogo otdela, – Транин проявил солидарность с коллегами и подопечными. – Что конкретно Вам, товарищ профессор, требуется?

Я – уже в третий раз за день – изложил пожелание. Старший майор проявил себя так же, как и в двух случаях перед тем: подозрительно радостным образом.

– Конечно, поможем, дорогой Вы наш человек! – заявил полицейский. – Я, от лица Комитета Государственной Безопасности Союза ССР, могу только приветствовать желание маститого ученого, без преувеличения, светила мировой физики, учиться советскому языку самым настоящим образом!

Разрешение было оформлено моментально: старшему майору не понадобилась даже бумага или еще какой-нибудь похожий носитель. Эфирный слепок нужного документа появился, натурально, ниоткуда и аккуратно спланировал в вовремя подставленную ладонь.

Знакомые уже эфирные струны, только и слышимые мной при общении с представителем неизвестной, синекожей и красноглазой, человеческой расы, звенели особенно громко и даже немного торжественно. Прислушавшись, я уловил мелодию то ли Баха, то ли Бетховена: остановиться решил на концерте для двух скрипок ре-минор первого из упомянутых.

Что за необычные эфирные силы раз за разом призывал сотрудник всемогущего Комитета, и как у него это получалось без жезла или какого-то иного концентратора, оставалось решительно непонятным, и я сделал в памяти зарубку: попробовать выяснить, вдруг это не государственная тайна, но просто личный навык?

– Нужный вам специалист прибудет буквально завтра, – одновременно и порадовал, и насторожил меня старший майор, завершив разговор по личному элофону. – Можно будет пройти первичную консультацию прямо с утра, если у Вас, профессор, нет пока других планов. Если есть – советую эти планы перенести или вовсе отменить: как известно, раньше начнем, раньше закончим.

– Завтра ведь воскресенье, – замялся я. – Неудобно как-то отвлекать товарища от законного отдыха…

– Всякий труд почетен, где какой ни есть! – немного не в тему, но довольно понятно, ответил старший майор. Мне понравилось: получился достойный пример скальдической поэзии – норвежская виса!

Потом полицейский закончил торопливую и не особенно обильную трапезу, и предложил проводить его до кабинета: я, обрадованный тем, как лихо и просто решился сложный вопрос, подвоха не почуял и согласился.

Дорогой говорили: как ни странно, не обо мне.

Речь зашла о том, как сложно и неинтересно целому старшему майору (чин, в моем, уже имеющемся, понимании, достаточно высокий) и начальнику pervogo otdela, в гордом одиночестве заниматься цифрованием полузабытых архивных дел. Что ему, товарищу Транину, очень не помешала бы помощь коллег и даже смежников.

Что я, как иностранец, не могу быть допущен к служебной тайне, но мог бы попросить о помощи девушку Анну Стогову – у которой совершенно случайно имеется нужный для такого ответственного дела dopusk, что бы ни означало это новое советское слово.

Давно заметил: броня служебного спокойствия и низкой эмоциональности всегда готова дать трещину – если носителю такой брони что-то срочно от вас понадобилось. Тем сильнее эффект, чем в меньшей степени вы обязаны оказывать такую помощь и чем больше ваше участие зависит от вашего же сочувствия… В этот раз оказалось совершенно точно так же – все же мы, люди, очень между собой похожи в главном, даже если и выглядим различно в деталях.

Почти беспристрастный прежде (во все наши предыдущие встречи, случайные и нарочитые) сотрудник грозного советского ведомства был так красноречив, глаза его алые сияли такой несказанной мольбой, что сердце мое дрогнуло: я согласился.

Оставалось повторно изловить девушку Анну Стогову и отправить ту на выполнение, практически, трудовой повинности.

Глава 7

Если бы профессору Амлетссону довелось оказаться поблизости, он был бы весьма заинтересован, крайне заинтригован и страшно рассержен – возможно, даже не прямо в такой последовательности.

Однако, профессора рядом не оказалось, поэтому о сути и форме разговора он узнал намного позже и не до конца.

