Лика Смайл
Иветта: свет в темноте

Глава 1: Первый камень

Воздух в квартире на седьмом уровне сектора «Серых Канцелярий» был иным. Не густым, не многослойным, не отравленным грехом и отчаянием. Он был плоским. Пах пылью с архивных полок, дешевым мылом для полов, тушеной капустой из квартиры соседей и вечной, неуловимой сыростью, пробивающейся сквозь бетонные стены. Для Иветты этот запах стал бальзамом. Он не напоминал ни о чем. Он был нейтрален, как дистиллированная вода. А значит – безопасен.

Квартира состояла из одной комнаты, крошечной кухни-ниши и санузла. Мебель – подержанная, простая: кровать, стол, два стула, шкаф. Ничего лишнего. Ничего, что могло бы привлечь внимание. Стены были выкрашены в тусклый, бюрократический бежевый – официальный цвет безразличия. Из окна открывался вид не на багровое небо центра, а на монотонные фасады жилых комплексов, соединенные паутиной бельевых веревок и утыканные одинаковыми тусклыми окнами. Здесь жили клерки, мелкие служащие, вдовы шахтеров. Люди, которые были частью системы, но не ее двигателем. Невидимки.

Иветта стояла у окна, задернув тюлевую занавеску, оставляя лишь узкую щель для наблюдения. В руке она сжимала кружку с травяным чаем – дешевым, но горячим. На ней была простая серая блуза и темная юбка, волосы собраны в тугой, неброский узел. Она была похожа на тысячи других женщин Карстании – уставших, неярких, растворившихся в городском пейзаже. Это был ее новый камуфляж. Гораздо более эффективный, чем тень в пентхаусе.

Прошло два месяца. Достаточно, чтобы раны окончательно затянулись, оставив лишь бледные шрамы на запястье и в памяти. Достаточно, чтобы паника первых дней сменилась холодной, методичной рутиной. Достаточно, чтобы понять простую истину: бежать в трущобы, прятаться в грязи – это путь жертвы. Жертва же всегда находится в позиции слабости, ее ищут сверху, из светлых башен. А чтобы стать невидимой для тех, кто наверху, нужно раствориться среди тех, кто составляет серую, безликую массу в середине. Среди тех, на кого не смотрят.

Она купила эту квартиру на деньги, вынесенные по крупицам. Не наличные – это было бы глупо. На драгоценности. Те самые, которые он дарил ей в порыве странной, нелепой «нежности». Кольцо с сапфиром она оставила – оно было слишком узнаваемо. Но серьги, брошь, несколько золотых монет из его коллекции, которые он однажды, увлеченный своими лекциями, бросил ей на стол как «наглядное пособие по чеканке эпохи Второго Синдиката»… Это прошло через несколько надежных, глухих перекупщиков в Нижнем рынке и превратилось в скромный, но достаточный капитал. Хватило на квартиру, на еду, на одежду, на взятку чиновнику для фальшивых документов. Теперь она была Элис Реннер, дочь покойного горного инженера, работающая удаленным архивариусом. Скучно. Неинтересно. Идеально.

Но она не собиралась просто жить. Справедливость – это не состояние. Это действие. И ее первое действие было направлено не на вершину пирамиды. Нет. Сначала нужно было проверить почву. Размять мышцы. И снести то, с чего все началось.

«Забытый Шёпот».

Грик. Его жирное, лоснящееся лицо, его визгливый голос, его пальцы, впивающиеся в ее руку. Девять лет. Девять лет ада, который начался с него. Он был не причиной, но проводником. Первым звеном в цепи. И это звено нужно было раздавить.

Она действовала не как мститель в плаще, а как бюрократ. Ее оружием стали не нож или пистолет, а информация, печати и параграфы. За месяцы в пентхаусе, слушая разговоры Кассиуса, она усвоила одну простую вещь: могущественные игроки презирают мелкие правила. Они играют в большие игры – войны за контракты, контроль над шахтами, политику Совета. А такие места, как «Забытый Шёпот», существуют в серой зоне, на откуп мелкой коррупции и негласным договоренностям. Их защищает не закон, а всеобщее равнодушие и несколько заплаченных взяток.

Что ж. Значит, нужно было просто напомнить о законе. Точнее, о тех его частях, которые удобно забываются.

Иветта потратила две недели на сбор информации. Не выходя из квартиры. Через общедоступные терминалы в районной библиотеке (конечно, с поддельным доступом), через подшивки старых газет, через служебные циркуляры Департамента городского санитарного надзора. Она узнала нормы плотности заселения, требования к вентиляции, допустимые уровни шума, правила утилизации отходов. Она составила список. Сухой, безэмоциональный, убийственный в своей бюрократической точности.

Затем она нашла слабое звено в самом Департаменте – молодого, амбициозного инспектора, которому не хватало громкого дела для продвижения. Она не пошла к нему сама. Она отправила анонимное, но детализированное письмо. Не с угрозами, а с фактами. С указанием дат, имен, сумм взяток, которые Грик платил прежнему инспектору. С приложением фотографий (сделанных когда-то тайком кем-то из девушек для шантажа и выкупленных Иветтой за последнюю золотую монету) – протекающие трубы, плесень в углах, переполненные мусорные баки, клопов в матрасах.

И отправила копию не только в Департамент санитарного надзора. Но и в налоговую службу (намекая на сокрытие доходов). И в комитет по этике при Совете Синдикатов (напоминая, что подобные заведения портят моральный облик района, прилегающего к административным зданиям). Она запустила идеально отлаженный механизм бюрократической машины, который, будучи раз направлен в нужную сторону, уже не остановился.

Результат пришел не в виде взрыва, а в виде бумаги. Официального уведомления, приклеенного к дверям «Забытого Шёпота». Затем – печати на дверях. Конфискации имущества за неуплату штрафов. Ареста счетов. Грик метался, пытался дать взятку, но новый инспектор был неподкупен – его карьера теперь зависела от чистоты этого дела. Старые связи отказались помогать – никто не стал бы тягаться с внезапно проснувшимся аппаратом из-за какого-то вонючего борделя.

Иветта наблюдала. Не лично. Через подставное лицо – пьяного шахтера, которому она дала монету, чтобы он «случайно» проходил мимо и потом рассказал в ближайшей таверне. Она узнала, как Грик, бледный и постаревший, выволок свой узел из здания под презрительными взглядами соседей. Как девушек, в том числе Миру и Лору, забрали в приют для «исправимых». Не рай, конечно. Но и не ад «Забытого Шёпота».

Это была не победа. Это была гигиена. Вычищение гноя из старой, забытой раны. Первый камень, брошенный в тихую воду пруда. Она ждала кругов.

Их не было.

В этом и заключалась странность. Глухая, тревожная тишина.

Она мониторила все доступные каналы новостей. Читала сводки Совета, финансовые бюллетени, светскую хронику. Ни слова о Кассиусе Ванторе. Ни скандала, ни триумфа, ни даже простого упоминания в списке присутствующих на каком-нибудь заседании или в списке мертвых. Арбитр одного из могущественнейших Синдикатов просто… исчез из публичного поля.

Сначала она думала, что это часть игры. Что он знает. Что он позволяет ей сделать этот первый шаг, чтобы потом настигнуть, показав всю тщетность ее усилий. Она ждала знака. Тени за окном. Неожиданного стука в дверь. Анонимного письма с угрозой. Ничего.

Тишина становилась громче любого крика.

Он жив? Логика говорила: да. Если бы с ним что-то случилось – смерть, свержение, серьезная болезнь – это стало бы главной новостью Карстании. Власть не терпит вакуума, и борьба за место Арбитра Вантора расколола бы город. Но ничего не происходило. Значит, он был жив. И, вероятно, все еще у власти.

Тогда главный вопрос, холодный и острый, как лезвие бритвы в темноте, впивался в сознание:

Если он до сих пор жив и у власти… почему до сих пор жива она?

Кассиус Вантор не был человеком, который прощает. Не был тем, кто отпускает свою собственность. Особенно ту, которая пыталась его убить. Он должен был искать. Должен был сжечь пол-Карстании, чтобы найти ее. Он обладал ресурсами, связями, абсолютной волей к обладанию.

А тишина была… неестественной. Противоестественной. Как если бы хищник, уловив запах крови, вдруг развернулся и ушел в лес.

