Федор Михайлович Достоевский
Письма к жене: Невидимая сторона гения

Знак информационной продукции (Федеральный закон № 436–ФЗ от 29.12.2010 г.)

Текст печатается по изданию:

Письма Ф. М. Достоевского к жене. – Москва; Ленинград:

Государственное издательство, 1926.

Иллюстрации в начале книги:

А. Г. Достоевская (Сниткина). Фотография А. Лушева. 1860-е гг.

Ф. М. Достоевский. Фотография А. Баумана. 1862 г.

Главный редактор: Сергей Турко

Руководитель проекта: Ольга Равданис

Арт-директор: Юрий Буга

Дизайн обложки: Алина Лоскутова

Корректоры: Елена Кондалова, Евгений Яблоков

Верстка: Кирилл Свищёв

© ООО «Альпина Паблишер», 2026

* * *

Все права защищены. Данная электронная книга предназначена исключительно для частного использования в личных (некоммерческих) целях. Электронная книга, ее части, фрагменты и элементы, включая текст, изображения и иное, не подлежат копированию и любому другому использованию без разрешения правообладателя. В частности, запрещено такое использование, в результате которого электронная книга, ее часть, фрагмент или элемент станут доступными ограниченному или неопределенному кругу лиц, в том числе посредством сети интернет, независимо от того, будет предоставляться доступ за плату или безвозмездно.

Копирование, воспроизведение и иное использование электронной книги, ее частей, фрагментов и элементов, выходящее за пределы частного использования в личных (некоммерческих) целях, без согласия правообладателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

Предисловие

1

В личном архиве Ф. М. Достоевского, поступившем в Центрархив в ноябре 1921 года, кроме тетрадей с материалами к его романам, обнаружены одиннадцать пакетов с автографами писем Федора Михайловича к Анне Григорьевне за время с 1866 года по 1880 год. Письма обвеяны «семейным настроением» и порой глубоко интимны. Писанные в момент событий, под наплывом неостывших чувств и переживаний, они хранят следы волнений души писателя. В них нет того изящества и мастерства, каким можно восторгаться при чтении писем Тургенева. Достоевский, разрушавший обычные канонические формы романа, был своеобычен и в письмах… Длинноты, мелочи, своеобразный пафос, мешающий порой сжатому изложению, спокойному, уравновешенному тону обсуждения, и полное пренебрежение к стилю – вот характерные черты эпистолярного творчества Достоевского. Насыщенные динамикой духа, письма длительны, тяжеловаты, но потрясающе искренни и красноречивы. Изумительна откровенность Ф. М., удивляет и страстная стремительность его высказываний, желание ввести собеседника во все мелочи далекой для него жизни, но глубоко захватившей в тот момент Достоевского, как зрителя и участника. Письма его к Анне Григорьевне в 80-е гг., после более чем десятилетней совместной жизни, не отличаются по тону и манере откровенно говорить о том, что есть на душе, от писем 60-х гг. – писем его к Анне Григорьевне, только что нареченной невесте. Правда, уж к этому времени Достоевский, как он обмолвился в письме, пережил второй фазис отношений к ней. Что же разуметь под этими фазами? Какие моменты можно приурочить к ним?

Без сомнения, первый момент – первая встреча, момент знакомства Федора Михайловича Достоевского с Анной Григорьевной Сниткиной. Это было 4 октября 1866 г., когда Анна Григорьевна Сниткина, по предложению своего учителя стенографии Ольхина, направилась к «странному» характером Достоевскому, жившему на углу Столярного и Малой Мещанской, в доме Алонкина, и была у него в 11½ час. дня.

Порешив с вопросом об условиях работы, Анна Григорьевна согласилась с утра следующего дня начать ее и вечером того же дня получила от Федора Михайловича первую стенограмму его романа «Игрок»… Так с первого же дня взаимообщение Анны Григорьевны, будущей спутницы Достоевского, просто и без замедления вошло в деловую, потом, позднее, порой тревожную, порой спокойную, но преимущественно занятую колею. Иначе пережил первый день совместной работы Федор Михайлович. Время с вечера 4 октября до утра следующего дня прошло для него под знаком тревоги и беспокойства. Договорившись с стенографисткой Анной Григорьевной, Ф. М. приступил к диктовке; но, записывая адрес, при вручении рукописи, Федор Михайлович не узнал фамилии Анны Григорьевны и только после ее ухода заметил свою оплошность и от излишней в данном случае подозрительности пережил волнение и страх при мысли о возможной утрате рукописи. Адрес Анны Григорьевны Ф. М. записал на обороте переплета записной тетради (значащейся теперь под № 3 – нумерация Анны Григорьевны), куда вписал летом того года материалы для романа «Преступление и наказание». Запись эта сохранилась и гласит: «Анна Григорьевна, на Песках, у Первого Военного Сухопутного Госпиталя, в Костромской улице, в собственном доме»[1].

По поводу этой записи Анна Григорьевна обратилась к своим детям со словами, записанными на отдельном листке, вложенном в ту же тетрадь: «Обращаю внимание моих детей: на обложке переплета записан рукою Федора Михайловича мой адрес. Запись эта была сделана в первый день нашей общей работы, при чем Федор Михайлович забыл записать мою фамилию и очень сокрушался весь этот день, не зная, как меня найти (т.-е. как вернуть продиктованную частицу романа), на случай, если б я отдумала работать и к нему не пришла в назначенный день».

Работа продолжалась; одновременно с этим родилось и крепло интимное чувство. Наступил второй момент – 8 ноября, когда, по воспоминаниям Анны Григорьевны, Федор Михайлович сделал ей предложение… А через 1½ месяца Ф. М. сам уже говорит о новом, третьем, – еще более вводящем нас в интимную жизнь этих людей – моменте. Получив от Каткова вперед за роман тысячу рублей, Ф. М. писал своей невесте из Москвы 2 января 1867 года: «Наша судьба решилась, деньги есть, и мы обвенчаемся как можно скорее… И тогда наступит третий период нашей жизни».

Вот внешние пункты пережитого Федором Михайловичем и Анной Григорьевной в последние месяцы 1866 г.

Вся дальнейшая жизнь до смерти Ф. М. отражена в значительной степени в публикуемых письмах, которые, для удобства обозрения, лучше всего поделить на три неравные группы: в первую группу отнесем все письма заграничного периода, ко второй – письма последнего десятилетия жизни и в третью – письма о Пушкинских днях в Москве (май – июнь 1880 г.), составляющие часть переписки последнего периода, но самостоятельную и обособленную по содержанию.

Анна Григорьевна, выражая свою волю относительно напечатания этих писем, определила и их значение: «Письма Федора Михайловича ко мне, как представляющие собою чрезвычайный литературный и общественный интерес, могут быть напечатаны после моей смерти в каком-либо журнале или отдельною книгою… Желательно, чтобы письма были напечатаны в хронологическом порядке, все целиком. Если нельзя напечатать целиком, то можно бы было напечатать лишь письма, относящиеся к Пушкинскому празднику» (Записная тетрадь самой Анны Григорьевны № 5, с надписью: «Объяснения домашних дел и указания, сделанные А. Г. Достоевской, на случай ее смерти или тяжелой болезни, в марте 1902 года и в последующие годы». На переплете надпись: «En саS de ma mort ou d’une maladie grave». См. стр. 23–24 в отделе: «Письма покойного Федора Михайловича ко мне, за время 1867–1880 гг.»).

Но помимо историко-литературного и общественного характера письма имеют биографическую значимость там, где налицо высказывания писателя о себе и своих близких. Надо отметить, что в письмах внутренний рост художника Достоевского не получил полного отражения; письма больше рисуют его как семьянина, богато освещают его внутренний мир как отца и мужа. И лишь письма о Пушкинских торжествах должны быть выделены, как страницы исключительно ценных признаний великого писателя о событиях тех дней.

Автобиографические черты особенно ярки в письмах первого периода. Опуская детали и мелочи повседневной жизни, отметим наиболее существенное – это овладевшую Ф. М. страсть к рулетке. Настроение Ф. М. в месяцы увлечения азартной игрой резко колеблется: приподнятый, уверенный в выигрыше тон сменяется при проигрыше (а такие случаи не раз были) печальным, подавленным чувством сожаления и огорчения от того сознания, что на эту страсть пошли буквально последние средства. Федор Михайлович, в порыве охватывавшей его страсти, пускался на последние меры в целях отыграться и, как видно из писем, спускал буквально все, что имел с собой…

Страсть была болезненная, изживалась Ф. М. тяжело, и поистине трогательно его признание в том, что, в конце концов, он преодолел эту страсть… С религиозной точки зрения взглянул на свою привязанность Ф. М. и в письме 4 апреля 1868 года заявил: «Да, мой друг, я верю, что, может быть, бог, по своему бесконечному милосердию, сделал это (проигрыш всего. – Прим. Н. Б.) для меня беспутного и низкого, мелкого игрочишки, вразумив меня и спасая меня от игры, а стало быть – и тебя, и Соню, нас всех, на все наше будущее!.. Эта мысль мерещилась мне еще до отъезда моего сюда; но она только мерещилась, и я бы низа что ее не исполнил, если б не этот толчок, если б не эта беспутная потеря последних крох наших…» Конечно, потеря «последних крох» отрезвила Достоевского.

Об игре Федора Михайловича в рулетку в эти годы знали и раньше. Из письма его к А. Н. Майкову 16/28 августа 1867 г. точно был известен факт его проигрыша в Бадене. Письма к жене свидетельствуют, что эта страсть была длительной и не раз увлекала Ф. М. на опасный путь, так как почва для нее в эти тяжелые в материальном смысле [времена] (как это видно из воспоминаний Анны Григорьевны и писем самого Федора Михайловича) была благоприятной. Без сомнения, надежда поправить безденежье, материальный расчет гораздо больше играл роль в поездках Ф. М. в Saxon les Bains, чем психологическая предрасположенность, душевная страсть. Для решения этого вопроса, небезразличного для изучения психологии писателя, письма дают верный источник и богатый материал. Письма дают исследователю творчества Достоевского возможность определить (ретроспективным способом), какие переживания, связанные со страстью к рулетке, были знакомы душе творца романа «Игрок» и нашли отражения в созданных образах – героях этого романа.

Письма второго периода, с момента возвращения на родину до 1880 года, – интересны, поскольку в них главным образом сказался Федор Михайлович как внимательный, чуткий и любовно относившийся к детям отец и семьянин. В письмах есть упоминания о ряде лиц – современниках, с которыми встречался и работал Федор Михайлович, особенно как редактор журнала «Гражданин», но это все штрихи, правда, небезразличные, но краткие.

Нам теперь хотелось бы читать в письмах подробные, мотивированные оценки Достоевским лиц и событий, но он иногда скользит только по их поверхности, намеками объясняя суть дела посвященной во все Анне Григорьевне. И все-таки перед нами пройдут крупные современники Достоевского: Победоносцев, Вл. Соловьев, А. Майков, Н. Н. Страхов и даже сама Анна Григорьевна в откровенных оценках Достоевского.

Вместе с тем облик самого Ф. М. здесь раскрывается неожиданно новыми, подчас наименее известными и наиболее человеческими сторонами. Скупо, но все же автор «Подростка» поделился ценными признаниями о ходе своей работы над планом этого романа в Эмсе летом 1874 г. Обрисовывается в сообщениях Ф. М. запутанное, длившееся годами дело о наследстве, доставшемся всем Достоевским после тетки Куманиной. Из писем видно, что Ф. М. принимал горячее участие в этом процессе[2].

2

Письма Федора Михайловича о Пушкинских торжествах 1880 г. в Москве, когда он, как представитель Славянского благотворительного общества, произнес 8 июня свою знаменитую Речь, обнимают собой время с 23 мая по 8 июня того года.

Значение этих писем, как представляющих чрезвычайный литературный и общественный интерес, определено Анной Григорьевной безусловно верно. В письмах Ф. М. ярко отражена картина тех дней, когда люди разных мировоззрений сошлись около памятника Пушкину, чтобы продумать до конца, что такое Пушкин, и высказать свое искреннее, убежденное слово.

Ф. М. в письмах раскрывает картину борьбы двух непримиримых направлений общественной мысли того времени и отмечает свое участие в этой борьбе и значение своего голоса.

Живая и нетерпеливая односторонность современников сказалась и в письмах Ф. М. Он пишет 28–29 мая Анне Григорьевне: «Остаться здесь я должен и решил, что остаюсь… Дело главное в том, что во мне нуждаются не одни любители Р. Словесности, а вся наша партия, вся наша идея, за которую мы боремся уже 30 лет, ибо враждебная партия (Тургенев, Ковалевский и почти весь университет) решительно хочет умалить значение Пушкина, как выразителя русской народности, отрицая самую народность». А дальше о себе, о том, почему он значителен как представитель: «Оппонентами же им, с нашей стороны, лишь Иван Сергеевич Аксаков, – Юрьев и проч. (не имеют веса), но Иван Аксаков и устарел и приелся Москве. Меня же Москва не слыхала и не видала, но мною только и интересуются. Мой голос будет иметь вес, а стало-быть и наша сторона восторжествует. Я всю жизнь за это ратовал, не могу теперь бежать с поля битвы. Когда Катков сказал: "Вам нельзя уезжать, Вы не можете уехать" – человек вообще не славянофил, – то уж, конечно, мне нельзя уехать».

Об умалении значения Пушкина, конечно, никто и не думал. Это ложная предубежденность, плод партийного пристрастия Ф. М., верившего, что подлинная правда только в устах и сознании человека своей группы. Еще не видя ни Тургенева, ни других инакомыслящих, Ф. М. уже жил этой мыслью. Предугадывая это расхождение взглядов, Ф. М. перед поездкой в Москву писал К. П. Победоносцеву 19 мая так: «Должен ехать в Москву на открытие памятника Пушкина. И оказывается, как я уже и предчувствовал, что не на удовольствие поеду и даже, может быть, прямо на неприятность. Ибо дело идет о самых дорогих и основных убеждениях. Я уже и в Петербурге мельком слышал, что там, в Москве, свирепствует некая клика, старающаяся не допустить иных слов на торжестве открытия, и что опасаются они некоторых ретроградных слов…»[3]

В письме 5 нюня к Анне Григорьевне Ф. М. отмечает раскол партий как факт, угрожающий, по его мнению, раздором: «Подходил ко мне Островский – здешний Юпитер. Любезно подбежал Тургенев. Другие партии либеральные, между ними Плещеев и даже хромой Языков, относятся сдержанно и как бы высокомерно: дескать, ты ретроград а мы-то либералы. И вообще здесь уже начинается полный раздор. Боюсь, что из-за направлений во все эти дни, пожалуй, передерутся».

На фоне изображаемой Ф. М. борьбы этих общественных групп и идейных направлений проступает заинтересованность самолюбивого Достоевского в своем успехе. В письме 27–28 мая он пишет: «Если будет успех моей речи в торжественном собрании, то в Москве (а стало-быть, в России) буду впредь более известен как писатель, т.-е. в смысле уже завоеванного Тургеневым и Толстым величия»[4].

Речь Ф. М. имела необычайный успех. Ей одинаково рукоплескали в тот день как Аксаков, считаемый главою славянофилов, так и глава западников – Тургенев.

Я. П. Полонский на другой же день после речи послал такое письмо в стихах[5] Ф. М., где выразил свое впечатление от его вдохновенной речи:

«Федору Михайловичу

Достоевскому

Смятенный, я тебе внимал,
И плакал мой восторг и весь я трепетал.
Когда ты праздник наш венчал
Своею речью величавой,
И нам сиял народной славой
Тобою вызванный из мрака идеал.
Когда ты ключ любви Христовой превращал
В ключ вдохновляющей свободы, —

Я. Полонский.

1880 8 июня.

Москва.

Написал что написалось – пришли и помешали досказаться. —

Я. П.»

Иван Сергеевич Аксаков в письме к жене 14 июня 1880 г. из Троекурова свое впечатление от пламенного слова Достоевского передал так: «На другой день, 8-го июня, должен был читать Д. (мы было так и разделились, зная сходство наших направлений); но, видя его (Д.) нервное беспокойство, я предложил ему читать первому. Он прочел, прочел мастерски, такую превосходную, оригинальную вещь, еще шире и глубже захватывающую вопрос о народности, чем моя статья, причем не в форме логического изложения, а в живых, реальных образах, с искусством романиста, и впечатление было поистине потрясающее. Я никогда ничего подобного не видел. Оно охватило всех, как публику, так и нас, сидевших на эстраде, даже отчасти и Тургенева (они друг друга терпеть не могут). Успех Достоевского – истинное, многознаменательное событие. Он совершенно потопил Тургенева и всех представителей его направления. До сих пор Тургенев был идолом молодежи, и во всех речах его публичных были всегда тонкие намеки либерально-неопределенного смысла, вызывавшие фурор. Он всегда тонко льстил молодежи; да и накануне еще, говоря о Пушкине, воздавал хвалу Белинскому, дал понять, что он и Некрасова очень любит, и т. д. Достоевский же пошел прямо наперекор, представил, что Белинский ничего не понял в Татьяне, ткнул пальцем прямо в социализм, преподал молодежи целое поучение: "смирись, гордый человек, перестань быть скитальцем в чужой земле, поищи правду в себе, не какую-либо внешнюю" и т. д. Татьяну, которую Белинский, а за ним и все молодые поколения, называли "нравственным эмбрионом" за соблюдение долга верности, – Достоевский, напротив, возвеличил и прямо поставил публике нравственный вопрос: можно ли созидать счастье на несчастии другого?!

Важно именно то, как отнеслись к этому молодые же люди, которых, может быть, до тысячи было в зале. Все пришло в такой экстаз, что один юноша ринулся к Достоевскому на эстраду, упал в нервный обморок. Тут были "курсистки" курса Герье (крайнего западника), еще в прошлом году делавшие овации Тургеневу. Бог знает где, тут же в собрании, добыли они лавровый венок и поднесли его, при общих кликах, Достоевскому, за что им, вероятно, достанется…

Надобно при том заметить, что Достоевский имеет репутацию "мистика", т.-е. не позитивиста, а верующего человека; да он и тут помянул о Христе. Одним словом, торжество нашего направления в лице Достоевского было полное, и все речи людей так называемых 40-х годов показались дребеденью. Волнение было так сильно, что нужно было сделать длинный перерыв» («Русский Архив» 1891 г. кн. 2, стр. 96–97.)

Исчерпывающей сводки всех воспоминаний и оценок речи Ф. М. мы не намерены давать здесь; указания на литературу интересующиеся могут найти, во-первых, в «Библиографическом указателе сочинений и произведений искусства, относящихся к жизни и деятельности М. Ф. Достоевского, собр. в Музее памяти Ф. М. Достоевского» в М. Историческом Музее (1846–1903), сост. А. Достоевской (П. 1906 г.), см. отд. V, стр. 82–94; во-вторых, в книге В. П. Meжева – «Puschkiniana» – Библиографический указатель статей о жизни А. С. Пушкина, его сочин. и пр. П. 1886. См. отд. 5-й, стр. 74–75 и др.

Из не указанного там надо отметить воспоминания очевидцев: А. Ф. Кони – «На жизненном пути», т. 2-й, стр. 88–95. П. 1912 г., а также рассказ очевидца Н. И. Страхова в сб. «Биография, письма и заметки из записной книжки Ф. М. Достоевского». П. 1883, стр. 304–313, в приложении, стр. 343; Л. Нелидовой – «Памяти И. С. Тургенева» – «Вестник Европы» 1909, сентябрь, 234. Сводку газетных откликов на Пушкинские торжества и отзывы о речи Д. можно прочесть в книге «Венок на памятник Пушкина». СПБ. 1880, гл. VI: «Наша печать по поводу открытия памятника Пушкину» (стр. 107–148).

К юбилею Д. (1921 г.) переизданы отзывы о речи Д. (в отрывках) Гл. Ив. Успенского и К. Н. Леонтьева в книге «Достоевский и Пушкин». Ред. А. Л. Волынского. П. 1921 г.

3

Сам Ф. М., под неостывшим впечатлением от того восторга, какой вызвало его пламенное слово в присутствующих, верил в великое действие Речи: «Это великая победа нашей идеи над 25-летием заблуждений… Полная, полнейшая победа!» (письмо к Анне Григорьевне 8 июня).

Действительно, был неподдельный восторг, был порыв, и в непосредственном порыве, мы видим, слились люди разных «вер» – всех охватило одно чувство: и умного Тургенева, и уравновешенного Анненкова, и спокойного Аксакова. Но примирения полного, соединения путей, слияния идейного, конечно, не было: победа была, но временная. Трудно было слить столь различные по существу такие общественные струи, представителями которых были сам Достоевский и Тургенев, и эти небывалые дни единодушного увлечения были кратковременны. Прав был «Вестник Европы», не слишком доверявший приподнятому примирительному настроению и заявивший тогда же по поводу торжества и Речи Достоевского, что «значение Пушкина ценилось (тогда) не столько со спокойной исторической критикой, сколько с восторженным чувством поклонения, отвечавшим настроению минуты. Достоевский сказал даже, что Пушкин – пророк, а его поэзия – преобразование будущего России, когда русский народ возвестит истину всему человечеству. У нас, как известно, все общественные увлечения совершаются порывами, которые быстро проходят, оставляя иногда замечательно слабое впечатление»[6]. Все слились, но не объединились в порыве увлечения мощью и широтой Речи Достоевского, который выдвинул ту широту взгляда, какая не достигнута была Тургеневым. Речь Достоевского была «событием», как это заявил Аксаков, но цементом для оформления жизни она не стала.

Либеральная пресса, вскоре после появления в печати Речи Д., отнеслась к пей критически; и Ф. М. не далее, как через месяц, должен был пережить чувство разочарования в современниках. «Вестник Европы», когда еще не смолкли восторги, возбужденные Речью Д., уже не разделяет общего ликования и холодно замечает: «Мы полагаем, что тема Д. о будущем или даже о настоящем первенстве русского народа над всеми остальными имеет уже тот недостаток, что представляет не новый пример национального самопрославления». Еще строже относятся к Речи «Отечественные Записки». Глеб Ив. Успенский, спешно дававший для них отчет о своих впечатлениях с праздника, отмечая как факт, что «тотчас по окончании речи г. Достоевский удостоился не то чтобы овации, а прямо идолопоклонения», закончил статью свою, однако, осторожно, сомнением: «Мудрено понимать человека, примиряющего в себе самом такие противоречия, и нет ничего невероятного, что речь его, появясь в печати и внимательно прочитанная, произведет совсем другое впечатление». Так и случилось. Сам Г. И. Успенский, прочтя речь, ответил на нее в 4-й главе той же статьи «На другой день» («Отеч. Зап.» июнь) более решительно: «Несомненна, по словам Д., неразрывная связь скитальца с народом, его чисто народные черты; в нем все народно, исторически неизбежно, законно. Вот, основываясь на этих-то уверениях, я и передал речь г. Достоевского в том смысле, как она напечатана в письме из Москвы, радуясь не тому всемирному журавлю, которого г. Достоевский сулит русскому человеку в будущем, а тому только, что некоторые явления русской жизни начинают выясняться в человеческом смысле, объясняются по "человечеству", не со злорадством, как было до сих пор, а с некоторою внимательностью, чего до сих пор не было. Но у г. Достоевского, оказывается, был умысел другой. Уж и в тех выписках из его речи, которые приведены, читатель может видеть местами нечто всезаячье. Там воткнуто, как бы нечаянно, слово "может быть", там поставлено, тоже как бы случайно, рядом "постоянно" и "надолго", там ввернуты слова "фантастический" и делание[7], то-есть выдумка, хотя немедленно же и заглушены уверением совершенно противоположного свойства, необходимостью, которая не дает возможности продешевить, и т. д. Такие заячьи прыжки дают автору возможность превратить мало-помалу все свое "фантастическое делание" в самую ординарную проповедь полнейшего мертвения. Помаленьку, с кочки на кочку, прыг да прыг, всезаяц мало-помалу допрыгивает до непроходимой дебри, в которой не видать уже его заячьего хвоста. Тут оказалось, как-то незаметно для читателя, что Алеко, который, как известно, тип вполне народный, изгоняется народом именно потому, что не народен. Точно так же народный тип скитальца, Онегин, получает отставку от Татьяны тоже потому, что не народен. Как-то оказывается, что все эти скитальчески-человеческие народные черты – черты отрицательные. Еще прыжок, и "всечеловек" превращается в "былинку, носимую ветром", в человека – фантазера без почвы. "Смирись", – вопит грозный глас: – "счастье не за морями". Что же это такое? Что же остается от всемирного журавля? Остается Татьяна – ключ и разгадка всего этого "фантастического делания". Татьяна, как оказывается, и есть то самое пророчество, из-за которого весь сыр-бор загорелся. Она потому пророчество, что, прогнавши от себя всечеловека, потому что он без почвы (хотя ему и нельзя взять дешевле), продает себя на съедение старцу, генералу (ибо не может основать личного счастья на несчастьи другого), хотя в то же время любит скитальца. Отлично: она жертвует собою. Но увы! – тут же оказывается, что жертва эта не добровольная: "я другому отдана!" Нанялся – продался. Оказывается, что мать насильно выдала за старца, а старец, который женился на молоденькой, не желавшей идти за него замуж (этого старец не может не знать), именуется в той же речи "честным человеком". Неизвестно, что представляет собою мать. Вероятно, тоже что-нибудь всемирное. Итак, вот к какой проповеди тупого, подневольного, грубого жертвоприношения привело автора обилие заячьих идей»[8].

«Слово» еще беспощаднее. «Всего удивительнее в речи Д. то, что, сбив с толку свою аудиторию этою всечеловечностью и всемирностью русского человека, стяжав за этот непонятный в первую минуту магический фокус горячие аплодисменты, он (Д.), в сущности, грубо и резко осмеял этою русского всечеловека. Мы полагаем, что Д. не станет отрицать того, что он вызвал фурор главным образом тем, что аудитории его чрезвычайно приятно показалось носить в груди идеал всемирности, как свою специальную и особую сущность. По нашему мнению, и тут мало похвального со стороны публики и со стороны Д., присвоить себе исключительно такое крупное свойство, которое присуще всем европейским народам, и несправедливо, и чересчур эгоистично, так же эгоистично, как, например, отрицание во время крепостного права человеческих свойств у крестьян. Крепостники пресерьезно лишали своих крестьян многих свойств человека вообще или же умаляли эти свойства до последнего предела. И Д., как казалось с первого раза, учит русское общество думать о других народах, как думали наши помещики о своих крестьянах. На самом же деле оказывается, что Д. смеялся над всемирными стремлениями русского человека».

Даже консервативный – как сам себя называет в предисловии к отдельному изданию статьи «О всемирной любви» (П. 1881 г.) – К. Н. Леонтьев, откликнувшийся на речь Достоевского большой статьей, напечатанной в «Варшавском Дневнике» за июль и август, также не согласился с Д. «По моему мнению, речь Достоевского, – писал Леонтьев, – речь пламенная, вдохновенная, красная, так сказать, но в основании своем совершенно ложная, ибо нельзя же смешивать так опрометчиво и грубо, как сделал Достоевский, объективную любовь поэта, любовь изящного вкуса, требующего пестроты, разнообразия, антитезы и даже трагической борьбы, с любовью моральной, с чувством милосердия и со стремлением к поголовной, однообразной кротости»[9].

Наиболее существенной критике положения Речи Д. подверг известный профессор Петербургского университета – государствовед и публицист, постоянный сотрудник «Голоса» Ал. Дм. Градовский (1841–1889) в статье «Мечта и Действительность», напечат. в фельетоне «Голоса» за 25 июня 1880 г. № 171 (перепеч. в «Собр. соч.», т. 6-й, П. 1901, стр. 375–383). В серьезной и увлекательной статье он разбивает все положения Ф. М., развивая в противовес взглядам Д. свое целостное понимание типа «скитальца», создавшегося в атмосфере общественных отношений.

«Нам представляется, – писал Градовский, – прежде всего недоказанным, что "скитальцы" отрешались от самого существа русского народа, что они переставали быть русскими людьми. До настоящего времени нисколько не определены пределы их отрицания, не указан его объект, так сказать, а пока не определено это, мы не вправе произнести о них окончательное суждение.

Тем менее вправе мы определять их как "гордых" людей, и видеть источник их отчуждения в этом сатанинском грехе.

Достоевский выразил "святая святых" своих убеждений, то, что составляет одновременно и силу, и слабость автора "Братьев Карамазовых". В этих словах заключен великий религиозный идеал, мощная проповедь личной нравственности, но нет и намека на идеалы общественные»[10].

Суждения Градовского были резки и неотразимы, и понятно, почему именно статья Градовского производит такое сильное впечатление на Ф. М., что он пишет «ответ Градовскому», – о чем и сообщает Пуцыковичу 18 июля из Старой Руссы: «20 мая отправился в Москву на праздник Пушкина, – и вдруг последовала кончина императрицы. Затем праздник все откладывали, и так дошло до 6-го июня, а в Москве мне не давали даже выспаться, – так я беспрерывно был занят и окружен новыми лицами. Затем последовали праздники, и затем, буквально измученный, воротился в Старую Руссу. Здесь тотчас же засел за Карамазовых, написал три листа, отослал и затем тотчас же, не отдохнув, написал один № "Дневника Писателя" (в который войдет моя речь), чтоб издать его отдельно, как единственный № в этом году. В нем и ответы критикам, преимущественно Градовскому. Дело уже идет не о самолюбии, а об идее. Новый неожиданный момент, проявившийся в нашем обществе на празднике Пушкина (и после моей речи), они бросились записывать и затирать, испугавшись нового настроения в обществе, в высшей степени ретроградного, по их понятиям. Надо было восстановить дело, и я написал статью, до того ожесточенную, до того разрывающую с ними все связи, что они теперь меня проклянут на семи соборах». «Таким образом, – заключает Достоевский, – в месяц по возвращении из Москвы я написал всего буквально шесть листов печати. Теперь разломан и почти болен» («Московский Сборник», под ред. Сергея Шарапова, М., 1887 г., стр. 14–15).

Накануне, 17 июля, Достоевский писал Елене Андреевне Штакеншнейдер следующие любопытные строки: «11-го июня я возвратился из Москвы в Руссу, ужасно усталый, но тотчас же сел за Карамазовых и залпом написал три листа. Затем, отправив, принялся перечитывать все написанное обо мне и моей московской речи в газетах (чего до сих пор не читал, занятый работой) и решил отвечать Градовскому, т.-е. не столько Градовскому, сколько написать весь наш profession de foi на всю Россию: ибо знаменательный и прекрасный, совсем новый момент в жизни нашего общества, проявившийся на празднике Пушкина, был злонамеренно затерт и искажен. В прессе нашей, особенно петербургской, буквально испугались чего-то, совсем нового, ни на что прежнее не похожего, объявившегося на Москве; значит, не хочет общество одного подхихикивания над Россией и одного оплевания ее, как доселе: значит, настойчиво захотело иного. Надо это затереть, уничтожить, осмеять, исказить и всех разуверить: "ничего, де, такого нового не было, а было лишь благодушие после московских обедов. Слишком-де, уже много кушали"…» «Я еще в Москве решил, напечатав мою речь в "Московских Ведомостях", сейчас же издать в Петербурге один № "Дневник Писателя" – единственный номер на этот год, и в нем напечатать мою речь и некоторое к ней предисловие, пришедшее мне в голову буквально в ту минуту на эстраде, сейчас после моей речи, когда, вместе с Аксаковым и всеми, Тургенев и Анненков тоже бросились лобызать меня и, пожимая мне руки, настойчиво говорили мне, что я написал вещь гениальную. Увы! так ли они теперь думают о ней. И вот мысль о том, как они подумывают о ней сейчас, как опомнились от восторга, и составляет тему моего предисловия. Это предисловие и речь я отправил в Петербург, в типографию, и уже и корректуру получил, как вдруг я решил написать и еще новую главу в "Дневнике", profession de foi с обращением к Градовскому: вышло два печатных листа, написал – всю душу положил и сегодня, всего только сегодня, отослал ее в Москву в типографию» («Русский Архив» 1891 г., кн. 3, 307–308).

Но Достоевский заранее предугадал перемену отношения в будущем к его речи общества и прессы, и С. А. Толстой, в письме 13 июня, это предчувствие и высказал прямо в словах: «Вчера лишь воротился из Москвы в Старую Руссу…» «О происшествиях со мною в Москве вы, конечно, узнали из газет!..» «Не беспокойтесь, скоро услышу: "смех толпы холодной". Мне это не простят в разных литературных закоулках и направлениях…» «Речь моя скоро выйдет (кажется уже вышла вчера, 12-го в "Московских Ведомостях") и уже начнут же ее критиковать – особенно в Петербурге!» («Вестник Европы» 1908 г., 215–216).

Еще более горькое признание по поводу критической оценки его речи современниками вырвалось у Ф. М. в письме к О. Ф. Миллеру от 26 августа 1880 г.: «За мое слово в Москве, видите, как мне досталось от нашей прессы почти сплошь: точно я совершил воровство – мошенничество или подлог в каком-нибудь банке. Даже Юханцев[11] не был облит такими помоями, как я». (Биография, письма и заметки из записной книжки Ф. М. Достоевского, стр. 343, СПБ. 1883 г.)

Пушкинская Речь Достоевского – знаменательная дата его трудов и дней. Речь была последним словом писателя, на ней оборвалась его деятельность. Напечатанная в единственном номере «Дневника Писателя» за 1880 г., вышедшем в свет в день погребения Достоевского, Речь о Пушкине была прекрасной страницей выражения умершим своего преклонения и восторженного почитания гения Пушкина. С другой стороны, Речь для Достоевского была проявлением и его общественного credo; в ней Ф. М. через голову Пушкина сосчитался со своими идейными противниками. Письма Ф. М. к Анне Григорьевне еще раз убеждают нас, как серьезно смотрел Ф. М. на свое выступление и какое значение он придавал своей Речи на Пушкинском празднике.

Письма печатаются по новой орфографии, но с соблюдением пунктуации подлинника и особенностей написания слов (адресс, воксал и др.).

Н. Бельчиков[12]

От редакции

1. Все места, которые в оригинале были подчеркнуты автором, напечатаны в разбивку.

2. Все пояснении редакции, имеющиеся в тексте, напечатаны курсивом в круглых скобках.

3. Все слова, фразы и целые предложения, которые автором в оригинале были зачеркнуты, по возможности восстановлены в печатном тексте и заключены в квадратные скобки.

4. Все вводимые редакцией даты ставятся в квадратные скобки.

Письма

Ф. М. Достоевского

А. Г. Достоевской

1866–1880 гг.

Перечень писем

1866 г

1

Милая моя Аня, прелестная моя именинница, – не рассердись на меня, ради бога, за мою слишком глупую осторожность. Я сегодня решился у тебя не быть; чувствую себя еще не совсем здоровым. Пустяки совершенные, но все-таки некоторая слабость и несовсем чистый язык. Видишь ангел мой: Необходимо до последней крайности быть у Базунова[13]. Но Базунов от меня в версте, а к тебе в четверо дальше. Не лучше ли хоть немножко поосторожничать, но уж наверно выздороветь завтра, чем прохворать еще неделю? И к Базунову бы совсем не следовало. Вчера сидел над переделкой 5-й главы[14] до второго часа ночи; (а после обеда ничего не заснул; не дали, беспокоили). Это меня доканало. Заснул я уже в четвертом часу ночи. Сегодня как-то вял, да и лицо у меня совсем не именинное[15][16], так что я уж лучше посижу дома. Обедать буду опять один суп дома, как вчера. – Не сердись моя прелесть, что пишу тебе о таких глупостях: я сам слишком глуп сегодня. А ты ради бога не беспокойся. Мне главное-бы сегодня заснуть. Чувствую что сон подкрепит меня, а ты завтра зайди ко мне поутру как обещалась. До свидания милый друг, обнимаю и поздравляю тебя.

Тебя бесконечно любящий и в тебя бесконечно верующий

Твой весь

Ф. Достоевский.

Ты мое будущее все – и надежда и вера и счастие и блаженство – все.

9 декабря/66 [Петербург].

2

Москва 29 декабря/66.

Не сердись на меня, мой бесценный и бесконечный друг Аня, что я пишу тебе на этот раз только несколько строк единственно с целью поздороваться с тобой, поцаловать тебя и уведомить тебя только о том как я доехал и приехал, не более, потому что еще никуда и носу непоказывал в Москве. Ехал я благополучно. Спальные вагоны сквернейшая нелепость: сыро до безобразия, холодно, угарно. Весь день и всю ночь до рассвета прострадал зубною болью (но весьма сильною); сидел неподвижно или лежал и беспрерывно вызывал воспоминания последних 1½ месяцев[17]; к утру заснул, крепко; проснулся с затихшей болью. В Москву въехал в 12 часов; в половину первого был уже у наших[18][19]. Все очень удивились и обрадовались. Елена Павловна[20] была у них. Очень похудела и даже подурнела. Очень грустна; встретила меня довольно слегка. После обеда началась зубная боль опять. Я с Соней[21][22] остались на полчаса одни. Сказал Соне все. Она ужасно рада. Она вполне одобряет; не находит и отрицает препятствия á la Юнге[23]. Разумеется все было рассказано без больших подробностей. Много еще нам с ней придется переговорить. Она качает головой и несколько сомневается в успехе у Каткова[24]. Грустит собственно о том, что такое дело висит на такой ниточке. Спросил ее: что Елена Павловна в мое отсутствие вспоминала обо мне[25]? Она отвечала: о какже, беспрерывно! Но не думаю, чтоб это могло назваться собственно любовью. Вечером я узнал от сестры и от самой Елены Павловны, что она все время была очень несчастна. Ее муж ужасен; ему лучше. Он не отпускает ее ни на шаг от себя. Сердится й мучает ее день и ночь, ревнует. Из всех рассказов я вывел заключение: что ей некогда было думать о любви. (Это вполне верно). Я ужасно рад и это дело можно считать поконченным. А о моем браке с тобою я объявлю родным при первых надеждах на успех у Каткова. Весь первый день, т.-е. вчера, у меня болели зубы, за ночь вспухла щека и потому сегодня не болят. Сегодня поеду к Любимову[26][27], но во всяком случае думаю, что у Каткова не буду. И вообще не знаю еще плана действий. Увижу по обстоятельствам. Постараюсь поспешить изо всех сил, чтоб поскорей воротиться к тебе. Лишнего не останусь. Я часто бываю очень грустен, какая-то беспредметная даже грусть, – точно я совершил перед кем нибудь преступление. Тебя представляю себе и тебя воображаю себе поминутно. Нет, Аня, сильно я тебя люблю, тебя любит и Соня: Ужасно-бы желала тебя видеть. Волнуется и интересуется.

А теперь обнимаю тебя крепко и цалую – до близкого письма и свидания. Напишу тебе еще подробнее и получше дня через 2 или три – как только что-нибудь сделаю. Теперь спешу изо всех сил: чувствую, что везде опоздаю (вот беда-то будет!) Что делать – праздник у всех, и время у всех ненормально.

Как-то ты проводила вчерашний день? Думал тебя во сне увидеть – не видал. Загадал о тебе на книге, т.-е. развернуть книгу и прочесть первую строку на правой странице; вышло очень знаменательно и кстати. Прощай милочка, до близкого свидания. Цалую тысячу раз твою ручонку и губки (о которых вспоминаю очень). Грустно, хлопотливо, разбиты как-то все впечатления. Масенька мила и ребенок[28]. Приехал и Федя[29]. Все прочие дети ужасно милы и рады, Юля не удостоила выходить[30]. Но вечером прислала ко мне из других комнат спросить: может-ли она загадать на меня. К ней сошлись подруги и гадают в зеркало. Я отвечал что прошу. Мне вышла брюнетка, одетая в белое платье. Я послал им сказать, что все вздор, не угадали.

Не увидишь-ли, милая, Пашу[31][32]. Передай ему от меня поклон и скажи что Сашенька[33] и Хмыров[34][35] очень про него расспрашивали и страшно жалеют, что он не приехал и не приедет; они его очень ждали, даже гадали приедет-ли он или нет.

Цалую тебя бессчетно. Поздравляю с Новым годом и с новым счастьем. Помолись об нашем деле, ангел мой. Вот как пришлось до дела я и боюсь. Но однако буду работать изо всех сил. Через два или три дня напишу тебе. Надежды впрочем не потерял.

Твой весь, твой верный вернейший и неизменный. А в тебя верю и уповаю как во все мое будущее. Знаешь вдали от счастья больше ценишь его. Мне теперь несравненно сильнее желается тебя обнять, чем когда-нибудь. Мой поклон нижайший Мамаше[36]. Передай мое почтение и братцу[37].

Твой беспредельно любящий

Ф. Достоевский.

На 3-й странице приписка:

Р. S. Сонечка уговаривает и велит мне заехать самому в Почтамт, потому что если туда подать письмо, то может и сегодня пойдет.