Архив Комитета Государственной Безопасности СССР, дело 27-17-773. Расшифровка звукозаписи. Совершенно секретно, хранится в трех экземплярах, копирование воспрещается.

Звуки фонового плана – шум климатической системы.

Участник 1, звукопортрет: национальность – дэв-чэсу, возраст – сто семь солярных лет, речь правильная, дефектов дикции не выявлено, нейрослепок стабильный, ближе к компенсированному, коэффициент сопротивления базовому фактору Пелены – 8.1 (высокий).

Участник 2, звукопортрет: национальность – хээсэс, возраст – сорок солярных лет, речь правильная, дефект дикции – грассирование, к.2 по шкале Гецса, нейрослепок стабильный, ближе к вовлеченному, КС БФП – 0.2 (стандартный).

Участник 3, звукопортрет (надпись перекрыта эфироактивным штампом «допуск недостаточен»).

У-1 (спокойно): Значит, гипноз все-таки был?

У-2 (немного нервно): Поймите, коллега, без подобного воздействия…

У-1 (раздраженно): Тарковский имп вам коллега! Отвечайте по существу и только на заданные вопросы!

У-2 (испуганно): Был.

У-1 (вопросительно): Теперь рассказывайте, зачем это было нужно. Не только гипноз, а вся затея в целом. Или кто-то там посчитал, что, если эфирные фонды не оплачиваются деньгами, их содержимое ничего не стоит народному хозяйству?

У-2 (еще более испуганно): Могу ли я попросить Вас, товарищ (долгий тональный звук) не переводить вопрос в экономическую плоскость? А то…

У-1 (заинтересованно): А то что? Опасаетесь бэ-хэ-эс-эс? Кстати! (делает паузу, 3.4 секунды) Это идея. Передам ваш вопрос экономистам, пусть они и…

У-2 (перебивает, говорит очень быстро): Товарищи высказали сомнение: мол, профессор, возможно, вовсе не тот, за кого себя выдает! Проверяли конвенционными методами, проводили оперативный подход, но безуспешно. Однако, мнение оставалось, и было подкреплено некоторыми обстоятельствами… Пошли на такой шаг ввиду необходимости…

У-1 (презрительно): Не мельтешите! Сядьте! Успокойтесь! Ежу понятно, что вы такое сами придумать не способны… Вот только те, кто отдавал приказ уже вам, вряд ли могли предположить, что вы…

У-2 (с жаром): Да! Товарищ, я проявил преступную самодеятельность, мне нет прощения! Но, может быть, я могу как-то искупить… Только как?

У-1 (брезгливо): Прежде, чем говорить об искуплении, нужно определить меру, степень и наличие вины! Кстати, я таковой пока не усматриваю. Некоторую поспешность, избыточную инициативность, но не вину.

У-3 (бесстрастно): Я согласен с товарищем (длинный тональный звук). Пока – согласен.

У-1 (успокаиваясь): Может быть, тогда Вы и изложите полную, так сказать, версию происходящего? Иначе наш, с позволения сказать, коллега, поднимет себе с пола пару статей, да еще и потащит кого-нибудь паровозом… Сами понимаете, царизм пал уже больше ста лет назад, но палочная система имени предыдущего Николая никуда не делась – слишком большое искушение возникает у некоторых смежников, даже с учетом действия Полога…

У-3 (весело): Я, конечно, могу не обладать всей полнотой картины. Однако, если что, товарищ (длинный тональный звук, прим. отв. сотр. «Имеется в виду Участник-2») ведь меня поправит?

У-2 (заикаясь): Д-да…

У-3 (весело): Начнем с того, что кто нам мешал, тот нам помог… Строго по заветам классиков кинематографа. Видите ли, наш профессор – изрядный бузотер. По имеющейся информации, полученной, кстати, по Вашим, коллега, каналам, в своих почти родных краях он не пропускал ни единой пятницы в смысле выпить и подраться… Эта его манера чуть не стала причиной отказа в рабочей визе, сами понимаете – сколь бы маститым светилом, нужным народному хозяйству, не был физик, строить для него отдельное питейное заведение и нанимать товарищей самбистов в качестве регулярных партнеров по спортивным забавам… В общем, представлялось лишним.