Иветта отставила остывшую кружку. Она подошла к столу, где лежали аккуратно сложенные папки с ее «исследованиями» – следующими целями. Бартоломью. Ричард. Даррен Мор. Весь карточный домик его империи, который она так тщательно изучила.

Но теперь ее планы застыли. Первый камень упал. А эхо не пришло. Лишь звенящая, давящая тишина.

Он что-то замышляет. Что-то большее. Или… или в его вселенной, которую она так яростно атаковала своим уходом, произошло что-то, что изменило сами правила игры.

Она снова подошла к щели в занавеске. Серый мир «Серых Канцелярий» жил своей сонной, предсказуемой жизнью. Но где-то там, в черной зеркальной башне в центре города, сидела или отсутствовала загадка. И пока она не разгадает ее, каждый следующий шаг мог оказаться шагом в пропасть.

Месть требует ясного ума. А эта тишина отравляла ясность леденящим ядом неопределенности. Она выиграла первый раунд. Но внезапно поняла, что не знает, жив ли еще ее противник. И если жив – почему позволяет ей дышать.

Это было страшнее любой погони.

Глава 2: Антидот

Сознание вернулось к Кассиусу Вантору в Зимнем. Он очнулся на каменной скамье, завернутый в грубый плед. Тело было чужим: не слушались мышцы, сквозь кожу пробивался мелкий, неумолимый тремор, как будто под ней текли не кровь, а токи низкого напряжения. Во рту стоял вкус полыни и железа – вкус предательства, принятый им за усталость.

Память собралась из осколков. Её последний ужин. Её руки, наливающие ему алкоголь. Её взгляд – не холодный, а почти тёплый, с лёгкой примесью чего-то, что он тогда счёл за преданность. «Ты заслуживаешь покоя, Кассиус». Он выпил. Выпил за их будущее, которого не будет.

Потом – провал. Часы, выпавшие из жизни. Кошмары, в которых она не убегала, а стояла над ним, наблюдая, как он тонет в собственной беспомощности.

И теперь – Лев. Учёный сидел рядом, держа в руках пустой флакон. Его лицо, обычно бесстрастное, было бледным от непрофессионального, личного страха.

– Цикутотоксин-альфа, – произнёс Лев, и его голос звучал сухо, но с подтекстом. – Модифицированный. Из твоей же коллекции. Исчез из лаборатории три недели назад. В день, когда она запрашивала доступ для «изучения флоры Нижних уровней».

Кассиус закрыл глаза. Не для того, чтобы скрыть ярость – её не было. Он всё проиграл. Не только партию, но и саму уверенность в правилах игры. Она не просто сбежала, вырвавшись из клетки. Она заранее обезвредила тюремщика. Пыталась убить, отравив его же собственным оружием, в то время как сама спокойно собирала вещи и растворялась в ночном городе. Его молчание было просто… слабостью. Физической неспособностью подняться и приказать закрыть город.

Как я мог не заметить? – вопрос бился в висках, тупой и бесполезный. Но ответ был на поверхности. Потому что он верил. Верил в свою окончательную победу. В то, что её стратегический ум, её холодная красота, её способность понимать его мир – это наконец-то капитуляция на его условиях. Он позволил ей стать Госпожой Вантор и вообразил, что этого титула ей достаточно. Он, который сломал её тело и душу, вдруг ждал благодарности. Ждал любви.

Горькая, ржавая усмешка вырвалась из его пересохшего горла. Любви. От той, кого растоптал, чьё достоинство систематически стирал с лица земли. От той, чей последний, истинный взгляд он видел не в брачную ночь, а в ту самую, когда она перерезала себе вены. Взгляд, полный такой чистой, бездонной ненависти, что она жгла сильнее любой страсти.

Её покорность была мифом. Её «обучение» – шпионажем. Её брак – диверсией. И её финальный, ласковый поцелуй – был прощальным уколом, за которым последовал яд.

Он вспомнил свою мать – холодную, красивую статую, целующей его в лоб для гостей и отводящей взгляд в пустоту, оставшись наедине. Вспомнил Элеонору, бывшую жену, чья измена была не жаждой плоти, а жаждой власти, попыткой отгрызть кусок от его империи. Все женщины в его жизни брали. Использовали. Предавали.

Иветта не брала. Она отбирала. Не использовала – она вела войну. И её предательство было не мелкой изменой, а тотальным, хладнокровным уничтожением всего, что он в неё вложил – боли, знаний, статуса, иллюзии контроля.

Лев нарушил тишину:

– Антидот сработал. Но нервная система повреждена. Слабость, тремор, возможны панические атаки… Остаточные явления. Месяцы, может быть, годы.

Кассиус открыл глаза. Он смотрел не на Льва, а на тёмный свод стеклянного купола, за которым клубился вечный смог Карстании.

– Она победила, – произнёс он тихо. И это не было констатацией поражения. Это было… присвоением ей нового статуса. Статуса Равного.

Ярость пришла позже. Глубокая, всесокрушающая, направленная внутрь – на собственную слепоту, на эту детскую, идиотскую надежду, что она окажется другой. Но даже сквозь ярость пробивалось холодное, почти научное любопытство. Что она будет делать теперь? Куда пойдёт? Кого выберет следующей мишенью?

Он вдруг понял, что не хочет её смерти. Смерть – это конец игры. А он хотел видеть, как она играет. Хотел изучать её методы, её ходы. Потому что в её игре он видел отражение самого чистого, самого безжалостного себя – того, кем он был, прежде чем стал заложником собственной башни и паранойи.

– Найди её, – приказал Кассиус, и его голос, хриплый и слабый, вновь обрёл стальной стержень.

Лев кивнул, ожидая продолжения: «…и устрани».

– И не приближайся, – закончил Кассиус. – Ни тебе, ни кому-либо. Только наблюдение. Круглосуточно. Незаметно. Я должен видеть каждую её тень, каждый шаг, каждую нить, которую она начнёт плести.

Учёный замер, не понимая.

– Но она… пыталась тебя убить.

– И сделала это блестяще, – сквозь зубы произнёс Кассиус. – Поэтому я хочу видеть, что она сделает с остальным миром. Со всеми теми, кто думает, что они в безопасности.

Он медленно, с нечеловеческим усилием, приподнялся на локте. Взгляд его был мутным, но в глубине горел новый, странный огонь – не жажды обладания, а жажды понимания.

– И если ей понадобится помощь… незначительная, косвенная… обеспечь её. Убери с её пути глупых стражников. Подкинь нужный документ. Помоги ей… жечь моё же наследие.

Это было безумие. И высшая форма признания. Она выиграла право быть не трофеем, а противником. И он, Кассиус Вантор, униженный, отравленный, ослабленный, принимал новые правила. Он становился зрителем её мести. Теневым покровителем своего же палача. Потому что в уничтожении того мира, который он построил, ею, Иветтой, он видел теперь единственный оставшийся смысл. Горький, извращённый и абсолютно честный.

Он снова откинулся на камень, глядя в потолок. Дрожь в руках не утихала. Но в голове, впервые за многие недели, было ясно и холодно.

Игра только началась, Иветта. На этот раз я буду следить за каждым твоим ходом. За каждой твоей победой.

Глава 3: Зеркало для монстра

Два месяца молчания были не паузой, а затянувшимся, мучительным вопросом. Вопрос висел в стерильном воздухе пентхауса, смешиваясь с запахом лекарств и тихой ненависти Кассиуса к собственному отражению в тёмных окнах.

Сегодня ответ начал поступать. Не громом, а шёпотом. На низком столике у его кресла лежала тонкая папка с первыми отчётами. Он взял её, презирая лёгкую, но заметную дрожь в своих пальцах – вечный спутник отравленного тела. Это была не слабость. Это была визитная карточка Иветты, вписанная в его плоть.

Он открыл папку. Объект «Тень». Операция «Санитарный протокол».

Отчёт был сухим, как пыль в архиве. Закрытие «Забытого Шёпота». Не наёмные бандиты, не поджог. Анонимный сигнал в надзорные органы, подкреплённый безупречно собранными нарушениями: плесень, перегрузка электросетей, несанкционированные перепланировки, взятки. Бюрократический механизм, запущенный единственным точным толчком, раздавил Грика, как жука. Кассиус почувствовал странный, холодный укол под диафрагмой. Не ярость. Признание. Она сделала это так, как сделал бы он сам на заре своей карьеры, устраняя конкурента без лишнего шума: используя систему против неё же.