1867 г

3

Москва 2 Января/67.

Вчера получил твое дорогое послание, бесценный и вечный друг Аня, и был ужасно рад. Наверно и ты получить успела мое письмо в тот (или на другой день), как послала мне свое. Теперь спешу тебя, главное, уведомить о делах. Дело свое я решил, (т.-е. приступил к нему) скорее чем думал, и теперь оно, в главном почти решено. Я было думал начать действовать через Любимова (редактора Русского Вестника), поехал к нему на другой день по приезде и – к счастью не застал его дома. Тогда я отправился в Редакц. Русского Вестника и опять-таки к счастью, зашел к Каткову (к которому не думал сначала заходить сейчас, рассчитывая пустить вперед Любимова). Катков был ужасно занят; я просидел у него 10 минут. Он принял меня превосходно. Наконец я встал, после 10 минут, и видя что он ужасно занят сказал ему, что имею до него дело, но так как он занят, то и прошу назначить мне время: когда приехать к нему, чтоб изложить дело. Он вдруг стал настоятельно просить, чтоб я изложил дело сей же час. Я взял да и объяснил все в три минуты, начал с того, что женюсь. Он меня поздравил искренно и дружески. «В таком случае, сказал я, я прямо вам говорю, что все мое счастье зависит от вас». «Если вам нужно мое сотрудничество (он сказал: "Еще бы, помилуйте!") то выдайте мне 2.000 вперед, так и так – и я изложил все. Литераторы и всегда берут вперед, заключил я, но так как эта сумма очень сильна и таких вперед не выдают, то все зависит от вашей доброй воли». Он мне ответил: «Я посоветуюсь с Леонтьевым[38][39]. Все дело в том: есть ли у нас такие деньги свободными, пожалуйте ко мне дня через два, а я употреблю все мое старание». Через 2 дня он сказал мне решенье окончательное: 1.000 рублей сейчас можно, а другую тысячу отсрочить просит на два месяца. Я так и принял и поблагодарил.

Теперь бесценная Аня дело в таком виде: Наша судьба решилась, деньги есть и мы обвенчаемся как можно скорее, но вместе с тем предстоит и страшное затруднение, что вторая тысяча отсрочивается на такой долгий срок, а ведь нам нужно две тысячи до последней копейки сейчас (помнишь мы расчитывали [но все ж]. Как это разрешить – еще не знаю, но все таки, как-бы там ни было, а свадьба наша может устроиться. И слава богу, слава богу! Обнимаю тебя и цалую, раз 100 зараз.

Теперь! Я думаю, что на днях, завтра или после завтра, получу либо деньги, либо переводы (праздники ужасно мешают) и – тотчас в Петербург, к тебе. Мне страшно грустно без тебя, хоть меня здесь все очень любят. Могу сказать, что 6-го или 7-го буду в Петербурге. Не говорю совершенно наверно, потому выдача денег зависит от них, но 90 вероятностей на 100, что 6-го или 7-го буду тебя обнимать и цаловать тебя, твои ручки и ножки (которые ты не позволяешь цаловать). И тогда наступит третий период нашей жизни.

Теперь несколько слов о здешней жизни. Ах, Аня, как ненавистны мне всегда были письма! Ну что в письме расскажешь об иных делах? и потому напишу только сухие и голые факты: Во-первых, я уже тебе писал, что Соне все в тот-же день открыл, и как она была рада. Не беспокойся, не забыл передать ей твой поклон, и она тебя уже очень, очень любит. По моим рассказам, она тебя уже отчасти знает и ей многое (из рассказов) понравилось. Сестре сказал на другой день, после первого ответа Каткова. Была очень рада. Александру Павловичу[40] сказал на третий день. Он меня поздравил и сделал одно замечание, весьма оригинальное, которое я тебе передам после. Затем наступило время довольно радостное. Новый год встречали весело всей семьею. Были и Елена Павловна и Марья Сергеевна[41][42], (удивительная шутиха). Ровно в 12 часов Александр Павлович встал, поднял бокал шампанского и провозгласил здоровье Фед. Мих-ча и Анны Григорьевны. Машенька и Юлинька, которые ничего не знали, были очень удивлены. Одним словом все рады и поздравляют.

До сих пор мало кого видел, кроме Яновского[43][44] (моего одного приятеля) и Аксакова[45], который ужасно занят. Яновскому Майков[46][47], бывши в Москве, сказал про нас, что он «видел тебя и судя по тебе, ожидает полного счастья Фед. Мих-чу». Мне очень приятно было, что Майков так отозвался. Яновский много про тебя расспрашивал и тоже очень рад и поздравляет.

С Аксаковым говорил о сотрудничестве. —

Вообрази, до сих пор еще не успел просмотреть двух последних глав[48]. Здесь вышла ноябрская книга[49]. – Вчера в Новый год, Елена Павловна позвала всех к себе на вечер. Стали играть в стуколку. Вдруг Александру Павловичу подают письмо (присланное в квартиру Елены Павловны с нарочным из Межевого института) а он передает его мне. Кое-кто стали спрашивать: от кого? Я сказал: от Милюкова[50][51], встал и ушел читать. Письмо было от тебя; оно очень меня обрадовало и даже взволновало. Воротился я к столу в радости и сказал, что известия от Милюкова неприятные. Через четверть часа почувствовал как-бы начало припадка. Пошел в сени, намочил голову и приложил к голове мокрое полотенце. Все несколько взволновались. Я дал поутихнуть и вызвал Соню, которой и показал твой поклон. Затем, когда приехали домой прочел все твое письмо вслух Соне и Маше. Не сердись моя радость, они видели и свидетельницы как я тебя люблю – как я бесконечно тебя люблю и тем счастлив!

Елена Павловна приняла все весьма сносно, и сказала мне только: «Я очень рада, что летом не поддалась и не сказала вам ничего решительного, иначе я бы погибла». Я очень рад, что она все так принимает и с этой стороны уже совершенно теперь спокоен.

Завтра-же начну хлопотать о скорейшем и немедленном [устройстве] получении денег. Хочу тебя видеть каждый день, каждый час все больше и больше. Скажи спасибо от меня Паше за то, что он тотчас-же у тебя был. Обнимаю и цалую тебя бессчетно и когда пишу это, то бесконечно мучаюсь, что это только на письме покамест. О как бы я тебя теперь обнял! Прощай дорогой друг, Аня, будь весела и люби меня. Будь счастлива; жди меня; все тебе кланяются.

Думаю, что больше не напишу тебе, – разве что случится особенное. Мамаше твоей передай поклон.

Еще тебя цалую, (не нацалуюсь) твой счастливый

Ф. Достоевский.

На 4-й странице приписка:

С этакой-то женой, да быть несчастливым – да разве это возможно! Люби меня, Аня; бесконечно буду любить.

4

Hombourg

Пятница 17 Мая [1867][52]

11½ часов утра.

Здраствуй милый мой ангел.

Обнимаю тебя и цалую крепко-крепко. Всю дорогу думал о тебе. Я только что приехал[53]. Теперь половина двенадцатого. Немного устал и сажусь писать. Мне подали чаю и воды умываться. В промежутке напишу тебе несколько строк. В Лейпциге мне пришлось дожидаться с ½ 6-го до 11 ночи, но уж такой Schnell-Zug. Сидел в воксале, закусил и выпил кофею. Все ходил по зале, огромной и залитой волнами дыма, пропитанного дымом. Разболелась голова и расстроились нервы. Все думал о тебе и воображал: Зачем я мою Аню покинул. Всю тебя вспомнил, до последней складочки твоей души и твоего сердца, за все это время, с Октября месяца начиная и понял что такого цельного, ясного, тихого, кроткого, прекрасного, невинного и в меня верующего ангела как ты, – я и не стою. Как мог я бросить тебя?.. Зачем я еду?.. Куда я еду?.. Мне бог тебя вручил, чтоб ничего из зачатков и богатств твоей души и твоего сердца не пропало, а напротив, чтоб богато и роскошно взросло и расцвело; дал мне тебя, чтоб я свои грехи огромные тобою искупил, представив тебя богу, развитой, направленной, сохраненной, спасенной от всего что низко и дух мертвит; а я (хоть эта мысль беспрерывно и прежде мне в тихомолку про себя приходила, особенно когда я молился) – а я, такими бесхарактерными, сбитыми с толку вещами, как эта глупая теперешняя поездка моя сюда, – самое тебя могу сбить с толку. Ужас как грустно стало мне вчера. Так-бы кажется и обнял тебя, кабы ты со мной была, а назад не воротился, хоть и мелькала мысль. Как вспомню о всех этих Врангелях, Латкиных, Рейслерах[54][55] и о многом прочем, еще их поважнее так и собьюсь совсем и спутаюсь. Глупость, глупость я делаю, а главное скверность и слабость, но тут есть крошечный шанс и… но чорт с этим, перестану!

Наконец сели и поехали. Вагон полный. Немцы преучтивые, хотя ужасно зверские снаружи. Представь себе: Ночь была до того холодна, как у нас в Октябре, в ненастье. Стекла отпотели, – а я-то в своем легоньком пальто и в летних панталонах. Продрог ужасно; удалось часа три заснуть – от холоду проснулся. В три часа закоченелый выпил в подвернувшемся воксале чашку кофею и обогрелся минут десять. Затем опять в вагон. К утру сделалось теплее гораздо. Места здесь есть прекрасные, но все сумрачно, облачно, сыро и холодно, холоднее чем в Дрездене. Ждут, что разгуляется. В Франкфурте и двух минут не был, боясь упустить отправляющийся вагон сюда – и вот я здесь, в Hotel Victoria. Комната пять франков в день и – видимо разбойники. Но пробуду дня два и уж самое большее – три. Иначе невозможно – даже если б успел.

А зачем ты заплакала, Аня, милочка, меня провожая? Пиши мне голубчик сюда. Пиши обо всех мелочах, но не очень большие письма (не утомляй себя) и не подписывайся всеми буквами, (на случай если я уеду и письма останутся).

Аня, ясный свет мой, солнце мое, люблю тебя! Вот в разлуке-то все почувствуешь и перечувствуешь и сам узнаешь как сильно любишь. Нет уж мы с тобой начинаем сростаться.

Успокой же меня, авось завтра найду твое письмо, ты мое тоже может завтра получишь.

Не получив [следующего] второго от меня письма не пиши!

Прощай радость, прощай свет мой. Немного нервы расстроены, но здоров и не так чтобы очень устал. А что-то ты?

Твой весь до последней частички и целую тебя бессчетно.

Любящий тебя Д.

5

Hombourg

18 Мая [18в7], 10 часов утра. Суббота.

Здраствуй, ангел мой Аня, вот тебе еще несколько строк, – [ежед.] ежедневных известий. Каждое утро буду тебе писать покамест; и это мне в потребность, потому что думаю о тебе ежеминутно. Всю ночь снилась ты мне и еще, представь себе, Маша[56][57], моя племянница, сестра Феди. Мы с ней во сне помирились, и я очень был доволен. Но к делу.

День вчера был холодный и даже дождливый; весь день я был слаб и расстроен нервами до того, что едва держался на ногах. Хорошо еще, что в вагоне успел кое-как заснуть часа два. Целый день вчера спать хотелось. А тут игра, от которой оторваться не мог; можешь представить в каком я был возбуждении. Представь же себе: начал играть еще утром и к обеду проиграл 16 империалов. Оставалось только 12 да несколько талеров. Пошел после обеда, с тем чтоб быть благоразумнее до нельзя и, слава богу, отыграл все 16 проигранных да сверх того выиграл 100 гульденов. А мог-бы выиграть 300, потому что уже были в руках, да рискнул и спустил. Вот мое наблюдение Аня окончательное: Если быть благоразумным, т.-е. быть как из мрамора, холодным и нечеловески осторожным, то непременно, безо всякого сомнения, можно выиграть сколько угодно. Но играть надо много времени, много дней, довольствуясь малым, если не везет, и не бросаясь насильно на шанс. Есть тут один жид: он играет уже несколько дней, с ужасным хладнокровием и расчетом, нечеловеческим, (мне его показывали) и его уже начинает бояться банк: он загребает деньги и уносит каждый день по крайней мере по 1.000 гульденов. – Одним словом, постараюсь употребить нечеловеское усилие, чтоб быть благоразумнее, но с другой стороны я никак не в силах оставаться здесь несколько дней. Безо всякого преувеличения Аня: мне до того это все противно, т.-е. ужасно, что я-бы сам собой убежал, а как еще вспомню о тебе, так и рвется к тебе все существо. Ах Аня, нужна ты мне, я это почувствовал! Как вспомню твою ясную улыбку, ту теплоту радостную, которая сама в сердце вливается при тебе, то неотразимо захочется к тебе. Ты меня видишь обыкновенно Аня, угрюмым, пасмурным и капризным: это только снаружи; таков я всегда был, надломленный и испорченный судьбой, внутри же другое, поверь, поверь!

А между тем это наживание денег даром, как здесь, (не совсем даром: платишь мукой) имеет что-то раздражительное и одуряющее, а как подумаешь для чего нужны деньги, как подумаешь о долгах и о тех, которым кроме меня надо, то и чувствуешь, что отойти нельзя. Но воображаю же муку мою, если я проиграю и ничего не сделаю: столько пакости принять даром и уехать еще более нищему нежели приехал. Аня, дай мне слово, что никогда никому не будешь показывать этих писем. Не хочу я, чтоб этакая мерзость положения моего пошла по языкам. «Поэт так поэт и есть».

Обнимаю тебя Аня, свет мой. Авось от тебя сегодня письмецо получу, друг мой единственный. До завтра. Завтра напишу непременно. Во всяком случае ни за что не останусь здесь долго.

Вчера, к ночи, велел затопить камин, который дымил, и я угорел. Ночь спал как убитый, хотя и болела голова. Сегодня-же совершенно здоров. Солнце светит и день великолепный.

Прощай радость моя.

Твой вечный Ф. Д.

На 1-й странице приписка:

Если не получишь почему нибудь в какой ни будь день от меня письма – не беспокойся. [Это] Через день получишь. Но полагаю, что этого не случится.

6

Hombourg

Воскресенье 19 Мая [1867]

10 часов утра.

Здраствуй милый, бесценный мой ангел. Пишу тебе несколько строк ежедневных. Прежде всего о делах.

День вчера был для меня прескверный. Я слишком значительно (судя относительно) проигрался. Что делать: не с моими нервами, ангел мой, играть. Играл часов десять, а кончил проигрышем. Было в продолжение дня и очень худо, был и в выигрыше; когда счастье переменялось – все расскажу когда приеду. Теперь на оставшиеся (очень немного, капелька) хочу сделать сегодня последнюю пробу. Сегоднишний день решит все, т.-е. еду ли я завтра к тебе, или останусь. Завтра во всяком случае уведомлю. Не хотелось бы закладывать часов. Очень туго пришлось теперь. Что будет то будет. Употреблю последние усилия. Видишь: усилия мои каждый раз удаются, покамест я имею хладнокровие и расчет следовать моей системе; но как только начнется выигрыш, я тотчас начинаю рисковать; сладить с собой не могу; ну что-то скажет последняя сегоднишная проба. Поскорей бы уж.

Вчера ангел мой в 12 часов пришел я на почту отдать мое второе письмо к тебе, почтмейстер подал мне письмо от тебя. Милочка, спасибо тебе. Я тут же перечел его в конторе и как мне приятно было, что оно писано карандашем (моя стенографка). Все прошлое вспомянулось. Не тоскуй, моя родная, не тоскуй мой ангел! Ты меня чуть не до слез перевернула, описывая свой день. Экое ведь дикое наше положение. И войдет ли кому в голову у наших в Петербурге, что мы в настоящую минуту с тобой в разлуке и для такой цели! Дикое положение, решительно. Ох кабы поскорей это все кончилось, поскорей бы уж какой-нибудь результат. Поверишь ли ангел мой мне здесь ужасно наскучило, т.-е. собственно игра уж наскучила. То-есть не то, чтоб наскучила, а устал я ужасно как нервами, нетерпеливее стал, поскорее стремлюсь к результату, тороплюсь, рискую, а из этого и выходит проигрыш!

Здоровье мое, не смотря на то, очень хорошо. Нервы расстроены, и я устаю (сидя-то на месте), но тем не менее я в хорошем очень даже состоянии. Состояние возбужденное, тревожное, – но моя натура иногда этого просит. Что за день был прелестный вчера; я таки капельку погулял в парке. Надо сознаться, что местоположение здесь обворожительное. Парк великолепен, воксал тоже, музыка прекрасная, лучше Дрезденской. Вот бы пожить-то здесь, еслиб не проклятая рулетка.

Прощай мой ангел, тихий, милый кроткий мой ангел, люби меня. Еслиб, мечтаю теперь, хоть на минутку тебя увидеть – сколько бы мы с тобой переговорили, сколько впечатлений накопилось. В письме не упишешь; да и я сам тебе прежде говаривал, что я не умею и не способен письма писать, а вот теперь как напишешь тебе несколько словечек, то как-будто и легче. Ради Христа береги здоровье, постарайся хоть чем-нибудь себя развлекать. Помни просьбы мои: Если что с тобой случится, пошли к доктору и тотчас же дай мне знать. Ну прощай радость моя; цалую тебя тысячу раз. Помни меня. Пожелай счастья, сегодняшний день все решит. Поскорей бы уж, да не волнуйся и не беспокойся очень. Обнимаю тебя,

Твой весь и всегда

Твой муж Ф. Достоевский.

Р. S. Подробностей сколько выиграл, сколько проиграл не пишу; все расскажу при свидании. Одним словом, покамест плохо.

7

Hombourg

Понедельник 20 Мая [1867]

10 часов утра.

Здраствуй милая моя, бесценная, единственная, сокровище и радость моя.

Милый мой друг, вчерашний день опять ничего не решил; я все еще на одной точке и леплюсь кое-как и не добился, покамест, ни до какого результата, так что и опять не выезжаю; что-то скажет сегодняшний день? Может-быть что-нибудь и будет решительное. Во всяком случае, завтра получишь от меня точное известие, т.-е. выезжаю ли я, или нет.

Ангел мой, ты не поверишь как я обрадовался и с каким счастьем прочел я, на почте, твои две крошечные писульки на двух листиках. Я их цаловал и так рад, так рад был твоей любви. Она видна, в каждой строчке, в каждом выражении твоем; и как ты хорошо пишешь письма! Куда мне так написать и так выразить мое сердце, мои ощущения. Я и на яву-то, и когда мы вместе, не сообщителен, угрюм и совершенно не имею дара выразить себя всего. Формы, жеста не имею. Покойный брат Миша часто с горечью упрекал меня в этом. Милая моя, простишь-ли ты когда-нибудь меня за то, что я тебя так мучаю, покинул тебя и не еду! Твое письмо, в этом отношении, решительно измучило меня вчера, хоть ты сама и ни словом, ни мыслию не упрекаешь меня, а даже, напротив – ободряешь и утешаешь. Но ведь я чувствую все. И во-первых, я сам не сообразил еще прежде всей затруднительности, всей муки моей будущей, решаясь ехать сюда. Я твердо был убежден, что еду только на четыре дня, и не сообразил, что если внешние обстоятельства, совершенно не от меня зависящие, задержат меня, то что будет с нами обоими. Будучи вблизи, возле тебя, я не сообразил тогда, как я люблю тебя и как тяжела для нас обоих разлука. Мы уже начинаем сростаться и кажется сильно срослись вместе, Аня, и так сильно, что не заметили, я по крайней мере. Ты не знаешь, как мне хотелось, на пример вчера быть с тобою, и я со слезами молился ночью о тебе, удержаться не мог.

А вчера был день решительно пакостный и скверный. Главное все это бестолково, глупо и низко. А все-таки оторваться от моей идеи не могу, т.-е. бросить все как есть и приехать к тебе. Да теперь это почти что покамест, и невозможно, т.-е. сейчас-то. Что завтра скажет? Веришь-ли: Я проиграл вчера все, все до последней копейки, до последнего гульдена, и так и решил написать тебе поскорей, чтобы ты прислала мне денег на выезд. Но вспомнил о часах и пошел к часовщику их продать или заложить. Здесь это ужасно все обыкновенно, т.-е. в игорном городе. Есть целые магазины золотых и серебренных вещей, которые только тем и промышляют. Представь себе какие подлые эти немцы: он купил у меня часы, с цепочкой (стоили мне 125 руб. по крайней цене) и дал мне за них всего 65 гульденов, т.-е. 43 талера, т.-е. почти в 2½ раза меньше. Но я продал с тем чтоб он дал мне одну неделю срока и что если я в течении недели приду выкупить, то он мне отдаст, разумеется с процентом. И представь себе на эти деньги я все-таки отыгрался и сегодня пойду сейчас выкупить часы. За тем у меня останется 16 фридрихсдоров. Я отыграл их тем, что переломил себя вчера и решительно не давал себе увлекаться. Это дает мне некоторую надежду. Но боюсь, боюсь. Что-то скажет сегоднишний день. Одним словом, завтра скажу тебе какое-нибудь верное слово.

И так, простишь-ли ты меня за все это. О, Аня! Перетерпим это время и может-быть потом будет лучше. Не мучайся очень обо мне, не тоскуй. Главное не тоскуй и будь здорова: Ведь во всяком-же случае я очень скоро возвращусь. А там мы вечно с тобой. Эта разлука минутная, даже полезна для нашего счастья. Она много много дала сознания. – Пиши мне побольше подробностей о себе, не пропускай ничего. Если нездорова, не скрывай и напиши это. Я здесь здоров совершенно. Вчера была прелестная погода, сегодня тоже недурна, кажется. Вчера было воскресенье, и все эти Гомбургские немцы с женами, [которые все] явились после обеда в воксал. Обыкновенно по будням играют иностранцы, и давки нет. А тут давка, духота, толкотня, грубость. Ах какие подлые эти немцы. Прощай Аня, прощай радость моя, будь весела и счастлива. Люби меня. До завтра. Обнимаю тебя крепко, крепко. Люблю беспредельно, твой весь, до последней капли

Ф. Достоевский.

Завтра напишу непременно.

На 1-й странице приписка:

Р. S. Ради бога, Аня, не высылай мне сюда никаких писем, ничего не может быть такого особенно важного тем более из Москвы. Пусть подождет. А то я могу выехать отсюда каждый день и с письмом расстренемся.

8

Hombourg

Вторник 21 мая [1867],

10 часов утра.

Милый мой ангел, вчера я испытал ужасное мучение: иду, как кончил к тебе письмо, на почту и вдруг мне отвечают, что нет от тебя письма. У меня ноги подкосились, не поверил. Бог знает, что мне приходило в голову, и клянусь тебе, что более мучения и страху я никогда не испытывал. Мне все приходило в голову, что ты больна умираешь. С час я ходил по саду, весь дрожа; наконец пошел на рулетку и все проиграл. Руки у меня дрожали, мысли терялись и даже проигрывая почти как-то рад был, говорил: пусть, пусть. Наконец, весь проигравшись (а [мне] меня это даже и не поразило в ту минуту) ходил часа два в парке, бог знает куда зашел; я понимал всю мою беспомощность; решил что если завтра, т.-е. сегодня, не будет от тебя письма, то ехать к тебе немедленно. А с чем? Тут я воротился и пошел опять заложить часы, (которые по дороге на почту успел выкупить), заложил тому-же, как и третьего дня, и вдруг мне мелькнула мысль: что ведь ты, в сущности, и не могла мне написать, т.-е. прислать письмо к понедельнику. В Субботу ты получила мое первое письмо, отвечала мне тут же на почте, затем уж в субботу и не писала более, потому что уж отвечала утром на почте (два лоскуточка). Поэтому в Воскресенье и не послала мне письма; в Воскресенье-же получив мое письмо (второе) отвечала мне в тот-же день и могла послать только стало-быть в Понедельник, а след. раньше Вторника (т.-е. сегодня) я и не могу получить. Все это стало для меня наконец ясно, и поверишь-ли, поверишь-ли – я точно из мертвых воскрес. Теперь пишу тебе, а сам весь дрожу: ну что если я ошибся и сегодня не будет от тебя письма? Ну что тогда будет? О, не дай бог! Теперь спешу на почту. Аня, милая, что-же ты для меня такое значишь, наконец, что я так мучаюсь? Ведь я никогда, никогда еще до такой степени не мучился и не боялся, как вчера, в тот ужасный час! Нет, Аня, сильно надо любить, чтоб так чувствовать! Господи, ну что если и сегодня не получу. Тороплюсь докончить это письмо и побегу. Если от тебя опять нет письма, то каково мне: надо ехать, а денег нет. Я и закладные за часы почти проиграл, всего у меня теперь двадцать пять флоринов, а надо расплатиться в отеле, надо заплатить за дорогу, господи! Теперь опять у меня вчерашние страхи почти возобновились

Если же ты не больна и все как следует, то, друг мой, с получением этого письма, тотчас-же займись поскорее моими делами. Слушай-же: Игра кончена, хочу поскорее воротиться; [пришли] пришли-же мне немедленно, сейчас как получишь это письмо, двадцать, (20) империалов. Немедленно, в тот-же день, в ту-же минуту, если возможно Не теряй ни капли времени. В этом величайшая просьба моя. Во-первых, надо выкупить часы (не пропадать-же им за 65 гульденов), за тем заплатить в отеле, за тем дорога, что останется привезу все, не беспокойся, теперь уж не буду играть. А главное спеши послать. Завтра или после завтра подадут в отеле счет, и если не будет еще денег от тебя, надо итти к хозяину извиняться, тот, пожалуй, пойдет в полицию: избавь меня от этого мучения, т.-е. высылай скорее. И [обделыв] обделай это все сама, одна, хозяйке не говори, т.-е. не советуйся; нечего им наши дела знать. Сделать-же это легко: Поди к какому-нибудь банкиру получше, в контору (О банкире хоть на почте справься, у чиновника который письма выдает), придя в контору банкира принеси ему 20 империалов и спроси: могут-ли они тотчас-же перевести деньги в Hombourg(точнее дай адресе)такому-то, т.-е. мне, роstе restante. (Разумеется могут). Затем они примут от тебя деньги, с вычетом, разумеется, за комиссию и выдадут тебе вексель на какого-нибудь здешнего, Гомбургского банкира; (не беспокойся, они уж знают на какого; у них везде есть банкиры корреспонденты). Этот вексель ты вложи ко мне в письмо, запечатай, снеси на почту (туд) и застрахуй, скажи что письмо денежное. Вот и все. А я здесь, получив от тебя письмо и деньги, пойду к банкиру и он мне по этому векселю, выдаст деньги. Ради бога, давай банкиру адрес точнее, Hombourg, а не Hambourg, напиши адресс на бумаге. Буду ждать с нетерпением. Получив-же, тотчас-же приеду.

Друг милый, у нас останется очень мало денег, но не ропщи, не унывай и не упрекай меня. Что до меня касается, то относительно денежных дел наших, я почти совершенно спокоен: У нас останется 20 империалов, да пришлют еще двадцать. Затем, воротясь в Дрезден, тотчас-же напишу Каткову и попрошу у него, прислать мне в Дрезден, еще 500 рублей. Конечно он поморщится очень, но – даст. Давши уже столько (3.000 руб.) не откажет в этом. Да почти и не может отказать: ибо как-же я кончу работу без денег. Конечно скверно; но ведь это всего на 23 листа, а ведь заработаю-же я ему. В ожидании-же ответа просидим в Дрездене. Ответ придет не раньше как через месяц. Ангел мой: мучаюсь об тебе, что ты будешь в такой скуке в Дрездене сидеть. Я-то сяду за статью о Белинском[58][59] и в ожидании ответа от Каткова кончу ее. А там уедем в Швейцарию и поскорей за работу. Ангел мой, может-быть это даже и к лучшему: Эта проклятая мысль, мономания, об игре – соскочит теперь с меня. Теперь опять, как и третьего года, (перед Преступлением и Наказанием) трудом возьму. Что будет, то будет. Но страшно мне, что тебе будет скучно. Об тебе, об тебе только я и беспокоюсь. Голубчик мой, кабы поскорей увидеться. Не сердись за это бестолковое письмо; я спешу из всех сил, чтоб поскорей узнать судьбу мою на почте, т.-е. есть от тебя письмо или нет? Даже весь дрожу теперь. Получу письмо и буду счастлив! Обнимаю тебя, друг мой, не тужи, не [горюй] горюй, а обо мне не беспокойся: только-бы от тебя письмо сегодня получить, и я буду счастлив. До свидания, до близкого, обнимаю тебя, не мучайся, не горюй. К тому же это вовсе не так важно в сущности. Такие ли бывают неудачи в жизни, у каждого, у самого счастливого. Я же, за эти деньги, купил себе избавление от дурацкой идеи и это, может-быть, еще дешево заплатил. Ну, что будет, то будет. Обнимаю тебя крепко. Цалую бессчетно.

Твой весь, твой муж тебя обожающий

Фед. Достоев.

Р. S. Ради бога, торопись с деньгами. Поскорей бы только отсюда выехать! Деньги адрессуй poste restante.

Замучил я тебя, ангел мой!

9

Hombourg

Среда 22 мая/67

10 часов утра.

Здраствуй милый, мой ангел! Вчера получил твое письмо и обрадовался до безумия, а вместе с тем и ужаснулся. Что ж это с тобой делается, Аня, в каком ты находишься состоянии. Ты плачешь, не спишь и мучаешься. Каково мне было об этом прочесть? И это только в пять дней, а что же с тобою теперь? Милая моя, ангел мой бесценный, сокровище мое, я тебя не укоряю; напротив, ты для меня еще милее, бесценнее с такими чувствами. Я понимаю, что нечего делать, если уж ты совершенно не в состоянии выносить моего отсутствия и так мнительна обо мне (повторяю, что не укоряю тебя, что люблю тебя за это если можно вдвое более и умею это ценить); но в то же время, голубчик мой, согласись, какое же безумие я сделал, что не справившись с твоими чувствами приехал сюда. Рассуди, дорогая моя: Во-первых уже моя собственная тоска по тебе сильно мешала мне удачно кончить с этой проклятой игрой и ехать к тебе, так что я духом был не свободен; а во-вторых: каково мне, зная о твоем положении, оставаться здесь! Прости меня, ангел мой, но я войду в некоторые подробности на счет моего предприятия, на счет этой игры, чтоб тебе ясно было в чем дело. Вот уже раз двадцать, подходя к игорному столу, я сделал опыт, что если играть хладнокровно, спокойно и с расчетом, то нет никакой возможности проиграть! Клянусь тебе, возможности даже нет! Там слепой случай, а у меня расчет, след, у меня перед ними шанс. Но что обыкновенно бывало? Я начинал обыкновенно с сорока гульденов, вынимал их из кармана, садился и ставил по одному, по два гульдена. Через четверть часа, обыкновенно (всегда) я выигрывал вдвое. Тут-то бы и остановиться, и уйти, по крайней мере до вечера, чтоб успокоить возбужденные нервы (к тому же н сделал замечание, (вернейшее) что я могу быть спокойным и хладнокровным за игрой не более как полчаса сряду). Но я отходил только чтоб выкурить папироску и тотчас же бежать, опять к игре. Для чего я это делал, зная наверно почти, что не выдержу т.-е. проиграю? А для того, что каждый день, вставая утром, решал про себя что это последний мой день в Гомбурге, что завтра уеду, а следственно мне нельзя было выжидать и у рулетки. И спешил поскорее, изо всех сил, выиграть сколько можно более, зараз в этот один день (потому что завтра ехать) хладнокровие терялось, нервы раздражались, я пускался рисковать, сердился ставил уже без расчету, который терялся и – проигрывал, (потому что кто играет без расчету, на случай, тот безумец). Вся ошибка была в том, что мы разлучились и что я не взял тебя с собою. Да, да, это так. А тут и я об тебе тоскую и ты, чуть не умираешь без меня [тебя]… Ангел мой, повторяю тебе, что я не укоряю тебя и что ты мне еще милее так тоскуя обо мне. Но посуди милая, что например было вчера со мною: Отправив тебе письма, с просьбою выслать деньги, я пошел в игорную залу; у меня оставалось в кармане всего на все двадцать гульденов (на всякий случай), и я рискнул на десять гульденов. Я употребил сверхестественное почти усилие быть целый час спокойным и расчетливым и кончилось тем, что я выиграл тридцать золотых фридрихсдоров, т. е. 300 гульденов. Я был так рад и так страшно, до безумия захотелось мне сегодня же поскорее все покончить, выиграть еще хоть вдвое и немедленно ехать отсюда, что не дав себе отдохнуть и опомниться, бросился на рулетку, начал ставить золото и все, все проиграл до последней копейки, т.-е. осталось всего только два гульдена на табак. Аня, милая, радость моя! Пойми что у меня есть долги, которые нужно заплатить и меня назовут подлецом. Пойми, что надо писать к Каткову и сидеть в Дрездене. Мне надо было выиграть. Необходимо! Я не для забавы своей играю. Ведь это единственный был выход – и вот, все потеряно от скверного расчета. Я тебя не укоряю, а себя проклинаю: зачем я тебя не взял с собою? Играя по маленьку, каждый день, возможности нет не выиграть, это верно, верно, двадцать опытов было со мною, и вот, зная это наверно, я выезжаю из Гомбурга с проигрышем; и знаю тоже, что если б я себе хоть четыре только дня мог дать еще сроку, то в эти четыре дня я бы наверно все отыграл. Но уж конечно я играть не буду!

Милая Аня, пойми (еще раз умоляю) что я не укоряю, не укоряю тебя; напротив себя укоряю, что не взял с собою тебя.

NB. NB. На случай, если как-нибудь письмо вчерашнее затеряется, повторяю здесь вкратце, что было в нем: я просил выслать мне немедленно двадцать империалов, переводом через банкира, т.-е. пойти к банкиру, сказать ему что надо переслать, по такому то адрессу в Гомбург (адресс вернее) poste restante, такому то, 20 золотых и банкир знает уж как сделать. Просил спешить как можно, по возможности [в тот] чтоб в тот же день на почту пошло. (Вексель, который тебе дали бы у банкира надо вложить в письмо и переслать мне страховым.) Все это, если поспешишь, взяло бы времени не более часу, так что письмо могло бы в тот же день пойти.

Если ты успеешь послать в тот же день, т.-е. сегодня же (в среду) то я получу завтра в четверг. Если-же пойдет в четверг я получу в пятницу. Если получу в четверг, то в субботу буду в Дрездене, если же в пятницу получу, то в Воскресенье. Это верно. Верно. Если успею все дела обделать то может-быть не на третий, а на другой день приеду. Но вряд-ли возможно в тот же все обделать, чтоб выехать (получить деньги, собраться, уложиться, приехать в Франкфурт и не опоздать на Schnell-Zug). Хоть и из всех сил буду стараться, но вернее всего, что на третий день.

Прощай Аня, прощай ангел бесценный, беспокоюсь об тебе ужасно, а обо мне даже нечего совсем тебе беспокоиться. Здоровье мое превосходно. Это нервное расстройство, которого ты боишься во мне – только физическое, механическое! Ведь не нравственное-же это потрясение. Да того и природа моя требует, я так сложен. Я нервен, я никогда покоен быть не могу и без того! К тому же воздух здесь чудесный. Я здоров как нельзя больше, но об тебе решительно мучаюсь. Люблю тебя, оттого и мучаюсь.

Обнимаю тебя крепко, цалую бессчетно.

Твой Ф. Д.

10

Hombourg

23 Мая/67 10 часов утра.

Не я святая душа, ясный ты мой ангельчик, а ты, у тебя святая душа. Какое прелестное письмо ты мне прислала вчера и как я его цаловал! В моем положении такое письмо как манна небесная. По крайней мере знаю, что есть существо, которое меня на всю жизнь любит. Добрая ты, светлая прекрасная душа. Всю жизнь тебя буду любить бесконечно.

Пишу только несколько строчек, наскоро; Спешу на почту: может-быть ты уже успела выслать деньги и я их сегодня и получу. А уж как-бы [д] надо. Ни копейки нет, а сегодня наверно счет из отеля подадут, потому что сегодня минет неделя как я стою, а у них у всех счеты подаются понедельно. Ну, а если не получу сегодня, – нечего делать, еще сутки потерплю, не беспокойся, милая. Да вот что еще: Вчера вдруг наступила погода холодная, да так холодно, что даже странно, ветер и дождь целый день. Сегодня хоть нет дождя, но хмурится, ветрено и холодно очень. Не знаю, как меня угораздило вчера простудить себе ухо и к вечеру прикинулись зубы. Минут пять было так, что даже дергало. Весь вечер просидел и пролежал дома, закутавшись во что попало. Сегодня хоть и прошли за ночь зубы, но в ухе все еще чувствую как-будто нездорово, а потому простудись я снова и опять заболят зубы. И потому милочка: если я и получу сегодня деньги, то может быть все еще не выеду. Боюсь я голубчик. Как я ехал сюда, я провел мучительнейшую ночь, от холода, в вагоне в моем легком пальто. А теперь еще холоднее. Дай переждать немножечко мой ангельчик. Совсем я тогда простужу зубы, на несколько лет. Позволь переждать, милочка, не ропщи на меня, не сердись. Я люблю тебя бесконечно, но ведь что же будет если я приеду домой со стонами и криками. Впрочем надеюсь, что зубы совсем теперь затихли и не возобновятся. Дай-то бог. Тогда ни минутки не замешкаю. Да и во всяком случае, всеми силами буду стараться не замешкать. Верь ты мне. Верь. Верь, что мне также хочется обнять тебя, как и тебе меня. Еще больше может-быть. Ангел мой, прости ты меня тоже за вчерашнее письмо, не прими за какой-нибудь хоть самый малейший упрек. До свидания, до самого близкого, обнимаю тебя от всей души, цалую бесчетно.

Твой бесконечно любящий тебя муж

Ф. Д.

Карандаша у меня нет, а то бы распечатал письмо на почте и уведомил тебя, получил-ли я сегодня деньги или нет. Все равно, если вчера послала во время, то уже наверно сегодня получу. Цалую тебя еще раз, бесценная моя.

Р. S. Половина двенадцатого:

Твое письмо получил, а банкирского нет. Сказал мне почтмейстер, чтоб я на почту зашел в пять часов по полудни и что может быть тогда будет. Но вряд-ли. Стало быть завтра наверно получу. Сегодня-же во всяком случае выехать невозможно; не беспокойся, ангел мой, не задержусь, постараюсь всеми силами скорее.

Это хорошо, что на здешние деньги. Так и надо. Но смущает меня: что если здесь не разменяют потому, что на Francfort. А впрочем конечно разменяют.

Благодарю тебя, милая, от души целую и обнимаю.

P. S. Голубчик мой, прочти со вниманием это письмо. Холод страшный, а зубы ноют. Ну если я разболеюсь. Да потерпи-же хоть капельку. Клянусь что употреблю все силы чтоб приехать скорее.

11

Hombourg 24 Мая/67.

Аня, милая, друг мой, жена моя, прости меня, не называй меня подлецом! Я сделал преступление, я все проиграл что ты мне прислала, все, все до последнего крейцера, вчера-же получил и вчера проиграл. Аня, как я буду теперь глядеть на тебя, что скажешь ты про меня теперь! Одно, и только одно ужасает меня: что ты скажешь, что подумаешь обо мне? Один твой суд мне и страшен! Можешь-ли, будешь-ли ты теперь меня уважать! А что и любовь без уважения! Ведь этим весь брак наш поколебался. О, друг мой, не вини меня окончательно! Мне игра ненавистна, не только теперь, но и вчера, третьего дня, я проклинал ее; получив вчера деньги и разменяв билет я пошел с мыслью хоть что-нибудь отыграть, хоть капельку увеличить наши средства. Я так верил в небольшой выигрыш. Сначала проиграл немного, но как стал проигрывать, – захотелось отыграться, а как проиграл еще более, тогда уж поневоле [начал] продолжал играть, чтобы воротить по крайней мере деньги нужные на отъезд и – проиграл все. Аня, я не умоляю тебя сжалиться надо мной, лучше будь беспристрастна, но страшно боюсь суда твоего. Про себя я не боюсь. Напротив, теперь, теперь, после такого урока, я вдруг сделался совершенно спокоен за мою будущность. Теперь работа и труд, работа и труд и я докажу еще что я могу сделать! Как уладятся обстоятельства дальнейшие – не знаю, но теперь Катков не откажет. А все дальнейшее я думаю будет зависеть от достоинства моего труда. Хорош будет и деньги явятся. О еслиб только дело касалось до одного меня, я бы теперь и думать не стал, засмеялся-бы, махнул рукой и уехал. Но ты ведь не можешь-же не произнести своего суждения над моим поступком и вот это-то и смущает меня и мучает. Аня, только-бы любви твоей мне не потерять. При наших и без того скверных обстоятельствах, я извел на эту поездку в Гомбург и проиграл слишком 1.000 франков, до 350 рублей! Это преступление!