У-1 издает сдавленный смешок.

У-3 (продолжает): Между прочим, такое предложение тоже рассматривалось! Но, незадолго до начала операции (долгий тональный звук) профессор резко поменял привычное поведение: прекратил шляться по питейным заведениям, полностью перестал выпивать и даже обратился, возможно, по тому же поводу в медицинское учреждение – то же, в котором лечился от алкоголизма ранее. Вы ведь понимаете, на что это похоже?

У-1 (понимающим тоном): Резкая смена парадигмы поведения… Признак внедренца?

У-3 (согласно): Или замены фигуранта двойником. Однако, в пользу профессора говорила оперативная справка, полученная от агента (долгий тональный звук), действующего непосредственно на холоде: удалось получить несколько записей беседы профессора с лучшим другом, предположительно агентом Моссад. Если это, конечно, не было гениальной инсценировкой, мы можем быть уверены: профессор – тот самый, мотив согласия на работу в Союзе – инициативный, исходит непосредственно от профессора и связан со… Скажем так, обстоятельствами, нам понятными. Впрочем, тут лучше скажет товарищ (долгий тональный звук, прим. отв. сотр. «Имеется в виду Участник-2»). Ведь скажете же?

У-2 (почти спокойно): Профессору очень нужно было попасть в Союз, причем по рабочему контракту. Медицина! То, на что способны наши врачи, те воздействия, которые они проводят ежедневно для тысяч советских граждан, в странах атлантического пакта стоят колоссальных денег, и доступны потому единицам граждан и подданных…

У-1 (заинтересовано): Так профессор, получается, болен?

У-2 (немного сварливо): Здоров как бык Ваш профессор! Проблема его лежит в присущей господину (долгий тональный звук, прим. отв. сотр. «Прозвучала фамилия фигуранта») агрессивности и даже прямо драчливости, а также полному неумению держать социальную дистанцию! Проще говоря, он умудрился нахамить сильнейшему европейскому специалисту в области медицинских проклятий, да к тому же – открытому содомиту… Сами знаете, насколько это мстительная публика!

У-1 (сомневаясь): Тогда я не понимаю. Если профессор здоров, зачем ему медицина?

У-3 (назидательно): Правильный вопрос звучит несколько иначе: «Зачем нам понадобился профессор».

У-1 (понимающе): А, был бы человек хороший, статья же…

У-3 (согласно): Вот именно. Кстати, товарищ (долгий тональный звук, прим. отв. сотр. «Имеется в виду Участник-2»)! Продолжайте, пожалуйста. Мы вас внимательно слушаем. Что там, в итоге, с мстительностью?

У-2 (эмоционально): Наш профессор то ли убедил сам себя, то ли позволил себя убедить в том, что отложенное заклятье не пройдет само собой, более того, приведет к некоторым отвратительным последствиям… Будто сам профессор может через это стать содомитом.

У-1 (содрогаясь): Но это же невозможно! Профессор – кинокефал, то есть, технически не может… Ну, вы поняли.

У-3 (спокойно): Тем не менее.

У-2 (с жаром): Потому и было принято решение: основной эту версию не считать, разрабатывать профессора – или того, кто скрывается под его личиной – со всей тщательностью, вербовочных подходов, покамест, не предпринимать. Кроме того, все ведь помнят классическую «ошибку контрразведчика»? Я сейчас о казусе Корсака…

У-1 (неприязненно): И даже немного лучше, чем можно предположить. То есть, выходит, что уверенности нет ни в том, что это профессор, ни в том, что вместо него в Союз въехал кто-то другой?

У-3 (наставительно): Но знаете, коллега, профессор ведет себя… Как профессор! Широчайший кругозор, глубокое знание темы, работоспособность и желание работать… Хотя и это, опять же, мало что означает, когда на кону такое! В общем, основной целью воздействия была, если я правильно понимаю, реактивация обычного modus operandi, свойственного фигуранту? Грубо говоря, вместо до тошноты правильного гражданина мы должны были получить привычного атлантической научной среде буяна и выпивоху?