Он почти усмехнулся. Гордость за ученицу, превзошедшую учителя, была отравленной, но реальной.

Но следующий лист выбил эту усмешку. Объект «Тень». Текущая локация и активность. Квартира в районе серых бюрократов. Документы на имя Элис Реннер. Работа удалённого архивариуса. Деньги от продажи не самых ценных драгоценностей – тех, что нельзя было легко опознать.

Она методично, с хирургической точностью, уничтожала своё прошлое. «Забытый Шёпот» был местом, где родилась Иветта-рабыня. Она стёрла его с карты. Теперь она стирала Иветту Вантор. Меняла имя, лицо, биографию. Исчезала в самой непримечательной, самой скучной части города, где о жёнах синдикатских арбитров не слышали и знать не хотели.

Она хотела вычеркнуть себя из его мира. Оборвать последнюю нить – свою публичную идентичность как его собственности, его жены, его трофея. Она хотела, чтобы о ней забыли.

И этот холодный, логичный уход в ничто был страшнее любой атаки. Это было полным, окончательным отрицанием всего, что было между ними. Не только ненависти, но и той извращённой связи, того признания, которого он втайне ждал. Она не оставляла ему даже роли Великого Противника. Она просто… выходила из игры, стирая доску.

Внезапная, резкая волна слабости накатила на него, не физической дрожью, а леденящим озарением. Он вспомнил её лицо в последние дни. Не холодное и не страстное. Пустое. Как будто Госпожа Вантор была просто маской, которую она уже снимала изнутри. Она не планировала долгую месть. Она планировала исчезновение.

Яд в его вине был попыткой устранить его, главное живое свидетельство её прошлого, и исчезнуть в новой жизни. Чистая прагматика. Никакой поэзии мести. Просто… конец.

Приступ паники накрыл его. Воздух стал густым. Сердце застучало, сжимаясь в груди тугой, болезненной пульсацией. Он зажмурился, пытаясь подавить волну немого, бессильного бешенства, направленного в пустоту.

Когда волна отступила, оставив после себя привычный озноб и тошнотворную слабость, он поднял голову. Его взгляд упал на большое зеркало в дальнем конце кабинета. Он редко смотрел в него. Теперь увидел.

Бледное, истощённое лицо. Глаза с тёмными кругами, в которых горел не холодный огонь власти, а лихорадочный блеск болезни и подавленной ярости. Это было лицо не титана, сокрушённого достойным противником. Это было лицо призрака, которого пытаются забыть. А его нынешнее состояние – дрожащего, больного, запертого в башне – было лишь жалким эпилогом к истории, которую она решила закрыть.

Он смотрел на своё отражение и видел в нём не монстра, а помеху, которую недотоптали. Объект, который должен был быть удалён для чистоты нового сценария.

Глухой, безумный хохот вырвался из его горла. Он схватил ближайший предмет – тяжёлую стеклянную чернильницу – и швырнул её в зеркало. Звон был оглушительным. Осколки, испещрённые тысячами искажённых отражений его лица, рассыпались по полу, как слёзы, которые он не мог пролить.

Он стоял, тяжело дыша, глядя на осколки. В каждом из них дрожал обломок его былого величия. И в каждом он видел холодные, безразличные глаза Иветты, смотрящие сквозь него, в то будущее, где для него не было места.

Она хотела, чтобы его не существовало в её мире. И отчасти она уже добилась этого. Он был жив, но то, чем он был для неё – хозяин, мучитель, муж, навязчивая идея – уже умер. Осталась лишь техническая проблема, которую не удалось корректно деактивировать.

Кассиус медленно выпрямился. Дрожь в руках стихла, сменившись ледяной, абсолютной неподвижностью. Ярость не ушла. Она кристаллизовалась, превратилась в нечто новое, острое и целенаправленное.

Она хотела забытья? Хотела вычеркнуть их общую историю? Хотела, чтобы Кассиус Вантор стал для неё пустым местом?

Хорошо.

Он смотрел на осколки зеркала, разбросанные по полу, и внезапно ярость внутри него схлынула, оставив после себя горькое, леденящее опустошение. В каждом осколке дрожало не его искажённое лицо, а её глаза – те самые, пустые и безразличные, которые смотрели на него в последние дни не с ненавистью, а с полным отсутствием чего бы то ни было.

Она не просто ушла. Она стерлась. И в этом жесте было нечто, что ранило глубже любой ненависти, любого вызова. Это было окончательное, бесповоротное отрицание не только его власти, но и самой их связи – той чудовищной, болезненной связи, которая стала для него смыслом.

Он думал, что игра продолжается. Что они ведут войну. Но она… она просто вышла из комнаты и закрыла дверь.

И тогда до него дошло. Медленно, болезненно, как просыпание после кошмара.

Он хотел её любви. Той самой любви, которой он не знал никогда – ни от холодной матери, ни от лживой жены. Он жаждал её признания, её взгляда, наполненного хоть чем-то, кроме страха или ненависти. И ради этого… ради этого он сделал всё, чтобы убить в ней саму возможность это дать. Он растоптал её душу, уничтожил личность, превратил в инструмент и трофей. Как он мог надеяться на что-то, кроме пустоты в её глазах в ответ?

Яд в его бокале был не местью. Это был логичный, почти милосердный финал. Убрать препятствие. Стереть прошлое. Начать с чистого листа, на котором не было бы имени «Кассиус Вантор».

Он выжил. И теперь стоял среди осколков своего былого величия, понимая простую, ужасающую истину: он сам был ядом в её жизни. И если он хочет чего-то иного – не войны, не порабощения, а хоть тени того, что нормальные люди называют близостью, – то должен стать другим. Но как? Он был монстром. Он не умел иначе.

Он глубоко, с усилием вдохнул. Воздух обжёг лёгкие, но прочистил мысли. Ярость не вернулась. Её место заняла тяжёлая, свинцовая решимость другого рода.

Он не позволит ей просто уйти. Но и не позволит себе стать её тюремщиком снова. Если он хочет когда-нибудь увидеть в её глазах не пустоту, а что-то живое – пусть даже осторожность, недоверие, а потом, может быть, со временем… – он должен начать с нуля. С её условий. С её свободы.

Он позвонил в колокольчик. Звук был тихим, но в нынешней тишине прозвучал как выстрел.

– Приготовьте мне доклад о всех активах в секторе «Серых Канцелярий», – произнёс он вошедшему слуге. Голос был лишён былой повелительной мощи, но в нём появилась новая, странная нота – смиренная твёрдость. – И найдите способ… обеспечить безопасность госпожи Реннер. Незаметно. Чтобы её новая жизнь была спокойной. Чтобы ничто и никто не мог ей угрожать.

Слуга замер на мгновение, удивлённый, но кивнул.

Кассиус повернулся к окну, к бескрайнему морю огней чужого города. Он смотрел туда, где, как он знал, она сейчас жила своей маленькой, серой, но своей жизнью.

– И пусть за ней наблюдают, – тихо добавил он, уже почти про себя. —Чтобы я знал, что она… жива и в безопасности.

Она хотела, чтобы его не было в её мире. Что ж. Он начнёт с того, что станет для неё невидимым щитом. Не тенью, которая преследует. А тенью, которая охраняет покой. Это будет его первым, ничтожным, единственно возможным искуплением. Первым камнем в долгом, почти невозможном пути назад – не к власти над ней, а к праву просто существовать где-то на краю её жизни, не причиняя боли.

Возможно, когда-нибудь, через годы, он найдёт способ сказать ей «прости» не словами, которые ничего не стоят, а тишиной, в которой не будет угрозы. А пока… пока он будет учиться быть тем, кого она могла бы не бояться. Хотя бы немного.

Глава 4: Неучтённый фактор

Тошнота пришла неожиданно, как предательство собственного тела. Не громкая, не насильственная, а подлая – тупым, вязким подкатом к горлу по утрам, едва она открывала глаза. Сначала Иветта списала это на стресс. На гнетущую тишину, которая оказалась хуже любой погони. На постоянное, изматывающее напряжение каждого нерва, готового в любой миг ощутить знакомую ледяную хватку за плечо. Тело могло реагировать на страх иначе, нежели бегством. Оно могло бунтовать изнутри.