Но не оттого я истратил, что был легкомыслен, жаден, не для себя, о! у меня были другие цели! Да что теперь оправдываться. Теперь поскорей к тебе. Присылай скорей, сию минуту денег на выезд, – хотя бы были последние. Не могу я здесь больше оставаться, не хочу здесь сидеть. К тебе, к тебе скорее, обнять тебя. Ведь ты меня обнимешь, поцалуешь неправда-ли? Ох еслиб не скверная, не холодная эта сырая погода, я вчера по крайней мере хоть-бы в Франкфурт переехал. И не было-бы ничего, не играл-бы! Но погода такая, что мне с моими зубами и с моим кашлем возможности не было тронуться, чтоб проехать целую ночь в легком пальто. Это просто невозможное дело, это был прямой риск схватить болезнь. Но теперь не остановлюсь и перед этим. Сейчас-же по получении этого письма вышли 10 империалов, (т.-е. точно также как – тот вексель Robert Thore, и тут вовсе не надобно собственно империалов, а просто Anyeisung, как прошлый раз. Одним словом, точно также, как прошлый раз). Десять империалов, т.-е. 90 с чем то гульденов, чтоб только расплатиться и доехать. Сегодня пятница, в Воскресенье получу и в тот же день в Франкфурт, а там возьму Sclnellzug и в Понедельник у тебя.

Ангел мой, не подумай как-нибудь, чтоб я и эти проиграл. Не оскорбляй меня уж до такой степени! Не думай обо мне так низко. Ведь и я человек! Ведь есть же во мне сколько-нибудь человеческого. Не вздумай как-нибудь, не доверяя мне, сама приехать ко мне. Эта недоверчивость к тому что я не приеду – убьет меня. Честное тебе слово даю, что тотчас поеду, не смотря ни на что, даже на дождь и холод. Обнимаю тебя и цалую. Что-то ты теперь думаешь обо мне. Ох кабы мне тебя видеть в ту минуту, как ты читаешь это письмо!

Твой Ф. Д.

Р. S. Ангел мой, обо мне не беспокойся! Повторяю, еслиб я был сам по себе, я-бы только засмеялся и плюнул. Мне ты, твое суждение одно мучительно! Вот что только одно меня и мучает. А я – замучил тебя! До свидания.

Ох кабы поскорее к тебе, поскорее вместе, мы-бы что-нибудь выдумали.

12

Hombourg.

25 Мая/67, Суббота, 10 часов утра.

Аня, ангел мой, единственное мое счастье и радость, – простишь-ли ты меня за все и все мучения и волнения, которые я заставил тебя испытать. О, как ты мне нужна. Вчера сидел целый вечер один, пробовал читать мои три перечитанные книжонки; а в голове все одно стучит, одно: что-то ты? Что с нами будет теперь? Я не говорю про дальнейшее. Дальнейшее просто неразгаданно. Но бог спасет как-нибудь. Я и никогда в жизни моей дольше шести месяцев не расчитывал, также как и всякий, живущий одним своим трудом, чуть неподенным. На труд-то вот я и надеюсь теперь. Пойми Аня: он должен быть великолепен, он должен быть еще лучше Преступл и Наказ. Тогда и читающая Россия моя, тогда и книгопродавцы мои.

В дальнейшее будущее наше я верю, только бы бог дал здоровья (а здесь припадков не бывает).

Но ближайшее дальнейшее неразгаданно (время когда придется возвращаться в Россию, с долгами и проч.). Уж и не знаю что будет. Теперь-же серьезно и решительно верю в помощь Каткова. (Помогши раз и увидев, что я к зиме работу кончу, поможет и другой, поможет и зимой, когда приедет, беда в том что все будет мало). Но теперь-то только-бы переждать, теперь-то только-бы быть обеспеченным, до присылки от Каткова. А с чем? У нас и тридцати талеров верно не наберется. Одна надежда, что пришлет мамаша. Удивительно, что там происходит и почему не высылают. Одно меня ободряет: если б нельзя было прислать, то верно написали-бы. Да и никто из них не пишет. Странно. Может быть выслать не умеют. Авось уведомят.

К тебе, к тебе Аня, теперь только и мысли чтоб поскорей к тебе. Вместе сойдемся, вместе обо всем переговорим, обо всем перетолкуем. Жду завтрашнего дня с нетерпением болезненным. Не смотря ни на какую погоду поеду и с вечера начну упаковываться. Одна беда: Раньше двенадцати часов наверно не получу письма (коли денежное) а может и в четыре по полудни. Но во всяком случае выеду и ни за что не останусь. Еще беспокойство одно есть: вчера подали счет хозяйский за неделю, ужасный счет, я отговорился, что еду в Воскресение и разом заплачу. Нахмурились, но еще молчат. Но вот беда: Счет еще подростет к воскресению и боюсь, что присланных денег не хватит на проезд и на счет. Поеду в третьем классе. Застану-ли в Франкфурте Шнель-цуг. (Ничего-то здесь узнать нельзя). Не пришлось бы ночевать где-нибудь. Погода-же ужасная, холодная и дождливая. Ночи как у нас в Октябре, но нужды нет, – непременно поеду, Надену двойное белье, две рубашки и проч. Но авось все сойдет хорошо. Аня, ангел, только-бы к тебе мне приехать, поскорее, а там все уладится исподволь. Как приеду – сейчас напишу к [Каткову] Каткову. Может ответ прийти и через 2 недели, но надо расчитывать на месяц. Я решил просить тысячу, хотя бы с рассрочкой. Тогда переедем, поскорее в Швейцарию. Проезд будет стоить 50 талеров, но ничего! И там за работу!

До свидания Аня, сердце мое! После завтра у тебя, меньше чем через 48 часов. Часы считаю. Дай бог, чтобы все удалось! Прости меня, ангел, прости сердце мое.

Твой Ф. Д.

13

Homhourg.

26 мая/67. 10 часов утра.

Милый ангел, пишу на клочке; бумага и пакеты все вышли; взял хозяйской. Если получу сегодня от тебя деньги, то постараюсь изо всех сил сегодня же и поехать. Поезд отсюда идет в 3 часа 20 минут, но застану ли во Франкфурте – не знаю. В Шнель-цуге, как мне сказали нет третьего класса; если же поехать в третьем классе (не в Шнель-цуге), то надо ночевать дорогой: одно на одно и выйдет. А Шнель-цуг дорог. У хозяев счет дойдет сегодня до 70 гульденов. Останется 20, а 20 minimum стоит один Шнель-цуг. Без копейки ехать нельзя; но так как я имею непремененное желание выехать, то как нибудь обделаю. Одно всего больше беспокоит: холод. Простужусь – хуже будет. По газетам в Берлине холера, а в Париже, третьего дня, 24 Мая ночью был мороз, яблони и вишни пропали, никогда не запомнят. Все покрылось инеем а днем, 24 мая был снег и град. Вчера здесь в Гомбурге, днем дыхание замерзало. Попробую надеть двойное белье, а там что бог даст. Во всяком случае, ангел мой вечный не беспокойся. Я всеми силами хочу выехать. Если завтра не приеду и вместо меня получишь это письмо, то знай, что что-нибудь не уладилось, какая-нибудь мелочь, какое-нибудь обстоятельство, а что я всетаки на выезде. Обнимаю тебя мое сокровище крепко, цалую бессчетно, люби меня, будь женой, прости, не помни зла, нам ведь всю жизнь прожить вместе.

Твой вечный и верный

Фед. Достоевский.

Воскресение сегодня, вряд ли конторы будут отперты чтоб разменять. Да вот что: Если получу не утром, а в 5 часов по полудни. Ох не желал-бы.

Ангел, друг мой, прости меня.

14

Bains-Saxon.

5-го октября 1867 г. 6 часов.

Милый друг мой, возлюбленный мой ангел, Аничка (и Сонечка[60]). Со мной случилось, с первого шага скверное и комическое приключение. Вообрази, друг милый, что как ни глядел я, во все глаза, а проехал Bains-Saxon мимо. и Три станции, а образумился в городке Sion, где и вышел, доплатив еще им, разбойникам, 1 ф. 45 сант. Каково! Не имею понятия как это устроилось. Я каждую станцию смотрел.

Дорога была скверная, холод, дождь ужасный и град. Как нарочно, когда я подъезжал к Bains-Saxon прояснело. А я их то и проехал.

Дорогой читал. 90 сантим. проел. Виды – восхищение! Истинно сказать, Женева стоит из всей Швейцарии на самом пакостном месте. Веве, Vernox, Montreux, Chillion и Вильнев – удивительны. И это в дождь и в град. Что-же было-бы при солнце. Горы очень высоки и очень снежны. Холод.

В Сионе прождал час и поел. В Restaurant у станции дали сосисок и супу. Это ужас ужасов! Стоило франков.

В 5 часов взял билет, заплатил опять 1 ф. 45 сант. и теперь сейчас только, в 6 часов приехал в Saxon les Bains. Ничего еще не видал. Сумерки полные. Saxon – деревнюшка жалкая. Но отелей много и на большую ногу. Сейчас объявили (без спросу моего) что тут рулетка и не угодно-ли на рулетку.

Спросил про письмо: Сказали, что из отеля пойдет в 10 часов и что раньше нельзя. Я и принялся писать, заказав росбиф и кофей, ибо совсем голоден.

Вот и все Аничка, дальше не знаю что будет, что бог даст.

Ангел, ангел милый, береги Соню, береги себя будь весела.

Сколько-бы хотел тебе рассказать. Всю дорогу ты мне представлялась. В Сионе на одной картинке видел твой портрет. У хозяйки дочка, 9 месяцев, хохочет и ко мне ручки протягивает. Я об тебе сейчас вспомнил. Милая, здорова-ли ты. То-то буду мучиться – по вечерам.

Я думаю что наверно приеду завтра.

Поездов завтра три отсюда: в 5 часов утра, в 11 часов утра, и в 5¾ вечера.

Прощай, ангел милый, обнимаю и цалую тебя Соню, Соню береги! Цалую твои ручки и ножки. Твой муж верный и любящий

Ф. Достоевский.

Р. S. Письмо я положу в ящик отеля сейчас. Пойдет оно на почту сегодня в 10 часов. Но сама почта в Женеву пойдет не раньше как завтра утром в 5 часов утром. Стало быть ты раньше 12 часов не получишь. Я же, если поеду завтра, что я думаю наверно, поеду не иначе как в 11 часов утра. Следств. буду в Женеве в 5½ часов вечера.

Если же поеду отсюда с последним вечерним поездом в 6 часов, то приеду в 12-м часу ночи[61].

До свидания ангел милый

Твой Ф. Достоевский.

15

Воскресениe 6-го октября.

Saxon les Bains.

7½ часов вечера.

Аня, милая, я хуже чем скот! Вчера к 10 часам вечера был в чистом выигрыше 1.300 фр. Сегодня – ни копейки. Все! Все проиграл! И все оттого, что подлец лакей в Hotel des Bains не разбудил, как я приказывал, чтоб ехать в 11 часов в Женеву. Я проспал до половины двенадцатого. Нечего было делать, надо было отправляться в 5 часов, я пошел в 2 часа на рулетку и – все, все проиграл. Осталось 14 франков – ровно чтоб доехать. Иду в 5 часов на железную дорогу – объявляют что прямо в Женеву нельзя доехать, а надо ночевать в Лозанне. Вот сюрприз! А у меня всего 14 франков. Я беру кольцо, отыскал такое место чтоб заложить, обещались к 8 часам дать денег, но говорят 10 франк. Теперь я переехал ночевать к другому хозяину, Mr. Opca (пансион). Завтра утром хочу отправиться в 5 часов. Буду в Женеве в 11. Если не приеду – значит что ни будь задержало. Это письмо посылаю на случай, потому что приеду может быть раньше его. Я здоров. Аня, судьба нас преследует. Успел получить твое милое письмецо. Душа ты моя, радость ты моя! Не думай обо мне, не убивайся! Брани меня скота, но люби меня. А я тебя люблю безумно. Теперь чувствую как ты мне дорога.

До свиданья, до скорого.

Твой весь Ф. Достоевский.

16

Saxon les Bains.

Воскресенье. (16) 17 ноября, 67.

Милый мой голубчик, радость моя Анечка (с Соничкой и Мишкой[63]) целую вас всех троих, (если надо), крепко, а тебя Аня 50 раз. Что ты милый голубчик? Как ты время проводила? Здорова-ли ты? Из ума ты у меня не выходила. Приехал я без четверти четыре. Что за день! Что за виды дорогою! Это лучше вдвое, чем в прошлый раз. Какая прелесть н. прим. Vevey, не говорю уж об Montreux. Я подробно разглядывал Веве. Этот хороший город, в котором вероятно и хорошие квартиры есть и доктора и отели. На всякий случай, Аничка, на всякий случай; хотя наши cтарушенки тоже чего-нибудь стоят и помогут при деле. Ах голубчик, не надо меня и пускать к рулетке! Как только проснулся – сердце замирает, руки-ноги дрожат и холодеют. Приехал я сюда без четверти четыре, и узнал, что рулетка до 5 часов. (Я думал, что до четырех). Стало быть час оставался. Я побежал. С первых ставок спустил 50 франков, потом вдруг поднялся, не знаю насколько, не считал; за тем пошел страшный проигрыш; почти до последков. И вдруг на самые последние деньги отыграл все мои 125 франков и кроме того в выигрыше 110. Всего у меня теперь 235 фр. Аня, милая, я сильно-было раздумывал послать тебе сто франков, но слишком ведь мало. Еслиб по крайней мере 200. Зато даю себе честное и великое слово, что вечером, с 8 часов до 11-ти, буду играть жидом, благоразумнейшим образом, клянусь тебе. Если же хоть что-нибудь еще прибавлю к выигрышу, то завтра-же непременно пошлю тебе, а сам наверно приеду после завтра т.-е. во Вторник.

Не знаю когда пойдет к тебе это письмецо. – Сейчас меня прервали, принесли обедать. Забыли хлеба. Сошол вниз спросить, и вдруг хозяин отеля, встретив меня (и подозревая, что я Русский) спрашивает меня: «Не к вам-ли пришла телеграмма?» Я так и обмер. Смотрю: A Mr. Stablewsky. Нет, говорю, не ко мне. Пошол обедать и сердце не на месте. Думаю: С тобой что-нибудь случилось, хозяйки или доктор подали телеграмму по твоей просьбе; имена Русские все коверкают, на почте исковеркали, – ну что если от тебя ко мне?. Сошол опять: Спрашиваю: нельзя-ли узнать откудова телеграмма? (Так-бы кажется и распечатал, прочел) говорят: Из Пруссии. Ну, слава богу! А уж как испугался, господи!

Анечка, милая, радость ты моя! Все это время об тебе буду думать. Береги себя! Умоляю тебя, цалую тебя. Голубчик мой, как я раскаиваюсь: давеча я был такой нервный, так сердился, кричал на тебя. Ангел ты мой, знаешь как я тебя люблю, как обожаю тебя. Люби только ты меня.

До свидания милая. До вторника наверно. Цалую тебя миллион раз и обожаю на веки, твой верный и любящий

Федор Достоевский.

Здоровье мое очень хорошо. Право прекрасно себя чувствую. Дорога хорошая помогла.

Молюсь об тебе и об них.

На поле последней страницы написано:

Аня, милая, не надейся очень на выигрыш, не мечтай. Может быть и проиграюсь, но, клянусь, буду как жид благоразумен.

17

Saxon les Bains.

18 ноября/67, Понедельник.

Аня, милая, бесценная моя, я все проиграл, все, все! О, Ангел мой, не печалься и не беспокойся. Будь уверена что теперь настанет, наконец время, когда я буду достоин тебя, и не буду более тебя обкрадывать, как скверный, гнусный вор! Теперь роман, один роман спасет нас, и еслиб ты знала как я надеюсь на это! Будь уверена, что я достигну цели и заслужу твое уважение. Никогда, никогда я не буду больше играть. Точно тоже было в 65-м году[64]. Трудно было быть более в гибели, но работа меня вынесла. С любовью и с надеждой примусь за работу и увидишь что будет через 2 года.

Теперь-же ангел мой не беспокойся. Я надеюсь и рвусь к тебе, но до четверга двинуться не в состоянии. И вот почему: узнай все:

Я заложил и кольцо и зимнее пальто и все проиграл. За кольцо и пальто надо будет заплатить 50 франков, и я их выкуплю – (увидишь как). Но теперь не в том дело. Теперь три часа по полудни. Через полчаса я подам это письмо и пойду взять на почте твое, если есть (Утром толкался на почту – никого там нет, никто не сидит). Таким образом мое письмо пойдет завтра – или в 5 часов утра или в одиннадцать – не знаю. Но во всяком случае ты завтра его получишь. Но в [это] отели за все это время я задолжаю и выехать мне будет нельзя. И потому умоляю тебя Аня мой ангел-спаситель: Пришли мне чтоб расплатиться в отели 50 франков. Если в среду, утром рано или завтра во вторник вечером успеешь послать, то я получу в среду вечером и в Четверг, утром, или в 6-м часу вечера, буду у тебя.

Друг мой, не печалься что я разорил тебя, не мучайся за наше будущее. Я все, все поправлю!

Друг мой, я попрошу у Огарева[65] 300 франков до 15-го декабря. Во-первых он не Герцен[66], а во-вторых, хоть и тяжело мне это до мучительной боли, – я все таки не свяжу себя ничем нравственно. Я выговорю это, занимая, я благородно скажу ему. Наконец он поэт литератор, у него сердце есть, и кроме того сам он ко мне подходит и ищет во мне стало-быть уважает меня. Он не откажет мне на эти три недели.

В то же время напишу Каткову (который тоже не откажет) чтоб, в виде исключения прислал мне в декабре не 100 а 200 (а остальные 200 руб. по уговору, помесячно). 15 декабря мы Огареву заплатим 300 франков и у нас останется еще 380 франков.

Между тем из занятых теперь у Огарева 300 ф. мы заплатим: за пальто и кольцо – 50 ф. за твои платья 80 ф. За брилианты 150 ф.[67]. Итого 280 франков. Останется почти ничего, но зато останутся вещи. Без уплаты хозяйкам за одни брилианты и кольца можно прожить до получения денег. 15 Декабря можно опять выкупить и опять заложить и так будет продолжаться месяца три, а через три месяца я уже доставлю Каткову романа на три тысячи и уж наверно он [пошлет] пришлет тогда по моей просьбе, к твоим родинам[68], по крайней мере 300 ф. а [мож] еще через 2 месяца и еще 500.

Что же касается до трат на счет нашего будущего гостя и ангельчика, то я за это время, изобрету и достану деньги. Будем лезть из всех сил, сначала по маленьку, а потом поскорей и дело сделаем.

Аня, милая, ради бога не тревожься! Я теперь здоров, но каково мне будет сидеть до Четверга и ждать минуты, когда увидимся! Аня, я недостоин тебя, но прости мне за этот раз. Я еду с крепкой надеждой, и клянусь, обещаю тебе в будущем счастье. Люби только меня, так как и я тебя: бесконечно, вечно люблю. Не считай теперешних поступков моих за легкость и за маловесность моей любви. Бог видит как я сам наказан, и как я мучился. Но всего более мучаюсь за тебя. Боюсь что теперь ты будешь одна (до Четверга) тосковать, плакать, мучиться, не будешь беречь себя. Ангел мой святой, Аня, пойми что я серьезно говорю, что другая жизнь начинается; увидишь меня наконец на деле. Спасу и поправлю все. Прошлый раз я приезжал убитый, а теперь надежда в моем сердце, только одна мука – как дожить до Четверга! Прощай.

На поле 4 стр. приписано:

Мой ангел, до свидания, обнимаю и цалую тебя. О зачем, зачем я от тебя уехал! Цалую тебя твои руки и ноги твой вечно любящий

Федор Достоевский

На 2 стр. приписано:

P. S. Деньги пошли так: Заверни 50 франковой билет (который достань у менялы) в письмо, вложи в конверт и прошли Saxon les Bains, poste restante, recommandé!

P. S. Но ради бога, не горюй, не печалься, как подумаю что ты заболеешь в эти дни – сердце кровью обольется! И я мог тебя оставить! Не знаю как и дожить до Четверга.

Не подумай, ради Христа, что я буду играть на эти 50 франков. О ради Христа не подумай! Сейчас к тебе

Я [пойду] потому приеду в шестом часу, (а не утром) что здесь, в этом проклятом отеле, никаким образом нельзя добиться, чтоб разбудили в четыре утра.

1868 г

18

Saxon les Bains.

Суббота, 4-го Апреля [1868 г.]

Милый мой ангел Нюта, я все проиграл, как приехал в полчаса все и проиграл. Ну что я скажу тебе теперь, моему ангелу божьему, которого я так мучаю. Прости Аня, я тебе жизнь отравил! И еще имея Соню!

Я снес кольцо; она кольцо взяла, но с большим отвращением и денег мне не дала, потому что говорит нет, а сказала притти за ответом в 7 часов. Теперь 6¼. Но говорит что больше 10 франков не даст. Просто за просто, по всему видно, она трусит и что ее скрутили, т. е. здешним начальством запрещают давать ей. Она даже проговорилась мне. Я буду умолять, чтобы она дала не 10, а 15 франков. Но не только с 15-ю а и с 20-ю франками (которых она наверно не даст! – мне уже нельзя теперь приехать. На отель надо все-таки положить хоть 17 франков, проезд, франков 8 и того 25 фр. А у меня – ничего, ровно ничего [ни одного], несколько сантимов.

Чтобы ни было Аня, а мне здесь невозможно оставаться. Выручи ангел-хранитель мой, (Ах ангел мой, я тебя бесконечно люблю, но мне суждено судьбой всех тех кого я люблю мучить!)

Пришли мне как можно больше денег. Не для игры (поклялся бы тебе, но не смею, потому что я тысячу раз тебе лгал). Вот счет самого худшего положения, хотя может быть и лучше, ноя беру самое худшее, потому что это вернее.

Если твои деньги придут после завтра утром, то в отеле надо считать дня за четыре

Ангел мой, пришли 100 фр. У тебя останется 20 или меньше, заложи что-нибудь. Только бы поскорее к тебе!

Играть не буду. Твои письма получал я прежде (с деньгами) утром (в последний раз до 9 часов) так что тотчас же успел и отправиться. Если получу теперь тоже утром, то мне будет время одуматься и я не пойду играть (игра начинается с 2-х часов).

– Я брал самое худшее. И потому я может быть наверно не истрачу 90 франков. Но если останется из присланных тобою ста за всеми расходами, даже сорок франков, то не пойду играть, а все привезу к тебе.

Слушай еще: в 7 часов эта гадина даст мне от 10 до 15 фр. Так как все равно мне ничего с этими деньгами нельзя будет сделать, а жить здесь для меня ужас, то я пойду их поставлю. Если только выиграю 10 франков, то завтра же утром, не дожидаясь твоего письма, отправлюсь к Вам, для письма же дам здесь, на почте свой адресс в Женеве, с тем, что когда, без меня, придет твое командированное[69] письмо и 100 фр., то чтоб немедленно мне переслали письмо в Женеву, по моему адрессу.

Вот шанс, по которому я может быть еще могу воротиться завтра. Но боже мой! какой слабый шанс!

Прости Аня, прости милая! Ведь я как ни гадок, как ни подл а ведь я люблю Вас обеих, тебя и Соню (вторую тебя) больше всего на свете. Я без вас обеих жить не могу.

Ради бога обо мне не грусти (клянусь тебе, что я [впри] бодрее смотрю, чем ты думаешь; а ты до того меня любишь, что наверно будешь обо мне грустить).

Не жалей этих ста франков Аня! С Майковскими[70] у нас все-таки 200 будет, а я как приеду, тотчас же исполню одно намерение: Ты знаешь, что я должен писать Каткову. Ну так я знаю чтó теперь напишу к нему! И будь уверена, что имею надежду. Я имел это в виду еще три дня назад.

Прости, прости меня Аня! Ноги твои цалую, прости своего [пус] беспутного. Соня-то, Соня-то, милая, ангел!

О не беспокойся обо мне! Но об тебе, об тебе как я буду беспокоиться. Что если 4 дня вместо одного!

Обнимаю, цалую вас обеих, бесконечно люблю, береги Соню, береги изо всех сил, хозяйке и всем скажи что получила письмо и что я может быть еще дни два не приеду!

Как я буду без вас!

У меня-то еще есть занятие. Я буду сочинять или письма в Россию писать. Но ты, ты! Ты все будешь плакать! О Аня! чем я рискую?

Ведь у тебя молоко пропасть может. Не жалей этих 100 франков, ворочу, только бы мне самому-то (на поле приписка): скорее к тебе воротиться! Твой и Сонин на-веки, вознагражу, любовью вознагражу!

Твой Ф. Достоевский.

(На второй странице):

Не считай Дня моего требования 100 франков сумасшедшим. Я не сумасшедший! И [про] порочным не считай тоже: не сподличаю, не обману, не пойду играть. Я только для верности спрашиваю.

Работать буду теперь день и ночь. Приехав в Женеву, в Сентябре прошлого года, мы были еще в худшем положении.

19

Bains-Sахоn.

4-го Апреля, 9½ часов вечера [1868 г.]

Ангел Аня, вместо [себя] меня придет к тебе завтра в 5 часов, это письмо, – если только ты вздумаешь наведаться вечером на почту. (Очень может быть, что не вздумаешь, в горе, за хлопотами с Соней, (которой я недостоин). Какой я отец?) А главное – так-как уже получишь утром от меня письмо. – А между тем хорошо-бы еслиб и это письмо ты прочла завтра!

Дело в том что от этой подлой М-me Дюбюк я получил, в 7 часов, сегодня, 20 франк. но так как у меня было только 50 сантимов и 20-ти франков, во всяком случае бы не достало расплатиться и к тебе приехать, то я пошол играть в 8 часов и – все проиграл! У меня теперь те же 50 сантимов. Друг мой! Пусть это будет моим последним и окончательным уроком. Да, урок ужасен. – Слушай милая, как-то раз, т.-е. в последний раз прежде ты мне прислала очень скоро деньги – так что я мог с утренним поездом и отправиться. Самое скверное, т.-е. долгое будет если я возвращусь во Вторник. Но еслиб бог сделал так, чтоб они пришли в понедельник рано, то я-б мог может-быть, приехать и в Понедельник! О, еслиб это могло только случиться!

N. В. (Кстати, на случай если мое письмо сегодняшнее, пущенное к тебе в 6 часов, не дойдет до тебя (т.-е. пропадет, чего кажется быть не может) то объявлю тебе, что я в нем писал о том что все, до тла проиграл и кольцо заложил, и что мне нужно в самом скором времени 100 фр. При этом умолял тебя, чтоб ты не тосковала, что так много, 100 фр., т.-е. почти все и давал тебе последнее и великое слово мое – уже более не играть, а прямо получив эти 100 франков к тебе ехать).

Теперь, ангел мой радостный, ненаглядный, вечный и милый выслушай – тó главное, которое я намерен теперь сказать тебе!

И во-первых, знай, мой Ангел, что еслиб не было теперь этого скверного и низкого происшествия, этой траты даром 220 фр., то может-быть не было-бы и той удивительной, превосходной мысли, которая теперь посетила меня, и которая послужит к окончательному общему нашему спасению! Да мой друг, я верю, что может-быть бог, по своему бесконечному милосердию, сделал это для меня беспутного, и низкого, мелкого игрочишки, вразумив меня и спасая меня от игры – а стало-быть и тебя и Соню, нас всех, на все наше будущее!

Выслушай-же.

Эта мысль мерещилась мне еще до отъезда моего сюда; но она только мерещилась, и я бы ни за что ее не исполнил, еслиб не этот толчок, еслиб не эта беспутная потеря последних крох наших. А теперь исполню. Я, признаюсь тебе, даже нарочно медлил писать к Каткову, чтó уже неделю тому назад надо-бы было сделать (чтоб извиниться на счет моего опоздывания). Я ждал результата поездки моей сюда. Теперь-же, проигравшись весь, весь завтрашний день просижу над этим письмом и напишу его здесь, т.-е. вполне приготовлю. Как только ворочусь в Женеву, – в тот-же день и пущу в Москву.

В этом письме, совершенно откровенным и прямым тоном объясню ему все мое положение. Это письмо до того будет искренно и прямодушно, что мне кажется я безо всякого труда буду писать его.

Начну с того, что объясню ему причину почему опоздал. Причина случайная, – родины. Этого больше не повторится (т.-е. опаздывания) он поймет это. За тем скажу ему, что и мое и твое здоровье в Женеве только расстроилось, что переехать в лучший климат и мне, и главное тебе советуют доктора, и что это только и способно меня успокоить.

Но так-как я не могу теперь, ни в каком случае, рассчитывать на большие средства, да и времени у меня нет чтоб переезжать, то и намерен, (т.-е. желаю ужасно) переехать недалеко, два шага от Женевы, в город Beвей, на правом берегу озера, где нет биз и резких перемен климата.

В этом городке, где прекрасный и здоровый климат, но который ужасно похож на дачу, т.-е. на деревню, – я проживу в полном уединении до окончания моего романа[71]. А уединение и спокойствие мне для этого необходимо. К осени роман будет окончен; присылать буду безостановочно. Тем временем жена моя поправит здоровьеи мы выкормим наше дитя, не боясь простудить его, вынося на внезапную здешнюю бизу.

За тем напишу ему, что мне тяжело уже жить за границей. Между тем есть 3000 руб. вексельного долгу. Вся надежда моя на роман и на успех его. Я душу мою в него хочу положить, и может быть он будет иметь успех. Тогда вся будущность моя спасена. Роман будет кончен осенью, и если будет хорош, – у меня купят на второе издание. (Разумея, что если Каткову весь долг уплатится, т.-е. отпишется) тогда я, воротясь, прямо предложу кредиторам второе издание!

И так скажу ему: от Вас Михаил Никифоровичь зависит все мое будущее! Помогите мне теперь кончить этот роман хорошо (а мне мерещится, что он будет хорош) – поддержите меня теперь, лайте мне возможность хорошего климата и уединения вплоть до осени, – и вот чего я желаю:

Взял я у вас, Михаил Никифоровичь, всего теперь 5060 р.[72] перед. [Из] Но так как доставлено мною романа почти 12 листов, то можно считать примерно, что за мной остается теперь около 3300 р. Я прошу прислать мне теперь еще 300 р. долгу будет стало-быть 3600 р., но менее чем в два месяца я пришлю еще от 10 до 12 листов, стало-быть долгу будет уже только около 2000.

До полной присылки этих 10–12 листов, т.-е. полной 2-й части (или по прежнему счету 3-й и 4-й части) я обещаюсь денег больше не просить. Но после присылки, через два месяца, попрошу еще, [рублей] но зато еще через два месяца, придет 3-я часть, т.-е. 5-я и 6-я и тогда за мной останется всего только одна тысяча не более, а может быть менее. Но за тем будет еще 4-я часть (т.-е. 7-я и 8-я) и я вполне мой долг выплачу.

(N. В. Я действительно не помню как я решил в последнем свидании с Катковым, по 150 р.[73][74] лист или по [150] 125 считал. Это я ему и напишу: т.-е. если роман будет хорош, т.-е. произведет эффект, то 150 (если так условлено, если же не очень хорош, а только хорош, то по чрезвычайной его величине (40 листов) я согласен взять и по 125 р.).

Триста рублей, т.-е. почти сейчас, мне нужно главное теперь потому (если только возможно, чтоб мой переезд состоялся) – что как мы ни считали с женою, а все таки менее 1000 франков, чуть-ли не на два месяца, с переездом и уплатою мелких долгов невозможно!

Итак в руках [Каткова] ваших Михаил Никифоров, почти моя участь.

Во всяком случае 2-е издание Идиота все таки принадлежит Вам, до тех пор, пока я не уплачу Вам всего, т.-е. не кончу романа, а там к вам же обращусь с просьбою дать мне средства переехать к осени в Россию.

Вот содержание моего письма[75]. Прибавлю еще, что в видах твоего и моего здоровья и всех наших обстоятельств, попрошу его отвечать мне немедленно. С этим ответом для меня сопряжено почти все, а вы, скажу ему, слишком благородный человек, чтоб обидеться этою просьбою отвечать скорее. Вы для меня [скажу] почти Провидением были все это время и через Вас я счастлив тем, что еще год назад дали мне помощь для брака. Вот как я на вас смотрю.

И так [как] вот какое письмо, милый Ангел мой Аня, хочу я послать Каткову в тот-же день как приеду. Клянусь тебе друг мой, что я надеюсь на благоприятный ответ!

Теперь выслушай Аня далее.

Ответ от Каткова и 1000 ф. придут (я твердо надеюсь что придут) 1-го Мая здешнего стиля. Я в этом уверен как в боге. Весь вопрос теперь заключается собственно в нас самих т.-е. во мне и тебе, и как бог нам даст сладить это дело; Дело-же и весь вопрос в следующем:

Удастся ли нам, к 1-му Мая здешнего стиля (когда Катков уже пришлет ответ) сделать так, чтоб за всеми уплатами и за всеми расходами и с переездом (к 1-му Мая) в Beвей – сохранить 400 или по крайней мере 350 франков? Выслушай:

Я так рассчитываю: Закладов около 200 франков будет, то что возьмет кредит, M-me Ролан[76] и проч. тоже [рублей] 100 франков. Жосселен[77] – 200 франков (на худой конец) и наконец 100 франков для твоих летних платьев (это во что бы то ни стало!)[78]

И того стало быть – на 600 франков. Значит останется 400 фр. (Но мы с тобой, когда ворочусь разочтем все подробно. Может-быть M-me [Josslin] Жослен и больше возьмет. Но это ничего! Главное поскорей из Женевы!) Теперь:

Про Beвей мы еще с тобой много поговорим, но однако я [полу] полагаю, что мы там уже не 100 франков, а много что 50 будем за квартиру платить. Да и пища конечно дешевле. Переедем через озеро, Жозефину[79] с собой возьмем.

Если даже останется только 300 франков чистых, со всеми расходами, по приезде в Beвей то и эти 300 франков все таки не мало, потому что в Вевее наверно все дешевле Женевского.

Теперь ангел мой, милая, радость, небо мое бесконечное, жена моя добрая, – одна у меня забота! Выслушай:

Эта забота – что будет с тобою? Вевей городок еще меньше Женевы. Правда, местоположение картинка, и климат прелестный, но ведь ничего-то нет более, кроме может быть библиотеки. Правда, в шести верстах, не более – Verneх Montreux, там музыка, воксал, гуляния и проч. – но все таки опять уединение до осени! Скучно тебе будет моему ангелу и вот чего я боюсь!

Для того-ли я взял тебя от матери, чтоб ты так скучала и такую тяготу выносила? но милая подумай в чем наше теперь главное:

Главное – это успех моего романа! (О прочь теперь игру, проклятый мираж, ничего не будет подобного никогда более!) Если-же роман успеет, – то и все спасено. И ктому-же его надо кончить непременно как можно скорее, к осени. Стало быть во всяком случае путешествовать уж нельзя было, до времени, а надо было на месте сидеть. Женева мне опротивела. В Вевее-же мы будем как в деревне, как на даче. Я буду писать день и ночь, и новое место меня надолго успокоит, припадки в прелестном климате утихнут, Женевская тоска пройдет может быть. В виду буду иметь то, что если кончу роман и удачно и скоро, то скорее освобожусь. Через два месяца я попрошу еще рублей 300 или 400. Следственно жить будет чем. Между тем ты там поправишься тоже здоровьем в хорошем климате, и мы, к окончанию романа выкормим и укрепим Соню. (О еслиб мамаша приехала![80] Как-бы помогла она нам во всем!) Затем к осени, когда кончится роман, и весь долг Каткову, (или около того) выплатится – я попрошу рублей 1000, и в Сентябре, в половине или в конце, мы оставим Веве и поедем через Италию, которую я хочу показать тебе, через Флоренцию, Неаполь, Венецию, Вену – в Россию. (Если будет мамаша, то предварительно можно посетить два-три места в Швейцарии). В Россию мы приедем конечно без денег, но если успех романа, (о чем я увижу, услышу и мне знать дадут) то я получу и заказы и продать Идиота могу. Я прямо скажу кредиторам: Если вы посадите меня теперь, т.-е. потребуете, чтоб я сейчас продал роман, то я продам его за бесценок. Подождите на мне месяца четыре – и я с вами расплачусь.

Чем мы будем жить в России? Но в России я найду средства, найду новую работу, новый заказ.

И так все от романа и от успеха и от поездки нашей в Beвей зависит. Может быть все будущее. И чем дальше тем легче будет. И может быть года через три, мы окончательно на хороших ногах будем стоять!

Аня, милая! не знаю как тебе, но мне вся эта теперешняя мысль нравится. Катков непременно поможет, я убежден, я уверен. Я тебе прочту письмо к нему, которое напишу здесь завтра, как только ворочусь и обниму тебя и Соню. О милые! Но согласись, согласись радость моя, что еслиб не было теперь со мной мерзейшего проигрыша, – то я-бы не решился на этот шаг, который нас от всего избавит и который я считаю теперь верным! Господи, да может-быть еще бога благодарить надо будет за этот случай, что установил меня теперь окончательно на одной надежде, – на работе моей. – Не думай, о не думай мой ангел что я, из 100 франков, которые ты мне пришлешь, хоть один франк проиграю теперь! Да еслиб теперь я знал бы наверно, что я что-нибудь и выиграл-бы, еслиб еще раз рискнул, то право мне было бы совестно и пред тобою и пред собою за этот выигрыш, после теперешней окончательной решимости моей и новых надежд моих!

И еслиб ты знала как это все меня вдруг теперь успокоило и с какою верою и надеждою буду я писать завтра письмо к Каткову. Это уже не прежние письма будут! Я теперь в такой бодрости, в такой бодрости! Одно, одно меня мучит: как подумаю, сколько времени мне теперь еще не видать вас, тебя и Соню! Может даже до Вторника! Только и буду думать что об Вас день и ночь! Но главное мучает меня что ты придешь в отчаяние, заплачешь, заболеешь, и пожалуй молоко тебе в голову бросится. И зачем, зачем я давеча тебе всего этого не написал, а послал это отчаянное письмо! Но давеча, [я] мне хотя и мерещилось, но я все таки окончательно еще не выяснил себе эту превосходную мысль, которая мне пришла теперь! Она пришла мне уже в девять часов или около, когда я проигрался и пошол бродить по аллее. (Точно также как в Висбадене было, когда я тоже после проигрыша выдумал Преступление и Наказание и подумал завязать сношения с Катковым. Или судьба или бог).

Аня, верь богу, милая, верь его милосердию и знай, что никогда я не был бы в силе и в надежде! Только об вас, об вас обеих тоскую ужасно! Что с тобой будет, что с Соней! Может-быть ты так будешь тосковать, истощать себя! А Соня! Соня! Кабы мне поскорее быть при вас!

Милая до 1-го Мая проживем кредитом, закладами, Майковскими деньгами. Теперь я тотчас-же за работу, сажусь и ура!

Но вы, вы обе – о боже мой! Проживем еще любовью, сердечным согласием. Я теперь так ободрен, так уверен, что мы переедем в Вевей. Ей богу, ей богу это лучше выигрышу! (А главное, тоже, кабы мамаша приехала, это главное! Денег на прожитье достанет, об этом и говорить нечего!)

Обнимаю тебя, обнимаю Соню, будьте веселы, будьте счастливы, ждите меня! Трепещу за вас.

Не мучай себя, спи больше, кушай больше. Кстати, скажи как-нибудь ловче дома, что я приеду в понедельник, на день опоздав. О милая! Благословляю Вас! О, кабы поскорей и счастливо свидеться!

Я здоров совершенно.

Одного только боюсь, что ты не пойдешь вечером на почту и это письмо тебе не попадется сегодня. Может быть я его адрессую тебе на дом.

До свидания ангел, до радостного! Обнимаю Вас обеих.

Ваш весь

Ф. Достоевский.

В Вевее непременно будем. Верь, верь, надейся!

1870 г

20

Гомбург,

29/17 Апреля/1870 11 часов утра.

Бесценная моя Аня, сейчас только что приехал на место, еще не ел и не умывался, и рука дрожит: устал и измучился ужасно, а ночью ничего не заснул. Холод до того здесь сильный (хотя солнце светит и ярко), что я очнуться не могу от изумления. Ночью в вагоне (мы были набиты, с Лейпцига, как сельди в боченке) все закоченели и не знали что делать. Вообрази себе к утру, на зеленых полях, появился снежный иней, и все поля, дороги леса и дома были как в густом слое снега до самых семи часов. Здесь первым делом велел протопить. Впрочем кажется я нисколько не простудился. Солнце ужасное, а на дворе ровно +2 градуса Реомюра. Сейчас мне сказали что на прошлой неделе было слишком двадцать градусов тепла, Hotel, в котором я остановился называется Hotel du Parc, и близь самого воксала. Кажется плохенькой; меня привел Dienstmann. Неряшество и комната довольно мизерная, а между тем 1½ флорина. Нумер я занимаю десятый. Ну вот и все, друг мой, покамест обо мне. Немножко голова кружится и очень грустно. Умоюсь, поем, оденусь и пойду в воксал. Проходя мимо слышал в нем концерт; кажется есть публика.