У-2 (с энтузиазмом): Именно! И у нас, практически, получилось – то, как профессор лихо расправился с хулиганами…

У-1 (немного недоуменно): Кстати, о хулиганах. Откуда они вообще взялись? Я ведь правильно понимаю, это не были наши люди? С профессором они столкнулись случайно?

У-2 (изрядно осмелев): Не наши – да, случайно – не совсем. Там все вообще непросто, или, если подробнее, это операция, но…

У-1 (с подозрением в голосе): Не наша… Это в виду имеются смежники или та сторона?

У-2 (строго): При всем уважении, даже в качестве компенсации моего несомненного промаха… Тут требуется несколько иной уровень допуска, товарищ.

У-3 (примирительно): Давайте просто решим, что это была операция, и что нас она не касается. Не в этом случае. Предлагаю на том и договориться.

Звук снятия малой служебной печати второго типа. Шелест бумаги.

У-1 (заинтересованно): А это, надо понимать, заключение товарища Валуева? Что же нам пишет кандидат медицинских наук и нейролог высшей квалификационной категории?

У-2 (совсем освоившись): Вот здесь написано, погодите (шелест страниц). Да, вот тут. Николай Сергеевич, не в пример другим специалистам, полагает наложенное проклятие серьезной проблемой – фигурант, конечно, по сто двадцать первой не пойдет, но рискует попросту сойти с ума. Эфирная шизофрения не означает поражения коры головного мозга, и потому подлежит лечению, но все равно, ничего хорошего профессора в этом случае не ожидает.

У-1 (скучным голосом): Это я мог бы прочитать и самостоятельно. Расскажите мне что-нибудь такое, чего нет в этих записях. Вы ведь наверняка имели с товарищем нейрологом и личную беседу тоже, в смысле, без записи и не под протокол?

У-2 (вновь нервно): Товарищ Валуев мне прямо сообщил, что, даже не будь у него на то ответственного задания, он все равно бы подверг профессора воздействию и внес, скажем так, некоторые изменения в части его, профессора, ментальной сферы. Кстати, тот же нейролог уверен в том, что мы имеем дело именно с профессором – мозг фигуранта – в обоих смыслах – развит невероятно, так, как бывает только в случае с преподавателями высшей школы, и, кроме того, магами класса первого и ниже!

У-1 (заинтересованно): Кстати, а напомните мне, пожалуйста – какой класс присвоен профессору?

У-2 (немного торжественно): Минус седьмой, это если по отечественной классификации. В Атлантике считают, что нулевой, вне категорий, но это потому, что…

У-3 (вмешивается): …Что там вообще не принято считать, будто живой человек может достичь такого уровня владения структурным эфиром. Проще говоря, наш профессор – очень сильный маг, творящий сложнейшую физику так же просто, как все мы дышим. Сам он об этом, скорее всего, не знает, и даже не догадывается, относя некоторые свои способности на счет случайности…

У-1 (скучным голосом): Мне тоже нравится наш профессор как личность и специалист, но давайте ближе к делу, товарищи. Первый час ночи на дворе, наутро же рано вставать. Да, кстати, если верить мнению специалиста, а не верить ему оснований нет, это действительно или наш профессор, или кто-то другой, столь же умный и сильный в эфирном смысле… Все ведь понимают, что это означает?

У-2 (испуганно): Что в Большой Игре завелся шпион экстра-класса, и он играет не за нас?

У-1 (с юмором): Ну да, на нашей стороне был бы не шпион, а разведчик. Ладно, что нам еще поведал Николай Сергеевич?