Но тошнота не проходила. Она стала ритуалом. Подъём. Несколько шагов до крошечной умывальной ниши. Холодная вода на лицо и тихие, сухие позывы над раковиной, от которых слезились глаза и сводило желудок. Потом – слабость, оседающая в коленях, и горький привкус на языке, который не смывался ни водой, ни чаем.

Однажды утром, оторвавшись от холодной фарфоровой кромки, она встретила в потёртом зеркале своё отражение. Бледное, с тонкими синеватыми прожилками у висков. И вдруг, с леденящей ясностью, в её сознании щёлкнул механизм, отбрасывающий ужасающую тень догадки.

Нет.

Мысль была настолько чудовищной, настолько невозможной, что она физически отшатнулась от зеркала, ударившись спиной о дверной косяк. Нет. Не могло быть. Они были осторожны. Он всегда… Он контролировал всё. Почти всё.

Память, коварная и точная, выдала обрывок: полумрак спальни, его тяжёлое, сонное дыхание в её волосах, его рука, лежащая на её животе с непривычной, почти небрежной тяжестью. Один из тех последних вечеров, когда он уже верил в свой выигрыш, а она изображала усталую покорность. Были ли они осторожны тогда? Она не помнила. Её сознание в такие моменты было занято иным – расчётом, терпением, отсчётом секунд до возможности отстраниться.

Она стояла, прижавшись к стене, и чувствовала, как по её спине расползается холодный, липкий ужас. Тошнота снова подкатила к горлу, но теперь она была другого рода – от осознания.

Неделю она отрицала. Съедала сухари, пила мятный отвар, купленный у старухи-травницы на рынке, и яростно твердила себе, что это нервы. Просто нервы. Потом купила тест в аптеке в трёх районах от дома, стыдливо пряча коробочку в глубь сумки, как воровка. Современный, одноразовый индикатор с магической полоской, решающей судьбу.

Она сделала всё по инструкции, руки дрожали. Ждала, уставившись на белый пластик, лежащий на краю раковины, и молилась – не Богу, которого не знала, а просто в пустоту – чтобы это была ошибка. Чтобы всё оказалось кошмарным сном.

Две полоски. Чёткие, алые, как свежая кровь на снегу.

Катастрофа.

Это слово пронеслось в голове, отдаваясь оглушительным гулом. Не проблема. Не сложность. Катастрофа вселенского масштаба, рушащая все её хлипкие, с таким трудом выстроенные планы.

Ребёнок. В её утробе. Его ребёнок.

Цепь. Самая прочная из всех возможных. Биологическая, неразрывная. Даже если она сбежит на край света, эта связь будет тянуться за ней незримой пуповиной, привязывая к тому, от кого она бежала.

Уязвимость. Абсолютная и беззащитная. Младенец – это крик, запах, необходимость быть на виду у врачей, вписаться в систему регистрации. Никакое «Элис Реннер», удалённый архивариус, не выдержит такого внимания. Её новая личность была рассчитана на невидимку, на тень. Мать-одиночка – это уже история. История, которая привлекает взгляды, вызывает вопросы.

Оружие. Хуже того – идеальное оружие против неё самой. Если он узнает… Кассиус, для которого собственность была всем. Он не просто заберёт ребёнка. Он использует его как рычаг, как крюк, на который можно поймать и вытащить её из любого укрытия. Он сломает её через этого младенца, даже не прикасаясь к ней. Он заставит её подчиниться, просто пригрозив хрупкому тельцу. А в том, что Кассиус жив, она уже не сомневалась. Слишком тихо для безвременно почившего. Не понятно как, но он точно выжил!

Иветта опустилась на холодный кафель пола ванной, обхватив голову руками. Паника, дикая и слепая, рвалась наружу, но её сдерживала привычка – железная привычка к молчанию, выработанная за годы. Она сидела, стиснув зубы, и сквозь рёбра ей отвечала тихая, яростная дрожь.

Что делать?

Варианты проносились в голове, каждый хуже предыдущего. Избавиться? Мысль вызвала новый приступ тошноты, на этот раз чисто физиологический, отвращение к самой себе. Нет. Она не могла. Не из-за морали, а потому что… потому что это было бы очередным актом насилия над её телом, ещё одним позволением ему – пусть косвенно – диктовать, что в ней живёт, а что – нет.

Оставить? Родить и… И что? Она не умела заботиться о ком-то. Она сама едва помнила, как это – быть ребёнком. Её детство кончилось в восемь лет за порогом «Забытого Шёпота». Она не знала материнских песен, нежных прикосновений, тёплых сказок на ночь. Всё, что она умела, – это выживать. Выживать в одиночку. Как она сможет быть матерью? Она принесёт в этот мир ещё одно существо только для того, чтобы обречь его на жизнь в страхе, в бегах, в тени её собственного проклятого прошлого?

И самое страшное, самое невыносимое – глубокая, гниющая трещина в самой сердцевине этой проблемы.

Как принять это?

Как принять ребёнка, зачатого от человека, который превратил её жизнь в ад? Чья плоть стала для неё синонимом боли, унижения, потери самой себя? Каждая клетка этого будущего существа будет нести в себе половину его. Его гены. Его кровь. Его сумасшедшую, одержимую волю, записанную в ДНК.

Она положила ладонь на ещё плоский, ничего не говорящий живот. Там, под кожей, уже делились клетки, строилось что-то новое. Чужое. И в то же время – часть её. Самый глубокий, самый древний парадокс.

Ненависть к Кассиусу была знакомым топливом, тёплым и жгучим. Но что делать с этой новой, непонятной тканью бытия, которая была соткана и из её боли, и из его насилия? Как отделить одно от другого?

Слёз не было. Они сгорели в ней давно. Был только холодный, аналитический ужас, разбирающий катастрофу на составные части. Каждая часть была тупиком.

Она подняла голову и снова посмотрела на тест. Две полоски продолжали безмятежно алеть, как знамя чужой, оккупировавшей её территории победы. Её побег, её месть, её новая жизнь – всё это оказалось хрупким карточным домиком перед лицом простого биологического факта.

Она была в ловушке. Более прочной и беспощадной, чем золотая клетка пентхауса. Теперь тюрьмой стало её собственное тело. А надзирателем – тихий, неумолимый процесс жизни, который она не могла контролировать.

Иветта медленно поднялась с пола, её движения были механическими. Она сполоснула лицо, убрала тест, разорвав его на мелкие кусочки и спустив в унитаз. Вода унесла алые полоски в канализацию, но не унесла знания.

Что делать? Она не знала. Она знала только одно: мир снова перевернулся. И на этот раз враг был внутри. И выбор, который ей предстояло сделать, был страшнее любого, что она делала до сих пор. Это был выбор не между жизнью и смертью, а между двумя разными видами ада. И оба вели прямиком к нему.

Глава 5: Тень у двери

Беременность принесла ярость. Чистую, концентрированную, как кислота. Ярость против собственного тела, ставшего вражеской территорией. Ярость против несправедливости мироздания, связавшего её навек с источником её кошмаров. И больше всего – ярость против того мира, который позволил всему этому случиться. Мира, состоящего из лиц.

Она думала, что хочет тишины и забвения. Но оказалось, что тишина – это сосуд, идеально наполняемый внутренним криком. А забвение – роскошь, которую не может позволить себе тело, напоминающее о прошлом каждым утренним спазмом.

Иветта сидела перед экраном общедоступного терминала в пыльной библиотеке седьмого сектора. Внутри неё бушевала буря, но снаружи она была спокойна, как поверхность глубокого, отравленного колодца. Она нашла способ перенаправить ярость. Не на Кассиуса – это было пока вне её досягаемости, да и… мысли об этом вызывали новый виток тошноты, теперь уже смешанной с чем-то вроде первобытного страха за то, что росло внутри. Она направила её туда, где было безопасно. Туда, где её жертвы были меньше, слабее, и где она могла применить выученные уроки без риска встретиться с учителем лицом к лицу.

Она стала призраком, мстящим за всех. За себя восьмилетнюю. За Миру, за Лору, за десятки безымянных девушек из «Забытого Шёпота». Её месть не требовала крови. Она требовала уничтожения. Того самого, которого так боялся Кассиус – превращения в ничто.