Теперь об тебе голубчик милый: Напиши мне, без утайки, все подробности до тебя касающиеся. Главное, здорова-ли? Не простудилась-ли? Ибо полагаю, что и у вас такой-же холод. Нет-ли новостей? Об Любе напиши голубчик подробно. Поцалуй ее за меня и передай ей мое глубочайшее почтение. Как будешь цаловать ее, то цалуй по два раза – один раз за себя, а второй за меня. Как вы разместились в комнатах? Спит-ли мамаша в твоей. По такому холоду надо бы топить. – Я забыл тебе сказать, Аня чтоб ты на почту ходила за моими письмами скорее позже чем раньше, ибо я могу послать письмо и вечером, а оно придет пожалуй поздно. Впрочем от 4-х бы до 5-ти вот как.

Не взыщи ангел мой бесценный, что пишу кратко: говорю, так устал, что едва перо не валится. Может быть я из этого отеля перееду – очень уж скверен кажется. Что-то напишу я тебе завтра, бесценная моя, насчет успеха? Невыгодно приезжать с расстроенными нервами. А впрочем, что будет то будет; я решился крепиться.

Цалую тебя 1000 раз (на первый случай) Любу также. Не знаю поклонишься-ли от меня мамаше и Ив. Гр-чу[81][82]. Если не найдешь не удобным, то поклонись. Не оставляй конверта и письма на виду, чтоб не догадались откудова.

Много бы написал тебе, если-б не был так разбит. В дороге не все один холод был; были и смешные вещи. С Эйзенаха (на рассвете) начиная виды изумительно хороши! Какая зелень!

Не пиши мне, Аня, в Hotel, а пиши poste reslante. Это лучше.

Крепко, крепко обнимаю тебя и цалую, твой любящий тебя всем сердцем муж Федя.

Ф. Достоевский.

Перекрести Любу[83] на ночь и поцалуй за меня.

1871 г

21

[Дрезден. 1871 г.]

Аня, милый мой голубчик, не переписывай то, что вчера стенографировали; я решился совсем это уничтожить. Но в замен, если не очень отяготит, перепиши самый последний листок (возьми в Русском Вестнике). [По] Если же, например, будешь чувствовать себя нездоровой, то и не переписывай: я просто вычеркну. Заметь, что это надо только к 5 часам, а потому не надрывай себя и не спеши очень. Неугомонную Любку цалую, равно как и господина NN[84] находящегося покамест в тесном уединении и неизвестности, и покамест еще молчаливого, но который задаст себя знать как и Любка.

Тв[ой] Ф. Достоевск[ий].

1-е февраля 4¾ часа.

Разбуди меня в 2 часа, но загляни ко мне раньше[85]).

22

Висбаден.

Пятница 28 апреля [1871 г.].

Аня, ради Христа, ради Любы, ради всего нашего будущего не беспокойся, не волнуйся и дочти письмо до конца со вниманием. В конце увидишь что в сущности беда не стоит такого отчаяния, а напротив есть нечто что приобретется и будет гораздо дороже стоить, чем за него заплачено! И так успокойся, ангел, и выслушай, дочитай. Ради Христа не погуби себя.

Бесценная моя, друг мой вечный, ангел мой небесный, ты понимаешь конечно – я все проиграл, все 30 талеров, которые ты прислала мне. Вспомни, что ты одна у меня спасительница и никого в целом мире нет кто бы любил меня. Вспомни тоже Аня, что есть несчастия, которые сами в себе носят и наказание. Пишу и думаю: Что с тобою будет? Как на тебя подействует, не случилось бы чего! А если ты меня пожалеешь в эту минуту, то не жалей, мало мне этого!..

Телеграму я тебе послать не посмел и не посмею, после давешнего письма твоего, где ты пишешь что будешь беспокоиться. Вообразить только как пришла бы телеграма завтра Schreiben sie mier[86]… Ну что бы с тобой было!

Ах, Аня, зачем я поехал!

Вот как было дело сегодня: Сначала получил твое письмо, в первом часу по полудни, но денег еще не получил. Затем сходил домой и написал тебе ответ (подлое письмо и жестокое; я же в нем почти упрекаю тебя). Вероятно ты получишь его завтра в субботу, если сходишь на почту не [позже] раньше 4-х часов. Письмо отнес, а он мне опять сказал что нет денег, было уже половина третьего. Когда же я пришел в третий раз в половину пятого, то он мне деньги выдал и на мой вопрос: Когда они пришли? отвечал преспокойно, что около 2-х часов. Зачем же он не выдал мне когда я был в третьем? Тогда я, видя что надо дожидаться половины седьмого чтоб отсюда ехать отправился в воксал.

Теперь Аня, верь мне иль не верь, но я клянусь тебе, что я не имел намерения играть! Чтобы ты поверила мне я тебе признаюсь во всем: когда я просил у тебя телеграмой 30 талеров, а не 25, то я хотел на 5 талеров еще рискнуть, но и то не наверно. Я расчитывал, что если останутся деньги, то я все равно привезу их с собой. Но когда я получил сегодня 30 талеров, то я не хотел играть по двум причинам 1) письмо твое слишком меня поразило: вообразить только, что с тобой будет! (и воображаю это теперь) и 2-е) я сегодня ночью видел во сне отца[87], но в таком ужасном виде, в каком он два раза только являлся мне в жизни, предрекая грозную беду, и два раза сновидение сбылось. (А теперь как припомню и мой сон три дня тому что ты поседела, то замирает сердце! Господи что с тобою будет когда ты получишь это письмо!)

Но прийдя в воксал я стал у стола и начал мысленно ставить: Угадаю иль нет? Что же Аня? раз десять сряду угадал, даже Zero угадал. Я был так поражен, что я стал играть и в 5 минут выиграл 18 талеров. Тут Аня я себя не вспомнил: Думаю про себя – выеду с последним поездом, выжду ночь в Франкфурте, но ведь хоть что-нибудь домой привезу! За эти 30 талеров, которыми я ограбил тебя мне так стыдно было! Веришь-ли ангел мой, что я весь год мечтал что куплю тебе сережки, которые я до сих пор не возвратил тебе. Ты для меня все свое заложила в эти 4 года и скиталась за мною в тоске по родине! Аня, Аня вспомни тоже, что я не подлец, а только страстный игрок.

(Но вот что вспомни еще Аня, что теперь эта фантазия кончена навсегда. Я и прежде писал тебе что кончена навсегда, но я никогда не ощущал в себе того чувства, с которым теперь пишу. О теперь я развязался с этим сном и благословил бы бога, что так устроилось, хотя и с такой бедой, еслибы не страх за тебя в эту минуту. Аня если ты зла на меня, то вспомни что я выстрадал теперь и выстрадаю еще три-четыре дня! Если когда в жизни потом ты найдешь меня неблагодарным и несправедливым к себе – то покажи мне только это письмо!)

Я проиграл все к половине десятого и вышел как очумелый; я до того страдал, что тотчас побежал к священнику (не беспокойся, не был, не был и не пойду!). Я думал дорогою, бежа к нему, в темноте, по неизвестным улицам: ведь он пастырь божий, буду с ним говорить не как с частным лицом, а как на исповеди. Но я заблудился в городе и когда дошел до церкви, которую принял за русскую, то мне сказали в лавочке, что это не русская, а жидовская. Меня как холодной водой облило. Прибежал домой; теперь полночь, сижу и пишу тебе. (К священнику[88] же, не пойду, не пойду, клянусь, что не пойду!)

У меня осталось полтора талера мелочью, стало быть на телеграму есть (15 грошей) но я боюсь. Что с тобой будет! И потому решил написать письмо и завтра в 8 часов утра отправить тебе, а чтобы ты получила без задержки в воскресение, то пишу по адрессу, а не на poste restante. (А ну как ты бы, ожидая меня, не пошла совсем на почту!) Но я завтра может быть еще пошлю тебе письмо на poste restante, отнесу только поздно, а после завтра, в воскресение, наверно еще напишу.

Аня, спаси меня в последний раз, пришли мне 30 (тридцать) талеров. Я так сделаю что хватит, буду экономить. Если успеешь отправить в Воскресение хоть и поздно, то я могу приехать и во вторник и во всяком случае в среду.

Аня я лежу у ног твоих и цалую их, и знаю что ты имеешь полное право презирать меня, а стало быть и подумать: «Он опять играть будет». Чем-же поклянусь тебе, что не буду; я уже тебя обманул. – Но ангел мой, пойми: ведь я знаю, что ты умрешь, еслиб я опять проиграл! Не сумасшедший-же я вовсе! Ведь я знаю что сам тогда я [пробал] пропал. Не буду, не буду, не буду и тотчас приеду!.. Верь. Верь в последний раз и не раскаешься. Теперь буду работать для тебя и для Любочки здоровья не щадя, увидишь, увидишь, всю жизнь, и достигну цели. Обеспечу вас…

Вели же не успеешь выслать в воскресение, то вышли в понедельник пораньше. Тогда в среду, к полудню, я буду у вас. Не тревожься если в воскресение нельзя будет выслать, а обо мне не очень думай, мало еще мне этого, не того я достоин!

Но что мне сделается! Я вынослив до грубости. Мало того: я как будто переродился весь нравственно (говорю это и тебе и богу) и если б только не мучения в эти три дня за тебя, еслиб не дума поминутно: Что с тобою будет? то я даже был-бы счастлив. Не думай что я сумасшедший, Аня ангел-хранитель мой! Надо мной великое дело совершилось, исчезла гнусная фантазия[89], мучившая меня почти 10 лет. Десять лет (или лучше с смерти брата, когда я был вдруг подавлен долгами) я все мечтал выиграть. Мечтал серьезно, страстно. Теперь же все кончено! Это был вполне последний раз! Веришь-ли ты тому Аня, что [я] у меня теперь руки развязаны; я был связан игрой я теперь буду об деле думать и не мечтать по целым ночам об игре, как бывало это. А стало быть дело лучше и спорее пойдет и бог благословит! Аня сохрани мне свое сердце, не возненавидь меня и не разлюби. Теперь, когда я так обновлен – пойдем вместе и я сделаю что будешь счастлива!

А Люба, Люба, о как я был подл! Но я об тебе только думаю Воображу только что с тобой будет, когда ты это прочтешь! Да и до этого письма сколько измучаешься, видя что я не еду, надумаешься! Принесут-ли письмо тебе это во время? А что коль затеряется! Но как же затеряться если телеграма дошла по этому же адрессу. Напишу на всякий случай еще poste restante несколько строк. Завтра и отдам в продолжение дня.

Думаю: получу иль не получу от тебя завтра письмо? верно нет! Ты ждешь меня завтра самого и писать не будешь.

Если в воскресенье тебе не удастся выслать мне деньги, то напиши мне письмо. Я так буду счастлив, хотя бы ты и прокляла меня, хоть несколько строк твоею рукой. Если же не успеешь в воскресение написать то пошли письмо в понедельник пораньше вместе с деньгами (если и деньги не поспеешь в воскресение). Письмо во всяком случае прежде денег придет. А я [тут] так был-бы счастлив твоим письмом! Аня, как подумаю что с тобою будет, когда получишь это: то точно обмираю весь. Только эта и будет мука. А прочее все (скуку, тоску, неизвестность) все это я вынесу. Мало мне! Постараюсь заняться чем нибудь; сяду писать в эти три дня два нужные письма – Каткову и Майкову! Аня, верь что настало наше воскресение и верь, что я отныне достигну цели – дам тебе счастие!

Цалую вас обеих, обнимаю, прости Аня!

Твой весь отныне.

Федор Достоевский.

P. S. К священнику не пойду, ни за что, ни в каком случае. Он один из свидетелей старого, прошедшего прежнего, исчезнувшего! Мне больно будет и встретиться с ним!

P. S. S. – Аня, радость моя вечная, одно впредь мое счастье – не беспокойся, не мучайся, сохрани себя для меня!

Не беспокойся и об этих проклятых, ничтожных 180 талерах, правда, теперь опять мы без денег, – но ведь не-долго, недолго (а может и Стелловский выручит[90]. Правда наступает время проклятых закладов, которые так тебе ненавистны! Но ведь уж это в последний раз, вполне в последний! А там я добуду денег, знаю, что добуду! Только бы в Россию поскорее[91]! Напишу к Каткову и буду умолять его ускорить и, я уверен, он примет в соображение. Так напишу что примет[92].

Ради бога только не беспокойся обо мне (ведь ты ангел, ведь ты меня и проклянешь, а пожалеешь) а стало быть будешь беспокоиться. Но не тревожься: я перерожусь в эти три дня, я жизнь новую начинаю. О кабы поскорее к вам, поскорее вместе! Только одно и страшно: Что с тобой будет как получишь письмо это? Одному только верь – моей бесконечной любви к тебе. И теперь уже не буду мучить тебя никогда ничем.

Р. S. S. Всю жизнь помнить это буду и каждый раз тебя ангела моего благословлять. Нет уж теперь твой, твой нераздельно весь твой. А до сих пор наполовину этой проклятой фантазии принадлежал.

23

Висбаден.

29 апреля 71. Суббота.

Милый друг Анечка, я уже послал тебе сегодня (в 9 часов утра) мое вчерашнее, ночное, письмо, по адрессу Moritz Strasse и т. д., это же посылаю теперь в предположении что то не дойдет, или как нибудь замедлится и адрессую на poste restante, по всегдашнему, и таким образом буду уверен, что во всяком случае завтра, в воскресенье, ты получишь от меня известия.

Я тебе описал все в том письме; я проиграл твои последние тридцать рублей и прошу тебя еще раз спасти меня, в последний раз, выслать мне еще тридцать рублей.

Друг мой, я проснулся сегодня в 8 часов, а заснул в 4 часа ночи, спал всего четыре часа. Надо было сбегать на почту отнести мое ночное письмо. Днем еще пуще страх за тебя: Господи, что с тобой будет и что я наделал.

(Телеграму не посмел послать чтоб тебя не испугать и рассудил что лучше письмо на Moritz-Strasse и т. д. чтоб вернее и может быть скорее дошло к тебе. Все это я тебе разъяснил в вчерашнем ночном письме).

Предстоит суток трое мучений нестерпимых, нравственных конечно. Телом я здоров кажется. Но ты-то, ты-то здорова-ли? Вот что сокрушает меня!

К Священнику не пойду. Забыл тебе приписать в том письме кое что может быть важное: Если получишь письмо мое дома, т.-е. по адрессу Moritz-Strasse и т. д., и так как ты вместо письма ждала меня, то ты бы могла сказать мамаше, которая знает разумеется, что ты меня ждала, что со мной случился припадок и что я, в припадочном состоянии не мог уже рискнуть выехать, чтоб пробыть в вагоне 17 часов в натянутом положении и ночь без сна и потому дня два или три остался еще отдохнуть, чтоб не повторился припадок. Вот чем объяснить мое замедление в ее глазах. Если же она узнала или догадалась что ты понесла закладывать вещи чтоб выслать мне, то и тут можно кое-что сказать, [например, что по обыкновению, в припадке, я испортил тюфяк и что там потребовали с меня за это талеров 15, и так как я, стыдясь заводить дело их тотчас же заплатил, чтоб не кричали], что у меня и денег не осталось воротиться в Дрезден, и так как денег надо ждать трое суток от тебя, то эти трое суток лишняя трата и потребовалось уже не 15 талеров выслать, а более.

Аня, все об тебе думаю и мучаюсь. Думаю и об нашем возвращении в Россию, все расчитал, на Каткова и на Майкова деньги мы обернуться можем и Катков пришлет скорее Июня (я буду писать ему и просить), но Майкову я буду писать настоятельно. Я расчитал, что все можно обделать, даже запастись платьем и бельем и доехать – все на эти средства. Ну, а в Петербурге я достану денег. В этом я убежден. И кроме того убежден что не откажет мне И. Гр. в 4 тысячах взаймы[93] и это все в первый месяц решится. Он будет жить все лето в Царском Селе. Ты представить не можешь, Аня, как я надеюсь что мы воскреснем и отлично поправимся, к зиме же. Бог поможет и я верую в это.

Я пришел к убеждению, что в нашем положении, с нашими экстренными тратами, какие бы не получались деньги – все нам будет мало, все мы будем иметь вид разоренных, а чтоб вылечить это – нужна разом сумма значительная, кроме наших средств, т.-е. 4 или 5 тысячь. Тогда, став на ноги, можно будет итти. Так я и сделаю. И сколько ни размышляю – невозможно чтоб Ив. Гр. мне отказал. Невозможно ни под каким видом.

Но главный первый шаг теперь – переезд в Россию! Вот бы что осуществить прежде всего. Сегодня же сяду писать к Каткову.

Аня, не тоскуй по деньгам. Понимаю как тяжелы тебе заклады, но скоро, скоро все кончится навсегда, и мы обновимся. Верь.

Ах, береги себя, для будущего ребенка, для Любы, для меня. Не тоскуй и не сердись, что я так пишу: я сам понимаю каково мне говорить тебе: береги себя, когда сам тебя не берегу.

Аня, я так страдаю теперь, что поверь слишком уж наказан. На долго помнить буду! Но только бы теперь тебя бог сохранил, ах что с тобой будет! Замирает сердце как подумаю.

Сегодня дождь, сырость, мокрять. Так все уныло и грустно, – но о будущем думаю с бодростию. Мысль о будущем даже обновляет меня. Если только чуть-чуть будет у меня спокойного времени и роман мой выйдет превосходен, а стало быть второе издание[94], в журналах кредит вперед [и примем опять поклон]; и мы на ногах.

Поскорее бы только в Россию! Конец с проклятой заграницей и с фантазиями! О, с какою ненавистью буду вспоминать об этом времени.

Прости только ты меня и не разлюби.

До свидания друг мой, обнимаю тебя и Любу, завтра опять напишу.

Твой весь Ф. Достоевский.

P. S. Я слишком понимаю, что в воскресение тебе никак почти нельзя будет достать и выслать денег. Буду ждать до Вторника, но и в понедельник на авось наведаюсь на почте. На почте я по крайней мере два раза в день бываю. В среду может и увижусь с вами. т.-е. наверно если бог поможет и получу не позже чем во вторник в три часа.

Я потребовал себе счет в Отеле. 18 флоринов, но зато цены варварские. Значит ко вторнику будет флоринов тридцать или немного больше, на остальные доеду в третьем классе.

До свидания ангел мой, до свидания, цалую тебя

Ф. Д.

24

Висбаден.

1 Мая 71-го. Понедельник.

Милый друг мой Аня, пишу тебе только несколько строк в ожидании твоего письма. Иду сейчас на почту и если не получу от тебя хоть какого-нибудь письма, хоть нескольких строк – буду очень несчастен. Денег получить от тебя я сегодня, разумеется, не надеюсь.

Только и думаю о том как-бы поскорее воротиться. Живу как в лихорадке, но очень тошно. Вчера был очень тяжелый день для меня и ктому-же дождь. Вечером только прояснилось и я ходил гулять. Но вечером мне всегда грустнее. Беспрерывно думаю о тебе: как на тебя подействовало, представляю себе это. Сплю дурно, с дурными снами.

Что Люба? Расцалуй и скажи ей, что папа цалует. Напоминай ей обо мне изредка чтоб она не забыла.

Страшно боюсь что при расчете не хватит на все денег. Но я как нибудь обделаю (Будь уверена – не пойду туда. Впрочем об этом и писать лишнее).

Вот уже неделя как мы не видались.

Ну до свидания милая, я как в лихорадке, что-то почта скажет сейчас! Проклятый почтмейстер, он пожалуй не выдаст письма или затеряет. Еслиб ты знала какая здесь небрежность и высокомерность в почтамте.

Если надо будет тебе еще что нибудь приписать, то ворочусь домой, распечатаю и припишу.

До свидания бесценный друг мой.

Обнимаю всех троих

твой Ф. Достоевский.

½ второго.

Сейчас (ровно в час) получил твое бесценное письмецо и приписываю несколько слов.

Всего больше (совсем не шучу) огорчило меня то, что Люба принимает хозяина за меня. Неужели успела забыть? Но ведь она и всех мужчин называет папа. Легкомысленное создание! и легкосердечное; но таковы все женщины.

Кроме тебя одной: Спасибо Аня, заслужу тебе, выручила.

Теперь о самом необходимом:

Я получил только письмо, а денег еще нет.

Я объяснил все почтмейстеру и он мне положительнейшим образом объявил (толково обо всем распросив) что раньше 7 (семи) часов вечера, я сегодня денег не получу. Я все таки зайду на почту в три часа.

Ну что теперь делать Аня! Если не выеду отсюда в 4 часа, то не выеду сегодня и из Франкфурта! Нет поезда.

Ночевать стало быть в Франкфурте (здесь дорого и хлопотливо, а счет ужасный, вряд-ли хватит денег). Если ночевать то где? В гостинице? Но разбудят-ли утром? Просидеть ночь на станции? Но ведь станция всетаки на ночь запирается.

Как нибудь решу. Вернее всего жди меня завтра до 12 часов ночи. Поезд приходит к одиннадцати. Ради бога не сделай глупость не выйди на станцию в этот час. Ради бога, слышишь, прошу тебя.

Важнейшее замечание: Если я не приеду завтра (т.-е. во Вторник) к полуночи, то ради Христа умоляю тебя не отчаявайся и не подумай что я опять проиграл. Не будет этого и не может быть. А если случится, что опоздаю то каким нибудь образом был задержан в дороге. Мало-ли случаев, мало-ли задержек?

Последнее: Вероятно я [буду] приеду голодный, потому что, кажется, не хватит денег для обедов в дороге. И потому прошу приготовить кусочек чего нибудь (ну хоть чего нибудь) к моему приезду. И если ты вполне христианка, голубчик Аня, то не забудь приготовить к моему приезду пакет папиросок, потому что у меня наверно ничего не будет курить.

Я и теперь весь измок и дождь все льет, а зонтика нет. Плохо если не обсохну к отъезду.

До свидания, до скорого.

Обнимаю тебя

твой Ф. Достоевский.

1872 г

25

Москва 2 Января/72 года.

Милая, бесценная моя Аня, вчера был обрадован твоим письмом и от Любочки. Ангельчик мой! воображаю как она писала. Расцалуй ее и будь подобрее к ней если она капризится. Федька[95] истинно обрадовал меня тем что выздоровел, здоровы ли вы только теперь? Расцалуй мальчишку моего; бьюсь об заклад что он узнает меня по приезде и улыбнется мне. – Слушай Аня, меня ваши 13 градусов беспокоят (Здесь в этом роде но сегодня не более 8). У тебя пальто не для 13 градусов, не простудись ради бога, береги себя и если что – извести по телеграфу. Беспокоюсь я за вас очень и, главное, хочется увидеть. А между тем здесь, (по поводу праздничного времени) я узнал как много трачу времени даром, что и скучно и убыточно. Вчера оставил только визитные карточки Каткову и его супруге; Сегодня же, несмотря на то, что Катков ужасно занят, и главное, что и без меня бездна людей поминутно мешают ему своими посещениями – отправился в час к Каткову, говорить о деле. Едва добился; в приемной комнате уже трое, кроме меня, ждали аудиенции. Наконец я вошел и прямо изложил просьбу о деньгах и о сведении [«прежних»] старых счетов. Он обещал дать мне окончательный ответ после завтра (4-го числа). И так только 4-го получу ответ, а там на счет выдачи и прочего опять потребуется свое время. Хорошо если я выеду 5-го, а ну как если 6-го или 7-го? Главное проживусь. Обедать звал меня Аверкиев[96][97] завтра; у Верочки[98] же я провожу только вечера, а обедать совещусь, потому что у них кажется очень тонко и это видно, так что обедаю на свой счет. Итак после завтра я тебе напишу о результате окончательно. Если же [удастся выехать 5-го то уж] что случится напишу и завтра. Кажется Катков даст что нибудь – и это верно. Я сужу по его тону и не захотел бы он сам меня задерживать напрасно. От Каткова поехал к Аксакову, который прекрасно и радушно принял меня и у которого просидел часа три. Звал в четверг к себе вечером, но только случай какой нибудь может задержать меня и в Четверг в Москве.

Я все думаю, голубчик мой, не испугал бы тебя как нибудь Поляков[99]. Но ради бога не тревожься, он никаких мер дурных не успеет принять до моего возвращения, еслиб и хотел повредить. Вот с Гинтерлах[100][101] так надо бы было объясниться; эта меня более беспокоит.

Где встречала Новый Год? Я разумеется у Верочки. Был Саша Карепин[102] и было довольно забавно. Но все таки грустно очень. Плещеева[103][104] здесь нету. Думаю заехать к Чаеву[105][106]. В Беседе[107][108] кажется не буду. У Елены Павловны быть еще не успел, а главное – дети у ней в скарлатине. Береги наших, ради бога береги. Глаз немного стал болеть больше (но не такие припадки, как в Петербурге). До свидания, ангел мой. Я думаю после 4-го числа тебе уже и нечего писать ко мне, потому что мы с письмом разъедемся. Но 4-го напиши и если что-нибудь случится, то пиши или телеграфируй. Но дай бог чтоб не было никаких этих крайностей.

Обнимаю тебя от всего сердца, люблю тебя очень. Цалую и благословляю детей, очень благодарю Любу за пифо[109]) поцалуй ей за то ручку, купи нададу и скажи что от папи. Разиняротого Федюрку цалую прямо в ротик.

Твой весь

Ф. Достоевский.

26

Москва. 4 Января 1872 г.

Добрый, бесценный голубчик мой Аня, был сегодня у Каткова и – опять затруднение: Извинялся и просил повременить когда сведут счеты, которые еще свести не успели. Дело думаю решится завтра, но если и благоприятно, то вряд ли (с здешнею медлительностию и неакуратностию) решится в один день. Думаю, однако, что никак позже 6-го или maximum 7-го не засижусь, тем более, что проживаюсь ужасно и не хватит пожалуй денег, хуже всего если решение будет неблагоприятно, а я боюсь, что так пожалуй и будет, хотя Катков чрезвычайно желает сделать мне все, что возможно. От Каткова я прошел (в том же доме) к Воскобойникову (прежнему знакомому, а теперь работает у Каткова в Редакции Москов. Ведомос.). От него я узнал, что счеты мои у них в большом беспорядке, но что он сам, по просьбе Аверкиева, проверял их третьего дня и в результате должно быть 1300 руб. моего долга. Заметь, что два последние забракованные ими листа романа в счет не вошли[110].

Потом он мне сказал, что с прошлого года, все выдачи денег производятся не иначе как с согласия Леонтьева, которому сам Катков уступил в этом добровольно деспотическую власть. Таким образом все зависит от согласия Леонтьева, а в расположении этого человека ко мне, я не могу быть уверенным. Воскобойников[111] даже полагает что Катков не отвечал мне сегодня единственно потому, что не успел еще переговорить с Леонтьевым, который очень занят в Лицее.

Так что я опять совсем не уверен и, главное, если мне откажут, принужден буду с ними просто порвать, что уже очень худо.

Как я жалею, что написал тебе, чтобы ты мне с 4-го числа уже не писала. Можно бы было и 5-го написать без опасения, что мы с письмом разъедемся.

Твои письма, ангел мой, меня очень радуют. Но все ли у вас теперь хорошо? Рад за тебя и за Любу что вы обе повеселились на елке. Поцалуй ее. Боюсь что забудет обо мне. Что Федя? Здоров-ли, тепло ли у вас? Топи, голубчик, если у вас чуть-чуть холодно! Сегодня здесь 20 градусов. Вчера Аверкиев принес утром мне билет в Театр и я видел его драму, после того у него обедал, а вечером был у Верочки. У них какое-то уныние и совсем нет денег. Я предлагал на перехватку по братски у меня – она не взяла. Но сегодня Соня должна была получить из Р. Вестника 140 р.

Вообще мне здесь скучно, а главное – совершенная неизвестность. Завтра во всяком случае напишу тебе.

До свидания, голубчик, радость моя Аня. Обнимаю тебя от всего сердца. Признаюсь тебе, что я все еще крепко надеюсь. Вот черта: я рассказал Каткову, глаз на глаз, сюжет моего будущего романа и слышал от Аверкиева что он уже рассказал сюжет двум лицам.

Если так, то не может-же он относиться к моей просьбе пренебрежительно. (Иное дело Леонтьев).

Обнимаю детишек Любочку, Федюрку. Корми их получше Аня, не скупись на говядинку. Боюсь, что пристают к тебе кредиторы… Полякова боюсь ужасно.

До свидания Ангел мой, цалую Любочку и Федю, обнимаю тебя твой весь, тебя любящий

Федор Достоевский.

Что делаешь запись имения на брата – это хорошо.

Тебе все кланяются. Мое почтение Ольге Кириловне[112] и супругу ее.

27

Старая Русса Суббота 27 Мая/72.

Милый друг мой Аня, сегодня, в час по-полудни увидал Федю. По моему он совершенно здоров и весел. Тотчас узнал меня и полез срывать шляпу. Я боюсь, что он помешается на шляпе. Священник уже подарил ему в полное владение свою старую-старую шляпею. Но не в шляпе главное дело, а [все], чтоб сорвать ее с головы. Теперь его закачивают спать (3 часа), а все два часа он лез ко мне и без умолку болтал. Очень тоже любит ползать по полу. Не похудел ни мало. Но маленьких пятнушек, с горошинку, и не очень ярких по лицу много. Но мне сказали что пятнушки были первоначально больше и краснее, а что теперь сильно проходят. Животик у него совершенно хорош и марается очень хорошо и акуратно. Вид очень веселый. Первые дни говорят грустил больше, т.-е. тянулся из комнаты в комнату и все искал. А первую ночь, няня говорит, совсем напролет не спал, но с апетитом впрочем ел. Теперь же спит хорошо. Вообще все, что до него касается хорошо. Вчера здесь открыли воксал. Я подожду еще день а если пятнушки не пройдут обращусь к Рохелю[113][114] или к Шенку[115] за советом.

Священник встретил меня с радостию, все распрашивали и я все рассказывал. Няня тоже довольна удачей операции, но кажется недовольна, что не едешь ты сама.

В настоящую минуту у меня голова кружится потому что я ничего не [спал] спал. В Новгороде парохода не застали, потому что он, по поводу открытия воксала, сделал экстренный рейс с губернатором, но пришел в 6 часов утра и все таки приняли на пароход не иначе как по взятии билета уже в ¼ 8-го. С двух до 6 часов провел я в гостиннице Соловьева, где впрочем спал часа полтора. Здесь погода ясная, но каждый день вспрыскивают дожди, и не так знойно как в Петербурге. Впрочем великолепно.

Теперь главное о Любе. Я о ней очень беспокоюсь. Ну что если ты с ней пойдешь на улицу, а с тобой случится обморок? Наконец ты можешь заболеть. Кроме того, выпрямится-ли ручка когда снимут перевязку через три недели? Довольно зла произошло от нашей небрежности и доверчивости. Надо чтоб косточки совершенно срослись. Не подействовали бы на нее тоже зной и духота, не заболела бы она? А что если и ты расхвораешься? Ради бога проси Маму не оставлять тебя. Твое положение с Лилей несравненно хуже и неприятнее, чем положение Ольги Кириловны, которая будет окружена всеми удобствами и утонченностями науки. Да и сами они, я убежден, маме недадут даже вымыть своего ребенка. Думаю тоже о том, как ты будешь возвращаться сюда: переезды хлопотливые, с задержками, ломкие.

Тоскую тоже без Лили. Оставил я ее в такое критическое время и хоть пользы не много бы ей принес, но все таки на глазах, сам бы не тосковал.

Осторожно ходи с нею по улицам. В Петербурге так толкаются, столько пьяных. Ради бога не ходи смотреть на праздник 30 Мая. Ей сломают опять ручку в толпе наверно. – Все об этом думаю и об тысячи вещах и все тоскую.

Сбила тоже меня с толку твоя записка. Во первых, у нас прачки нет, кому же я, сейчас, отдам все мыть? Я думал что у нас давно есть прачка. Марья привела какую то, и я выдал ей на пробу постирать несколько вещей, (записав белье, разумеется). Во вторых, в твоей записке, которая лежит теперь передо мною, ясно и точно сказано что все белье, чистое и черное, и большое я найду в большом сундуке. Совершенно исковерканный и измученный дорогой, едва стоя на ногах, принялся я искать в большом сундуке и что же – ничего не нашел белья[116]. To-есть в полном смысле слова хоть бы одну штуку. Есть две или три твоих рубашки, кажется еще Дрезденской стирки, а больше нет ничего, кроме разных лоскутьев. Правда есть еще какая то салфетка, в которую тоже завернуты какие то лоскутки – и только. А белья нет никакого. Лежит же белье какое то в шкапике, потом черное мое в большом платяном шкапу, да какие то штуки на стульях, да в комоде во втором ящике две-три салфетки и черные простыни – одним словом все разбросано и разметано в совершенном беспорядке. Прачка придет опять в Понедельник, тогда соберу все остальные лоскутья, выдам и запишу. А теперь ноги подламываются. Я часа полтора перебирал сундук. Ничего не помял. Впрочем там еще буду искать. Вообще не имея реестра нашего белья, трудно мне будет придти к порядку.

Здесь, чтоб письмо пошло в тот же день, надо непременно доставить его на почту до девяти часов утра. И так, это письмо никоим образом не могло бы пойти сегодня, а пойдет разумеется завтра.

Обо всех других делах не думаю, слишком устал и клюю носом. Мучусь только не случилось бы чего с вами и предчувствую что все три недели не буду покоен.

Здесь, когда начинают купать детей в соленых ваннах, то через две недели начинает появляться сыпь, а месяца через три проходит (т.-е. проходит золотуха). Не золотушлив ли и Федя? Может еще до купанья, а просто от одного здешнего воздуха, у него уже появились пятнышки? Не надо-ли стало быть его покупать. Впрочем если пятнушки пройдут сами собой, то нечего ходить к Шенку или Рохелю.

Кроме этих пятнушек (которые исчезают), повторяю, он совершенно здоров и весел.

Цалую Лилю бессчетно. Говори ей обо мне, напоминай. Спрашивала ли она обо мне хоть разок. Ну до свидания, прошу тебя очень писать ко мне, хоть по пяти строк, но чаще и, главное, с полною откровенностию.

Очень цалую тебя, твой совершенно усталый

Федор Достоевский.

(На поле четвертой стр.):

Пятнушки на лице у Феди гораздо меньше горошинки, (я ошибся), а цвету бледно-коричневого, были же вначале у него красные. Очень расчесал себе руки и ноги. – Очень кусается. Проснулся, весел совершенно.

(На верху 4-й стр. с обратн. стор.):

Вообрази: Священник еще не получил моего второго письма.

28

Старая Русса. Воскресение 28 Мая/72.

Милый друг мой Аня, хочу написать тебе еще раз, а уж там начну писать, как уговаривались, через день. Очень жду от тебя письма, но вот уже семь часов и по всей вероятности сегодня не получу. Что Люба? Ужасно беспокоюсь об Вашем предстоящем житье в Петербурге. – Федя вчера вечером был в бане, но ночью часто просыпался, впрочем совершенно здоров, какает чудесно, отменно весел, срывает шляпы и смеется. Подозреваю, что хотят вырезаться зубы, потому что он очень уже кусается, но жару нет. Мне кажется няня слишком уж любит его закачивать спать, по моему от этого только кровь густеет, а ему надо бы побольше гулять. Семейство Священника, а главное сам он, кажется очень любят Федю. Пятнушки все еще продолжаются, мелкие, почти совсем под цвет волос его, крапинками. Сегодня даже три новых красных больших пятнушка. Но я вижу и убедился, что это совсем не болезнь, а просто цветет. Тут произошли три большие перемены: воздуха, воды и пищи. Сейчас священник мне рассказывал, что встретил какого то доктора и спросил его, что такое если пятнушки на лице, как у Феди? Тот отвечал, что это всегда у маленьких при таких переменах, и что довольно одной из них, например воздуха, чтоб произвести на несколько дней не то что цвет, а даже сыпь. При этом спросил: худенький или полный мальчик? Коли полный, то непременно слегка зацветет на несколько дней. Узнав же, что весел, кушает и ходит отлично, жару нет, сказал, что совсем не о чем беспокоиться и что так именно и должно происходить. Я впрочем если завтра, или после завтра не пройдут еще пятнушки, то не смотря на его полное здоровье позову Шенка. Признаюсь тебе, что я до твоего приезда, боюсь советываться с докторами: нападешь на дурака, который тотчас же закричит что надо лечить от золотухи, тогда как у Феди никакой нет золотухи. Это случается между докторишками сплошь.

Береги Любу и старайся сама больше обращать внимание на физическую сторону своего здоровья. Больше спи например. Не выходить нельзя, – но ужасно боюсь не случилось бы с вами чего на улице

Мне здесь страх скучно. Погода здесь хорошая и не очень жаркая, солнце, но весь день беспрерывно спрыскивали дожди. Мы с Румянцевым[117][118] ходили сегодня утром к протопопу (Ивану Смелкову)[119] с визитом. Протопопша очень изъявляла желание с тобой познакомиться. Протопоп казался очень довольным моим посещением, но мне кажется он в 10 раз хуже нашего Румянцева.

Был в воксале, был в конторе вод и вывел заключение, что ничего нет здесь труднее, как получить какое нибудь сведение. Все сам отыскивай. Гуляющей публики в саду не так чтобы очень много. Но есть порядочно приезжих офицеров. Много золотушных детей. Впрочем продолжают приезжать, ходят по городу и ищут квартир.

Я убежден что мне все это время до вас, будет очень скучно. Завтра примусь за работу. Главное что ты мне не можешь помогать стенографией а то мне бы хотелось поскорее отправить в Русский Вестник[120]. Священник отдал мне сегодня деньги[121], я взял наконец без отговорок, 21 руб., а 4 издержаны. Всего на все у меня в кармане 72 руб. Ах Аня надо работать и работу кончать а там деньги будут.

Но об Вас беспокоюсь до мучения. Ну что если ты захвораешь, заснешь невольно, – что будет с Любой? Хоть бы письма ты писала. Что Мама? Не родила-ли Ольга Кириловна? (В эту минуту Федя проснулся и ужасно болтает с няней, очень любит говорить, но все для-для-для-ли-ли-ли или хохочет, а больше ничего не выговаривает). Шляпу сорвал с меня и с Священника сегодня раз десять.

Публика здесь очевидно ужасно церемонная, тонная, все старающаяся смахивать на гран-монд, с сквернейшим французским языком. Дамы все стараются блистать костюмами, хотя все должно быть дрянь страшная. Сегодня в саду открытие театра, идет Комедия Островского цены высоки, но хотел было пойти для знакомства. Кофейных, кондитерских мало ужасно. Ужасный мизер эти воды и парк мне решительно не нравится. Да и вся эта Старая Русса ужасная дрянь.

А все таки воздух оживил бы и тебя и Любу, и вот ждать. Цалую тебя, а Любу благословляю и молюсь за нее. Напоминай ей обо мне. Поскорей бы вы здесь все, во всем комплекте, а там помышлять бы и о дальнейшем.

Ради бога пиши обо всем откровенно. Видишь я тебе все откровенно пишу.

Твой Ф. Достоевский.

Поцалуй Любу. Цалую тебя. Не худей пожалуйста.

29

Старая Русса. 30 Мая 72.

Сейчас получил от тебя друг мой известие о смерти Марьи Григорьевны[122]. Ужасно изумлен и ужасно мне ее жалко. Экая бедная! Но как-же она умерла 1-го Мая, когда уже месяца три как мы слышим о ее болезни? – Жалко детей, Павел Григорьевич ровно через год женится[123]. Намерение твое на счет Мамы я в высшей степени порицаю. Это против всех правил опытности и знания сердца человеческого. Если ты привезешь ее в Ст. Руссу и здесь только откроешь, то она тем сильнее здесь будет поражена, т.-е. будет поражена наисильнейше, и ты выбираешь самый громоносный случай. Слушай: Если Павел Григорьевич в отчаянии, а дети плачут, то если теперь открыть маме, – половина горя ее уйдет на сострадание к тем и на мысль, что те все-таки не только не меньше, но и больше ее потеряли, особенно дети. Горе ее поневоле смирится перед их горем, и маме легче будет плакать над детьми и с детьми. Тогда как если теперь от нее скрыть, то после первого мгновения горя она бросится в Петербург к детям, чтобы над ними поплакать (но она убеждена будет, что она им будет и полезна) и как она будет досадовать на тебя припоминая, что она долго не видала детей, или пожалуй побранила или подумала дурно о Маше! Одним словом надо открыть ей сейчас и для облегчения вдвое немедленно свести ее с Павлом Григорьевичем и детьми, особенно с теми, которые плачут. Иначе ты может быть будешь виною ее болезни.