У-2 (берет себя в руки): Товарищ Валуев внес – под гипнозом – требуемые изменения, добавив от себя, что избыточная маскулинность – лучший известный ему способ борьбы с извращенческими настроениями. Я даже знаю, что вы, товарищи, готовы возразить: записи парадов гордости, проводимых в Новом Орлеане и Новой Гоморре мы с вами, по служебной, конечно, надобности, наблюдали неоднократно. Некоторые участники выглядят подчеркнуто мужественно…

У-1 (нетерпеливо): Вот только это не та мужественность, которая имеется в виду в случае нормального человека. Мы, как бы, в курсе, не уходите от заданной темы, пожалуйста.

У-2 (извиняющимся тоном): По этой причине профессор и не стал звать на помощь или полагаться на поддержку переводчика… Кстати, по ряду косвенных признаков, фигурант догадывается о том, что задача нашей барышни – не только перевод…

Звук воды, льющейся в стеклянный стакан. Звуки торопливых глотков.

У-2 (все еще извиняясь): Простите, товарищи, в горле будто пересохло. О чем это мы… Ах да. Наведенная маскулинность побудила профессора лихо расправиться с хулиганами, а еще именно она толкает его на довольно-таки хамское поведение в отношении временных коллег. У нас вот здесь (шелест бумаги) сразу три донесения, оформленных по всем правилам.

У-1 (нетерпеливо): Дайте, я сам. (шелест бумаги). В доверительной беседе информатор… Так, понятно, показал следующее, ясно, ага, угу…

Три минуты сорок одну секунду слышится шелест листаемой бумаги и бормотание Участника-1, состоящее, преимущественно, из междометий.

У-1 (совсем спокойно): Насколько я вижу, агрессивность профессора общему делу пошла только на пользу. Ладно. Дальше действовать предлагаю так.

Звук отодвигаемого стула, неторопливые, размеренные шаги.

У-1 (на ходу): Вербовочные подходы организовать, взять за основу схемы «два» и «пять». Кстати, (долгий тональный звук, прим. отв. сотр. «Имеется в виду Участник-2»), вы бы записывали, что ли… А, уже? Отлично. Так… Ради снижения критичности фигуранта по отношению к принятым в СССР социальным нормам организовать глубокое погружение… У него, вроде, поломался элофон? Надо купить новый, причем, желательно, подробно рассказав о том, какой аппарат может достаться лично ему, и почему это именно так.

У-2 (уточняет): Рассказав, как есть?

У-1 (весело): Ну или придумайте что-нибудь, заинтригуйте псоглавца… Не мне вас учить, как это обычно делается. Заодно надо навести мостики в смысле принятия Пелены – по стандартной схеме для иностранных специалистов высокого ранга… Вроде все. А, нет!

Шаги прекращаются, звук задвигаемого стула.

У-1 (вспомнив важное): Профессор решил выучить советский язык! Ответственные товарищи убедили его пройти индоктринацию, причем – сразу в полном объеме!

У-2 (возражающим тоном): Процесс, конечно, полезный… Во всех смыслах. Однако, лично я не до конца уверен в том, что мы имеем право воспользоваться им в своих целях. В конце концов, профессор желает немного не того, что имеем в виду мы, индоктринолог может проявить ложное понимание врачебной этики, сообщит по команде…

У-3 (понимающе, успокаивающе): У Вас же, товарищ (долгий тональный звук, прим. отв. сотр. «Имеется в виду Участник-2»), насколько мне известно, в личном деле уже имеются предупреждение и взыскание? Опасаетесь брать на себя ответственность? Так вот, от лица прокуратуры Союза ССР, ответственно заявляю: опасаетесь Вы зря! На этот счет есть специальные процедуры… В общем, готовьте, товарищ (долгий тональный звук, прим. отв. сотр. «Имеется в виду Участник-1»), заявку по форме, будет Вам официальная санкция прокурора округа. На этом предлагаю нашу сегодняшнюю беседу завершить – действительно, уже очень поздно, а мне еще возвращаться в Мурманск… Ладно хоть, погода летная. За работу, товарищи!

У-1 (подавив зевок): В конце концов, в Ваших словах, особенно, в смысле понимания советских законов, мы уверены. И дело даже не в том, что Ваш уважаемый дед – самолично аспект правосудия, товарищ Вышинский…

Конец записи.