Её первой мишенью стал надсмотрщик Келлан. Его грубое, обветренное лицо она помнила отлично: он любил рассказывать, как «ломает строптивых» на фабрике, а в «Шёпоте» отрабатывал техники. Его слабостью был недавно купленный домик – символ его мнимого возвышения. Иветта, листая украденные когда-то из кабинета Кассиуса отчёты, нашла его кредитора – мелкую лавочку, зависевшую от благосклонности людей Бартоломью. Создав два анонимных аккаунта, она за сутки разрушила его жизнь. Сначала – донос о «связях с профсоюзными агитаторами» (чистая ложь, но столь любимая параноидальным окружением Бартоломью). Кредит заморожен. Затем – анонимный сигнал в инспекцию по технике безопасности о нарушениях на его участке. Несуществующие нарушения обнаружились с поразительной скоростью, штрафы превысили его годовой доход. Через три недели Келлан, оглушённый крушением своей картонной империи, продавал дом за бесценок, а его прежние подчинённые, узнав о его падении, издевались над ним в таверне, бросая в него объедки. Иветта, наблюдая за этим, не почувствовала торжества. Лишь холодное удовлетворение рабочего, правильно решившего уравнение.

Вторая мишень – чиновник Фрэнкс, чьи жирные пальцы в перстнях оставляли на коже девчонок синяки-отпечатки. Его власть была бумажной, а значит – хрупкой. Используя схему офшорной компании, мельком увиденную в документах Кассиуса, она создала фиктивного «иностранного инвестора». Через цепочку подставных лиц ему предложили крупную, кричаще очевидную взятку за ускорение проекта. Жадный Фрэнкс клюнул. А через час все доказательства, вместе с «разоблачительным письмом» от якобы конкурента, легли на стол его начальству и в скромный отдел внутренней безопасности Совета. Карьера, репутация, безопасность – всё испарилось в один день. Его вышвырнули со службы без пенсии, а вчерашние «партнёры», боявшиеся оказаться следующими, поспешили от него откреститься, навесив все собственные грехи.

Иветта возвращалась в свою серую квартиру, и её не тошнило. В эти часы ярость находила выход и утихала, давая передышку. Она стояла под слабой струйкой душа, вода стекала по её телу, ещё плоскому, ничем не выдающему тайну, животу, и она думала о странном парадоксе.

Она уничтожала этих людей не только из мести. Она расчищала территорию. Как зверь, готовящий логово для потомства, она инстинктивно уничтожала шакалов, которые могли когда-нибудь, почуяв слабину, напасть на её детёныша. Её месть обретала новый, чудовищный смысл: она защищала будущее существо от мира, который создал Кассиус и в котором правили Келланы и Фрэнксы. Она ломала их не только за прошлые слёзы, но и за возможные будущие угрозы.

Однажды, после того как «испарился» с деньгами и репутацией третий её «клиент» – поставщик, славившийся любовью к сломанным рёбрам, – она положила руки на живот. Внутри ещё не было шевеления, только тихий, неумолимый химический процесс. «Видишь? – мысленно произнесла она туда, в темноту. – Вот какой мир. И я научу тебя с ним справляться. Лучше, чем научили меня».

Это было не материнской нежностью. Это была передача кода выживания. Суровой, беспощадной, как карстанийская сталь. Она, сама того не понимая, уже начинала заботиться. Единственным способом, который знала, – устраняя угрозы на дальних подступах.

Она стала тенью у дверей тех, кто считал себя безнаказанным. Её месть была тихой, эффективной и тотальной. И с каждым разрушенным существованием она не только мстила за прошлое, но и бессознательно строила барьер вокруг своего будущего. Барьер из разорения и страха, который, как она надеялась, сможет защитить тот крошечный огонёк новой жизни, которому суждено было разгореться в самом сердце тьмы.

Глава 6: Искупление кровью

Приступы были разными. Иногда это была просто дрожь – мелкая, унизительная, как у побитой собаки. Иногда – волна паники, сжимающая горло и заставляющая сердце биться в сумасшедшем ритме, хотя вокруг не было никакой угрозы. Но худшими были те моменты, когда физическая слабость соединялась с ясностью ума, и он с леденящей отчётливостью видел всю глубину своего падения.

Именно в один из таких моментов, когда стерильная тишина пентхауса начала давить на виски, а стены казались готовыми сомкнуться, он вышел. Без охраны. Без плана. Просто шёл, куда несли ноги, закутавшись в тёмный, ничем не примечательный плащ, скрывавший его худобу. Тело вело его по знакомым, проклятым маршрутам – вниз, на уровни, где воздух густел от гари, пота и безысходности. Оно привело его к «Забытому Шёпоту».

Здание стояло с заколоченными досками окнами. Официальная печать на ржавой двери кричала о «санитарном закрытии». Это была её работа. Аккуратная, бюрократическая, смертоносная. Он видел в этом только расчёт, холодную эффективность мстителя, стирающего прошлое. Но сейчас, глядя на эту мёртвую дверь, он почувствовал не ярость, а странную, щемящую пустоту. Здесь началось всё. Его одержимость. Её ад. Теперь это был просто гниющий кусок дерева и камня.

Он собирался уже развернуться, когда услышал шорох. Тихий, испуганный, из тёмного переулка рядом. Инстинкт, не убитый даже ядом, сработал мгновенно. Он шагнул в темноту, и его рука в перчатке схватила худенькое запястье того, кто пытался шмыгнуть в глубину.

На него смотрело перекошенное ужасом лицо. Девичье. Знакомое. Мира. Та самая новенькая, что ревела на кухне, когда Иветта подала ей тряпку. Теперь её глаза были ещё больше, в них застыл животный страх перед мужской фигурой в темноте. Она была одета чисто, но бедно, в простенькое платье, в руках – свёрток с тряпьём.

– Отпустите… я ничего… – её голос сорвался на писк.

Кассиус не отпускал. Его взгляд, тяжёлый и больной, впивался в неё. Кассиус подумал, что это прекрасная возможность напомнить о себе ей.

– Ты. Ты знаешь, где она.

Это было не вопрос. Это была констатация. Он видел, как по её лицу пробежала судорога узнавания. Она поняла, кто перед ней. Страх достиг такого накала, что, казалось, она вот-вот потеряет сознание.

– Я не знаю! Клянусь! Она… она нас выкупила. Из приюта. Устроила. Меня – в швеи. Лору – в прачки в хорошую прачечную на Пятой вертикали. Она платила за лечение Стелле, у той от «кротов» чахотка открылась… – слова вырывались из неё пулемётной очередью, сливаясь в одно: она помогала, она спасла, она платила.

Кассиус замер. Его пальцы ослабли хватку.

– Что?

– Деньги! – Мира, решив, что он не понял, залепетала ещё быстрее. – Она дала денег, чтоб мы лечились, чтоб работу нашли. Чтоб не… не обратно. Сказала, чтобы молчали. Всем. Я молчу! Я ничего не знаю!

Он отпустил её запястье. Мира отпрыгнула, как ошпаренная, прижавшись спиной к стене, готовая в любой миг броситься бежать.

В голове у Кассиуса что-то сломалось. Не грохотом, а тихим, чистым звуком, как лёд на глади глубокого озера. Он всегда видел в Иветте отражение самого себя: холодный, расчётливый интеллект, направленный на разрушение. Её месть «Забытому Шёпоту» была для него логичным стиранием точки позора. Но это… Платить за лечение шлюх? Устраивать их на работу? Рискуя собой, своей новой жизнью?

Это был не расчёт. Это было… сострадание. Слово, чуждое его вселенной. Действие, не имевшее стратегической выгоды. Чистый, немой акт искупления, направленный не на него, а на тех, кто страдал рядом с ней.

Его представление о ней, выстроенное за месяцы одержимости, дало глубокую, неминуемую трещину. Он думал, что создал себе равного – монстра из собственного подобия. А она… она оказалась сложнее. В ней жило не только ненависть, способная на отравление, но и эта тихая, упрямая жалость, которая, рискуя всем, тянулась к тем, кто был слабее.

Это ранило его иначе, глубже. Физическая слабость была унизительна. Это осознание было мучительным. Она была лучше него. В самой сути. Даже сломленная, даже выжженная, она находила в себе силы не только разрушать, но и… спасать. Пусть по крупицам. Пусть тайно.