Но я знаю, что вам всем, Сниткиным что ни говори – ничего не поделаешь и потому убежден что ты меня не послушаешься. Привезти же Маму в Ст. Руссу уже после открытия, (когда сама ты воротишься) я бы тебе советовал непременно. Здесь место уединенное, комнат очень много и она может жить как у себя в Саксонии и отдохнуть. Смотри-же, пригласи и настаивай. Но для этого непременно надо теперь открыть.

О Лиле я забочусь и мучаюсь, воображаю духоту или холод Петербургские. Ты ничего не пишешь про погоду. Выпрямится-ли ручка? В газетах читаю об оспе в Петербурге. Берегись Васильевской и Петербургской Части, – там оспа. Пиши пожалуйста о Лиле.

Федя здоров и весел. Призывал вчера Шенка.

Он осматривал подробно и сказал, что решительно ничего не значит, что так у всех детей. Никаких соленых ванн не нужно, а что не худо бы его мыть по временам в корыте мылом. Так как Федя при нем смеялся, то он не мог не полюбоваться ребенком и сказал что это славный мальчик для 10 месяцев.

Няня у нас хороша и любит Федю, но какая то своеобычная и за ней тоже нужно следить. Никогда не любит говорить как марается ребенок и т. п. Здесь вечера после 7 часов сыреньки, а она выносит Федю все в той же рубашечке и даже без шляпы, да и на землю сажает. И я и священник за этим наблюдаем. Не беспокойся.

Где ты теперь? Не переехали-ли куда? Вот на Ольгу Кириловну чтоб не произвела дурного впечатления смерть здоровой, молодой женщины, т.-е. в мнительности, накануне родов.

Вчера получил твое первое письмецо. Слишком уж коротко пишете-с.

В Сундуке отыскал наконец 2 простыни и несколько салфеток, но это и все. Моего белья там не было, а нашел я все мое белье по другим местам.

Обнимаю Лилю. Хорошо бы теперь писать хоть капельку почаще.

Цалую тебя

твой Ф. Достоевский.

Р. S. Ужасно жаль Машу! Вот бы только бы жить.

Боюсь, что зарядило несчастьями. Поскорее бы съехаться. Я все вижу дурные сны.

Пятнушки у Феди гораздо меньше, но он ужасно расчесал до рубцев свои ноги, т.-е. еще прежние пуп[ы]рышки от Волховских комаров и здешних клопов. Все это видел Шенк и сказал что никакой нет болезни, что комарные волдыри пройдут сами собою, а пятнушки вздор и если чешутся то тем лучше, ибо всякая детская сыпь чем больше чешется, тем и безвреднее. Его слова. А у Феди и сыпи-то нет.

Завтра 7 дней Лилиной Люцте. Не поджила ли хоть сколько нибудь.

30

Старая Русса. Июня 3/72.

Любезный друг Анна Григорьевна, твое письмо от 30-го я получил только вчера. Почему-то не пришла почта. А сегодня тоже не надеюсь получить, потому что уже семь часов вечера. Ты пишешь что я напрасно беспокоюсь. Но как не беспокоиться, когда столько самых неожиданных усложнений на каждом шагу. Ты пишешь что была больна; но ты можешь быть больна еще раз: Еще что-то скажет мама, с своею болезнию и с своим неведением о судьбе покойницы Марьи Григорьевны? Кроме того хорошо ли сойдет с Ольгой Кириловной? Тебя все это должно волновать. Между тем ты теперь единственное провидение Лили. Кто побеспокоится о бедном больном ребенке если ты заболеешь. Как же не беспокоиться мне здесь? Не пишу уже ничего собственно о Лиле. Каждую минуту она может разбередить свою ручку, пока не срослась; достаточно лишь отвернуться от нее на миг.

Сейчас принесли твое письмецо от 1-го Июня, за которое очень тебе благодарен, потому что эти известия несказанно ободряют меня. Но всего хуже то что ты не спишь. Слушай Аня: Не помогут ли в чем здесь сестры милосердия? Ты бы поспала а те бы посидели с ней. Иначе тебе одной не справиться. И вообще твое положение не казисто, а как далеко еще до конца! Бедная Лиля, разумеется ей скучно и тоскует. Феде тоже видимо скучно, а ведь ты знаешь какой он не капризный и простоватый мальчик! Любит меня ужасно, чуть я войду к нему приходит почти в исступление, кричит, рвется ко мне. Любит быть у меня на руках. Мне кажется ты найдешь что он вырос и возмужал. Няня делает все что может, чтоб развлекать его, и мне даже ее жалко. Здоровье ее получше, но Федька тоже встает по ночам, и хоть бы плакал, а то встает и начинает прямо хохотать. Жизни детишки требуют, солнца, расти хотят, а тут и солнца то нет. Лиля в душной скорлупе города, а мы здесь в куче грязи. Вот уже четвертый день отвратительная погода. Вчера же и сегодня такой [л] же дождь, такой дождь – что я и в Петербурге никода не видывал. И не перестает до сих пор. Все размокло и разбухло, все раскисло. На дворе грязь какую и вообразить нельзя и наверно завтра еще будет так продолжаться. Кроме того холодно: Я и вчера и сегодня топлю, и наконец частая перемена ветру. Фечка просится тоже гулять, но и подумать нельзя. Тоскует и плачет. Я ему показываю лошадок в окно когда едут, ужасно интересуется и любит лошадей, кричит тпру. Но теперь и к окошкам подносить нельзя, потому что дует в каждое окно ужасно. Еслиб не топить, то и жить нельзя б было.

Хотел бы я узнать, как ты решила с лечебницей, где расчитываешь жить и нельзя ли чего сделать чтобы вам возвратиться пораньше, только не рискуя делом.

Про маму думаю по прежнему: Сказать надо теперь. Еще пожалуй она обвинит в душе Ив. Григорьевича что он берег ее для ухода за Ольгой Кириловной и потому и не объявлял о смерти Маши, а объявил уже после родин, тогда как если объявить теперь, то поверь что у ней удвоится забота об Ольге Кириловне в решительную минуту, из одной потребности внутреннего возрождения энергии после такого горя, и эта забота излечит и самое горе отвлечением на другой предмет… В одном только я сомневаюсь: в том, что ее ноге не легче. От горя иногда усложняется и усиливается болезнь, даже хоть и наружная.

Как у вас погода? Такая-ли хлябь как у нас. Это ужас. Нет ничего несноснее зелени и деревянных домов во время дождя и при таком ужасном небе.

Еслиб ты знала как мне скучно жить. Писать хорошо когда пишется, а у меня все идет туго. Да и охоты нет совсем. Читать тоже нечего. Какая Александра Михайловна[124][125] была у тебя? Сестра моя?

Я не знаю успею ли подать сегодня это письмо, чтоб оно пошло завтра до 8 часов, утра. До почты далеко и кроме того я не могу итти: до того грязно и мокро. Не смейся. Здесь итти почти невозможно в такую погоду.

Народ здешний тоже не совсем хорош. Кроме нашего священника все остальные ужасно странны, глупы и грубы.

Ради бога езди, а не ходи. Не глупи по прежнему, не носи Любу. Езди непременно на извощиках и непременно сделай так, чтобы выспаться. Недостаток сна тебя убьет. Здесь обо всем этом надо вновь распорядиться. Надо чтобы хоть два месяца ты могла отдохнуть.

Я тоже, хоть и не позволяю себе ничего лишнего и даже счеты веду, а все таки у меня деньги выходят. В эту неделю я уже рублей 20 истратил.

До свидания голубчик Аня, цалую тебя и Лилю. Передай ей от меня 1000 поцалуев и мою молитву о ней.

Твой Ф. Достоевский.

31

Старая Русса 5 Июня. Понедельник /72.

Милый друг мой Аня, получил сейчас твое письмо от Субботы. Все эти известия меня просто убивают. Прежде всего ты, собственно твое положение: Разумеется не выдержишь, так жить нельзя. Не спать и мучиться с Любой, – сверх физических сил. Надо непременно на что нибудь решиться. Мое мнение – надо ехать тебе сюда, во что бы ни стало немедленно, сейчас. Надо взять от Барча[126] записочку или изустное наставление вообще об Любиной ручке, и привезти ее сюда в перевязке. Здесь же, когда минет месяц, пусть снимет перевязку Шенк. Не думаю, чтобы случилось что нибудь дурное: Спроси Барча и Гламу[127] распроси что бы могло случиться очень дурное? (Я думаю ничего) и разъясни им что тебе никак нельзя оставаться долее. Я за тебя решительно боюсь. Вспомни, что ведь всем нам хуже будет и все дела наши расстроятся если ты сляжешь. На счет Мамы я так думаю: Если ей возможно пусть едет с тобою сюда, если же нет, то неужели ей захочется вторую дочь потерять? У тебя есть дети и свои обязанности, нельзя же тебе все время заботиться только о [них] других. Я к тому, что тебя не должны они задерживать в Петербурге. Денег достала бы столько, чтоб хватило на проезд. А там пусть пришлет Ив. Григорьевич. Сообрази еще, что если оставаться в Петербурге то непременно пока выйдет месяц после операции, ибо через 3 недели нельзя разбинтовать ручку, еслиб даже они соглашались. Я очень помню, что и Барчь и Глама сделали гримасу на первоначальный вопрос мой о 3-х неделях и советовали месяц. Ну а ведь месяца ни за что тебе в Петербурге не выдержать.

Так уж не лучше ли теперь воротиться, предоставив все дело Шенку, тем более, что и дела то кажется никакого больше не будет.

Ты вот хочешь завтра (т.-е. во Вторник) перебраться к Ив. Гр-чу. Хорошо тебе там будет, воображаю! Ольга Кириловна кажется целым месяцем ошиблась. Ты живешь в доме, в котором такая суматоха, где все больны, где Ив. Гр-чь наверно потеряет голову, где тебя стеснят, а Люба всем надоест и главное Ольге Кириловне. Нет Аня, прежде всего приезжай сюда, в Старую Руссу, но немедленно сей же час.

Подумай что ведь нерешимость гораздо не выгоднее для всех. Что может тебя, в самом деле, задерживать? Когда ты будешь читать это письмо, Любиной перевязке будет ровно две недели. – Это уже срок чрезвычайно обнадеживающий. Ведь она здорова, спокойна, имеет апетит и только мучается скукой и всех сама мучает. Ну, если здесь, через две недели Шенк найдет что нибудь при разбинтовке перевязки, тогда в крайнем случае опять хоть поедешь. Но ведь этого же совсем быть не может. И потому приезжай.

Может быть тебе тяжело оставить Маму и [тяжело с] семейство Павла Григорьевича? Но подумай что ты взамен того положительно будешь в тягость в доме Ив. Гр-ча. Что же касается Мамы умоляй ее приехать в Руссу, если теперь нельзя, то когда вылечит ногу.

Уверяю тебя Аня, что я сам приеду за тобою. Я вижу что подлее и сквернее твоего положения быть ничего не может, если же ты заболеешь – тогда будет поздно. Тогда я ничего уже не напишу во все лето и что тогда – повеситься?

Я не могу жить в этом беспорядке. Все причины оставаться тебе в Петербурге – фиктивные. Для чего ты там живешь в самом деле? Все сомнительное в ручке Лили прошло. Деньги? Но возьми у Ив. Гри-ча несколько денег, очень немного, чтоб добраться только и дело кончено.

И потому с получением этого письма, прошу тебя очень, настаиваю – начни сейчас укладываться, сходи к Барчу или Гламе и отправляйся сюда в тот же день.

Кроме того, так как я до невыразимости страдаю всеми сомнениями – отвечай мне в тот же час, как получишь это письмо. (Да и вообще я желаю, чтобы каждый день писались письма – иначе нельзя).

Уклончивость или ложное известие о том что ты здорова и что тебе хорошо – будет подлостью передо мною или перед Лилей (не говорю уже перед бедным Федей). Лиля и без того мучается по даче, только не может сказать по чему, но очень возможно, что она заболеет в Петербургской духоте!

И что ж, лучше что ль будет, если я через три через 4 дня сам приеду за тобой, потеряв время. И без того много денег и времени потеряно без малейшей пользы для нас.

Снимать же повязку Лили ни в каком случае раньше месяца я бы не хотел.

Не может же мама претендовать на тебя что ты неблагодарная дочь. (Следующая фраза зачеркнута).

Федя здоров, но я бы желал чтоб ты воротилась. Ему очевидно чего-то недостает и иногда он очень скучает.

Главное прошу тебя уведомь меня сейчас, сию секунду, не отложно и во всяком случае пиши каждый день, хоть по три строчки.

Со вчерашнего вечера погода разгулялась. Здесь во всяком случае здоровее, чем в Петербурге. Еще скажу: при тебе будет меньше выходить денег. У меня теперь всего на все 57 руб. Это с священниковыми 21 р. отданными мне. Я берегу впрочем очень.

Вчера был у обедни в Соборе. Протопоп уже два раза приходил ко мне. Я был у него один раз, пойду еще.

Мне нестерпимо скучно жить. Еслиб не Федя то может быть я бы помешался.

Пишется ужасно дурно. Когда-то добьемся хоть одного месяца спокойствия, чтоб не заботиться сердцем и быть всецело у работы. Иначе я не в состоянии добывать денег и жить без проклятий. Что за цыганская жизнь, мучительная, самая угрюмая, без малейшей радости и только [мучайся] мучайся, только мучайся!

Ты не сердись, это к тебе не относится. Но пойми что лучше бы жить с здравым смыслом, а не наперекор ему. Взвесь же мое предложение и воротись сюда сейчаc. Я [тебя] не пойму никак причин которые тебя могут задерживать. Одно что ты больна. О, не дай бог если наконец и этого добьешься! Тогда все пропало и главное средств ни гроша чтобы что предпринять.

Ради Бога отвечай сейчас-же. Твой очень тебя любящий

Федор Достоевский.

На поле 1-й стр. приписка:

Я перечитал это письмо. Не сердись ради Христа на меня. Я не тебя укорял. Но ведь наконец до того станет тяжело, что не вытерпишь. Я предвижу весьма возможный ужас что ты не выдержишь и заболеешь и потому заранее в отчаянии. Но если, на беду, мама.

Приписка внизу 1-й стр.:

очень заболеет и тебе надо будет остаться при ней – останься, но извести меня тотчас-же и пиши каждый день. Если сама заболеешь хоть каплю – пиши сейчас, сию минуту, или вели написать, (здесь зачеркнуто слово), но без «лжи».

На поле 2-й стран.:

Успокойся, я подожду твоего ответа, но только немедленно пришли его и пиши каждый день (не надо слога, три строчки).

На поле 4 й стран.:

Бедную мученицу и для других мучительницу Лилю цалую 1000 раз. О как до помешательства тяжело жить!

32

Старая Русса. Четверг 8 Июня/72.

Сейчас получил твое письмо, друг мой Аня, от 6 Июня. Письма ко мне, приходят кажется позже всех в городе. Почта приходит в час, а я получаю в 6 пополудни. Заметил это почтальону – он же на меня и раскричался. Ужасно здесь дерзкий народ. – Пишешь о том, что Барчь хочет снять перевязку 12 числа. Я рад если это возможно, но и боюсь. Ну что [еще] если не поджила еще совсем ручка, и начнет кривиться? Может быть Барчь делает это не видя другого исхода, т.-е. за невозможностью тебе ждать. Ах Аня, поторопимся и что будет потом! Вот моя последняя просьба: Решись только в том случае, если Барчь вполне и настойчиво удостоверит тебя, что нет ни малейшей опасности.

И опять таки: по снятии перевязки надо взять инструкцию, ведь быть не может, чтобы тем совсем и кончилось! Некоторое время все еще надо беречь ручку и ходить за ней, а может быть и лечить. Спроси непременно, не забудь Барча: Не заболит ли ручка, по снятии перевязки наружно (кожа н. прим. начнет слезать), потому что слишком долго была герметически закупорена от влияния воздуха. Наконец, не опасно-ли, сняв перевязку оставить ребенка действовать ею как здоровой рукой. Осторожно-ли будет? Ну обопрется обо что нибудь, стукнет ручкой и суставчик еще чуть-чуть сросшийся опять надломится?

Это хорошо, что ты переехала к Сниткину-доктору[128][129], а не к Ивану Григорьевичу. Я решительно был в тоске от прежнего твоего намерения. Ну как можно жить в душных комнатах, где столько мебели, где есть родильница и ребенок, с Лилей, которая капризится и плачет. Вот было бы безумие-то. Ну и у Сниткина-доктора вряд-ли тебе будет хорошо. Эх Аня, лучше бы было остаться в Максимилиановской до Середы, если уж Барчь находит возможным снять перевязку! Ну что 35 рубл., а по крайней мере была бы у себя дома. А то еще на Любу будут коситься. Там тоже есть ребенок. Люба будет мешать, надоест.

И так буду ждать вас мало по малу. Мне здесь очень скучно. Работа же – труд (да еще скверный), а не развлечение. Еслиб не Федя совсем бы умер с тоски. Федя весел, но слишком уж тих. Ужасно мил. У него не проходят на руках и ножках комариные болячки. Каждую ночь расчесывает, страх смотреть и не знаю что предпринять. Здесь же его вновь кусают какие то мошки, которые теперь развелись. Их укус очень чешется, делается волдырь и не проходит. Может быть те же комары.

Не забудь купить пакетов, выходят. Не достанешь ли больших пакетов для меня? Не забудь взять Р. Вестник и Беседу.

Мне решительно некогда ходить в гости, а надо сходить к Протопопу. Некогда даже и гулять. На минутку забегаю лишь читать газеты. Деньги здесь очень выходят.

Обнимаю тебя. Лилю цалую бессчетно. Хоть бы взглянуть то на нее!

Твой весь

Ф. Достоевский.

Теперь каждый день буду отсчитывать до вашего возвращения.

Не знаю по какому адресу теперь писать к тебе. Пишу на старый.

А Маму не привезешь? Пригласи ее, если так, настоятельно. Да обратите вы внимание на ее ногу посерьознее.

33

Старая Русса, 9 Июня/72.

Милая Аня, пришло твое письмо от 7-го, в котором ты меня стараешься успокоить. Я и спокоен, только глупо было Барчу с самого начала не говорить в чем дело. Эти господа воображают что все мы живем какими то отвлеченными существами, у которых ни дел ни забот и все время свое. Вот выходит теперь что снятие перевязки действительно важная вещь: Зачем же было с самого начала не рассказать в чем ход дела: не было бы многих недоразумений. То, что снимают повязку 14 а не 12-го мне кажется хорошо. Только жаль и тревожит заране, если найдут что дело еще не сделано и надо перевязку другую, войлочную. Без сомнения если тебе велят остаться еще, то остаться необходимо. Но уж как бы желательно чтоб поскорее вы воротились. Скука здесь хоть умри. Но если и на скуку приедешь, то все таки мне кажется тебе лучше будет, чем теперь в Петербурге, а Лиле и подавно. Ты пишешь что письмо тогдашнее отправила в минуту раздражения. Да и ведь то одно что есть такие минуты раздражения много показывают (зачеркнуто 4 слова). Думаю тоже про Лилю: в Петербурге ей теперь хуже чем зимой, а здесь воздух чистый, песок и может быть ванны помогут. Об ваннах спроси хоть Михайлу Николаевича[130]. NB. Здесь, чтоб допустили пользоваться ваннами надо представить удостоверение от доктора, который, описав в этом удостоверении болезнь, помечает что такому то больному надо принять на первый случай столько то ванн (10 положим), а там он увидит. За эти 10 ванн вносятся деньги сюда в контору, и выдается билет на пропуск в ванны. Взять это свидетельство можно и от Петербургского доктора. Не взять ли у Мих. Н-ча, если найдет полезным? А впрочем ведь это все равно. Не обойдемся же здесь без Шенка.

Для посещения воксала, музыки, библиотеки надо взять билет единичный или семейный и заплатить особо от 4-х до 6 руб., кажется.

Если Барчь настаивает снимать перевязку собственноручно – то и чудесно. Пусть по крайней мере начатое дело окончится и раз навсегда. Но тó, чтó он особенно настаивал меня несколько тревожит.

Мне ужасть как надо переписывать то, что я успел написать. Ужасно затянется работа. Дорого стоила нам эта люцьта.

Протопоп предложил мне Владиславлевскую люльку, которую они, когда жили, здесь у него оставили, и уже прислал мне. Это огромнейшая люлька в которой можно спать и большому, глубокая и без раскачки. И так для детей кроватки есть.

Ты пишешь что осматриваешь квартиры. Когда ты находишь время? Спрашиваешь моего мнения; да что же я могу сказать не видав? Одно только скажу окончательно: ни за что не брать квартиры в Шестилавочной. Принцип же мой ты знаешь на счет квартиры; хоть подороже, но только пусть комфортно и спокойно, ибо в такой больше наработаешь. А то сохранишь рублей 200 экономии, а на 1000 руб. не допишешь. Из твоих же описаний мне несравненно больше нравится в Саперном. Но так как с Троицкой разница в цене малая, то конечно на твою волю. Да отдавай между прочим преимущество высоким потолкам. Чем выше, тем лучше, пусть меньше комнат но выше потолки.

600 или 700 руб. не бог знает что если бог нас сохранит. Но в том беда, с которого времени их считать? С Сентября или с того дня как наймешь? Что делать впрочем? Надо покориться. Только чтоб работать. Вот в чем вся штука и загадка. Хорошо бы нанять теперь и дать задаток.

Федя здоров и весел. Но лучше если бы ты поскорее воротилась. Побольше развлечения ему полезно. Погода у нас не дурная. Обнимаю Лиличку. Помнит ли она меня? Не забыла ли?

Твой

Федор Достоевский.

34

Старая Русса 12 Июня/72.

Сейчас, уже в 7-м часу, получил твое письмо от 10 Июня. Мне решительно все позже и позже приносят и определили, кажется, из всего города приносить последнему. Таков здесь разряд на чины у почтовых чиновников. Отвечу тебе только несколько строк; на все твои намерения я вполне согласен как ты и знаешь сама, но ужасно буду скучать если Барчь оставит тебя еще на 4-ю неделю, (хотя что же делать, надо слушаться). Ты пишешь что скучаешь по мне верно больше чем я по тебе. Отвечу: я не знаю по ком я больше скучаю, но мне так скучно, что, поверишь-ли? – досадую зачем нет припадка? Хоть бы я разбился как нибудь в припадке, хоть какое нибудь да развлечение. Гаже, противнее этого житья быть не может, вместе с Старой Руссой. – Федя здоров, но вчера несколько раз очень плакал и почти всю ночь эту не спал. Теперь ясно, это зубы. Ночью плакал ужасно, неслыханно; приду я тотчас развеселится у меня на ручках и начинает мне показывать как мычит коровка, пищат птички. Сегодня днем веселее гораздо. Маленький понос (но слишком маленький). Очень вкусно ел, сейчас спал и встал веселый. Что-то будет эта ночь?

Милая Лиля как должно быть ей скучно! Так вы живете в Фонарном[131] почти одни, а семейство на даче! – вот это хорошо. Если скоро выедешь ради бога обрати внимание на то, что я уже писал тебе про дорогу. Не утоми себя и сбереги Любу.

Вчера получив твое письмо я очень встревожился за брата Колю[132], а написать тебе позабыл. Нельзя-ли тебе, голубчик, перед отъездом, еще раз узнать об нем подробнее и не дать ли ему еще хоть капельку денег? Ну что если умрет. Тяжело мне будет.

До свидания друг мой, благодарю что обо мне хоть немножко скучаешь. Я нее работаю, но для меня это мучительно. Вот уже семь часов, а я еще со двора сегодня не выходил. У нас дни так себе, только ветрено.

Целую тебя и твои ручки, а Лилю 1000 раз.

Тв. Ф. Достоевский.

А что если ты отправишься в Среду и стало быть это письмо не дойдет до тебя? Но в Среду наверно не отправишься. Зато не знаю: писать ли тебе теперь еще, завтра или после завтра? Соображусь с обстоятельствами.

35

Старая Русса,

Среда, 14 Июня/72.

Сегодня получил твое письмо от 12-го и вижу что ты решительно собираешься к нам, милая Аня. Поэтому пишу лишь два слова, единственно в той печальной надежде, что тебе еще не удастся уехать, а стало быть еще получишь это письмо. Федя здоров и в хорошем расположении. Все мы ждем тебя. У меня в ночь на 13-е число был припадок из сильных, так что до сих пор темно в голове и разбиты члены. Это еще больше остановило мою работу, так что и не знаю как я буду с Р. Вестником и что обо мне там думают[133]. Что пароход не доходит, – то это вздор. Сегодня еще пришел к самому берегу. Он будет не доходить в конце Июля или в Августе, когда река обмелеет. На счет денег нечего и говорить, плохо. – Ужасно боюсь за вас с Любой, за вашу дорогу. Опасно еще то, что чуть ветер и пароход не идет, а выжидает. Тебе бы в Петербурге взять прямо до Руссы и с пароходом. Ну до свидания. Цалую тебя. Приезжай скорее. Сегодня среда, что то скажет Барчь! И когда я об этом узнаю? А на счет того, что ты приедешь завтра, в четверг, – то разумеется в это трудно поверить. Хоть бы в субботу.

Ну до свидания. Цалую тебя 1000 раз и Лилю. Боюсь я за нее в дороге.

Твой муж

Ф. Достоевский.

Всем поклон. У нас сегодня дождь.

36

Москва.

Понедельник 9 Октября/72.

Милый друг Аня, вчера вечером получил твое доброе письмецо, за которое от всего сердца благодарю тебя и крепко цалую. И так и Люба и Федя думают что я сплю в моей комнате? Мне жаль их, ангелов, хоть бы забыли меня немножко. Говори им что я гостинцы здесь покупаю и привезу им. Как ты поживаешь? Я переехал еще в субботу (заплатив в Европе за день) к Елене Павловне[134] и стою в особом отделении ее нумеров, через дом. Мне покойно. С Любимовым по виду все улажено, печатать в Ноябре и Декабре[135], но удивились и морщутся, что еще не кончено. Кроме того сомневается (так как мы без Каткова) на счет цензуры. Катков впрочем уже возвращается: он в Крыму и воротится в конце этого месяца. Хотят книжки выпускать Ноябрскую 10 Ноября, а Декабрскую 1-го Декабря, – т. е. я должен чуть не в три недели все кончить. Ужас как придется в Петербурге работать. Вытребовал у них старые рукописи пересмотреть (да и Любимов ужасно просил) – страшно много надо поправить, а это работа медленная; а между тем мне очень очень хочется выехать в Среду. И потому сижу дома и работаю. И однако вот сейчас надо будет съездить к Веселовскому[136], которого наверно не застану дома; стало быть к нему проездить придется раза два или три. Вчера заезжал к Перову[137][138], познакомился с его женою (молчаливая и улыбающаяся особа). Живет Перов в казенной квартире, если б оценить на Петербургские деньги тысячи в две или гораздо больше. Он кажется богатый человек. Третьяков[139][140] не в Москве, но я и Перов едем сегодня осматривать его галлерею, а потом я обедаю у Перова. Ни у кого еще не был. Разыскивал Аверкиева, но адресса [найти] найти не мог. Если узнаю то заеду к нему. Не знаю поеду-ли в Беседу. Дела с поправкою рукописи бездна, времени не будет (а по моему [так] с Беседой время и терпит). Ну вот и все мои пока приключения. Погода здесь летняя, но по вечерам сыренько. Купи себе ради бога шляпку. Все таки жду от тебя письма. Завтра во Вторник может быть еще напишу. От тебя же [прошу вс] желал бы получить еще хоть одно письмо. И очень прошу если хоть какой нибудь худой случай с детьми, то дай знать даже по телеграфу. Но это в худом случае (не дай его бог) а сама со Вторника могла бы уж и не писать мне (если тяжело), потому что в Среду наверно хочу выехать. Если задержит что на день, то это возня с поправкою рукописи. Но не думаю. Если запоздаю хоть днем – уведомлю.

До свидания друг мой милый, цалую тебя крепко, ты мне снилась во сне.

Твой Ф. Достоевский.

Любу цалую. Скажи ей что люблю ее больше всего на свете, так же как и Федю. Господи как я за них боюсь здесь! По ночам такая приходит грусть.

Все тебе кланяются. Сонечка[141] такая хворая, Машенька[142] же толстая, но с признаками золотухи. Елена П-на хлопочет с утра до ночи.

37

Москва.

10 Октября/72.

Милый друг мой Аня, Сижу за работой и поправок оказывается столько, что выеду не в Среду, а в Четверг. Пишу в три часа ночи. Спать хочется ужасно, но работы такая бездна, что нельзя лечь, и в добавок завтра утром в 9-м часу пойду опять к Веселовскому, которого все не могу застать (он с утра до ночи в суде по делу Мясниковых[143]), но более как до Четверга здесь жить не хочу, скучно здесь ужасно. Пишу тебе лишь для того, чтобы в Четверг меня не ждала напрасно.

Сегодня обедал у Перова. Цалуй детей. Ради бога Анечка, сбереги их. Цалую и обнимаю тебя

Твой весь с ног до головы

Федор Достоевский.

11 часов утра. Ночью был один из сильных припадков. Голова болит, работать надо, не знаю что делать. А к Веселовскому не ходил, проспал. Надо будет бежать сегодня на авось после обеда, или в суд. Ч[орт] возьми сколько этот Коля задал мне шатанья и муки.

1873 г

В 1873 году Ф М. предпринял усиленные хлопоты по делу о наследстве после тетки Куманиной, затянувшемуся с 1869 г., так как другая сторона наследников (Шеры, Казанские и др.) энергично повела дело об утверждении своем в правах. Кроме Веселовского, Ф. М. сносится с двумя еще адвокатами – Поляковым (Петербург) и Жеромским (Москва). Будучи занят, как редактор журнала «Гражданин», Ф. М. нашел себе помощника в лице своего племяника – сына Мих. Мих. – Федора Мих. младшего. Оба они за лето были в Москве, встревоженные видимым оборотом дела в пользу другой стороны наследников. Анна Григорьевна проводила лето с детьми в Старой Руссе; туда и шлет с сообщениями обо всем этом деле письма Ф. М. (подробности см. в соответствующих примечаниях).

38

Москва.

20 мая/73 г.

Милый друг мой Аня, сегодня в полдень, так как поезд опоздал на час, приехал я в №№ Ел. П-ны. [Ник] Никого не застал: Соня с детьми на даче, а Елена Павловна к ней уехала. Узнал что Ел. П-на будет вечером и занял номер. Затем оделся и поехал к Полякову[144], который у Ел. П-ны оставил адресс своей гостинницы. Его к счастью застал. Он очень был доволен меня увидев и выразился что без меня ничего не мог сделать. Он рассказал что узнавал везде в суде: никакого дела к слушанью 21 Мая нигде не назначено. Но что, по его [мне] мнению Шеры[145] непременно что-то затеяли. [Был он]. Он добыл копию с Завещания и всего подлинннго дела (18 листов) и заплатил за это [25 листов] 25 рублей. (Не худо кидает деньги!) Говорит что было необходимо. Рассказал что был у Варвары Михайловны и что та встретила его недоверчиво и сказала ему между прочим: «Неужели брат Федя хочет меня лишить всего». Я отправился тотчас-же к Варе. Она, между прочим, в большом горе что зять ее, Смирнов, умер (3-тьего дня схоронили) и оставил вдову (ее дочь) и пятерых маленьких детей. Варя бедная плачет, но встретила меня очень приветливо. Она (и по моему искренно) даже рада что мы начинаем дело. Она убеждена, что Шеры начали и даже что-то уже подали. Она уверяет что вызов наследников был тому назад несколько месяцев. Просила не забыть ее при дележе в 14-й доли. Но все они здесь убеждены, что Шеры выиграют, основываясь на каком то решении Сената, в Декабре, по какому-то подобному же делу в пользу единокровных. Между [тем] прочим Варя потому убеждена, что недели 2 тому приезжал брат Андрей М-ч[146] остановился у ней, и не найдя Веселовского в Москве, послал ему в другой город телеграмму. Брат Андрей приехал только потому что узнал о Шерах и тоже (как и мы) был уверен в возможности (не разобрано) получить все; подбивал на это и Варю.

Все здесь кажется уверены что наши росписки в взятых мною[147] и братом Мишей 10000 и слова тетки на счет нас в завещании, [нас] лишают нас права искать теперь, но Поляков на это смеется. Брат же Андрей вероятно на это расчитывал, коли не писал мне ничего. Веселовский по вызову брата Андрея приехал и на другой день, (рассказывает Варя) брат воротился от него убитый и что Веселовский, будто бы, убедил его что ничего не поделаешь и что Шеры правы. С тем брат Андрей и уехал. (NB. Но откуда же брат Андрей получил известие? Это неизвестно). Варя дала мне весьма важные подлинные метрические документы, это мне доказательство что она за нас и была очень дружелюбна. Я просидел у ней долго и поехал к Полякову уже вечером. Рассказав ему и вручив документы, я предложил ему ехать завтра к Веселовскому, который бывает в городе 2 раза в неделю, от 10 до 12 часов. За тем решить окончательно что делать. В том что Шеры что то начали – нет сомнения. Но что, где и когда? неизвестно и это Поляков хочет розыскать. Он говорит что пробудет до Середы и уедет оставя знакомого [чиновника] человека следить за делом в суде и чуть узнает, что Шеры подали уведомить его в Петербург. Поляков более чем когда нибудь горячится и надеется. Он говорит что имение по оценке обозначено в 52.000, т. е. по оценке опекунской и судейской. Если так по первой казенной оценке, то наверно дороже. Я прямо сказал Полякову что я начну дело лишь в случае что начнут Шеры, ибо не хочу обижать сестры. Сказал я это еще до поездки к Варе. Но теперь явно что она уже начала и может быть потаенно. Что сделаем в эти три дня напишу тебе. У Вариньки был Жеромский[148] и Варя нашла что Жеромский дельнее Полякова. Жеромский в 2 дня, достал по приходам все метрики, в суде же тоже узнал что 21-го ничего не будет, но остается действовать и узнавать. Он говорил Варе что действует за Колю даром по дружбе. Жеромский (как и Поляков) смеются над надеждами Шеров и [не верьте] не верят в декабрьский приговор сената.

Ну вот все о деле, завтра узнаем более. Боюсь только что Поляков потратит денег. – Затем вечером приехал в №№ где застал Елену Павловну. Завтра приедет и Соня. Елена Павловна говорит что за Соню очень боится и что та решительно губит себя работой. Пишу тебе поздно, вставать завтра рано, но и я не выспался и теперь едва хожу. Ночью совсем не спал. Напиши мне как ты, здорова-ли, пожалуйста подробнее. Мне весь этот день после всей этой тревоги и деловитости, очень солоно пришелся. Прежде я не так приезжал в Москву. О детях черкни все что можно подробнее. Хотя уже и ½ одинадцатого, но служанка ждет письма положить его сегодня же в почтов. ящик. Машенька очень заболела. Сегодня приехал (до меня Витя[149]) и прямо проехал в Даровое[150]. Ради бога напиши о детях.

Прощай, обнимаю тебя. Твой весь тебя крепко любящий

Ф. Достоевский.

На 4-й странице сбоку приписка:

Чуть с тобой обморок, или что нибудь, хоть каплю, сейчас телеграфируй. Не мучь себя очень заботами. В четверг выеду наверно, если не успею раньше. Тв. весь.

39

[Петербург].

Вторник 12 Июня 73.

Милая Аня, письмо твое получил всего сейчас, в 8 часов вечера, и уже думал идти пускать телеграму на имя священника[151] – так об вас беспокоился. Рад что у вас благополучно. Боюсь что ты слишком устала. Ангельчиков моих Федю и Лилю цалую. Мне очень скучно. Дачу найми как можно скорее с садом. Вчера утром меня судили, осудили 25 р. и два дня на абвахте, но окончательный приговор скажут лишь 25 Июня, а стало быть ждать еще долго[152]. Пишу на скоро. Пиши скорее. Дела у меня много. Сейчас нагрубил мне метранпаж нестерпимо. Он у Мещерского[153] ждал в передней, а я его сейчас у себя на стуле – вероятно за это. Но причина важнее и я беспокоюсь: все дело в том что Мещерский Траншелю[154] не заплатил, а в долг, вот они теперь все и делают страшно небрежно, и с нестерпимыми грубостями, а я так не могу. Сейчас, воротясь домой застал у себя Полякова и Федю[155], кое как сговорились, Поляков стребовал у меня оставшиеся 25 руб. за поездку в Москву. Федя очень тебе кланяется. Дела бездна, людей почти не вижу. Вчера впрочем был у Кашпиревых[156].

Хожу в детскую комнату и смотрю на их пустые постельки. Поцалуй их очень. Прощай, целую тебя

Твой весь

Ф. Достоевский.

Не жалей детям гостинцу.

Смотри за ними. Выспись, это главное и старайся не простудиться.

40

[Петербург].

Четверг 14 Июля/73 г.

Милая Аня, сейчас получил твое письмо. Очень рад, что вы все здоровы. Детей цалуй. Очень буду рад если тебе ванны приносят пользу. Если довольна дачей то чего-же лучше. Я очень занят. Теперь 9 часов вечера а я еще и не начинал большую статью, которая завтра должна быть сдана[157].

Ктому же очень устаю, много ходьбы и всяких мелких хлопот. Ко мне никто не ходит. Вчера был Ив. Гр-чь, спрашивал о тебе. Ничего особенного. Федя просил отсрочить долг, т.-е. никогда конечно не отдаст. С типографией все дрянные мелкие хлопоты. Хозяин ко мне заходил раза 4, все когда меня нет, под разными глупыми предлогами; должно быть хочет завести знакомство. Александра[158] может быть и порядочная но манерничает. Одним словом нечего писать о себе, и без того загроможден делом не сплю целые ночи. А тут духота, пыль.

Желаю тебе жить веселее моего. Письма твои имеют деловой характер, да тем лучше. Не забывай уведомлять о детях.

Целую их 1000 раз.

До свидания

твой Ф. Достоевский.

Священнику кланяйся.

41

Петербург 22 Июня/73

Пятница.

Милый друг мой Аня, вчера так устал и так много было неотложного дела (корректуры и чтение статей) что решительно не мог тебя уведомить о приезде. Переехал я, разумеется, благополучно. Застал же все в порядке и дома и по журналу, только много мелких хлопот. Лег я спать ночью только в три часа, но все таки выспался и сегодня свеж, не смотря на погоду, которая вдруг переменилась с сегодняшней ночи: из невыносимой жары сегодня холод как в Октябре, небо все в окладных тучах, свинцовых, гадких, очень низких, но дождя нет. Вчера утром же по дороге из типографии встретил Ив. Григорьевича. (Он без меня заходил). Он сообщил мне что и Анна Николаевна отправилась в город и вероятно ко мне зайдет. Но однако она не заходила. Он же зашел ко мне и выпил чаю; расспрашивал о тебе, я все сообщил. Между прочим сказал что уже отправил к ним твое письмо. Сказал ему и о деньгах, только не очень настаивая. Он сказал что ему завтра обещал отдать долг Варламов. (Если уж на это рассчитывает, то значит у самого тонко). Я просил его не беспокоиться, объяснив что до понедельника у меня будет, а на той неделе может и справлюсь как ни будь (благодаря 20 р. взятым у тебя).

Застал у себя два письма – твое которое пришло еще в Понедельник и от Феди из Москвы. Федя пишет, что у В. Михайловны, сам, своими глазами, читал в газете «Современные Известия» от 12 Июня, в Отделе Судебной Хроники, что в Москов. Окружном Суде, по 5-му Отделению, 12-же Июня, слушалось дело об утверждении в наследстве Шеров и Казанских[159].

Варя сообщила ему тоже будто слышала что Шерам было в суде отказано, но что она думает будто сообщавший ей – солгал. Вызов же наследников, по словам же Вари, был сделан. Федя в тревоге и спрашивает меня: «Что же Поляков-то»? Я тотчас написал Полякову, но вчера же встретил его у Полицейского Моста. Письма моего еще он не получил и сообщил ему известие от Феди на словах. Он засмеялся с тупым высокомерием и отвечал вздор. Я сказал что уже достал № Совр. Известий (в Редакции) и читал сам. – Вздор. – Да читал же своими глазами! – Вздор, не то, как нибудь вздор. Я в Москве, в Окружи. Суде справлялся и мне сказали что в Туле. Вздор! – Да возьмите газету и прочтите! – Прочту, но ничего не будет, вздор! Ну что делать с такой тупицей! Между тем в Москве очевидно что-то произошло и очень может быть что Полякова надули через интриги Веселовского в суде. Одним словом, ездил деньги взял и не умел даже в суде справиться! Федя пишет что Шеры хлопочут более чем когда нибудь, на стены лезут; просил меня отвечать ему, но так как объявляет в письме что 22 выезжает из Москвы, то я, разумеется, не отвечал. Не знаю что из всего этого выйдет.