Примечание на полях, сделано синим карандашом: …Подавить упоминание товарища Главного Прокурора Северного Округа, передать в архив три копии доработанной записи, оригиналы уничтожить вместе с настоящей расшифровкой.

Глава 8

Мир стал спокоен и упорядочен, дела шли своим чередом: я здорово поработал на неделе, наступил законный выходной. Планов на этот день у меня не было – так бывает у всякого нормального человека. Стоит придумать, чем заняться в конце недели, так непременно все пойдет кувырком, как-то не так, сорвется… Так чего ради планировать то, чего все равно, скорее всего, не случится? Если не строить планов, они ведь и не сорвутся, верно?

Месть – это блюдо, которое подают холодным. Еще, например, грязным, пахнущим тяжелой авиационной химией и чреватым жестоким насморком… Впрочем, все по порядку.

Тут ведь как: всегда кто-то мстит и мстит кому-то, для подачи холодного блюда требуется, как минимум, повод, а еще – подходящие обстоятельства.

Скажем, вы, прихватив симпатичную и к вам неравнодушную барышню, решили запрыгнуть на аэроцикл и со свистом эфирного привода умчаться навстречу рассвету… Даже не особенно, при этом, злобно хохоча. Представили?

Теперь вообразите, что вас – в буквальном смысле, на взлете – перехватил начальник этой самой барышни. Перехватил и возжелал странного, например, кому-то в чем-то помочь, причем очень срочно, аж прямо сейчас, и отказаться нельзя…

Планы на отдых, разумеется, приказали долго жить – провести весь день с девушкой и провести весь день без девушки – штуки настолько разные, что разницу можно даже и не объяснять.

В общем, общее настроение воздушного полуэльфа (или полувоздушного эльфа, кому как больше нравится) понять было несложно. Зубами он не скрипел, страшных рож не корчил, но затаил внутри нечто такое… Я, к слову, сделать по этому поводу – уже – ничего не мог, но совестью мучился и даже терзался.

Поэтому робкую просьбу авиатора – мол, не могли бы Вы, профессор, немного мне помочь? – я воспринял не как попытку отомстить, но прямо неким подарком высших сутей, и немедленно согласился – даже не уточнив, о чем, собственно, речь. Наверное, так и пробуждается в нормальном человеке страшный рудимент минувших эпох, то, что в советском языке называется словом sovest’…

Я ведь упоминал уже, что почти полностью излечился от своей всегдашней аэрофобии? Возможно, позабыл об этом сказать, но обратный путь между авиапортом города Мурманска и воздушным ангаром Проекта некий профессор проделал в состоянии задумчивом, меланхоличном, и даже – небывалое дело – на целых полчаса забылся тревожным и некрепким, но сном.

Теперь же…

– Профессор, скажите, – искательно заглянул мне в глаза полуэльф. – Ваша неприязнь к авиации ведь связана только с боязнью полета… Или Вы в целом недолюбливаете воздушный флот? Во всех его, так сказать, проявлениях?

Полуэльф говорил, как и во время обоих наших с ним воздушных путешествий, на хорошем британском, поэтому занятость девушки Анны Стоговой совершенно не отражалась на обоюдном нашем понимании.

– Нет, я всего лишь не люблю полеты, – ответил я как можно более небрежно, внутри же весь сжался: а ну как временно отступивший страх вновь расправит свои черные крылья?

Не расправил.

Поэтому я осмелел и перешел, как мне самому показалось, в решительное наступление.

– Мы ведь с вами об этом уже говорили, товарищ… Кстати, как мне к вам обращаться? – деланно нахмурился я. – Я, кажется, забыл, как вас зовут…

– Профессор, вы не забыли, вы просто не спрашивали, – широко улыбнулся полуэльф. – Я тогда подумал, что Анна Вам все уже сообщила, а по имени Вы меня не называете из чувства… – авиатор осекся, – даже и не знаю, почему, – нашелся он.