Он смотрел на перепуганную Миру, которая, кажется, уже не дышала, ожидая удара или выстрела. В его кармане лежала пачка банкнот – он всегда носил с собой наличные, привычка власти. Он вытащил её. Не глядя, не считая. Просто протянул девушке.

Мира уставилась на деньги, потом на его лицо, не в силах понять.

– Возьми, – его голос прозвучал хрипло, чуждо даже для его собственных ушей. – И забудь, что видела меня.

Он не ждал благодарности. Он развернулся и пошёл прочь, оставив её стоять в переулке с пачкой денег в оцепеневших пальцах. Он шёл по грязным улицам, не видя ничего, и приступ слабости накатил с новой силой. Он прислонился к мокрой, холодной стене, давясь кашлем, и впервые за долгие годы слёзы – не от боли, а от чего-то горше и безысходного – подступили к глазам, но так и не пролились.

Он оставил деньги не Мире. Он оставил их ей. Иветте. Её тихому, тайному милосердию, которого он никогда не понимал и в котором теперь, изнемогая от собственной духовной нищеты, отчаянно нуждался. Это был не подарок. Это было падение на колени перед тем, чего в нём самом не было и никогда не будет. Первое, неумелое, окровавленное попыткой искупления, которого он не заслуживал и которое она никогда не примет.

Глава 7: Двойной удар

Месть требовала ресурсов. Даже самая призрачная. Каждый кусок хлеба, каждая оплаченная квартальная плата, каждая взятка, чтобы её фальшивые документы не вызвали лишних вопросов – всё это стоило денег. Украденные драгоценности таяли. А ярость – нет. Она требовала выхода, но теперь её направлял не только гнев, но и холодный, материнский инстинкт защиты. Нужно было не просто разрушать. Нужно было строить барьер. А для этого требовался капитал.

Иветта сидела на своём скрипучем стуле перед слабым экраном портативного терминала, купленного с рук. Внутри всё сжималось от привычного утреннего спазма, но разум был ясен и холоден, как лезвие. Она перебирала не драгоценности, а информацию. Архивы памяти, набитые украденными знаниями. Схемы. Слабые места.

Её взгляд упал на имя: Бартоломью. Грузный, жадный, глупый. Союзник Кассиуса, пока это было выгодно. Инвестор Мора, пока тот был полезен. Его империя держалась на двух столбах: грубых доходах от Гильдии Шахтёров и на тонкой, шаткой паутине кредитов и векселей, которые он раздавал направо и налево, чтобы поддерживать видимость финансовой мощи. Кассиус как-то обронил, презрительно усмехнувшись: «Бартоломью считает себя финансистом, а он просто ростовщик с дурным глазомером. Однажды его векселя станут бумагой для розжига».

Это «однажды» Иветта решила приблизить. Не из мести к Бартоломью лично – он был лишь фоном в её аду. Но его падение ослабило бы структуры, с которыми был связан Кассиус. И, что важнее, могло принести средства. Если сыграть правильно.

Через цепочку анонимных посредников, используя схему офшорного счёта, мимоходом подсмотренную в документах Лайма, она начала скупать векселя Бартоломью. Не самые крупные. Те, что держали мелкие поставщики, цеховые старосты, владельцы таверн у шахт. Она покупала их с большим дисконтом, предлагая живые деньги здесь и сейчас тем, кто уже сомневался в платёжеспособности Бартоломью. Её агенты (один – бывший клерк, уволенный за пьянство, другой – вдова шахтёра, отчаянно нуждавшаяся в деньгах для детей) действовали в разных районах, не связываясь друг с другом. Скорость была умеренной, чтобы не вызвать паники, но неотвратимой, как капающая вода.

Она собирала не бумаги. Она собирала лезвия. В нужный момент, предъявив все векселя к оплате одновременно, можно было вызвать катастрофический отток наличности, на который жадный и неповоротливый Бартоломью ответил бы только паникой и новыми, ещё более невыгодными займами. Его кредитный пузырь лопнул бы. А она, если всё рассчитает верно, могла бы перепродать эти обязательства его конкурентам (тем же людям Мора, например) или просто получить хоть что-то в ходе судебного разорения. Рискованный план. Но план.

Именно в этот момент, когда она мысленно просчитывала вероятности, дверь её квартиры – не та, что ведёт в общий коридор, а чёрный, служебный вход со стороны мусоропровода, который она тщательно проверяла, – тихо, но отчётливо скрипнула.

Иветта замерла. Сердце не заколотилось – оно, казалось, остановилось, уступив место леденящей тишине. Она не запирала его на цепь изнутри только потому, что это вызвало бы вопросы у управдома. Это была ошибка.

В проёме стояли двое мужчин. Не грубые головорезы с лицами, как у Ларса и Генриха. Эти были иного склада. Одетые в немаркую, качественную одежду среднего чиновника или успешного лавочника. Лица – спокойные, внимательные, без агрессии, но и без капли тепла. Они смотрели на неё так, как смотрят на интересный, но потенциально опасный экземпляр.

– Госпожа Реннер, – произнёс тот, что был ближе, старший. Его голос был ровным, вежливым. – Простите за беспокойство. Нам бы не хотелось шуметь.

Иветта не шелохнулась. Руки остались на коленях. Она знала – бежать некуда. Кричать бесполезно. Её новая личность здесь, в этой серой коробке, не оставляла места для героических спасений.

– Вы ошиблись дверью, – сказала она, и её собственный голос прозвучал удивительно спокойно.

– Не думаем, – парировал мужчина. Он сделал шаг вперёд, осматривая комнату беглым, профессиональным взглядом. – Элис Реннер, дочь покойного инженера, архивариус. Очень… скромно для женщины с вашим прошлым, госпожа Вантор.

Удар был точным. Они знали.

– Что вам нужно? – спросила она, отрезая путь к словесным играм.

– Господин Мор просил передать свое… восхищение, – в голосе говорящего прозвучала лёгкая, ядовитая усмешка. – Ваши недавние начинания против общих знакомых не остались незамеченными. Закрытие борделя. Неприятности у некоторых господ из среднего звена. Очень изящно. Для дамы на самостоятельном положении.

Они следили за ней. Не Кассиус. Мор. Даррен Мор, который ненавидел Кассиуса лютой, но до поры скрываемой ненавистью. Который, конечно, имел своих шпионов везде, включая отделы надзора и, вероятно, кредитные конторы. Он вычислил её. Не как беглянку, а как актив.

– Господин Мор считает, что вам может быть… некомфортно в вашем нынешнем положении, – продолжал эмиссар. – Он предлагает диалог. Вы обладаете уникальной информацией. А он – ресурсами, чтобы обеспечить вашу безопасность. Настоящую безопасность. Вдали от Карстании, если пожелаете.

Он не требовал, не угрожал. Он предлагал сделку. Это было в тысячу раз опаснее. Мор видел в ней не просто жену врага. Он видел инструмент. И загадку: почему Кассиус, всесильный, мстительный Кассиус, позволил ей уйти и жить здесь, втихую мстя его союзникам? Эта загадка делала её в глазах Мора вдвое ценнее.

Иветта медленно поднялась. Её живот ещё не выдавал тайны, но она чувствовала его, как панцирь и как мишень одновременно.

– Передайте господину Мору, – сказала она, глядя ему прямо в глаза, – что я не веду диалогов. И моя безопасность – моя забота.

Мужчина кивнул, как будто ожидал такого ответа.

– Как знаете. Но учтите: господин Мор не привык, чтобы его предложения игнорировали. И он не единственный, кто может вас найти. В вашем положении осмотрительность была бы мудрее.

Угроза висела в воздухе. Мы нашли вас. Другие тоже могут. И с ними мы не сможем договориться.

Они ушли так же тихо, как и появились, оставив дверь приоткрытой. Иветта стояла посреди комнаты, и впервые за долгое время её охватила не ярость, а настоящий, всесокрушающий страх. Не за себя. За крошечное, беззащитное будущее внутри неё.

Мор вышел на неё. И его интерес был не спасением, а предложением стать оружием в его войне с Кассиусом. Войне, где она была бы разменной монетой. И самое ужасное – он был прав в своей загадке. Почему Кассиус молчит? Почему не вернул её, не раздавил, не стёр в порошок? Его бездействие было теперь не просто тишиной, а миной под её ногами. Оно делало её подозрительной в глазах таких, как Мор. Оно делало её уязвимой.