Заходил ко мне еще вчера Страхов[160]: тревожит меня очень одно соображение: в будущую субботу, т.-е. через неделю, 30 числа, мне может быть и не [удаст] удастся к Вам ехать! Дело в том, что деньги на Июль месяц я должен буду получить (от какого то Дмитревского) по распоряжению Князя[161], только 1-го Июля. Согласятся ли мне выдать 30 Июня? Если же уехать 30 Июня, то и у самого денег не будет, да и сотрудникам в понедельник 2-го Июля заплатить будет [нечем] нельзя, как теперь через Секретаря[162], которому я оставил в этот раз деньги. Все это решится на будущей неделе. А покамест я очень в унынии.

Ходил вчера к Филипову[163], по одному делу (литературному) узнал от него, между прочим, что Клец[164] приедет в Петербург дня на три в Июле, около половины.

На следующей неделе должен быть мой арест[165]. Мне очень весь сегодняшний день без вас грустно. Думаю о тебе и о детках. Боюсь за сегодняшний холодный день: у вас верно еще сырее нашего. Опять у ангела моего Лили будут зубки болеть. Береги ее Аня. (зачеркнута целая строчка) Тебе бог за это зачтет. Все они мне оба сегодня вспоминаются весь день. И во сне снились. Федька так цаловал меня в Середу утром и Лиля не выдержала, заплакала на пароходе (между тем крепилась [резвилась], резвилась, хотела показать что твердо перенесет). Люблю тебя Аня, пиши мне больше о себе и о детях. Больше мелких подробностей. В случае чуть больны – сейчас зови Шенка. В случае деньги зайдут за половину – сейчас меня уведомь. Я хоть из под земли а достану.

Обнимаю тебя и всех вас Ф. Достоевский.

И Федю и Лилю цалуй очень. Скажи что скоро, скоро приеду.

42

(Петербург).

26 Июня/73.

Милая Аня. Вчера я получил твое и Лилино письмо, за которое вас обеих и благодарю. Только пиши почаще, а то уже я начал беспокоиться. У меня-же столько дела (мелкого, беготного) что нет даже минуты свободной и хорошей чтоб поговорить с вами. Рад что покамест все вы здоровы, но боюсь дальше. Все мне кажется что вы там – одни и что вас кто нибудь там обидит. Деньги 25 р. произошли из заклада твоих вещей, чтó и узнал я вчера от Анны Николаевны, которая зашла ко мне в 5 часов пополудни вчера, когда я уже выходил из дому. В это время принесли и твое письмо. По всему видно что у Ив. Гр-ча у самого ужасно тонко. У меня же пока денег достало на все. Вчера встал в 8 часов утра чтоб итти в суд выслушать окончательный приговор. Но Председатель суда сказал мне что можно и не ждать приговора, а на вопрос мой когда исполнение, он объявил что еще 2 недели должен быть срок для кассации. И так еще 2 недели я свободен, а там на 3-ю неделю арестуют. Но вот что: Так как приговор вчера прочтен окончательный, то смущает меня: не взяли бы с меня подписку о невыезде из города[166]? Тогда я, если так целый месяц к вам стало быть не приеду. С другой стороны, если и не возьмут подписки о невыезде, то все равно если не получу деньги в Субботу (как я писал тебе) и стало быть не выеду, то и в следующую субботу нельзя будет выехать, потому что тогда наступит срок ареста. И потому надо во что бы ни стало настоять на получении денег в Субботу. А не знаю удастся-ли? Кроме 1000 мелких хлопот надо изо всех сил всю неделю работать писать, чтобы к Пятнице все сдать и управиться. И потому, с сей минуты, мне предстоит дня три сущей каторги.

Ты хорошо делаешь, что ходила в театр. [Не в]. Довольно-ли денег? У меня выходят ужасно на редакцию. Сам очень лишнего не трачу. Был у Кашпиревых дня три тому. Его нога хуже, а Соф. Сергеевна в тот день получив взаймы откуда-то 220 р. потеряла их в Гостином дворе, так что дома у них ни гроша. И все это правда. Деньги же 220 р. предназначались на уплату процентов за долг в 2000 одному кулаку, которому они уже три года уплатить не могут. Софья Сер-на при мне плакала жалея потерянные деньги. Действительно их положение ужасное, и хоть они принимали меня донельзя радушно, но представь мое-то положение – сидеть и видеть ее слезы и знать, что должен им 400 руб.

Цалую тебя и детей. Может очень скоро увидимся. Моих всех мелких хлопотишек не описываю. Нужно ужасно много сделать, чтобы возможно было приехать к вам, так н. прим. нужно наперед целых ⅔ № уже иметь в составе, чтоб осмелиться отлучиться на 4 дня. – Вчера был у меня Соловьев[167] воротившийся из за границы. Мучение мне с этими визитами, да еще с иными редакционными письмами, которых никак нельзя миновать. Был Поляков; в начале Июля хочет ехать в Москву и в Тулу. Здесь душно и жарко ужасно. Обнимаю тебя и цалую крепко. Детишек особенно. Поговори им что нибудь обо мне. До свидания.

Твой весь Ф. Достоевский.

43

Петербург

5-го Июля/73 Четверг.

Милая Аня, пишу тебе вне себя от усталости, ничего не спал. Сегодня утром приехал, дорогою мочил дождь. Нашел целых 5 писем, на которые надо немедленно отвечать, все по журналу. Сегодня же должен отсмотреть с переправкой 3 корректуры. Получил довольно любезное письмо от Мещерского, просит у меня извинения что я за него просижу[168] (это наверно Филипов ему передал, которому я передал в свою очередь, что Мещерский слишком небрежно обращается со мною, не изъявив даже сожаления, что я буду сидеть за него). О деньгах пишет как о совершенно решенном деле; а между тем Дмитриевский[169] приехал всего только сегодня и прислал мне сам 700 руб. Теперь, голубчик Аня, я как расчитал так и ужаснулся: 100 тебе, 100 Печатки[ну][170], 50 жалование Пуцыковичу 100 журнального долга Гладкову[171], да мелких расходов (Тришину[172], служитель и проч. руб. 20) да хозяину[173] 50, сочти-ка что остается. И однако может быть надо будет поделиться с Ив. Гр-м, к которому я послал уже письмо что приехал; в понедельник же расчет за №, который очень дорог (даровые статьи, Филипповские прекратились). Я же ничего не пишу за хлопотами (зачеркнуто три слова) у меня колоссальный дефицит. Но все равно; покрайней мере сию минуту хоть что нибудь есть. О будущем и думать не хочется: Голова кружится и боюсь припадка.

Теперь о деле: Завтра пошлю на имя Румянцева тебе 100 руб. (т.-е. постараюсь не проспать на почту). На конверте же напишу: для передачи Г-же Достоевской чтобы не было разговору. В конверте же ему будет коротенькая записочка чтоб передать тебе деньги. Письма же к тебе в его конверте не будет. Ты же, по получении теперешнего письма (которое придет раньше) уведомь его непременно что тебе будет на его имя [письмо] 100 руб. и что это потому что ты живешь не по твердому паспорту. Извинись перед ним.

Из денег не передашь ли частичку хозяевам[174]?

Не сердись на меня что пишу только о деле. Ей богу еле жив, чуть не падаю. Хоть бы в два то часа сегодня заснуть! Отложить же посылку тебе письма и денег не мог. На всякий случай все таки поскорее.

Что дети? Пиши мне о них подробнее. Как можно больше, не ленись ради бога; подумай что я ведь здесь один и в чортовой работе.

Как то дела наши, как то дела! Ну до свидания.

Твой весь Ф. Достоевский.

Дорога была пренесносная и еслиб не один болтун, навязавшийся рядом со мною, то право умер бы со скуки. От Соловьева пришло самое любезное письмо; уехал в Москву.

Болели у Лили зубки? Искал ли меня Федя? Не простудились бы? У вас тоже был дождь.

До свидания тв. Ф. Достоевский.

Крепко цалуй детей. Лили скажи чтоб была умница и милая и написала письма, а Федьку поцалуй и в губки и в грудку и во все. Лили цалую ручки. Письмо няняшино передал.

На поле 4-й стр. приписка:

Служанка передала что в понедельник был Ив. Гр-чь и уведомил что может быть зайдет Ольга Кириловна с ребенком, а сам ушел. Трудно понять. Но Ольга Кириловна не зашла.

Сейчас воротился домой а без меня был Тришин и записал свое имя.

44

Петербург,

Вторник 10 Июля/73.

Милочка моя Аня, из письма твоего, которое получил вчера перед вечером вижу, что ты еще не получила моего письма, не смотря на то что я послал его в день приезда сюда, т.-е. в Четверг вечером, там на многие твои вопросы есть ответы. Я послал тебе и деньги, которые ты теперь, когда дойдет это письмо, уже наверно получила. В твоем милом и добром письме всего более мне тяжело было прочесть о твоих припадках (потери зрения). Стало быть и ванны тебе еще ничего не помогли. Ах, Аня, до чего это дойдет! Как ужасно мне думать о твоей хворости в виду того что я могу умереть и что тогда с тобой и с детьми и с твоей хворостью. Неужели никак нельзя излечить? Но хорошо что хоть написала. Ради бога не бойся и впредь что растревожишь меня, пиши подробно о твоем здоровье, подробно и акуратно, а не будешь писать, я еще пуще буду думать дурное. Все буду подозревать что скрываешь? Слышишь?

Известия о детях и о том что они меня жалели на меня ужасно подействовали; не поверишь как мне здесь без вас тяжело. Милая Люба! Не напророчила б она что я никогда не приеду. Да и Федя, милый Федя. А между тем действительно перспектива впереди претяжелая и я очень-очень может быть не приеду к 15-му. Дела так слагаются. Из 700 полученных рублей я истратил 100 Печаткину, 100 тебе, 100 долгу в кассу Гражданина 50 хозяину, 75 Ив. Г-чу, 50 жалов. [П-чу пи] секретарю Редакц.; Сегодняшн. № Гражданина Сотрудник, до 150 р., наконец отдал Тришиным, жалование служителю, купил зонтик и в кассе у меня всего на все 64 р. Теперь слушай: За следующий № в понедельник надо никак не меньше уплатить как 125 р. Предположим я обойдусь, но вопрос: с чем я попаду к Вам и на что доеду? Между тем Ив. Гр-чь еще сегодня заходил ко мне; об Образцовых[175] ни слуху ни духу, он спешил к Архангельскому[176] – и ведь очень возможно, что он пожалуй и в июле еще ничего не получит.

Но положим что к концу недели Образцов приедет и деньги будут. [Деньги] Дело в том что мне надо отсидеть мой двухдневный срок. Когда то еще прокурор распорядится, напишет отношение в полицию, та приедет за мной, и вот как раз подгонят дело к пятнице или субботе. И я чувствую что это непременно так будет.

Но пусть эту субботу нельзя, но на той неделе к 20, т. е. к пятнице надо ждать Мещерского и Победоносцева[177], а ну как их ждать тоже неделю, т. е. уже до 27? Меж тем я уже уведомил Мещерского сам письмом что 14 Июля уеду и только к 19 возвращусь, так чтоб знал если хочет застать меня, и вот он приедет, а меня нет!

И так видишь, Аня, что если не удастся приехать к 15, то пожалуй и до Августа не удастся! Я сижу и просто в отчаянии. А между тем надо непременно писать статью. Суди о моем положении. И вот получил твое письмецо и так захотел к Вам. Милые Вы мои не могу я с Вами врозь жить. А между тем надо. Чтоб ч. взял мое положение!

[Вчера] В Воскресение приходила ко мне Анна Николаевна, расспрашивала о тебе и посидела часок. У них там тоже хлопоты: денег страшно тонко, все заложено, за вещи страшно мало дают, маленький все кричит, а служанки грубят и не слушают. Ив. Гр-чь в отчаянии главное потому что откладывается его отъезд искать имение. Стало быть сильно же он верует что непременно и скоро получит, но его вера может и не сбыться. А если сбудется, то тотчас же должно быть уедет, так что нам например серьезно и переговорить нельзя будет с ним на счет займа. Ктому же должно быть ему вексель дадут а деньги мизерные.

Я уже не хожу обедать в трактиры, а готовлю дома. Александра готовит не совсем скверно и кажется все таки выйдет дешевле. Посмотрю и погляжу дальше.

Тришины приезжали ко мне и пили кофей, жаловались на Пашу, были ужасно вежливы и любезны, получили проценты и уехали.

В Воскресение я ходил в Летний Сад на иллюминацию. Но мне до того стало скверно и тоскливо, что я не дошел и до средины сада повернул домой и прошел пешком. Правда проиграл рубль в лотерею, но и только. Анна же Николаевна опять что-то выиграла.

Кроме этого никуда не ходил и никого кроме сотрудников да Пуцыковича не видал. Вместо того чтоб писать, вот уже второй вечер читаю статьи, накопившиеся в Гражданине. Эту работу ставят ни во что. А что она стоит, сколько берет времени, доводит до одурения и отупения. Решительно я становлюсь совсем злым.

Милый мой голубчик, если ты отдашь рублей 50 хозяину, то довольно ли у тебя останется? И вообще уведомляй меня чаще и об деньгах заранее, чтоб я мог приготовиться и как нибудь перехватить. Впрочем теперь все надежды что Ив. Гр-чь получит. Если же его надуют, то и мы провалимся.

Ну а что я без тебя то буду, если недели три-четыре прийдется не увидать? Друг мой не знаешь ты как я тебя люблю. (Зачеркнутa одна строчка.) Но что об этом. Крепко обнимаю тебя и цалую (хотя эти поцалуи в письме ничего не стоят). Повторяю, я без Вас жить не могу.

Детишек цалую бесконечно. Говори с Любой [со мной] обо мне, говори что я очень скоро приеду, и гостинцев привезу и пишу что люблю ее очень и по ней тоскую. Боюсь чтобы Федя не забыл меня совсем. Напоминай и ему. Ведь ей богу если месяц не приеду, он меня и не узнает! Цалуй их и люби. Да слушай Аня: Если чуть-чуть, лишь только чуть-чуть ты нездорова – сейчас пиши. Иначе я надумаюсь и намучаюсь. Пиши чаще.

Я было уже хотел ехать в пятницу на почту, чтобы отослать 100 р. отцу Ивану, как пришел Ив. Г-чь, я и попросил его отослать, потому что дел был полон рот. Прощай, обнимаю вас всех а тебя пуще всех.

Твой муж.

На поле четвертой страницы написано:

Р. S. Всего больше боюсь задержки от суда. Вот уже Вторник, а никаких оттудова известий. Пожалуй еще неделю не посадят. Если не посадят до Субботы и если деньги будут, то наверно приеду.

45

Петербург. 12 Июля/73.

Милый мой голубчик Аня, тотчас же и отвечаю тебе, ибо после с вечера буду так занят что не найду и свободной минуты. Пишу обычную проклятую статью. Надо написать к завтраму утру, к 8 часам, 450 строк, а у меня написано всего 150. Между тем я все более и более как [дур] будто дурею и решительно стал ужасно туго писать. Голова постоянно не свежа. Это голубчик мой очень серьезно для нашей будущности. Я решительно стал замечать, уже с месяц тому назад, различие между легкостию моего писания в Дрездене и тягостию здесь. Приписываю тому, что редакторство своими беспрерывными мелкими заботами, суетней мне несвойственной и проч. решительно давит меня, так что долго придется отдыхать после этого проклятого года. А еще придется-ли?

Твоим письмом доволен, твои письма меня всегда радуют, и чего ты извиняешься что нечего писать? Напиши что нибудь и того довольно. Теперь к делу. Аня, я в большом горе: решительно не предвижу возможности поехать к Вам после завтра или даже в Воскресение, а может быть и бог знает до которых пор. Все дело стало – за деньгами. У меня всего на все, 50 р. Между тем номера Гражд. стали ужасно дорого оплачиваться. В следующий понедельник мне надо выдать 130 руб. (minimum) а где я возьму? Не выдать же ни за что нельзя: есть писатели новые и марать журнал, неуплатой, невозможно (Зачеркнуто две строчки.) Да и вообще никому нельзя задолжать: тотчас же разнесется слух, что Гражданин не платит. До завтра т.-е. до конца писания об этом думать не буду, но с завтрашнего дня попробую заложить часы у Ив. Григорьевича знакомого жида (который ему же перестал давать деньги) рублей за 80 кабы! Не знаю удастся-ли! Что же до Ив. Григорьевича, то его и Ан. Н-ну я часто видаю. Вчера хотел было ехать к ним на дачу на именины О. К-ны, так как он очень звал, но стала дождливая погода и я не поехал. Он взял всего у меня 75 руб. и в ужасном, болезненном волнении и беспокойстве что никаких ровно известий об Образцове. На днях отправил туда телеграму в 40 строк и грозит судом.

Я впрочем, по некоторым данным, убежден что Образцов непременно приедет на днях и ободряю Ив. Григорьевича сколько могу. Вчера у них были именины, а сегодня зашла ко мне Анна Николаевна. Она только что носила закладывать вещи. Ив. Гри-чь (он все заложил и ходит в каком то ужасном старом платье) заложил свой фрак и жилет, а Ольга К-на два корсета, А. Н-на за все это получила 15 руб. Понимаешь как у них тонко. И так вот в каком положении в настоящее мгновение дела. А всего более убивает меня что я никак не могу приехать, и что бог один знает смогу ли поехать и в следующую-то субботу? Я тебе писал в прошлом письме почему.

Видеть же вас всех для меня самая жгучая потребность: здесь с ума можно сойти от всякой пакости и от отвращения с которым на все смотришь. Цалую вас всех. Ты говоришь что видела меня во сне (если не лжешь). А я тебя уже два раза видел. Федю и Любу цалуй, если Люба будет плакать в Субботу что я не приехал скажи ей что теперь трешкот задержал и что я через 2 дня приеду. Береги их, обращай на них больше внимания, занимайся ими побольше, голубчик ты мой. Федьку мне очень хочется видеть. Поздравь его с днем рождения. Сделай для детей как нибудь праздник. На счет же денег тебе высланных, то ведь я уверен что ты отлично распорядишься, но на всякий случай имей в виду наши дела вообще и поприжмись. Ты писала что-то о своих вещах у Ан. Н-ны чтоб заложить. Но вещей нет: заложили тогда для меня и получили за все 25 р. 9 рублей проценту за твои вещи внесены и еще что-то внесется 22 числа, что-то в этом роде говорила сегодня Анна Н-на. Прощай, обнимаю вас всех, пожелай мне не лопнуть с натуги сегодня ночью на подлом писаньи статьи. Обнимаю вас и цалую.

Скажи Любе, что ее цалую 1000 раз, Федю тоже.

Достоевский.

Нa поле второй страницы:

P. S. Кстати, милка ты моя, ты мне очень бы нужна была [мне] в эту минуту. Понимаешь? Да правда ли что видишь меня во сне? Может не меня. Цалую твои ножки и все. Очень цалую.

Твой Дост.

На поле 1-й страницы:

Меня не арестуют и штрафу не требуют, бог знает почему. Придут по обыкновению не во время. Медлят и только меня в раздражении держут.

46

Петербург.

20 Июля/73.

Милый ангел мой Нюта, со вчерашнего дня, как приехал, все бегаю по горло в деле и вот теперь уже 10 часов вечера, а у меня едва лишь вышла самая маленькая минутка написать тебе. Доехал я благополучно и все время погода была прекрасная. В Новгороде стояли часа четыре и я уходил гулять и был в соборе. На станции, как я возвратился уже около 10 часов подошла ко мне женщина и стала допрашивать: Кто я, где живу, какая у меня прислуга, кто именно и проч? «Так Вас то мне и надо сыскать, у меня к Вам письмо от Вашей супруги». Это та самая Натальина родственница, с которой ты мне послала 30 р. и карточки. Все это она мне передала. Сама же она в Петербург еще и не ездила, а была лишь в Новгороде, потом опять отправилась в Старую Руссу (именно в понедельник на том же пароходе, на котором и я к Вам приехал, но меня тогда не видала) жила в Руссе и теперь (опять вместе со мной) приехала из Руссы и уже едет прямо в Петербург. Я полагаю Наталья знала что она возвращалась на время в Руссу. И так в результате я и деньги и карточки получил.

Приехав все по обыкновению застал в беспорядке. Сегодня же утром разом получил от князя телеграму и 2 письма на счет помещения его статьи. Письмо его мне показалось крайне грубым: он жалуется, что №№ должны стоить дорого, что он не может платить сверх 130 р. за № и проч. Чорт его дери я никогда не писал ему что надо больше 130 и что у меня денег не достает. Сегодня же отвечу ему так резко, что оставит вперед охоту читать наставления (хотя впрочем в его письме есть и самые дружеские фразы и выходки).

Вчера всю ночь не спавши сидел за корректурой (стоющей сочинения) и сегодня и завтра буду. Сейчас Кашпиревы присылали звать к себе и разумеется я отказался. Был Миша сейчас[178]. Он без гроша до будущей недели. Я ему [пр]поручил сходить к Клейну[179] завтра и дать мне знать, а на время дал ему 10 р. За этим верно, не пропадет.

Приходил Иван Григорьевичь сегодня, я передал ему шаль [но 3] и пакетик с карточками, но забыл передать твое письмо (в письме Натальиной тетки). Предлагал ему денег, но он не взял и очень интересовался обойдусь ли я к понедельнику без его помощи? Архангельский сообщил ему что Образцов ему телеграфировал что 25 будет в Петербурге. Ив. Григорьев, говорит что не надеется получить всю сумму.

Жду от тебя с нетерпением письмеца радость моя Нюта. Ты немножко мерзка в одном отношении, но все таки радость моя единственная и мне без тебя крайне тяжело здесь одному. Тебе никогда не понять [ту] мое здешнее одиночество. Вот уже теперь полное то одиночество и в добавок одни неприятности. Напиши о детях подробнее, что Лиля, что Федя. Подробнее об их разговорах и всех их жестах. Цалую тебя, голубчик, пиши (зачеркнуто одно слово) только. Сам постараюсь быть к 4-му Августа (или вроде того). Это ужас как далеко и долго. Мещерский пишет что приедет разве в Сентябре. Цалуй детей передай Любе что каждую минутку вспоминаю об ней и об Феде. Не забыл бы Федя меня. Милый мой мальчик! Ты не можешь понять каково мне без них.

До свидания, обнимаю тебя, люблю тебя

Твой весь навсегда.

Ф. Достоевский.

На поле первой страницы написано:

Напишу скоро и напишу много, – скверная и ревнивая жена! Ах Аня, кого ты вздумала подозревать?

На поле третьей страницы написано:

Ив. Григор, говорил, что Раухфус (доктор) находит в Грише[180] начало Английской болезни, вот бы им в Руссу-то, если не поздно!

47

[Петербург].

Понедельник 23 Июля/73.

Милый друг мой, Аня, сейчас получил от тебя письмо, а оно с Пятницы, ужас как долго идет! Я уж об Вас надумался и настрадался. Скажи, голубчик Аня, можно ли так писать как ты пишешь: «У меня случилось несчастье… Я в большом горе», – и не объясняешь чтó случилось. Ради бога немедленно напиши, непременно, – иначе рассержусь и поссорюсь с тобой, и до тех пор не приеду пока не напишешь. И не делай этого вперед никогда, ради бога, мне и без того тяжело. (Зачеркнута одна строчка.) Напиши же, слышишь, сейчас-же.

Рассказами о детях ты много дала мне удовольствия. Пиши всегда об этом. Я точно оживаю и точно с ними сижу.

Кроме ужасно тяжких мыслей и уныния, напавшего на меня почти до болезни, при одном соображении, что я по крайней мере еще на полгода закабалил себя в эту каторжную работу в Гражданине, – я, кроме того еще серьезно опасаюсь заболеть. Вчера так даже вечером ощущал лихорадочные припадки, болела спина и отяжелели ноги. Сегодня мне впрочем гораздо лучше, только сплю худо, кошмары, дурные сны и желудок расстроен. Пиши мне сейчас-же, каждый раз по получении письма, не отлагая до другого дня и я точно также буду отвечать и на твои письма.

Мещерскому на его грубое письмо я отлично ответил, – без задору, ровно, строго, прямо. Не посмеет более себя выказывать. В Субботу утром приходила Анна Николаевна, взяла из твоего комода несколько вещей (6 штук чего-то, красная клетчатая мантилья, что-ли, занавесы и проч.) и сверх того взяла у меня 10 руб. С домашними расходами у меня вдруг таким образом осталось 53 руб. (накануне дал Мише 10 р.). В субботу же по поручению моему Миша ходил в Контору Клейна – и что же 50 экземпляров, говорят они, проданы, а самого Клейна нет в Петербурге, в Москву уехал, будет в первых числах Августа, денег не оставил. (Вероятно в 50 экземплярах только признаются, а продали еще больше). Между тем в Понедельник расплата с сотрудниками. Сегодня встал в 10 часов и пошел по закладчикам. Везде 60 и ничего больше. И только в одном месте, у Аничкова моста дом Лопатина дали 70, по моему настоянию. Но я все таки в беспокойстве, потому что выдали мне квитанцию где значится что я продал часы и деньги 70 руб. получил сполна. Они меня успокоили и сказали, что у них это общая формула, у всех частных банков. Конечно может быть не надуют. Таким образом денег у меня хватило: я выдал 106 руб. и осталось для житья до 15 р. с мелочью. Но зато без часов.

Теперь я совершенно один, даже Страхова нет. Мне ужасно начинает нравиться один из новых моих сотрудников, Белов[181] (пишет критич. статьи), но далеко живет. А кажется мы могли бы сойтись. Ив. Гр-чь тоже сегодня не приехал. Был только Паша вчера и бедный Миша. У него только что выздоровела жена, бывшая при смерти и сверх того вчера в воскресение была она именинница, а денег, кроме 10 р., он ничего не достал.

С субботы на Воскресение, между кошмарами, видел сон, что Федя взобрался на подоконник и упал из 4-го этажа. Как только он полетел, перевертываясь, в низ, я закрыл руками глаза и закричал в отчаянии: прощай Федя! и тут проснулся. Напиши мне как можно скорее о Феде, не случилось-ли с ним чего с субботы на Воскресение. Я во второе зрение верю, тем более что это факт, и не успокоюсь до письма твоего.

Сплю я, просыпаясь ночью раз до 10, каждый час и меньше, часто потея. Сегодня, с Воскресения на понедельник, видел во сне что Лиля сиротка и попала к какой то мучительнице и та ее засекла розгами, большими, солдатскими, так что я уже застал ее на последнем издыхании и она все говорила: Мамочка, мамочка! От этого сна я сегодня чуть с ума не сойду.

И вообще я чувствую что это лето и эти занятия не доведут меня до добра. Что же касается до приезда моего к Вам, то до 5-го Августа и не жди меня: никакой, ни малейшей не будет возможности. За будущий 31 № к 30 числу Iюля я вообще покоен, т. е. в том что деньги наконец к Ив. Г-чу придут и он меня выручит. Ну а за редакцию не спокоен. Надо самому писать длиннейшую статью, а я очень расстроен.

Сегодня (без меня) приходила Настя и получила наконец от Александры письмо от Прохоровны (NB. Александра ходила к ней без меня, да дома не застала). Настасья прочитала письмо и на увещание Александры написать матери, отвечала: Да и писать то нечего, жива здорова, ни от отца ни от брата писем не получала. Однако обещалась написать. Сообщи Прохоровне вместе с моим поклоном.

Обнимаю тебя искренно, со всем жаром [дру] души. Пиши скорее. Пиши о детях, и о том какое с тобой случилось горе? Слышишь? Не расстраивай меня и не раздражай еще более. Цалую тебя 1000 раз, Лилю, Федю тоже. Об них думаю и часто мучаюсь; ну случись чтó – чтó с ними будет.

Ваш весь Ф. Достоевский.

На четвертой странице на поле написано:

Вообще о моем здоровьи не беспокойся (в предположении что ты обеспокоишься). Сложения я крепкого. Погода у нас дурная, раз 20 в день дождь, гром и зарницы по ночам и вот уже 3-й день, оттого и сплю дурно.

48

Петербург. Четверг 26 Июля/73.

Милый друг мой, Аня, сейчас получил твое письмецо. Пишешь очень редко. Очень благодарен тебе за все сведения о детях и рад что ты и детки здоровы. Оживляешь меня. А я серьезно было расхворался и даже немного лежал: лихорадочное состояние (но без очень сильных припадков) и сильнейшее расстройство желудка (уже больше недели). Принимал касторовое масло – ничего не помогло. Лихорадочное состояние как будто ослабело и как будто я стал несколько сильнее, но желудок все в том же состоянии и тяжела голова. Подожду немножко и позову Бретцеля[182] если в Петербурге. Но кажется и так все пройдет. Заметь себе что я постоянно выхожу со двора, хотя впрочем и не гуляю.

Третьего дня пришел Иван Григорьевичь в большой радости: приехал 23 Июля Образцов и он уже с ним виделся, да сверх того с Варламова получил все деньги, все вместе разом. Обращение Образцова несколько свысока и строго. Да сама [она] старуха прислала письмо на Вы, и опять белья в подарок. В письме пишет что она не только сохранила, но и приумножила капитал, понимая свою обязанность. Образцов объявил что даст 16.000 деньгами и 80.000 векселем по 12 Марта сроку, и назначил 25 число. Судя по черновой росписке, которую должен дать Ив. Гр-чь (целый акт) и по форме выдачи денег, я усумнился и советывал ему быть осторожнее. Он очень стал жалеть что нет авдоката, чтоб посоветоваться, и времени чтоб съездить в Сиротский суд и узнать про отчеты опеки. Во всяком случае положил отложить до сегодня (26) получение денег, о чем и уведомил Образцова телеграмой. Вчера, в три часа я его встретил на Невском с Ольгой, но одну секунду, ибо начинался ливнем дождь. Он успел мне сказать что был в Сиротском суде и решил согласиться на все что предложил Образцов, и сверх того обещал быть завтра (то-есть 26-го сегодня) у меня. Теперь уже седьмой час, но он не был. Полагать надо что они получили, но или Ольга Кир-на закапризилась или дела задержали (а дел у них по выкупу вещей бездна) и будет или поздно вечером (только меня не застанет) или завтра утром.

Голубчик Аня, мне кажется он не в состоянии будет помочь нам, как мы с тобой расчитывали: тут Ольга и многое кое что другое.

Между тем завтра вексель Печаткина, 30 №, а к 1-му все сроки долгов.

Вчера приехал Победоносцев был в Редакции ждал меня, но я не был и просил запиской заехать к себе в 9-м часу. Я был у него вчера и сидел до 12. Все говорил, много сообщил, и ужасно просил опять сегодня приехать. Если же я буду болен, то дать ему знать и он сам ко мне приедет сидеть. Укутал меня пледом и так как кроме служанки в пустой квартире не было никого, то не смотря на выбежавшую в переднюю служанку, провожал меня по трем темным лестницам вниз, со свечей в руках, до самого подъезда. То-то увидал бы Владиславлев. На острове Вайте читал мое Преступление и Наказание (в 1-й раз в жизни) по рекомендации одного лица, слишком известного тебе одного моего почитателя, которого сопровождал в Англию. Следственно дела еще не совсем очень плохи. (Пожалуста не [болтай] болтай), голубчик Анечка.

Я за болезнию и за статьею о Тютчеве[183], (умер) присланною Мещерским бросил мною начатую статью. Но следующий № во всяком случае должен выпустить сам а потому в Субботу ни за что не могу выехать и всю неделю буду писать политическую статью. Я дал слово Мещерскому; между тем никогда в жизни не писал политических статей. Газет надо перечесть десятками. Да и боюсь чтоб не разболеться. Зато в следующую Субботу (в Августе) приеду непременно. Да и пальто теплое будет. Знаешь Аня, я ведь знаю когда простудился. Это было в три часа ночи на станции Новгородской дороги при переходе на Николаевскую, тут пришлось 1½ часа ждать, и я провел их на платформе в ужасный холод и туман. Тогда и подумал: а ну как простужусь. Все были или в пледах или в теплом пальто, а я один только в летнем.

Береги себя, голубчик. Если получу, пришлю тебе деньжонок. Целую детей 1000 раз. Говори им обо мне. Скажи Любочке, чтоб не тужила и ждала меня и что приеду надолго. Федю милого расцалуй и не давай ему забыть меня. До свидания, мой милый Ангел. Дел у меня бездна – бездна! Этот раз целый № прокорректовать по редакторски, т. е. переправляя. Это ужасная работа. Напишу тебе вероятно хоть две строки в Субботу или в Воскресенье, если хоть что нибудь узнаю об Ив. Г-че. Цалую вас всех. Любите меня.

Твой Ф. Достоевский.

А ужасно, ужасно надобно тебя видеть, не смотря даже на лихорадку, которая в одном отношении даже облегчает меня, удаляя…

До свиданья голубчик.

Пишу тебе, какое же твое горе?

Дождусь ли ответу? Дела не читай.

49

Петербург,

29 Июля/73 г.

Милый мой голубчик Аня, вчера получил твое милое письмецо. Пишешь что ждешь меня сегодня (Воскресенье) Нет, милая, никак нельзя: дела такая бездна и все такой гадости!.. Теперь налегла на меня переписка с разными авторами и опять с Мещерским. Это все время и все соки у меня отнимает. Прошлую неделю начал писать статью и должен был бросить из уважения к Мещерскому, чтоб поместить внезапно присланную им статью о смерти Тютчева[184], – безграмотную до того что понять нельзя и с такими промахами, что его на 10 лет осмеяли бы в фельетонах. Сутки, не разгибая шеи сидел и переправлял, живого места не оставил. Напишу ему прямо что он ставит меня в невозможное положение. Между тем к следующему № надо начинать уже другую статью, политическую. Таких статей я никогда не писывал.

Мало того что сегодня я к Вам не приехал, но даже и за следующую субботу боюсь, так как у нас теперь в типографии раньше часу пополуночи не готовы с №. Впрочем наплевать на №, они рассердят меня наконец окончательно. Даю слово что приеду если не в Воскресение, то в Понедельник. Вот только погода ужасно изменчивая, дожди. Дай то бог хорошеньких деньков к тому времени.

Обнимаю тебя и цалую голубчик мой, тебя и детишек. Жаль мне вас и что я не с Вами. А детишек то как жаль, а тебя то как бы хотел обнять. Здоровье мое лучше, лихорадочное состояние совсем прошло, но желудок и утомление – вот что не прекращается.

Наконец то вчера, 28 числа, зашел ко мне Ив. Гри-чь, а то, получив деньги, все не заходил. Каналья Образцов их обрезал ужасно, причел какие-то проценты – одним словом досталось им всего – вексель до марта в 80.000 и только 13.000 руб., да и то сериями, [он м] Ив. Гр-чь меня спрашивал сколько бы мне надо было. Я повторил по возможности весь наш расчет, помнишь в Парке на лавочке, но теперь сказал что мне нужны по крайней мере 2.000. Он сказал что подумает. Я очень не просил. Но сегодня приходила Анна Николаевна и говорила, что деньги выходят ужасно, что он уже 7.000 заплатил и что Ольга не знает про бóльшую часть этих долгов, что деньги исчезают и мельком сказала, что Ив. Гр-чь может дать разве 1.600 (Ив. Гр-чь вчера уходя сказал что посоветуется с мамой). Вчера же он мне дал 60 р., которые у меня занял и 200 руб. (а главные [это] деньги после 1-го Августа). Из этих 260 р., с теми, что у меня оставались, я заплачу завтра за №, вчера выкупил часы, дал вперед за статью 25 руб. Страхову (который воротился) и сверх того останется у меня руб. до 70.

Вот положение дел. Я очень понимаю что у них деньги выходят. Но каково же иметь Варгунина, Замысловских, Трощиных, Печаткина[185] хозяйство и деньги тебе – на шее, и так, что отложить нельзя, а вынь да положь и главное, ни на кого не достанет. А до Марта у них уже не будет ни копейки. Тяжело нам будет с тобою Аня. Еще тяжелее моя работа, которая так мало дает мне и убивает меня, так что я надолго не способен буду что нибудь делать, чтобы нажить хорошие деньги. А долги наши все растут да растут. Я предчувствовал что на Ив. Г-ча надежда плоха.

Они ищут квартиру и собираются прожить еще зиму в Петербурге, потому что если бы даже хотели, то и тут не в состоянии бы были купить именье теперь, осенью, чтобы переехать прямо в него[186], так как денег нет, а есть только билет, который нельзя разменять без очень большого урона. Липа Николаевна ходит и ищет квартиру. Ольга уже некоторое время больна странной болезнию, она вся в чирьях, покрыта огромными чирьями по всему телу но не по лицу.

Ну вот тебе отчет о положении дел. Я и представить себе не могу что скажут Варгунин и Замысловский когда придешь к ним с половинною уплатою.

Приходил Страхов, просидел до ½ 12-го и я должен поскорее дописать и снести в ящик. Представь себе только что я это написал так и вспомнил что марки у меня нет позабыл купить и стало быть письмо мое не пойдет завтра, а теперь ночь. Ах как это досадно! Ты бог знает чего надумаешься не получая от меня ответа. И зачем я вчера не написал или сегодня утром! Ты не поверишь как меня это расстроило. Ах как скверно что Страхов задержал меня! Цалую тебя, ангел мой, бесконечно. Ты не можешь представить себе какая мне тоска. Я думаю это лето отзовется на моем здоровьи зимою. Цалую детей. Бедные, не могу я их видеть и слышать, поневоле снятся мне во сне. Цалуй их. Таким образом это письмо ты получишь пожалуй в Четверг. Ведь к Вам по четыре дня ходят письма, точно в Одессу. Послать в Москву завтра в Среду утром получится, а в Старую Руссу придет в Среду, а принесут тебе в Четверг. О как несносно жить! У меня сто мелких глупостей по журналу, о которых я должен помнить поминутно и вот забыл о марке. До свидания милая моя, о если б поскорее этот чортов год кончился!

На поле четвертой страницы:

Цалуй детишек, люби их, обходись с ними нежно, а я тебя – за это буду вечно любить. До свидания, обнимаю тебя. В Воскресение наверно жди, а к тому времени может и еще напишу.

Твой весь Ф. Достоевский.

50

Петербург,

10 Августа/73

Милая Аня, вчера прибыл в Петербург, много перенеся дорогою, главное усталости, и даже сегодня нездоров, а вчера решительно был болен. Расскажу но порядку. Извощик ехал превосходно, менее чем 1½ часа и дорога прекрасная и веселая, поминутно деревни. Звад стоит на припеке, тени нет, строение богатое, живут зажиточно, но вонь во всех домах (чрезвычайно в то же время чистых) нестерпимая. Пахнет вялеными снетками, ибо в каждом доме, под крышей устроено вяление снетков. За постой ничего не взяли, за стакан чаю (весьма хорошего) 10 к. и за рюмку водки 5. Но за то с 11 часов и почти до 5 надо было ждать парохода. Сверху зной и припек а с озера ветер. Пароход сначала прошел мимо, чтоб отыскать трешкот, а потом уже обратно взял нас. Те которые ехали на трешкоте рассказывали потом буквально ужасы. С 9-ти часов до 4-х их тащили, зной сверху и ветер с озера, и шевельнуться нельзя, и ни одного куска хлеба, даже воду надо было тут же доставать из озера. Все, буквально все, проклинали трешкот. Затем в ½ двенадцатого пустились из Новгорода и одна чортова кукла, дама из любезных, протрещала всю ночь визгливым подлым языком с своими кавалерами, так что я ни одной минутки даже вздремнуть не мог. Кстати Аня, знай, что когда повезешь детей, то нужно очень, очень укутывать. Час слишком когда ждут Николаевскую дорогу, (в Чудове) ужасно холодно и сыро. Мне в теплом пальто стало холодно. В вагонах же духота и жара, а тут вдруг на этот холод отворят окно. В дороге мы простояли 1½ часа, потому что с поездом шедшим впереди нас что-то случилось. Приехали в Петербург уже в 11-м часу. Дома у меня Александра все вымыла и вычистила. Хозяин дурит, вчера съехали еще жильцы и приехали другие. Дворники грубы ужасно, не позволяют дома стирать даже самых мелких вещей и за каждую услугу требуют особой платы. Сложить дрова или принести – они на это только смеются, не наше дескать дело. Мещерского я застал, очень был любезен, но вчера же уехал. Про редакционную квартиру ничего не решено. Пуцыковичь ищет чтоб нанять тут же и для себя. Статей отсмотреть приходится бездна меж тем ничего еще не готово. Вчера после обеда успел заснуть два часа, но встал в ужасной лихорадке, в ознобе и жаре. Сел за работу и когда кончил в три часа ночи, то, вставая с кресел зашатался и повалился в кресло обратно. Никогда еще у меня так не стукала кровь в голову. Ночью спал долго. Теперь чувствую лихорадочное состояние и кроме того ужасно кашляю. Дни хорошие. Ночью валил дождь.