Я решил сделать вид, что не заметил оговорки, а если я что решаю – так и делаю! Практически всегда. Часто. В большинстве случаев. Вот и сейчас.

– Моя фамилия – Леваневский, – протянул мне руку полуэльф. – Павел Леваневский.

– Богатая фамилия – в смысле истории авиации, – я решил проявить некоторую осведомленность: в конце концов, исследователю льдов, в том числе, северных, стыдно было бы не знать фамилию знаменитого полярного пилота – как раз, кстати, советского! – Имеете отношение или просто однофамилец?

– Сын, – немного помрачнел Павел. – Родной. Конкретно того из Леваневских, который снимал со льдины экипаж «Челюскина». Покойного.

– Получается, Pavel Sigizmundovich? – я решил не замечать последней ремарки: почему-то поступить так показалось правильным.

– Просто Павел, если не возражаете, – попросил авиатор, и я немедленно согласился.

Понятия не имею, откуда здесь взялся комбинезон моего размера. Еще меньше понимаю, как так вышло, что конкретно этот оказался пошит для псоглавца… Или другого человека, у которого есть хвост.

Я переоделся: действительно, измазаться в масле или еще каких-нибудь технических жидкостях не хотелось, авиация же в целом представлялась мне делом возвышенным, но грязным.

– Курсант Амлетссон к хозяйственным работам готов! – весело сообщил я авиатору, аккуратно прикрыв дверцу шкафчика – внутрь последнего я сложил брюки, рубашку и пиджак. – Кстати, к каким именно?

– Идемте, профессор, – в свою очередь повеселел Павел, махнул рукой, и мы действительно пошли.

Я не могу сказать, что ангар как-то по-особенному поражал воображение: мне попросту не приходилось сталкиваться с такими сооружениями раньше – значит, и сравнить было особенно не с чем.

Ну, большой… Наверное, зал. Очень высокий округлый потолок, сходящийся с такими же стенами – строго говоря, первый составлял со вторыми гигантских размеров трубу – если бы кому-то вздумалось распилить ту вдоль и пополам, после же устроить из одной половинки полезное людям здание.

Ну, люди… Точнее, почти полное их отсутствие: кроме нас с авиатором Леваневским в ангаре можно было заметить двоих – хумана и хумана, во всяком случае, так мне показалось издалека. Принюхаться с такой дистанции я не мог, смотреть же на этих двоих волшебным зрением посчитал лишней тратой ценных эфирных сил. Хотя – может быть, и стоило…

Ну, дирижабль…

Нет, без всяких «ну» – именно что дирижабль, достойных размеров полунадутая сигара, под которой виднелась сравнительно неубедительная гондола.

Вдруг стало нехорошо – совсем ненадолго, не прошло и полуминуты. Это мне вспомнился полет, в ходе которого один мохнатый профессор пересек границу Советского Союза – воспоминания были страшно запоминающиеся, хотя и не очень актуальные: мне уверенно казалось, что подобного ужаса не повторится. Я или привык летать, или искренне полагал, что привык.

Сейчас аппарат легче воздуха то ли стоял на ремонте, то ли подвергался особенному обслуживанию: по-советски такое называется интуитивно понятным словосочетанием reglamentnyie raboty.

Оболочка, как я уже заметил, была надута не до конца, отчего секции, составляющие нижнюю часть, казались плоскими и малозаметными, верхняя же часть образовала полутрубу… Летательный аппарат, таким образом, превосходно вписывался в форму ангара, и вряд ли так получилось случайно.

Поверх оболочки разместили особую конструкцию, напоминающую сразу пространственные фермы и ванты парусных кораблей – в ранней юности я даже ходил на таких рыбачить, правда, всего пару раз. Конструкция же оказалась дополнена вполне себе галереями – металлическими, прочно закрепленными в пространстве и даже огороженными с обеих сторон – видимо, именно по этим мосткам надлежало перемещаться рабочим и инженерам… И нам с авиатором!

– Нам туда, профессор! – по-доброму улыбнулся полуэльф.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.