Она подошла к окну, отодвинула занавеску. Серый, безликий двор. Где-то там, в этой серости, теперь бродили не только её тени, но и чужие. Двойной удар: её собственный, медленный финансовый подкоп под Бартоломью, и этот – внезапный, прямой удар от Мора, который мог разрушить всё в одно мгновение.

Она положила руку на живот. Теперь это был не просто символ прошлого кошмара. Это была заложница в игре, ставки в которой росли с каждым днём. Нужно было действовать быстрее. Гораздо быстрее. И думать не только о мести, но и о настоящем, физическом спасении. Но куда бежать от человека, который нашёл её в её самой совершенной маскировке?

Глава 8: Больная плоть

Врачи разводили руками. Их было четверо: личный терапевт, невролог, приглашённый специалист по токсикологии из столичного института и даже молчаливый психоаналитик с седыми висками и глазами, похожими на два тёмных, непроницаемых колодца. Они провели анализы, сканирования, тесты на проводимость нервных импульсов. Они сравнивали пробы крови до отравления и после.

Заключение было единогласным и беспощадным, как приговор.

– Физически вы почти здоровы, господин Вантор, – произнёс старший из них, избегая прямого взгляда. – Остаточные следы токсина ничтожны и не могут вызвать наблюдаемую симптоматику. Органы функционируют в норме. Мышечный тонус восстановлен.

Кассиус сидел в кресле, не в своём кабинете, а в белой, пахнущей антисептиком комнате, оборудованной под медпункт на нижнем этаже башни. Он ждал продолжения. Он знал, что будет продолжение.

– Проблема, – осторожно продолжил врач, – имеет психосоматическую природу. Посттравматическое стрессовое расстройство, осложнённое тяжёлой интоксикацией. Панические атаки, тремор, диссоциативные эпизоды… Это защитная реакция психики. Лечения… как такового, не существует. Нужна работа с причиной. Со стрессом. С… травмирующим событием.

Они не сказали «с вашей женой, которая пыталась вас отравить». Но это висело в стерильном воздухе между ними.

– То есть, – голос Кассиуса прозвучал ровно, но внутри него всё сжалось в ледяной ком, – со мной всё в порядке. Это всё у меня в голове.

– В некотором смысле, да. Мозг выдаёт физиологические реакции на психологическую травму. С этим нужно справляться. Седативы лишь купируют симптомы. Нужны… изменения. Покой. Пересмотр образа жизни. Возможно, смена обстановки.

Кассиус медленно поднялся. Его движения были плавными, контролируемыми. Он поблагодарил их кивком – холодным, отстранённым. Они почтительно ретировались, оставив его одного среди блестящего хромированного оборудования и белых стен.

Когда дверь закрылась, он подошёл к большому зеркалу над раковиной. В нём отражался Кассиус Вантор. Костюм сидел безупречно. Волосы уложены. Лицо – маска самообладания. Идеальная картинка власти.

Он смотрел на своё отражение и чувствовал, как изнутри, из самых глубин, начинает подниматься знакомый, чёрный вал. Не ярость. Не боль. Паника. Беспричинная, животная, сжимающая горло, заставляющая сердце бешено колотиться о рёбра, как птицу в клетке. Он видел своё спокойное лицо в зеркале, а внутри всё кричало и разваливалось. Руки начали дрожать. Он схватился за край раковины, костяшки пальцев побелели. Воздух стал густым, как сироп, его не хватало. Звук собственного сердца заглушал всё.

Это всё у меня в голове.

С этим нужно справляться самостоятельно.

Слова врачей крутились в мозгу, смешиваясь с нарастающей волной ужаса. Он был сломан. Не телом. Душой. Той самой частью, которой он всегда пренебрегал, считая слабостью. Оказалось, именно она управляла всем. Именно она, растоптанная её уходом, её ядом, её холодным безразличием, теперь мстила ему изнутри, превращая его в дрожащее, паникующее животное в самый неподходящий момент.

Волна отступила так же внезапно, как и накатила. Оставив после себя леденящую слабость, пот на спине и глухое, всепоглощающее унижение. Он стоял, опираясь о раковину, и смотрел на своё бледное, всё же выдавшее напряжение лицо в зеркале.

Ему нужна была Иветта.

Мысль пронзила его, ясная и неопровержимая, как диагноз. Не как враг. Не как трофей. Не как объект одержимости. Как антидот. Как единственное существо, которое понимало эту тьму, потому что сама была рождена из неё. Которая видела его не арбитром, не титаном, а тем, кем он был на самом деле – монстром. И которая, даже ненавидя, даже пытаясь убить, каким-то непостижимым образом… признавала его существование. Её ненависть была хоть каким-то чувством. А эта пустота, которую она оставила после себя, эта тишина, в которой бушевали только его собственные демоны, была невыносима.

Одержимость, которую он считал своей силой, обернулась клеткой. Он не мог думать ни о чём другом. Каждая попытка заняться делами, прочитать отчёт, отдать приказ наталкивалась на внутреннюю стену: а что она? Где она? Что она делает? Что думает? Его агенты приносили отчёты – сухие, лаконичные. Он читал их, и каждая строчка – о её скромной жизни, о её тихой мести, о её странной, непонятной заботе о других – ранила его сильнее любого яда. Она жила. Без него. И в этом была её главная победа.

Он вернулся в пентхаус. Бесконечное, пустое пространство теперь давило на него. Здесь всё напоминало о ней. О её молчаливом присутствии у его ног. О её взглядах, полных скрытой бури. О её теле, которое он изучал, как карту, и так и не смог понять.

Он подошёл к бару и налил виски. Не в бокал, а в тяжёлый хрустальный стакан, почти до краёв. Выпил залпом. Огненная струя обожгла горло, но не смогла прогнать холод внутри. Он налил ещё.

Он пил в одиночестве, глядя на огромный, чёрный экран на стене. Потом набрал комбинацию на пульте. На экране ожили кадры. Старые записи с камер наблюдения пентхауса. Не те, где он мучил её. Те, что были позже. Когда она уже была Госпожой Вантор.

Вот она идёт по залу в своём платье цвета морской бездны, несёт ему чай. Её лицо спокойно, почти отрешенно. Вот она сидит на диване, читая книгу, профиль освещён боковым светом. Вот она смотрит в окно на город, её руки сложены на коленях, в позе – бесконечная, недосягаемая усталость.

Он пил и смотрел. На её лицо. На её руки. На каждый микродвижение. Он искал в этих записях хоть намёк, хоть искру чего-то, что не было ненавистью или пустотой. Надежды? Нет. Но может быть… понимания? Привычки? Смирения? Что угодно, что могло бы стать мостом. Крючком, за который можно было бы зацепиться.

Но на записях была только идеальная маска. Та самая, за которой она спряталась, чтобы уйти. И он, смотря на неё сейчас, понимал, что даже в моменты, когда он был уверен в своей победе, она уже ускользала. Она уже строила свой побег прямо у него на глазах.

Стакан опустел. Голова гудела, но паника, приглушённая алкоголем, продолжала тлеть где-то на дне, готовая вспыхнуть в любой момент. Он был окончательно сломлен. Не как противник. Как человек. Ему нужна была она, чтобы собрать осколки себя воедино. А как её вернуть – он не знал. Сила не работала. Угрозы были бессмысленны. Подкуп? У неё была своя, странная, неприступная система ценностей, в которой не было места ни его богатству, ни его власти.

Он остался один в темноте огромного зала, с пустым стаканом в руке и с бесконечно повторяющимся на экране призраком той, кто стал его победителем, его палачом и единственной причиной его существования. И его болезнью. И его мучительной, невыносимой надеждой.

Глава 9: Предложение врага

Эмиссар пришёл не ночью и не тайно. Он явился днём, постучав в единственную дверь её квартиры – чётко, вежливо, неотступно. Иветта, стоя у дверного глазка, увидела того же человека, что был в её комнате неделю назад. На сей раз он был один, в безупречно скромном костюме среднего чиновника, с кожаным портфелем в руке. Маскарад закончился. Теперь это был официальный визит.

Она открыла. Молча, отступив, чтобы впустить его. Бежать было поздно, да и некуда. Его люди, без сомнения, контролировали все выходы из этого серого муравейника.