Вчера в Редакцию ко мне зашла Анна Николаевна и пробыла минутку чтоб отдать деньги. Спросила о тебе. Вчера когда я спал приходил от Вольфа[187] с требованием 25 экземпляров Бесов и оставил бумажку, т. е. требование. Александра сказала чтоб зашел завтра (сегодня) от 12 до 2-х. Теперь третий час, но он еще не заходил. Значит бесочки то опять пошли и ведь без малейшей публикации, заметь себе.

Сегодня рано утром заходил Ив. Григорьевичу хотел зайти потом. Я спал и не видал его.

Аня, голубчик, имей в виду, что погода может перемениться, что сообщение может измениться и проч. и проч. и потому, если к 20 числу, будет стоять погода очень хорошая, – то и переезжать бы Вам. Три-четыре дня не придадут здоровья детям.

Кстати, захвати на всю дорогу провизии. Этот обратный путь так лежит, что в Новгороде например, если не итти в гостинницу Соловьевых, – то ничего буквально кроме чаю не достанешь, а во время пути даже в Любани, кроме кофею и чаю нет ничего. И ради бога не простуди детей[188]. Да непременно найми прислугу, как ты хотела.

Цалуй деток милых, Любку и Федю. Все они мне мерещутся и всю дорогу мерещились. Прощай, обнимаю тебя, ну что если Август изменится к худшему. Теперь пока хорошо. Ужасно много воротилось в Петербург, совсем не те улицы.

Пишу тебе отрывочно кое [что] как. Не взыщи. Все голова кружится. Потею. Купил pastille d’Ems, но не помогают.

Цалуй моих ангелов и люби их.

Твой весь Ф. Достоевский.

Пиши. Хватит ли денег. Цалую тебя.

51

Петербург 13 Августа.

Понедельник/73.

Милый мой голубчик Анечка, получил твое милое письмо и очень мне грустно было читать как детишки заплакали когда я уехал. Милые голубчики! Скажи им сейчас же, что Папа их помнит, цалует и в Петербург зовет. Обнимаю и цалую их беспрерывно и благословляю. Я Аня, все нездоров: нервы очень раздражены, а в голове как туман, все точно кружится. Никогда еще, даже [боле] после самых сильных припадков не бывало со мной такого состояния. Очень тяжело. Боюсь очень за голову. Сам не понимаю что со мной делается. Точно сон и дремота и меня все разбудить не могут. Отдохнуть бы надо хоть недельки две от работы и заботы беспрерывной – вот что. Ближайшая же причина полагаю в том, что еще не очнулся от припадка, ни разу не успев выспаться – то дорога, то всякие излишества, то опять дорога, а потом тотчас здесь усиленные занятия, не спанье. Очень, очень боюсь чтоб не случилось еще припадка. Ты, Аня верно (зачеркнуто несколько слов) думаешь что припадки мои как прежние, а я наверно знаю, что случись теперь вот в это время еще припадок – и я погиб. Удар будет. Я слышу это, я чувствую, что это так. А между тем работы бездна, а забочусь я все один, все один. Особенно эта неделя чрезвычайно тяжела для меня, все то сотрудники манкировали и я один вертись за всех.

За 25 экземп.. Бесов от Вольфа получил 61 р. 25 к. А от Клейна вчера получил лишь 75 р., а остальное после. При этом он сделал мне нестерпимую грубость, за что я сильнейшим образом осадил его, так что он мигом притих и вероятно будет знать теперь с кем имеет дело. Остальное он отложил до 20 Августа, но я сказал, что приду 1-го Сентября, но с тем чтоб мне доставлен был полный счет экземплярам, которые будто бы никак нельзя сосчитать, т. е. в точности узнать сколько всего продано. Из за этого и спор вышел. Ив. Гр-чь хотел совершить какую то доверенность на мое имя. Дело состоялось иначе, но паспорт мой, который он взял себе, остался у него. Завтра же он кажется едет из Петербурга, и я очень забочусь о моем паспорте, ибо полагаю, что он забыл его у меня в редакции на столе, думая что отдал мне. А в Редакции паспорта уже нет. Боюсь очень не пропал бы. Третьего дня приходит ко мне Жеромский. Дело пошло в охранительном порядке, точь в точь как предсказывал Поляков, и стало быть очень пока неудачно для Шеров. Но Корш, адвокат Шеров, очевидно уже сделал предложение Жеромскому и подкупил его и тот пришел ко мне с предложениями: не желаю ли я допустить Шеров к наследству и тогда мирно покончить. Я сказал, что нет и подожду Полякова, (о котором ни слуху ни духу). Между тем я еще недавно слышал что Коля болен очень. Спрашивал Жеромского уже провожая его в дверях, как здоровье Коли? О, нет никакой надежды. – Что вы? Что с ним? – У него рак в заднем проходе, (последняя степень гемороя, перед самою смертию). Я слышал от Барча, он только что его освидетельствовал. К Сентябрю умрет непременно. – Можешь себе представить как меня поразило!.. Вчера же (в Воскресение) и поехал к Коле. Он здоровее чем когда нибудь. Правда был недавно болен так, что, Саша говорит, боялись чтоб не помер, серьозно. Но теперь здоровее прежнего, никогда никакого рака не было, и никогда никакой Барчь его не свидетельствовал. Можешь себе представить как врет и может врать этот подлячишко Жеромский.

Мы с Колей очень согласно проговорили. Обедал я у Саши (чванилась) и насилу то, под конец, об тебе спросила и о детях, уже после обеда. (А ты все первая лезешь с визитами). Дрянь людишки, дрянь, кроме Коли. Хотел было кстати зайти и к Паше (наконец-то) и вдруг как раз он переехал, таинственно и никому не сказавшись, трепеща Тришиных, в Николаевскую улицу, рядом с прежней квартирой Ив. Гри-ча. Однако я все таки отыскал их вчера в Николаевской улице и просидел у них час. Паша чего то объелся и его при мне рвало, и вообще он ужасно смешон в недрах своего семейства. Прятание в квартире от Гришиных – совершенный водевиль. Дочка их, бедненькая, такая худенькая и такая хорошенькая! Так мне ее жалко стало. Домой воротился в 9 часов, измученный и просидел до 5 утра за чтением статей. До свидания Ангел милый, цалую твои руки и ноги и желал бы чтоб ты меня хоть на десятую долю так любила, как я тебя люблю, не на словах только. До свидания. Такое маленькое письмо, а ужас как утомило меня. Цалуй детишек ангелов, богов моих.

Твой и ихний весь Ф. Достоевский.

52

Петербург 15 Августа [1873 г.]

Сейчас, голубчик мой Аня, воротясь домой получил твое письмо и очень испугался видя из него что ты так опасаешься за мое здоровье, и потому [еще] не садясь за обед, спешу ответить тебе, чтобы ты не решилась, пожалуй, ко мне приехать раньше срока и тем повредить детишкам и их ваннам. Уведомляю тебя голубчик что мне совсем теперь легче, я нисколько не ошибся, объясняя тебе в прошлом письме в чем дело: просто после припадка не отдохнул, в Старой Руссе предавался излишествам – нормальным в обыкновенное время, но не нормальным после такого нервного потрясения как припадок. Затем опять езда (всего более утомляющая) и здесь возня с №, т. е. не спанье опять. Вот почему чуть было и не упал в обморок. И признаюсь слабость сил продолжалась долго, всего два-три дня, как я совершенно вошел в себя. Но теперь кажется я опять по прежнему и чувствую себя и сильным и свежим. Вот и все, а потому беспокоиться нечего. То, что ты пишешь о 24-м числе, совершенно для меня ясно, и я в высшей степени с тобой согласен. Да и недолго ждать, всего девять дней. Только все таки беспокоюсь как то ты довезешь детей? Аня, сообрази что я скажу тебе: Наталью не привози, выбери прислугу более нянюшку чем кухарку (ты мне говорила про какую то на ваннах, к которой дети привыкли), а здесь я говорил Александре; она очень не прочь остаться в кухарках. Не думай чтоб она не была работящая, лучше еще других и совершенно честная на счет денег и чистоплотная. А что же делать если она готовит так, что я все могу есть. Таким образом у нас будут на первый раз: кухарка, горничная, которую привезешь, т. е. будущая няня и Прохоровна покуда можно, покуда дети к той не привыкли. Вот как я рассуждаю. Сама увидишь, что будет хорошо. Попробуй-ка так.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Notes

1

Ниже этой пометы еще два адреса: 1) «Долгомостьев, по Невскому Проспекту, против Знамения, дом Кохендерфера, 77, кварт. № 22» и 2) «Аксаков, Hôtel de France, № 63. На среднем дворе с Большой Миллионной». Все эти записи современны: вписаны карандашом. Аксаков Иван Сергеевич в то время был в Петербурге. – Прим. Н. Б.

Вернуться

2

О наследстве после Куманиной, о ссоре Достоевских из-за этого и об участии Ф. М. в этом процессе см. дополнительно в воспоминаниях Люб. Фед. Достоевской «Достоевский в изображении его дочери». Перевод с немецк. Л. Я. Круковской. под ред. и с предисловием А. А. Горнфельда. М. П., 1923, стр. 94–98; также см. недавно опубликованные письма Ф. М. к А. Н. Майкову в сб. «Ф. М. Достоевский». Статьи и материалы. Под ред. А. С. Долинина. П. 1922, стр. 430 и сл.

Вернуться

3

Иначе смотрел на вещи, напр., И. С. Аксаков, если только нельзя заподозревать искренность тона его письма к жене, А. Г., урожденной Тютчевой: «с трудом поверишь, – писал он 14 июня 1880 г., – что собственно я несравненно сильнее интересуюсь общим значением этих пережитых дней, чем тою ролью, которая выпала мне лично на долю…» («Р. Архив» 1891 г., кн. 2-я, стр. 90).

Вернуться

4

П. Бартенев сохранил такой любопытный штрих в воспоминаниях: хотя содержание речи Ф. М. никому не было известно до ее произнесения, однако в одном из заседаний приготовительной комиссии едва было не постановили не допускать Д. к чтению чего-либо на Пушкинском празднике. Некоторые члены комиссии настаивали на таком недопущении, потому что Д. якобы нанес Тургеневу обиду, спросив его прямо и во всеуслышание, на одном из петербургских общественных обедов, чего именно хочет он от наших студентов, и тем приведя знаменитого друга молодежи в неловкое положение и смущение. На этот раз большинство членов комиссии не допустило такого остракизма; но прения были горячие («Р. Архив» 1891 г., кн. 2, стр. 97, примечание).

Вернуться

5

Автограф находится среди писем Я. П. Полонского к Ф. М. Д., изданных нами в книге: «Из архива Достоевского. – Письма русских писателей». Под ред. И. К. Пиксанова, изд. Центрархива М. 1923, стр. 81.

Вернуться

6

См. подр. «Венок на памятник Пушкина», СПБ. 1880 г., стр. 143 и др.

Вернуться

7

Курсив подлинника здесь и далее Н. Б.

Вернуться

8

«Ф. Достоевский и Пушкин». Под ред. А. Л. Волынского. Парфенон. П. 1921 г., стр. 13–14.

Вернуться

9

«Ф. Достоевский и Пушкин». Под ред. А. Л. Волынского. Парфенон. П. 1921 г., стр. 16–19.

Вернуться

10

Соч. т. 6-й. П. 1901, стр. 378–379.

Вернуться

11

К. Н. Юханцев был судим 23–25 января 1879 г. в СПБ. в Окружном суде за растрату крупной суммы О-ва Взаимного Поземельного Кредита (подр. см. А. Ф. Кони «Судебные речи» 1868–1888 г., стр. 447–465).

Вернуться

12

Николай Федорович Бельчиков – советский литературовед, специалист по истории русской революционно-демократической литературы и общественной мысли XIX века, археограф, текстолог. Заслуженный деятель науки РСФСР. Доктор филологических наук.

Вернуться

13

Базунов. Ал. Фед., книгопродавец, с которым Ф. М. имел денежные дела.

До 1870 г. Базунов имел в Петербурге книжную лавку, которую по расстройству дел закрыл. В это время Базунов издавал вместе с Э. Працем и Я. Вейденштраухом роман Ф. М. «Преступление и Наказание» (1867 г., в шести частях, с эпилогом. 2 тома, изд. исправленное). В 1871 г. Базунов издает «Вечного мужа» в серии «Библиотека современных писателей», а раньше, в 1862 году – «Записки из Мертвого дома».

Вернуться

14

5-я глава – в последней части ром. «Преступление и Наказание», которую я стенографировала [для чего приезжала к Ф. М. три-четыре раза в неделю].

Вернуться

15

По поводу этого письма скажу следующее: На 9-е декабря приходились мои имянины, а также имянины моей матери, Анны Николаевны Сниткиной. По обычаю, у нас собирались в этот день родные и знакомые. Я очень приглашала Ф. М. приехать в этот день к обеду*. Кроме слабости после от недавнего припадка, следы которого не исчезли, Федора Михайловича стесняли незнакомые ему лица, которых он мог у меня встретить, а подобные встречи в его болезненном настроении были для него тягостны. Поэтому Ф. М. предпочел не приехать, а прислал поздравить имянинниц своего пасынка. Павла Александровича Исаева, который доставил мне это письмо и золотой браслет.

* Первоначально было: «Звала приехать Ф. М.». Затем А. Г. переделала, вставив над строкой: «Я очень приглашал Ф. М. в этот день к обеду».

Вернуться

16

Федор Мих. запоздал с романом и должен был спешить с окончанием к сроку, ввиду настойчивого требования издателя Стелловского. Вот почему Ф. М. и обратился к Ольхнну за услугами стенографа, каким явилась Анна Григорьевна. «Игрок» вошел в III том собр. соч., изд. Ф. Стелловским в 4 тт. СПБ. 1865–1867 гг.

Вернуться

17

В первый раз я увидела Ф. М. 4 октября 1866 года. 8 ноября того же года стала его невестою. Первая наша встреча произошла 4 октября 1866 г.

Вернуться

18

У Ивановых, т.-е. в семье Веры Михайловны Ивановой, своей любимой сестры.

Вернуться

19

Семья Веры Михайловны (р. 1829 г.), бывшей замужем за врачом Константиновского Межевого Института Александром Павловичем Ивановым (1813–1868), была родной семьей для Ф. М. Эту семью Ф. М. изобразил в «Вечном муже» под фамилией Захлебининых (ср. воспоминания Н. фон-Фохта. «Истор. Вестн», 1901, XII). Здесь он проводил не раз и очень приятно для себя время. Среди молодых членов семьи у него были близкие друзья, напр., старшая дочь Соня (см. о ней ниже, прим. 6).

Вернуться

20

Елена Павловна Иванова. Вelle-sоеur Веры Михайловны.

Вернуться

21

Соня – София Александровна Иванова, в замужестве Хмырова, старшая дочь Ивановых; с нею Ф. М. был очень дружен и высоко ценил ее ум и литературность.

Вернуться

22

Письма Ф. М. к Софье Александровне опубликованы ею в «Русск. Старине» за 1885 г., июль, стр. 137–166. – В письмах своих, очень дружественных по тону, Ф. М. высказывался о ходе своих работ над романом «Идиот», о замысле «Атеист», о «Вечном муже», писанном для «Зари», и о «Бесах». Много в письмах личных и семейных подробностей, ценных для биографа. Софья А. была в замужестве за Дм. Ник. Хмыровым.

Вернуться

23

Юнге, Э. Ф., известный окулист, с которым Ф. М. был дружен. Когда Ф. М. рассказал ему о предстоящей женитьбе, то Юнге, узнав, что между Ф. М. и его будущею женою 25 лет разницы (мне только что минуло 20 лет, Ф. М. было 45), начал ему отсоветовать жениться, уверяя, что при такой разнице лет счастья в супружестве быть не может.

Вернуться

24

Катков, Михаил Никифорович (1818–1887) – сначала профессор философии в Московск. Университете, затем публицист-консерватор, редактор и издатель газеты «Московские Ведомости» и реакционного, но очень авторитетного в свое время журнала «Русский Вестник». Катков в 70–80-е годы имел значительное влияние на внутреннюю политику. В журнале Каткова Ф. М. Достоевский печатал романы «Преступление и Наказание», «Идиот», «Бесы», «Братья Карамазовы». Катков поддерживал Ф. М. материально, выдавая авансом крупные суммы, когда Ф. М. был в ссылке после каторги, и в последующие годы. Сущность дела, из-за которого так волновался Ф. М., изложена им самим в следующем письме 2 янв. 1867 г. – Ф. М. намерен был вступить в брак с Анной Григорьевной и на расходы для этой цели решил просить у Каткова аванс в 3000 рублей. Письма Ф. М. к нему немногочисленны, опубликованы в 14 книге «Былое», 1919 г., и недавно очень ценные для изучения творчества Д. над романом «Преступление и Наказание» опубликованы И. И. Гливенко в ж. «Красный Архив», т. IV, 1923, 365–375.

Вернуться

25

(8) Елена Павловна Иванова была belle-sоеur Веры Михайловны, т.-е. жена брата ее мужа. Вера Михайловна, желая счастия Федору Михайловичу, мечтала о том, чтобы он женился на Елене Павловне, когда скончается ее муж, многие годы больной и смерти которого ждали со дня на день. Ф. М., мечтавший о семейном счастии, склонялся на уговоры сестры, признавая многие достоинства Елены Павловны. Живя летом 1866 г. в Люблине в близи Москвы, вблизи дачи Ивановых и встречаясь иногда с Еленой Павловной, Ф. М. спросил ее однажды, «пошла ли бы она за него замуж, еслиб была свободна?». Она не ответила ничего определенного, и Ф. М. не считал себя с нею связанным никаким обещанием. Тем не менее Ф. М. очень тяготила мысль, что он, может быть, внушил ей надежды, которым не суждено осуществиться. Муж Елены Павловны умер в 1869 г. Сама она до конца своей жизни сохраняла как с Ф. М., так и со мною и моими детьми самые дружественные отношения.

Вернуться

26

(9) Любимов, И. А., профессор, имевший большое значение в редакции «Русского Вестника».

Вернуться

27

Любимов, Николай Алексеевич, умер в 1897 году. Письма Федора Мих. к нему за ряд лет, преимущественно делового характера, опубликованы Б. М. Модзалевским в «Былом», 1919, кн. 14 и 1920, кн. 15.

Вернуться

28

(10) Масенька – Мария Александровна Иванова, вторая дочь Веры Михайловны, отличная музыкантша, ученица Николая Рубинштейна. Приезжая в Москву, Ф. М. останавливался у Ивановых и просил М. А. играть его любимые пьесы, особенно Hochzeitmarsch Mendelson Bartholdi, который она художественно исполняла.

Вернуться

29

(11) Федя – Федор Михайлович Достоевский, племянник Ф. М., сын Михаила Михайловича Достоевского.

Вернуться

30

(12) Юля – Юлия Александровна Иванова, третья дочь Веры Михайловны.

Вернуться

31

(13) Паша – Павел Александрович Исаев, пасынок Ф. М.

Вернуться

32

Паша – сын первой его жены, Марьи Дм. Исаевой, урожд. Констан, от ее первого брака. Павел Александрович Исаев (р. 1847 – жив. в 1881 г.), любимый Ф. М., доставлял много огорчений, беспокойства и денежных затрат своему вотчиму, – особенно тяжелым испытанием был для Анны Григорьевны. В своих воспоминаниях она неоднократно говорит о той тяжелой для нее моральной борьбе, какую она должна была вести с ним из-за его расточительности и эксплоатирования им доброты Ф. М. По словам Анны Григорьевны, Ф. М. представил его в образе молодого человека, одного из героев «Вечного мужа» (см. примеч. А. Г. к соч. Д. в сб. «Творчество Достоевского» под ред. Л. П. Гроссмана. Одесса 1921 г.). Письма к нему Ф. М. см. в «Сев. Вестнике» 1891, №№ 10 и 11 и сб. «Ф. М. Достоевский», статьи и материалы под ред. А. С. Долинина, Петерб. 1922, стр. 449–450.

Вернуться

33

(14) Сашенька – Александр Александрович Иванов, старший сын Веры Михайловны.

Вернуться

34

(15) Хмыров – впоследствии зять Веры Михайловны Ивановой.

Вернуться

35

Хмыров, Дмитрий Николаевич (род. в 1847 г.), муж Сонечки – Софьи Александровны, по профессии – учитель математики.

Вернуться

36

Мамаша – мать Анны Григорьевны, Анна Николаевна Сниткина, урожденная Мильтопеус, сконч. 15 июля 1893 г., жена Григория Ивановича Сниткина (1799–1866). Любовь Федоровна в своих воспоминаниях пишет: «Моя бабушка с материнской стороны Мария-Анна Мильтопеус была шведкой из Финляндии. Она утверждала, что ее предки были англичанами, но должны были покинуть свою родину в XVII веке вследствие религиозных преследований. Они поселились в Швеции, женились на шведках и переехали позже в Финляндию, где приобрели поместье. По-английски их звали, вероятно, Мильтон или Мильтоп, ибо окончание "ус" является шведским прибавлением. В Швеции существовал обычай, согласно которому ученые люди – пасторы, писатели, ученые, врачи, профессора – прибавляли это окончание к своей фамилии».

Вернуться

37

Братцем Ф. М. назвал, очевидно, брата Анны Григорьевны – Ивана Григорьевича Сниткина (1849–1887).

Вернуться

38

(16) Леонтьев, П. М. – соредактор «Русского Вестника» (siс?).

Вернуться

39

Леонтьев, Павел Михайлович, известен как ученый филолог и педагог (1822–1874), поклонник Шеллинга, лекции которого он слушал за границей, уехав туда но окончании курса на словесном отделении М. Университета. Сторонником Шеллинговой «философии мифологии» он заявил себя в своих ученых трудах. Ценным вкладом в науку были в свое время изданные Леонтьевым «Пропилеи. Сборник статей по классической древности» (М. 1855–1857; 2-е изд., М. 1869 г.). С 1856 г. он тесно примыкает к Каткову, принимая деятельное участие в журнале «Русский Вестник». На Каткова, с которым у него была идейная близость, Леонтьев всегда оказывал очень сильное влияние. Влиянию Леонтьева Д. приписывал отказ журнала Каткова напечатать в 1859 г. его повесть «Село Степанчиково»; в письме брату 9/Х/59 г. Ф. М. говорит прямо, что Леонтьев всем журналом управляет и держит Каткова в руках. Позднее Леонтьев увлекается педагогической деятельностью, работая в Лицее. Письма Д. к Леонтьеву за 1866–1881 г. г. опубликованы Б. Л. Модзалевским в ж. «Былое», 1919, кн. 14 и 1920, кн. 15.

Вернуться

40

(17) Александр Павлович Иванов – муж Веры Михайловны.

Вернуться

41

(18) Марья Сергеевна Иванчина-Писарева – подруга девиц Ивановых, очень остроумная девушка.

Вернуться

42

Марью Сергеевну Иванчину-Писареву Ф. М. изобразил в лице Марьи Никитичны в «Вечном муже», как указала Анна Григорьевна в своих примечаниях к соч. Д. – см. сб. «Творчество Достоевского», ред. Л. П. Гроссмана, стр. 31.

Вернуться

43

(19) Яновский, Степан Дмитриевич, доктор, старинный друг Ф. М.

Вернуться

44

Яновский, Степан Дмитриевич – военно-медицинский инспектор Моск. военн. округа, автор воспоминаний о Ф. М. Достоевском (напеч. в «Русск. Вестнике», 1885, 4). Знакомство Яновского с Достоевским произошло в 1846 году при участии Вал. Ник. Майкова и перешло во взаимную дружбу. Из писем Достоевского к нему опубликовано пока единственное письмо 4 февр. 1872 г. В этом письме Достоевский обращается к нему как к одному из «незабвенных», к одному «из тех, которые резко отозвались в моей душе и с именем вашим связаны мои воспоминания» (Биография, Письма, т. I, стр. 315) В своих воспоминаниях С. Д. Яновский не совсем точен. Он, напр., решительно заявил что Ф. М. «в карты не только не играл, но не имел понятия ни об одной игре и ненавидел игру». Публикуемые письма вносят существенную поправку, свидетельствуя об увлечении Д. в известный период «азартной игрой». – Яновский был женат на артистке Моск. Малого театра Александре Ивановне Шуберт, оставившей свои «записки» о пережитом и виденном.

Вернуться

45

Аксаков, Иван Сергеевич (1823–1886), известный публицист-славянофил; в 1867–1868 гг. издавал газету политическую, экономическую и литературную под названием «Москва». Достоевский участия в газете Аксакова не принимал.

Вернуться

46

(20) Майков, Аполлон Николаевич – знаменитый поэт. Он часто заходил к Ф. М. и заставал его диктующим мне роман «Игрок». Мне случалось беседовать с ним, и он произвел на меня чудесное впечатление своим умом и добротою.

Вернуться

47

Дружеские отношения Д. с Аполлоном Майковым начались, когда Д. было 22 года, т. е. с 1843 г. Продолжались эти отношения и позднее, когда братья Майковы участвовали в «пятницах» Петрашевского и когда с 1847 г. они перестали бывать на «пятницах», не порывая близких отношений, установившихся с некоторыми членами кружка петрашевцев, в том числе и с Ф. М. Достоевским. В ответе на вопрос Следственной Комиссии о наиболее близких людях Д. прежде всего назвал семью Майковых. Во время пребывания Д. за границей в 1867–1871 гг. Ап. Н. Майков был лицом, связующим с родиной: ему Д. писал подробности о своей жизни и работе; ему поручал свои денежные дела и хлопоты о пасынке. Письма Д. к Майкову являются ценными по богатству сведений (ср. письма Д. к нему в сб. «Ф. М. Достоевский». Под ред. А. С. Долинина. П. 1922, стр. 391–452). – Его жену звали Анной Ивановной.

Вернуться

48

Очевидно, не просмотрел две последние главы романа «Преступление и Наказание», которые писал в это время.

Вернуться

49

Речь идет о ноябрьской книжке журнала «Русский Вестник», в которой была напечатана одна из последних глав романа «Преступление и Наказание».

Вернуться

50

(21) Над строкой: Аксаков… Зачеркнуто: Милюков, Александр Петрович, писатель, друг Ф. М.

Вернуться

51

Милюков, Александр Петрович (1817–1897), педагог и писатель, автор известного в свое время «Очерка истории русской поэзии» (1847 г.). За выраженное в «Очерке» единомыслие с Белинским А. П. пострадал по службе. Знакомство его с Достоевским относится к 1848 г., когда Достоевский только что начинал свою литературную деятельность. Они встречались в кружке Петрашевского, по делу которого Достоевский в 1849 г. был сослан на каторгу, а Милюков только арестован и три дня пробыл в Петропавловской крепости. Милюков сохранил рассказ Достоевского об аресте и описал сцену прощанья Достоевского с братом Мих. Мих. и с ним перед отъездом на каторгу. По возвращении из ссылки Достоевский возобновил знакомство и сблизился с семьей Милюкова, дочерей которого он приглашал к себе на венчание с А. Г. Достоевской. Сохранились, преимущественно из эпохи 60-х годов, письма Достоевского к Милюкову, опубликованные недавно Б. Л. Модзалевским в сб. «Ф. М. Достоевский. – Статьи и материалы». Под редакцией А. С. Долинина. П. 1922. После смерти Достоевского Милюков составил свои воспоминания о некоторых моментах знакомства и встречах с Достоевским. Воспоминания напеч. в «Русск. Стар.» 1881, 111, и перепечат. в сборнике портретов и характеристик «Литературные встречи и знакомства» (СПБ. 1890 г).

Вернуться

52

Письмо имеет число и месяц, но года Федор Михайлович не выставил. Анна Григорьевна включила это письмо в пакет писем 1867 г. и на оригинале письма вставила карандашом год (1867). Оснований не согласиться с ней нет. Так же датированы, по указанию Анны Григорьевны, и др. письма за этот и следующие годы, причем дата ставится в таких случаях в квадратные скобки.

Вернуться

53

(22) Через два месяца после свадьбы, 14 апреля 1867 года, мы выехали за границу и на месяц поселились в Дрездене. Отсюда Ф. М. поехал в Гомбург, где в то время была рулетка. Я же осталась в Дрездене на попечении квартирной хозяйки.

Вернуться

54

(23) В. Латкин, Рейслер – это кредиторы, расплата с которыми очень тяготила Ф. М.

Вернуться

55

Долги, за которые Д. грозило заключение, и кредиторы выросли, как известно, для Ф. М. неожиданно после смерти брата Мих. Мих. Достоевского и за прекращением журнала «Эпоха». Спасаясь от жестоких требований этих кредиторов, Федор Мих. спешно выехал за границу за месяц до этого письма, 14 апр. 1867 г. – В числе неприятных кредиторов Ф. М. первым называет Врангеля, друга своего по Семипалатинску, с которым добрые отношения не порывались во всю жизнь. Конечно, Врангель не был «грубым заимодавцем», как другие, но Ф. М., давно задолжавшему ему, было тяжело это обязательство. В письме 8 (20) марта 1869 г. к С. А. Хмыровой, урожденной Ивановой, Ф. М. еще прямо высказал в словах, что этот долг есть «один несноснейший для меня долг в Петербурге, долг чести, без векселя».

Вернуться

56

(23) Маша – Мария Михайловна Достоевская – в замужестве Владиславлева. Ф. М. очень любил ее в детстве и тяготился происшедшею между ними ссорою, не имевшею никаких серьезных причин.

Вернуться

57

Маша – Мария Михайловна Достоевская. До рождения ее Ф. М. писал брату 3 дек. 1843 г.: «Ежели будет у тебя дочка, то назови ее Марией». Владиславлев Михаил Иванович (1840–1893) – философ, профессор Петербургского Университета и Историко-филологического Института. Как философ Владиславлев резко расходился с представителями материалистических учений. Ему принадлежит перевод «Критики чистого разума» Канта (СПБ. 1867) и лучшего в свое время (до сих пор не устаревшего в исторической части) учебника «Логики». Л. Ф. Достоевская указывает умалчиваемую А. Г. Достоевской причину охлаждения Ф. М. к племяннице Марии Михайловне. «Одну из его племянниц (именно Марию Михайловну), – пишет она, – его любимицу, полюбил студент, довольно бесцветный молодой человек, ненавидевший Достоевского "за то, что он в лице Раскольникова оскорбил русское студенчество". Однажды во время спора с моим отцом по политическим вопросам он выразился непочтительно. Д. рассердился и велел своей невестке не принимать больше этого дерзкого человека. Они сделали вид, что послушались, но влюбленный студент тайно бывал у них в доме по-прежнему. Окончив курс университета и получив место в министерстве, он спешил жениться на моей двоюродной сестре. Неблагодарная с особым удовольствием отпраздновала свадьбу тайно, не пригласив своего дядю, между тем как он работал, как негр, для того чтоб поддержать их семью. Когда новобрачная позже встретила у своей матери моего отца, она смеялась ему в лицо и обращалась с ним как со старым дураком. Мой отец был глубоко огорчен этой неблагодарностью. Он любил свою племянницу Марию, как собственную дочь, ласкал и занимал ее, когда она еще была ребенком, а позже гордился ее музыкальным талантом и ее девичьими успехами. Она была одной из лучших учениц Антона Рубинштейна». («Достоевский в изображении его дочери». Русский перевод, стр. 42.)

Вернуться

58

(24) Ф. М. упоминает о статье «О Белинском». Писатель Бабиков, предпринимая издание какого-то сборника, просил Ф. М. написать статью и уплатил вперед 150–200 р. Ф. М. решил написать о Белинском. Закончил он ее в Дрездене и был ею доволен. Статья эта была отослана А. Н. Майкову, который читал ее и очень хвалил в одном на своих писем. По словам А. Н. Майкова, статья была передана книгопродавцу Базунову, как того желал Бабиков. Но куда она исчезла – неизвестно: Бабиков умер, а Базунов, за множеством дел, не помнил, кому ее передал. Очень жаль, что эта талантливая статья потеряна для публики, т. к. в ней Ф. М. высказал свой взгляд на литературную деятельность Белинского.

Вернуться

59

Статью о Белинском заказал Д. Бабиков, Константин Иванович (1841–1873); печатался в журналах Достоевских; в «Эпохе» (1864, № 10–12) напечатал лучшее свое произведение «Глухая улица». Умер рано, страдал туберкулезом.

Вернуться

60

(25) Сонечка. Ф. М. говорит о будущем нашем ребенке, который появился на свет в Женеве 22 февраля (5 марта) 1868 г. Но еще далеко (вар. задолго) до рождения дитяти мы решили назвать его, если родится сын – Мишей, в честь любимого брата, а если дочь – то Соней, в честь любимой племянницы, Софии Александровны Ивановой. Но Ф. М. почему-то думалось и желалось, чтобы была девочка. И в дальнейших письмах Ф. М. упоминает о своих еще не родившихся детях как бы о существующих. Этим он как бы выражал свою нежную заботу и любовь к детям, которых всегда так желал иметь и появление на свет которых доставляло ему громадную радость и бесконечное счастье.

Вернуться

61

(26¹) Считаю нужным, в объяснение письма от 5 октября 1867 г., сообщить, что в сентябре этого года мы приехали в Женеву, где и прожили до июня 1868 г. Из Женевы Ф. М. три раза (в октябре и ноябре 1867 г. и в апреле 1868 г.) ездил в Saxon les Bains, где в то время существовала рулетка. Я с ним не могла ездить, т. к. была «в интересном положении», а затем после рождения дочери Сони (зачеркнуто: ребенка) (2 февр. 1868 г.[62]) не могла оставить ребенка.

Вернуться

62

Ошибка в дате; должно быть 22 февраля. – Прим. ред.

63

(26²) Сонечка и Мишка. Ф. М. упоминает о будущем ребенке, не зная, что будет (над строкой: появится на свет), мальчик или девочка, но ради шутки представляя, будто у нас их зараз будет двое.

Далее говорит, что молится обо мне и об них, т.-е. опять о будущих детях.

Вернуться

64

В 1865 году, после прекращения журнала «Эпоха», Ф. М., живший на литературный заработок, вышел из создавшегося материального затруднения усиленным трудом над романом «Преступление и Наказание», начатым за границей в июле 1865 г. и оконченным летом 1866 г. в Люблине на даче под Москвой и печатавшимся в журнале Каткова «Русский Вестник».

Вернуться

65

(27) Огарев, Н. А.* поэт, друг Герцена. Огарев был очень дружен с нами и часто заходил к нам. Ко мне он относился с какою-то нежностью, именно как к девочке, какою я тогда и была. Это очень трогало Ф. М. Заем 300 франков у Огарева не состоялся, так как были получены небольшие деньги из Пет. от моей матери.

* Ошибка в отчестве; Огарева звали Николаем Платоновичем. – Прим. ред.

Вернуться

66

Личные и идейные отношения Достоевского с Герценом представляют сложный вопрос и в разные моменты их жизни были неодинаковы. К 1867 г. Достоевский уже разошелся с Герценом как лично, так и в идейном споре, – намек на это явно звучит в предпочтении ему Огарева. Иными были эти отношения пятью годами раньше. В 1862 г. Достоевский видится с Герценом в Лондоне, о чем он вспоминает в «Дневнике». К Герцену Д. тогда относился, по словам Н. Н. Страхова, «очень мягко», и «Зимние заметки о летних впечатлениях» «отзываются несколько влиянием этого писателя» (Биография, Письма, стр. 240). А. С. Долинин в статье «Достоевский и Герцен» (К изучению общественно-политических воззрений Достоевского) определенно и в деталях устанавливает идейную зависимость и совпадение «Зимних заметок» Достоевского с «Письмами из Франции и Италии» Герцена (см. «Достоевский». Статьи и материалы. Петербург 1922 г., стр. 275–324). «Когда мы сравниваем, – говорит Долинин, – взгляды Герцена… со взглядами Достоевского той поры, которую разумеют под "почвенничеством" (годы 60–63), еще раз полностью отразившимся в его Пушкинской речи, то сходство получается поразительное» (стр. 303). «Перед нами совпадение с Герценом в основных положениях в обосновании этих положений в самой сущности интимной их веры, одинаково гармонизирующей факты из прошлого и настоящего России и Европы, чтобы приобрести видимость убедительности и для других» (стр. 306). Позднее Достоевский расходится с Герценом; у него начинаются свои счеты с Герценом по целому ряду вопросов. Склонность Герцена «к каламбуру в высочайших вопросах нравственности и философских» для Достоевского, по мнению Долинина, должна быть невыносима. «Герцен шутит там, где раскрывается величайшая трагедия немощности человеческого духа»; «для Герцена все – поэзия, – предмет любования спорта (310 стр.) там, где душа Достоевского, в величайшем своем напряжении, слишком печальна и серьезна» (320 стр.). И хотя в последующее время Достоевский и тут от Герцена не мог отрекаться, не мог от него отойти, даже и в… период «Бесов», однако все его художественные произведения последующих годов: от «Записок из подполья» до «Братьев Карамазовых» – неустанная борьба с герценовской «веселой философией»… (А. С. Долинин, стр. 322).

Н. Н. Страхов – хорошо осведомленный в настроениях Д., также отмечает, что в последующие годы он (Достоевский) часто выражал на него (Герцена) негодование за неспособность понимать русский народ и неумение ценить черты его быта. Гордость просвещением, брезгливое пренебрежение к простым и добродушным нравам – эти черты Герцена возмущали, по словам Страхова, Федора Михайловича, осуждавшего их даже и в самом Грибоедове, а не только в наших революционерах и мелких обличителях. Вопросу о взаимоотношениях Герцена с Достоевским посвящена еще книжечка Ганжулевича: «Герцен и Достоевский в истории русского самосознания». СПБ. 1907 г.

Вернуться

67

(28) Ф. М. говорит о заложенных моих платьях и бриллиантах. Эти вещи то закладывались, то выкупались и таким образом служили подспорьем в нашей полной денежных тревог жизни.

Вернуться

68

Родины произошли 22 февраля 1868 года. Это была дочь Софья, скончавшаяся в Женеве же 12 мая того же года.

Вернуться

69

Застрахованное. Ред.

Вернуться

70

(29) Ф. М. говорит о двухстах рублях, которые А. Н. Майков обещал прислать в Женеву.

Вернуться

71

(30) Ф. М. говорит о ром. «Идиот», который печатался в «Русском Вестнике» с января 1868 г.

Вернуться

72

(31) Ф. М. упоминает, что получил от Каткова авансом за ром. «Идиот» в течение года и 3-х месяцев (январь 1867 – апрель 1868 г.) 5060 руб. Деньги… (фраза недописана). В начале было получено от Каткова в январе и феврале 1867 г. две тысячи и они ушли на свадьбу и приготовления к ней (200 р.), на жизнь в течение 2-х мес. (400 р.) и уплату неотложных долгов. Затем мы поехали на пятой неделе поста в Москву, и здесь Ф. М. просил Каткова дать еще 1000 р. для того, чтоб мы могли уехать за границу. Но когда пришлось уехать, то оказалось, что без уплаты самых тяжелых долгов не обойтись, иначе опишут имущество и возьмут подписку о невыезде из города. Но, уезжая, как мы предполагали, на 4–5 месяцев, нам следовало обеспечить на этот срок житье пасынка, брата Ф. М. – Николая Михайловича и семью брата Мих. Мих., а также незаконного сына М. М. – Ваню и его мать, Прасковью Петровну.

Когда мы с Ф. М. сосчитали предстоявшие нам расходы – мы ужаснулись: денег не хватало, а уехать хоть на время за границу было необходимо по многим и важным причинам, главным образом ради здоровья и возможности поработать над романом, чего при нашей суетливой и шумной жизни было немыслимо. Ф. М. предстояла самая важная часть работы, особенно для него трудная, именно обдумывание, творение (создание) плана романа. Самое писание романа давалось ему сравнительно легко, но создание плана представляло для него большие трудности. Вся беда была в богатстве фантазии и в недовольстве автора тою формою, в которой он хотел выразить идею, положенную в основу романа. Планы романа появлялись (создавались) десятками, с очерками героев, с фабулой, а иногда с небольшими сценами. (По оставшимся записным книжкам Ф. М. видно, как зародилась в его уме известная идея, в каких формах она выражалась (развивалась) и что именно хотел выразить Ф. М. в каждом из своих героев своего романа. Словом, в записках виден весь ход творчества Достоевского.) Вот для этой-то работы Ф. М. и необходимо было полное уединение, которого достичь в Пет. было невозможно. Кроме того, у обоих нас было горячее желание остаться вдвоем, без той шумливой толпы родных и друзей, которая нас окружала и которая мешала нам наслаждаться нашим лучезарным счастьем, тем счастьем, которое мы испытали отчасти в незабвенные для нас три месяца, когда мы были с ним жених и невеста.