– Госпожа Реннер, – он кивнул, закрывая за собой дверь. Его взгляд, быстрый и оценивающий, скользнул по комнате, по её лицу, задержался на едва заметной бледности и тонких синеватых прожилках у висков. – Благодарю, что уделили время.

– У меня не было выбора, – сухо констатировала Иветта, оставаясь стоять у стола. Она не предлагала сесть.

– Выбор есть всегда, – парировал эмиссар, ставя портфель на стол. Он не открывал его. – Господин Мор ценит вашу… самостоятельность. Ваши недавние операции были тонкой работой. Очень тонкой. Он считает, что такие таланты не должны пропадать в архивах.

– Переходите к сути.

Уголок его губ дрогнул в подобии улыбке.

– Суть проста. У нас общий враг. Кассиус Вантор. Вы ненавидите его по личным причинам. Мы – по деловым и политическим. Наши цели совпадают.

– Моя цель – чтобы меня оставили в покое, – сказала Иветта, и каждое слово было выточено изо льда.

– И вас оставят. Навсегда. С новым именем, документами, капиталом в нейтральном банке на другом континенте. В месте, где его длинные руки вас не достанут. Господин Мор гарантирует это. В обмен на информацию. Структура его личной безопасности. Схемы офшоров. Коды доступа. Имена людей, о которых не знает даже Совет. Всё, что вы видели, слышали, пока были его… женой.

Иветта слушала, не двигаясь. Внутри всё сжималось, но не от страха. От холодной, кипящей ярости. Они видели в ней ключ. Инструмент. Расходный материал в своей великой игре. Они предлагали ей сделку, как когда-то Кассиус покупал её у Грика – просто цена была выше.

– Вы ошибаетесь, – произнесла она тихо. – У меня нет к этому информации.

– Не скромничайте. Господин Вантор не был бы так… заинтересован в вас, если бы вы были просто красивой картинкой. Он делился с вами мыслями. Вы присутствовали на встречах. Вы учились у него. Мы знаем.

Они знали слишком много. Значит, у них были свои люди в пентхаусе, или в его окружении. Или они следили за ней достаточно долго, чтобы собрать пазл.

– Даже если бы и было, – сказала Иветта, глядя ему прямо в глаза, – я не стала бы этим делиться. С вами или с кем-либо ещё.

Эмиссар наклонил голову, изучая её.

– Это неразумно. Вы одна. Вы уязвимы. А господин Мор – ваш единственный шанс на настоящую свободу. И на защиту, – его взгляд намеренно скользнул вниз, к её животу, ещё плоскому, но, видимо, уже несущему для проницательного глаза какие-то изменения в осанке, в энергетике. – В вашем… положении.

Угроза прозвучала тихо, но абсолютно чётко. Они знали или догадывались. И использовали это.

Иветта почувствовала, как по спине пробежала волна леденящего огня. Не страха. Ярости. Чистой, беспощадной. Они касались не только её. Они касались того, что было внутри. Ещё не родившегося, беззащитного. И это превращало холодный расчёт в нечто первобытное и опасное.

– Вот мой ответ, – её голос не дрогнул, но в нём зазвучала сталь, отточенная в иных, более страшных комнатах. – Я уничтожу его сама. Если захочу. Когда захочу. И каким способом выберу сама. Мне не нужен ваш союз. Мне не нужна ваша защита. Мне нужно, чтобы вы ушли и забыли этот адрес.

Эмиссар замер. Вежливая маска сползла с его лица, обнажив холодное недоумение и растущее раздражение. Он, видимо, ожидал страха, торга, может быть, жадности. Но не этой тихой, абсолютной, смертоносной уверенности.

– Вы не понимаете, с кем имеете дело, – сказал он, и в его голосе впервые прозвучала неподдельная жесткость. – Это не предложение, которое можно отклонить. Это выбор. Простой и окончательный.

Он сделал паузу, чтобы слова легли точно, как нож в почку.

– Ты либо с нами, либо под колёсами. И под колёсами окажется не только твоя нынешняя жалкая пародия на жизнь. Всё, что ты пытаешься защитить, будет раздавлено первым. Господин Мор не терпит непредсказуемых переменных. А ты, дорогая, стала самой непредсказуемой из всех.

Он взял портфель, но не ушёл. Ждал. Давая ей последний шанс одуматься.

Иветта стояла, ощущая, как каждый мускул её тела напряжён до предела. Перед ней был не просто посланник. Это был ультиматум самой её новообретённой, хрупкой воле. Согласиться – стать орудием в чужих руках, выдать все тайны Кассиуса (те самые, что были её личным арсеналом) и навсегда обязаться Мору. Отказать – объявить войну ещё одному могущественному хищнику, который, в отличие от Кассиуса, не был связан с ней никакими больными чувствами. Для Мора она была просто помехой или инструментом.

И в этот момент, в тишине, натянутой, как струна, её осенило. Кассиус молчал. Он знал, где она, но не приходил. Не забирал силой. Его бездействие было щитом – хрупким, ненадёжным, но щитом. Пока она была его личной навязчивой идеей, его больной тайной, другие боялись трогать её, опасаясь его непредсказуемой реакции. Но если Мор решил, что Кассиус её бросил или проигнорирует… щит треснул.

Она посмотрела на эмиссара. В её глазах не было ни страха, ни сомнения. Только холодное, бездонное презрение.

– Передайте господину Мору, – сказала она отчетливо, – что колёса имеют свойство ломаться. А тех, кто угрожает тому, что мне дорого, я стираю в порошок. Начинайте. Сделайте первый ход.

Эмиссар побледнел. Он, кажется, ожидал чего угодно, но не такого открытого, безрассудного вызова. Он кивнул, коротко, резко, и вышел, не сказав больше ни слова.

Дверь закрылась. Иветта осталась одна, но тишина теперь была иной. Она была наполнена гулом приближающейся бури. Она только что объявила войну второй по могуществу силе в городе. И сделала это, будучи беременной, одинокой и практически беззащитной.

Она медленно подошла к окну, не отодвигая занавеску. Теперь ей нужно было думать не о точечной мести мелким сошкам. Теперь ей нужно было выживать в открытом противостоянии. И её единственным, парадоксальным, чудовищным преимуществом было то, что её главный враг – Кассиус – по какой-то неведомой причине, пока ещё не желал её смерти. Но хватит ли этого против методичной, безэмоциональной машины Даррена Мора?

Она положила руку на живот. «Видишь? – снова подумала она, обращаясь к тишине внутри. – Вот он, мир. Сначала он покупает, потом предлагает сделку, а если отказываешься – давит. Запомни это». Это был не урок любви. Это была первая лекция по выживанию. И экзамен по ней предстояло сдать ей самой. И очень скоро.

Глава 10: Решение в тумане

Осознание пришло не как озарение, а как медленное, неотвратимое погружение в ледяную воду. Иветта стояла у своего окна, раздвинув шершавую ткань занавески на сантиметр, и наблюдала за серым двором. Двое мужчин в одинаковых темных плащах, слишком аккуратных для этого района, не спеша обходили периметр. Третий читал газету на лавочке у выхода, уже третий час. Это были не агенты Кассиуса – те растворялись в пейзаже, становились частью фона. Это были люди Мора. Они не скрывались. Они демонстрировали присутствие.

Она была в ловушке. Одинокая, беременная женщина с двумя величайшими врагами Карстании по разные стороны баррикады. Мор считал её либо орудием, либо помехой. Кассиус… что считал Кассиус, она до сих пор не понимала, и эта неизвестность грызла её изнутри сильнее любой определенной угрозы.

Её план – тихое уничтожение, стирание следов, медленное строительство новой жизни – лежал в руинах. Беременность сломала график. Мор снёс стены. Она осталась на открытом поле, без укрытия, с живым, растущим внутри грузом, который делал её медлительной, уязвимой, предсказуемой.

Вариант с Мором она отмела сразу, почти не раздумывая. Даррен Мор был как шахтный газ – невидим, смертосен и непредсказуем. С ним нельзя было договориться, можно было лишь на время стать его инструментом, пока он не решит, что лезвие затупилось. Он бы использовал её, выжал все сведения, а потом избавился бы от неё и от… ребёнка. Как от ненужных свидетелей. Доверие здесь было невозможным. Это был путь в петлю.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.