Предполагая, по словам Ф. М., что мы вернемся в Пет. в сентябре 1867 г. (а мы вернулись в июле 1871 г.), и желая во что бы ни стало уехать, я предложила, чтобы мы не оставляли за собой нанятой квартиры, а всю обстановку как его, так и мою заложили, а то, что нельзя было заложить, – оставили у наших родных и знакомых на сбережение. Ф. М. было донельзя тяжело решиться заложить данные мне в приданое вещи, но я упросила его, и он после долгих колебаний согласился. [Вся мебель], вся библиотека Ф. М. (довольно обширная) была свезена к Емилии Федоровне Достоевской, у которой поселился пасынок, и также к ней же комод с иконами и другими портретами, альбомами и прочими мелкими вещами, служившими для украшения комнат. Дорогая посуда, привезенная мною из родительского дома и состоявшая из чашек саксонского (недописано).

Всех вещей, моих и Ф. М. было заложено на сумму около 1000 р. Таким образом за год и 3 месяца мы имели в своем распоряжении около 6000 руб., считая с Катковскими. Из них на свадьбу пошло 200 р., на житье в Петербурге (3 месяца) – 600 р., поездка в Москву – 100 р. Наше житье за границей по 120–150 р. в месяц, считая с переездами, около 1600 р. Оставлено родным и выдавалось из высылаемых Катковым – 1200 р., % за вещи и уплата неотложных долгов – около 2000 р. Таким образом, по моему мнению, Ф. М., за все эти 15 месяцев и всю свою игру на рулетке мог проиграть не более 500–600 р.

В другом месте своих воспоминаний, имеющихся в черновых редакциях в Центрархиве, А. Г. Достоевская говорит подробно в дополнение к этому именно примечанию об утрате ею всего почти имущества за время пребывания за границей. Она пишет: «В примечании № 31 к письму от 4 апреля 1868 г. вечер» «я говорила»… и продолжает: «Но всего обиднее была потеря библиотеки Ф. М., которую он собирал с такою любовью и уменьем и о которой постоянно вспоминал за границей. Некоторые книги были с автографами и посвящениями Ф. М. К нашему приезду ее не существовало. Пасынок объяснил, что, переселившись от Эмилии Федоровны, он странствовал по квартирам и что у него многое поворовали. Некоторые же книги ему самому пришлось продать, т. к. он нуждался в деньгах, несвоевременно получая их от Ф. М.» (Цитируем по рукописи).

Вернуться

73

(32) Несмотря на то, что ром. «Преступление и Наказание» имел чрезвычайный успех и Достоевский стоял наряду с лучшими нашими писателями, Ф. М. продолжал получать по 150 руб. за лист. В 1874 г. Некрасов предложил Ф. М. написать в «Отечественные записки» роман по цене 250 р. за печатный лист. Ф. М. решил узнать, не даст ли Катков ту же самую цену, т. к. он всегда был благодарен Каткову за помощь, им оказанную ко времени нашей свадьбы. К тому времени семья увеличилась, жизнь вздорожала, и брать прежнюю цену стало немыслимо. Но Катков долго обдумывал, и Ф. М. решил напечатать свой роман в «Отечеств. Записках». Только при напечатании ром. «Братья Карамазовы» Ф. М. стал получать из «Русского Вестника» по 300 р. за лист.

Вернуться

74

Л. К. Ильинский взял на себя труд в заметке, помещенной им в журнале «Библиографические Листы» Русск. Библиологич. О-ва, 1922 г., март, № 3, стр. 4–9, выяснить вопрос о гонораре Достоевского, начиная с ранних его произведений. И с цифрами в руках Л. К. Ильинский устанавливает уже известный печальный факт, что всегда, от «Бедных людей» и кончая «Преступлением и Наказанием», Достоевский отставал от других в своем гонораре. «И как до своей жизненной катастрофы (1849) Достоевский не мог устроить свою жизнь так, чтобы писать для святого искусства, не мог добиться работы святой, чистой» (Л. К. Ильинский, там же, стр. 6), – так же и после каторги «всех невзгод Достоевского рассказать нет возможности» (там же, стр. 7). И невольно вспоминаются слова Ап. Григорьева: «Следовало бы не загонять, как почтовую лошадь, высокое дарование Ф. Достоевского, а холить, беречь его». Недаром сказаны эти слова. И только «со времени возвращения из-за границы, когда Достоевский принимает сначала редактирование "Гражданина" (1873) и с 1876 г. издает "Дневник Писателя"… гонорар его стал повышаться. За "Подростка" "Отеч. Записки" платят ему 250 р. … Катков 300 р. Но сказать, что Достоевский и в это время не нуждался, нельзя» (стр. 9) – таков конечный вывод Л. К. Ильинского.

Вернуться

75

Письмо это Федора Михайловича к Каткову нам неизвестно; среди напечатанных уже Б. Л. Модзалевским («Былое», кн. 14) писем и в новых материалах, находящихся в Центрархиве, его также не нашлось.

Вернуться

76

(33) Ролан… (Анна Григ. отделила и место для примечаний к этому имени, как и к следующему, но пояснений не оставила.)

Вернуться

77

(34) Жосселен…

Вернуться

78

(35) Ф. М. всегда горевал о том, что средства наши не позволяют мне одеваться хорошо, а имеющиеся вещи всегда находятся в закладе, а потому одной (?) из мечтаний его при получке денег – было заказать мне что-либо новое, но, увы, к его искреннему сожалению, я принимала довольно равнодушно, т. к. и впоследствии, при увеличившихся средствах, мало думала о нарядах, – эти мечтания редко осуществлялись.

Вернуться

79

(36) Жозефина – нянька нашей Сони, очень ее любившая.

Вернуться

80

(37) Мамаша – моя мать, Анна Николаевна Сниткина. Она приехала в Женеву к крестинам нашей Сони в мае 1868 г. и пробыла с нами (с некоторыми перерывами) по июль 1871 г., то есть до возвращения нашего в Россию.

Вернуться

81

(38) Иван Григорьевич Сниткин – мой родной брат. Он был студентом Сельско-Хозяйств. Академии в Петровско-Разумовском и жил вместе с студентом Ивановым, тем самым, который был убит Нечаевым. Ему было лет 19, и он, как и я в его годы, был совершенный ребенок. Зная из его писем ко мне, в какой среде он вращается, Ф. М. посоветовал моей матери вызвать его к себе в Дрезден погостить. Сделано это было также и ради меня, так как я была очень дружна с братом и, пробыв около трех лет за границей, очень тосковала по родине и по брате. Да и маме моей Ф. М. хотел доставить удовольствие. Брат мой приехал в начале 1870 г. и хотел скоро вернуться, но случилась Нечаевская история, Академию закрыли, а потому мой брат остался в Дрездене года полтора или более. Жил он отдельно от нас, но каждый день нас навещал. Несмотря на разницу лет, Ф. М. очень сошелся с ним, любил и уважал его и очень жалел о его несчастно сложившейся жизни.

Вернуться

82

Подробнее рассказывает о дружбе Ивана Григорьевича Сниткина с Ивановым и о том, что нечаевский процесс произвел сильное впечатление на воображение Достоевского и послужил материалом для его знаменитого романа «Бесы», – его дочь Любовь Федоровна, в своих воспоминаниях (русск. изд. стр. 68–70).

Вернуться

83

Люба – второй ребенок и вторая дочь Достоевского. Любовь Федоровна родилась в Дрездене 14 сентября 1869 г. Здравствует еще до сих пор и живет за границей; писательница – автор психологических рассказов, несколько в стиле Ф. М. Достоевского – «Больные девушки. Современные типы» (СПБ. 1911 г.). – В 1921 г. Любовь Федоровна выступила с воспоминаниями о Ф. М. и издала под заглавием: «Dostojewsky, geschildert von seiner Tochter» (Мюнхен 1921). Теперь они переведены на русский язык с немецкого Л. Я. Круковской и изданы под редакцией и с предисловием А. Г. Горнфельда под названием: «Достоевский в изображении его дочери Л. Достоевской» (Госиздат, Москва – Петроград. 1922 г, 105 стр.). По мнению редактора, «среди документов, опубликованных по случаю сорокалетия смерти и столетия рождения Достоевского, одно из первых мест занимает его биография, написанная его дочерью. Между прочим, о себе Любовь Федоровна заметила: «Отец знал меня "Любой" – русским уменьшительным именем от "Любовь", под которой я фигурирую в его дрезденских письмах. Когда я выросла, то предпочитала имя "Лиля", которое мне дала бабушка и которое мне, как ребенку, легче было выговаривать. Чтобы доставить мне удовольствие, родители также звали меня "Лилей", и Достоевский называет меня так во всех письмах последнего периода своей жизни» (67 стр.), т.-е. письмах, публикуемых в этом томе.

Вернуться

84

(39) Господин NN – это будущий наш ребенок, родившийся 16 июля 1871, первый наш сын – Феодор.

Вернуться

85

Анна Григорьевна в копии своей сделала приписку: «Писана в 1871 году в Дрездене. Федор Михайлович иногда оставлял записки ночью на столе, не желая будить домашних и имея необходимость что-либо им сообщить.

Вернуться

86

(41) «Schreiben Sie mir» – в телеграмме были условные слова между мною и Ф. М., которые обозначали, что Ф. М. проиграл и что я должна перевести ему деньги. Сумма была заранее обусловлена. Ф. М. чрезвычайно уважал и любил мою мать. Предвидя ее неодобрение по поводу игры на рулетке при тех обстоятельствах, в которых мы находились, Ф. М. сказал ей, что поедет во Франкфурт по одному литературному делу. Возможно, что моя мать догадалась о цели его поездки, но сделала вид, что верит его словам.

Вернуться

87

(44) Ф. М. придавал значение снам. Очень тревожился он, когда видел во сне брата Мишу и в особенности своего отца. Сновидение предвещало горе или беду, и я была несколько раз свидетельницею тому, что вскоре (дня 2–3 спустя) после подобного сновидения наступала чья-либо болезнь или смерть в нашей семье, доселе здоровой, тяжелый припадок с Ф. М. или какая-нибудь материальная беда. К счастью, на этот раз ничего с нами не случилось.

Вернуться

88

(42) Не могу сказать, кто был тогда священником в Висбадене (зачеркнуто: Гомбурге) (да и была ли там в те времена церковь), но мне почему-то не хотелось, чтобы Ф. М. посетил его, а главное, просил взаймы на отъезд, а потому я просила Ф. М. к нему не ходить, что он и исполнил.

Вернуться

89

(40) Слова Ф. М.: «исчезла гнусная фантазия мучившая меня почти 10 лет» и что «проигрыш» был «вполне последний раз» на самом деле оправдались. Хоть Ф. М. впоследствии и ездил за границу, в Эмс, несколько раз, но уже никогда более не играл на рулетке.

Вернуться

90

(43) Стелловский издал в наше отсутствие 4-й том П. С. Сочинений (ром. «Преступление и Наказание») и обязан был уплатить нам около 1000 руб. Но т. к. он был отъявленный плут, то деньги эти пришлось с него получить судом несколько лет спустя, кажется, в 1875 или 1876 г. г.

Вернуться

91

На родину, в Петербург, Достоевские, после столь долгих колебаний из-за кредиторов и материальных соображений, вернулись 8 июля 1871 г. Анна Григорьевна описала свое настроение при въезде в Петербург в своих воспоминаниях, опубликованных М. Л. Гофманом в сб. «Ф. М. Достоевский. Статьи и материалы» – под ред. А. С. Долинина. 1922 г., стр. 477 и сл.

Вернуться

92

О судьбе письма Каткову этого времени ничего нам не известно; до сих пор в печати оно не появлялось и среди новых материалов не обнаружено.

Вернуться

93

(45) Иван Григорьевич – мой брат, у которого Ф. М. предполагал взять взаймы 4000 руб. Эти деньги достались Ив. Гр. после отца, и он давно предлагал их Ф. М., но до совершеннолетия сам не мог их получать. Но в этом же году осенью Иван Григорьевич увез из Дрездена свою будущую жену, Ольгу Кирилловну, в Вену и тайком обвенчался с нею у Греческого Митрополита. Увоз и тайное венчание стоили громадных денег, так что он мог ссудить нас лишь небольшою суммою. Чтобы рассеять опасенья матери своей будущей жены, И. Гр. решился уехать на 2–3 мес. в Россию и хотел поселиться в Царск. Селе у товарища.

Вернуться

94

(46) Роман, о втором издании которого говорит Ф. М., был ром. «Бесы», печатавшийся в «Русском Вестнике» в 1871.

Вернуться

95

Федька – сын Федор Федорович, родился в Петербурге 16 июля 1871 года. живший в последние годы в Москве и здесь скончавшийся в 1922 году.

Вернуться

96

(47) Аверкиев, Д. В. – писатель.

Вернуться

97

Аверкиев, Дмитрий Васильевич (1836–1905), писатель-беллетрист, драматург, публицист и критик. В начале 60-х годов был близок к кружку братьев Достоевских, Аполлона Григорьева и Страхова. Сотрудничал в журналах Достоевских «Время» и «Эпоха». Напечатал здесь первую драму «Мамаево побоище». Позднее, в «Заре» В. В. Кашпирева, редактированной Н. Н. Страховым, напечатал «Комедию о российском дворянине Фроле Скобееве и стольничьей Нардын Нащокина дочери Аннушке» (1869, 3). Достоевский дал в письме 6/18 апр. 1869 г. Н. Н. Страхову из Флоренции хвалебный отзыв об этом произведении Аверкиева: «Про Фрола же Скобеева хотел бы написать к вам письмо, с тем, чтобы его напечатать в "Заре", да некогда и слишком волнуюсь; впрочем, может быть, и исполню. Не знаю, что выйдет из Аверкиева, но после "Капитанской Дочки" я ничего не читал подобного» (Письма, стр. 278). В том же тоне Ф. М. отозвался о Фроле Скобееве в письме к А. Н. Майкову 15/27 июля 1869 г.: «Комедию о Фроле Скобееве Аверкиева я считаю лучшим произведением за этот год» («Ф М. Достоевский. Статьи и материалы». Под редакцией А. С. Долинина. П. 1922, стр. 429–430.) По примеру Достоевского Аверкиев выпускал в 1885–1886 году единолично «Дневник Писателя», в котором напечатал свою статью о Достоевском. Это был краткий отрывок из подготовляемого Аверкиевым критико-биографического очерка о Федоре Михайловиче к собранию его сочинений (второе, посмертное издание 1885–1886 гг.). Очерк был поручен Аверкиеву А. Г. Достоевской. Помещение Аверкиевым биографического отрывка в своем «Дневнике» было, по сообщению Е. А. Штакеншнейдер, неприятно Анне Григорьевне, в чем она откровенно признавалась Е. А. Штакеншнейдер (подр. см. в воспоминаниях Е. А. Штакеншнейдер, «Гол. Минувш.», 1919, № 1–4, стр. 197).

Вернуться

98

(48) Верочка – Вера Михайловна Иванова, сестра Ф. М.

Вернуться

99

(49) Поляков, Б. Б. – один из кредиторов.

Вернуться

100

(50) Г-жа Гинтерлях – тоже кредиторша.

Вернуться

101

О своей борьбе с Гинтерлах и другими кредиторами по приезде из-за границы Анна Григорьевна, не жалея красок, откровенно повествует в опубликованной части своих воспоминаний. См. сб. «Достоевский», под ред. А. С. Долинина, Пг. 1922 г., стр. 484–491.

Вернуться

102

(61) Саша Карепин – Александр Петрович Карепин, доктор, племянник Ф. М., сын его сестры Варвары Михайловны.

Вернуться

103

(52) Плещеев, А. Н. – поэт.

Вернуться

104

Плещеев, Алексей Николаевич (1825–1893), друг Достоевского, пострадавший вместе с ним по делу Петрашевского.

Вернуться

105

(53) Чаев – писатель.

Вернуться

106

Чаев, Николай Александрович (1824–1914), писатель драматург. С ним Д. встречался в 1880 г. в Москве – на Пушкинских торжествах. (См. о нем и далее.)

Вернуться

107

(54) Редакция журнала «Беседа», куда Ф. М. просили поместить роман.

Вернуться

108

(54). «Беседа» – журнал ученый, литературный и политический, издав. в 1871 г. и 1873 г. ежемесячно Сергеем Андреевичем Юрьевым в Москве. С. А. Юрьев (1818–1881), литератор, известный в свое время переводчик испанских драматургов и Шекспира. Ответное письмо Д. на приглашение Юрьева, датир. 27 окт. 1871 г., напечатано вместе с другими письмами Д. к нему за 1878–1880 гг. в сб. «В память С. А. Юрьева», М. 1891, 279–280 стр.

Вернуться

109

Очевидно, детское название письма. – Прим. ред.

Вернуться

110

(55) Отрывок из ром. «Бесы» (исповедь Ставрогина), доселе нигде не напечатанный*.

* Отрывок из ром. «Бесы» (Исповедь Ставрогина) опубликован в 1921 г. в первом вып. «Документов по истории литер. и общественности», изд. Центрархива, М. 1921 г. Отрывок из трех глав (из них одна первая часть была опубликована Анной Григорьевной в юбилейном издании собр. соч. Достоевского 1906 г.) обнаружен в одной из тетрадей с материалами к романам в архиве Достоевского, поступившем в ноябре 1921 года в Центрархив.

Вернуться

111

Воскобойников, Николай Николаевич (1838–1882), инженер путей сообщения, публицист, постоянный и деятельный сотрудник, а с 1875 г. помощник редактора «Московских Ведомостей».

Вернуться

112

(56) Ольга Кирилловна – жена моего брата Ивана Григорьевича.

Вернуться

113

(57) Рохель, А. А. Доктор, Директор Старорусских Минеральных вод.

Вернуться

114

Рохель (Ройхел), Александр Ансельмович – доктор, был директором Старорусских минеральных вод; жена его – Изабелла Исааковна. Они были дружны с семьей Достоевских; после смерти Д., когда в память его открыта была школа в Руссе, И. И. Рохель часто оказывала материальную помощь учащимся школы. Некоторые личные документы Ройхелей оказались в архиве Д., в той его части, какая поступила в Центрархив в 1923 г. (подр. см. наше описание архива Ф. М. Достоевского в ж. «Архивное дело», 1925, вып. II, стр. 85).

Вернуться

115

(58) Шенк – Старший Военный врач, приезжавший с солдатами.

Вернуться

116

(59) Как оказалось, Ф. М. искал белья не в том сундуке (их было несколько).

Вернуться

117

(60) Румянцев, отец Иоанн, священник, хозяин нашей дачи.

Вернуться

118

Румянцев был настоятелем Георгиевской (Благовещенской) церкви г. Старой Руссы; в его доме Достоевские снимали себе на лето дачу в 1872 г. и с семьей этого священника были дружны долгие годы. Екатерина Петровна – жена Румянцева. После смерти Ф. М. Румянцев оказывал Анне Григорьевне помощь в деле устройства школы для девушек имени Федора Михайловича, открытой 30 октября 1883 г. В следующие годы он взял на себя хлопоты по постройке здания этой школы. Подробная история создания этой школы имени Ф. М. Достоевского, отношение к ней Победоносцева, исходатайствовавшего субсидию в 4.000 р., благожелательное отношение города и жителей к школе – рассказана В. Пылаевым в составленном им географическом очерке «Старая Русса», ч. 1-я, Сергиев Посад 1916 г., стр. 146–147.

Вернуться

119

(61) Иван Смелков, протопоп, родственник М. И. Владиславлева, чрез которого мы наняли дачу в Руссе.

Вернуться

120

Продолжение романа «Бесы», печатавшегося в «Русском Вестнике» 1871 г., 4 №№ 1–2, 4, 7, 9–12 и 1872 г., №№ 11–12. Ф. М., очевидно, в это время готовил материал (главы романа) для XI кн. журнала за 1872 год.

Вернуться

121

(62) Деньги. Уезжая в Петербург, мы оставили о. Румянцеву 25 руб. на всякие расходы. 21 р. он возвратил.

Вернуться

122

(63) Марья Григорьевна Сватковская, моя родная сестра, умершая 1-го мая в Риме от возвратного тифа.

Вернуться

123

В своих воспоминаниях Анна Григорьевна о Павле Григорьевиче Сватковском дополнительно сообщила, что в 1866–1867 гг. он состоял цензором.

Вернуться

124

(64) Александра Михайловна Голсиовская, по второму мужу Шевякова – сестра Ф. М.

Вернуться

125

Александра Михайловна Голеновская – самая младшая дочь в семействе отца Достоевских.

Вернуться

126

(65) Барч, Иван Мартынович, хирург, делавший операцию над ручкой нашей дочери.

Вернуться

127

(66) Глама, доктор, помощник И. М. Барча.

Вернуться

128

(67) Сниткин, М. Н., доктор, мой двоюродный брат.

Вернуться

129

В своих воспоминаниях Анна Григорьевна о семье Мих. Ник. Сниткина рассказывает следующее: «Как-то зимой 1871 года я была у моего двоюродного брата доктора Михаила Николаевича Сниткина. Весною того же года он женился на Екатерине Ипполитовне, сестре г-жи Сент-Илер. Услышав о моих злоключениях по поводу вещей, Екатерина Ипполитовна сказала мне: "Я слышала от сестры Саши (Александры Ипполитовны Сент-Илер), что на чердаке ее дома хранится какая-то корзина с бумагами, принадлежащая вашему мужу. Я стала расспрашивать, и оказалось, что года три назад Федор Михайлович "младший" просил у г-жи Сент-Илер позволения поставить у нее на время плетеную корзину с бумагами его дяди. Сам он куда-то уехал, а корзина хранится у них". Я на другой же день послала за корзиной. Мне привезли большую плетеную корзину для платьев, битком набитую бумагами и тетрадями, не запертую на замок, а лишь обвязанную тонкой бичевой.

Можно себе представить мое восхищение когда, рассматривая содержимое корзины я нашла несколько записных книжек Ф. М., несколько книг по ведению журналов "Время" и "Эпоха", доставшихся от Михаила Михайловича, и массу самой разнообразной корреспонденции. Эти найденные бумаги не раз сослужили мне службу в дальнейшей нашей жизни, когда приходилось доказывать или отвергать какие-либо факты из неизвестной для меня жизни Ф. М. до 1867 г. Как потом выяснилось, эту корзину с письмами и тетрадями по нашем отъезде взял к себе Павел Алекс.; переезжая от Эмилии Ф., он оставил ей корзину; та не знала, что с нею делать, передала ее сыну, а Ф. М. младший поставил ее на хранение в дружественный дом. И все о судьбе этой корзины забыли. Я тогда же припомнила, что у Ф. М. могли быть тетради и рукописи более раннего времени, наприм., относившиеся к ром: "Униженные" или "Записки". И вот, думается мне, что была и другая корзина с бумагами и рукописями, тоже взятая Павл. Алекс., перешедшая от него через несколько рук и лежащая на чьем-нибудь чердаке, всеми забытая, пока о ней не позаботились мыши. Но разъяснить об этом мне не удалось, несмотря на все старания» (цитируем по рукописи).

Вернуться

130

(68) Михаил Николаевич Сниткин, доктор.

(Владиславлевская люлька, принадлежавшая М. М. Владиславлевой, племяннице Ф. М.)

Вернуться

131

(69) В Фонарном переулке находилась квартира М. Н. Сниткина, у которого я поселилась.

Вернуться

132

Брат Коля – Николай Мих. Достоевский, отличавшийся болезненным состоянием здоровья. Ф. М. и раньше помогал ему. Николай Михайлович страдал наследственным предрасположением к запою. Л. Ф. Достоевская отмечает в воспоминаниях эту болезнь своего дяди: «Мой дядя Михаил, хотя и пил, однако, мог все-таки работать. Но несчастный дядя Николай, блестяще окончивший курс, никогда ничего не делал и всю жизнь был в тягость братьям и сестрам» («Достоевский в изображении его дочери»… Пт. 1922, стр 19). – О постоянной денежной помощи, оказываемой Ник. Мих. братом-писателем, много говорит в воспоминаниях сама Анна Григорьевна (см. «Ф. М. Достоевский. Статьи и материалы». Под ред. Л. С. Долинина. П. 1922).

Вернуться

133

В это время Ф. М. должен был дать в «Р. Вестник» окончание романа «Бесы». Но Ф. М. задержался в работе, и очень значительно. Поехав в Москву в октябре того года, Ф. М. путем личных переговоров с Любимовым уладил этот тяжелый для него вопрос, и ему было отсрочено напечатание конца романа до ноябрьской и декабрьской книжки, чем он спешил в свое время (см. письмо № 35–9 окт. 1872 г.) уведомить и Анну Григорьевну.

Вернуться

134

(70) Елена Павловна Иванова, родственница В. М. Ивановой. По смерти мужа она в течение нескольких лет имела меблированные комнаты, которые ей мало приносили, благодаря ее деликатности. Ф. М., желая поддержать ее предприятие, почти всегда останавливался в ее меблированных комнатах.

Вернуться

135

Так, действительно, и было: в ноябрьской и декабрьской книжках «Русского Вестника» 1872 г. Достоевский допечатал «Бесы», успев к сроку написать последние главы.

Вернуться

136

(71) Веселовский – московский адвокат.

Вернуться

137

(72) Перов, В. М. – знаменитый художник.

Вернуться

138

Перов, Василий Григорьевич (1833–1882), известный живописец, создавший ряд жанрового и исторического характера полотен, оставил несколько портретов деятелей русского искусства и литературы, как то: Ф. М. Достоевского, Писемского, Рубинштейна и др. Достоевский, выступавший противником реализма в искусстве, высоко ставил талант Перова и весьма ценил его бытовую картину «Охотники». (См. «Дневник писателя» 1872 г., март.) В своих воспоминаниях Анна Григорьевна сообщает точно время и обстоятельства, сблизившие Федора Михайловича с художником Перовым и Третьяковым. В ту же зиму 1871–1872 гг. Третьяков, – пишет Анна Григорьевна, – просил у Ф. М. разрешения написать его портрет для своей московской галереи, и художник Перов приехал с этой целью из Москвы. Ф. М., конечно, был очень этим польщен, тем более что сам Перов оказался чрезвычайно милым и простым человеком. Прежде чем приняться за работу, Перов навещал нас каждый день в течение недели, заставал Ф. М. в самом различном настроении, беседовал, вызывал его на спор и сумел подметить и изобразить на портрете самое характерное выражение Ф. М., именно то, которое Ф. М. имел, когда был погружен в свои художественные мысли. Можно бы сказать, что Перов уловил в портрете «минуту творчества» Ф. М. Такое выражение я много раз примечала в лице Ф. М., когда, бывало, войдешь, заметишь, что он как бы в себя смотрит, и уйдешь, ничего не сказав, а потом узнаешь, что Ф. М. был так занят своими мыслями, что не заметил моего прихода и не верит, что я к нему заходила. В. Гр. был умный человек, и Ф. М. любил с ним беседовать. Я также с ним подружилась и всегда присутствовала на сеансах («Ф. М. Достоевский. Статьи и материалы». Под редакцией А. С. Долинина. П. 1922, стр. 496). По словам Вс. С. Соловьева, когда этот портрет был на выставке в Академии Художеств, идейные противники Д. – редактора «Гражданина» – «приглашали… публику… посмотреть… портрет Достоевского работы Перова, как прямое доказательство, что это сумасшедший человек, место которого в доме умалишенных» (Воспоминания о Ф. М. Достоевском, «Исторический Вестник», 1881, март, 612 стр.) Это подтверждает в своих воспоминаниях Я. П. Полонский («Нива», 1884 г., № 4, янв. 28, стр. 79), и Анна Григорьевна Достоевская отмечает с огорчением то же в своих мемуарах: «На академической выставке 1873 г., – пишет она, – между работами В. Г. Перова был выставлен и портрет Ф. М. Литературные враги его не задумались, описывая выставку и воздавая хвалы художнику, напечатать, что по портрету ясно видно, что Д. представляет из себя умалишенного. Этот отзыв очень огорчил Ф. М., и мне стоило много труда рассеять произведенное отзывом тяжелое впечатление. Какое, однако, нужно иметь жестокое сердце, чтобы это написать, тем более что обозревателю не могло быть неизвестным та ужасная болезнь, которою страдал Д., и то тяжелое впечатление, которое мог произвести этот отзыв. Да, жестоки порой бывают люди. Я тоже пошла на выставку, чтобы еще раз взглянуть на портрет уже в роскошной раме, вследствие чего портрет несомненно выиграл» (цитируем по рукописи). Портрет оригинал кисти Перова и теперь хранится в Третьяковской галерее.

Вернуться

139

(73) Третьяков – владелец картинной галлереи.

Вернуться

140

Третьяков, Павел Михайлович (1832–1898).

Вернуться

141

(74) Сонечка – Софья Александровна Иванова, племянница Ф. М.

Вернуться

142

(75) Машенька – М. А. Иванова, племянница Ф. М.

Вернуться

143

Дело Мясниковых, о котором вскользь упоминает Ф. М., было громким процессом, который «по трудности, сложности и важности превышал все дела, разбиравшиеся до сих пор в стенах (окружного) суда», как охарактеризовал его в речи прокурор. Сущность дела, очень затянувшегося (началось в 1859 г. и разбиралось в 1872 г.), сводится к обвинению в подделке и подлоге завещания купца Козьмы Васильева Беляева двух братьев Мясниковых, из них один (Александр Константинович) занимал должность адъютанта начальника III отделения собств. е. и. в. канцелярии. В процессе участвовали видные судебные деятели того времени, в том числе акад. А. Ф. Кони. Вердиктом присяжных заседателей духовное завещание, оставшееся после купца Беляева, признано не подложным. Все остальные вопросы вследствие этого оставлены были без ответа, а обвиняемые признаны по суду оправданными. По протесту прокурора суда уголовный кассационный департамент сената отменил решение и передал дело для нового рассмотрения в Московский окружный суд, в котором последовал такой же приговор. Подробности дела см. в VI томе издания: «Русские судебные ораторы в известных судебных процессах». Москва 1902, стр. 1–72. Федор Михайлович, несомненно, интересовался процессом и, как о знакомом и известном событии для Анны Григорьевны, он о нем кратко заметил в письме. Очевидно, Ф. М. застал процесс в московской стадии.

Вернуться

144

Поляков, Борис Борисович – адвокат петербургский. Ф. М. он был не очень по душе. Характеристику его Ф. М. дает в своем письме Анне Григорьевне от 22 июня 1873 года.

Вернуться

145

Шеры – одни из претендентов, как Достоевские и Казанские, на известную долю в наследстве после общей для них и Достоевских тетки Куманиной Александры Федоровны, урожденной Нечаевой, – родной сестры матери писателя, бывшей крестной матерью Ф. М. Достоевского. Эту тетку Достоевский изобразил в образе «бабуленьки» в романе «Игрок». А. Ф. Куманина скончалась 29 марта 1871 г. Ф. М., как видно из недавно опубликованного его письма А. Н. Майкову 14/26 августа 1869 г., тогда же предпринял меры в отношении этого наследства. Вот что он писал в этом письме А. Н. Майкову: «Я написал Веселовскому. Повернуть дело (то есть даже и со мною) зависит теперь от него. Прочтя все внимательно, что вы мне писали, я рассудил, что в деле этом надо начать с осторожности. Этакое дело – щекотливое дело. Что тетка была не в своем уме несколько лет (года 4 последних наверно) – тому и я многократный свидетель, и если надо, то найдутся 100 свидетелей. Но, с другой стороны, я ровно ничего не знаю о ее завещании и о настоящих ее намерениях насчет монастыря. Одно укрепляет меня в намерении – это то, что Веселовский должен основательно знать всю сущность ее завещания, равно и о том, кто будет против нас и кто за. Одним словом, я написал ему в том смысле, что я слышал от вас. Вслед за тем я прошу у него разъяснения фактов и обстоятельств, подробностей завещания и заключаю тем, что если он твердо уверен в том, что завещание редактировано в последнее время, т.-е. не в своем уме, и что право, стало быть, очевидное, то чтоб не оставил меня советами к руководством и изъяснился бы со мною в этом смысле. Я же дело начать, разумеется, готов при вышесказанных обстоятельствах» (см. сб. I. «Ф. М. Достоевский» под ред. А. С. Долинина, стр. 430).

Дело сильно затянулось; ясности и определенности оно не приобрело за эти годы. Любовь Федоровна Достоевская в своих воспоминаниях отмечает грустный факт ссоры наследников из-за этого дела: «Тетка Куманина умерла во время пребывания моих родителей за границей и оставила очень запутанное наследственное дело. Наследники провели несколько лет в споре между собой, и лишь после смерти моего отца мы получили, наконец, нашу долю» (стр. 74, примеч. 1-е). – Намеки на недружелюбные отношения из-за наследства сестер к писателю находим в ряде писем Ф. М. за последующие годы к Анне Григорьевне. – Любовь Федоровна подробно останавливается на этой распре родственников, оспаривает права некоторых из них (особенно сестер Ф. М.) и ближайшим поводом к развязке с жизнью для Ф. М. она называет неприятный разговор Ф. М. с его сестрой Верой в Петербурге по поводу наследства.

Вернуться

146

Брат Андрей – так обычно Федор Михайлович называет и в следующих письмах Андрея Михайловича Достоевского. А. М. – родной брат Ф. М. – третий по возрасту (1815–1897), гражданский инженер, по окончании образования жил в Петербурге. – Веселовский, к которому Федора Михайловича направил еще в 1869 г. А. Н. Майков, был приятелем Андрея Михайловича. А. М. – автор ценных воспоминаний о ранней поре жизни писателя, напеч. в I т. «Биография, письма и заметки из записной книжки Ф. М. Достоевского», СПБ. 1883 г., стр. 5–42. Письма Ф. М. к нему и его жене Домнике Ивановне 1854 г. напечатаны в I т. «Биография, письма…», стр. 5–42.

Вернуться

147

10 тысяч рублей Ф. М. Достоевский взял у тетки Куманиной осенью 1864 г., когда у братьев Достоевских была нужда в деньгах ввиду закрытия журнала «Время». Об этом займе и плане воздействий Ф. М. на скупую тетку мы знаем из писем его Мих. Мих. 9, 13 и 15 апреля 1864 г. из Москвы (см. Письма, стр. 148–150, 153–154, 157–158). Затем об этом же долге в 10 тысяч рублей Ф. М. говорит в письме А. Е. Врангелю 14 апреля 1865 г.: «10.000 рублей выпросил у старой и богатой тетки, которые она назначила на мою долю в своем завещании» («Биография, письма…», стр. 280).

Вернуться

148

Жеромский – адвокат, живший в Москве. Он был, очевидно, другом детства Николая Михайловича Достоевского.

Вернуться

149

Витя – одни из сыновей Веры Михайловны Ивановой. Вот дети этой семьи: 1) Софья (р. 1846 г.), 2) Мария (р. 1848 г.), 3) Александр – инженер (р. 1850 г.), 4) Юлия (р. 1852 г.), 5) Виктор (р. 1854 г.), 6) Нина (р. 1857 г.), 7) Алексей (р. 1860 г.), 8) Ольга (р. 1863 г.), 9) Владимир (р. 1865 г.), 10) Наталья (р. 1867 г.).

Вернуться

150

Даровое – деревня, купленная отцом писателя Михаилом Андреевичем на средства жены – матери Ф. М. в 1831 году в Тульской губ., в Каширском уезде, в 150 верстах от Москвы. Сюда ездили на летние каникулы Достоевские всей семьей вместе с матерью (см. об этом в воспоминаниях Андрея Мих. Достоевского и в воспоминаниях Люб. Фед. Достоевской). Вместе с Даровым в состав имения Достоевских входила еще соседняя деревушка Чермашня (см. подр. там же). Деревня, по словам Фед. Мих., оставила в нем «самое глубокое и сильное впечатление на всю потом жизнь», и все в ней было полно для него «самыми дорогими воспоминаниями» – между прочим, о встречах с крестьянами – мужиком Мареем, Аленой Федоровной и др. лицами, отразившимися, как известно, в его романах.

Вернуться

151

Очевидно, на имя знакомого Достоевским священника Ивана Румянцева (см. выше, примечание 78). Анна Григорьевна с семьей в это время жила в Старой Руссе, а Ф. М. оставался в Петербурге. Он был занят как редактор «Гражданина» Мещерского и приезжал на 2–3 дня из Петербурга в Руссу, чтобы повидаться с семьей.

Вернуться

152

К судебной ответственности Ф. М. был привлечен, как редактор «Гражданина», за статью под названием «Киргизские депутаты в С.-Петербурге» в одном из первых подписанных им номеров газеты (№ 5, 29 января 1873 г., стр. 153–154).

В этой заметке сообщалось о комическом эпизоде, случившемся во время приема Александром киргизской делегации. В заметке «Киргизские депутаты в С.-Петербурге», доставленной в редакцию, очевидно, одним из свидетелей представления этой делегации императору, между прочим, сообщалось: «Старший из депутатов Султан Магомет, султан Киргиз, начав произносить речь, которая была им самим от имени всего народа составлена, произнес первоначально твердо и правильно: "Ваше императорское величество", но на этих словах, когда государь возразил: "А ты говоришь по-русски?" – Магомет до того переконфузился, что далее мог произнести тихо только несколько слов по-киргизски из приготовленной благодарственной речи и потом положительно онемел». Сам по себе совершенно невинный, этот эпизод не мог быть, однако, оглашен без особого разрешения министра императорского двора (подр. см. статью Ю. Г. Оксмана «Д. в редакции "Гражданина"», – см. «Творчество Достоевского», сб. под ред. Л. П. Гроссмана, Одесса, 69 стр.), какового редакция журнала не пыталась получить. В силу этого председатель Спб. Цензурного Комитета обратился к прокурору Спб. Окружного Суда с предложением на основании высочайшего повеления от 23 апреля 1870 г. возбудить преследование против отставного поручика Ф. М. Достоевского по ст. 1024 уложения о наказаниях.

Дело, как известно, приняло дурной оборот. «Около Святой, мне помнится, – рассказывает в своих "Воспоминаниях" Н. Н. Страхов, – произошла в кружке "Гражданина" большая тревога; говорили, что издание невозможно продолжать, и Ф. М. был некоторое время в большом беспокойстве» (Биография, 299).

Об зтом же эпизоде говорит в своих воспоминаниях А. Ф. Кони, но только не совсем точно: «В бытность мою прокурором Окружного Суда в Петербурге сестра моего друга Куликова, лично знакомая с Достоевским, написала мне, что Федор Михайлович находится в крайне затруднительном положении. Он был в это время редактором "Гражданина" – имевшего другой характер, чем позднейшая постыдная газета того же имени, и допустил напечатание в нем сведения о путешествии государя, не испросив на то предварительного разрешения министра двора, как то требовалось цензурными правилами, вследствие чего суду пришлось приговорить его к аресту на две недели на гауптвахте. Приговор, войдя в законную силу, был обращен к исполнению. Между тем предпринятое Достоевским лечение и разные другие обстоятельства личного характера делали для него это кратковременное лишение свободы до крайности неудобным именно в то время, когда приговор подлежал осуществлению. Отвечая Куликовой, я просил ее передать Федору Михайловичу, что приговор будет обращен к исполнению лишь тогда, когда он сам найдет это, по своим соображениям, удобным. За любезным письмом Достоевского с выражением благодарности последовало его посещение, отвечая на которое, я убедился воочию, в какой скромной и даже бедной обстановке жил, мыслил и творил один из величайших русских писателей. При этом нашем свидании он вел довольно долгую беседу, очень интересуясь судом присяжных и разницею в оценке преступления со стороны городских и уездных присяжных» (А. Ф. Кони, «Некрасов, Достоевский. По личным воспоминаниям». Петербург. Коопер. Изд. Литераторов и Ученых, стр. 55–56; ср. его же: «На жизненном Пути», т. II, 96–108; в «Вестнике Литературы», 1921 г., № 2, стр. 7, и № 3, стр. 9).

Таким образом, «за маленький редакторский грех» (выражение Ф. М., ср. Воспоминания В. В. Тимофеевой – «Исторический Вестник», 1904, II, 535) Ф. М. расплатился «арестом при гауптвахте на Сенной». По свидетельству Анны Григорьевны, «было это с четверга 11 часов утра по субботу 11 часов на вербной неделе 1873 г.» (см. сб. «Творчество Достоевского» под ред. Л. П. Гроссмана. Одесса, стр. 33). Эта дата оказывается неверной. А. Гр. ошиблась в годе: это был 1874 год, а не 1873 год. Письма Ф. М. к ней вскрывают эту неточность: в июне 1873 г. Ф. М. говорит об аресте как будущем факте, после суда над ним 22 июня 1873 г. – Затем воспоминания Всев. Серг. Соловьева, подтверждая месяц ареста, поправляют также год. Всев. Сергеевич (свидетель, вообще, надо признать, очень авторитетный и точный в своих показаниях) рассказывает об этом событии в жизни Д. так: «Весною 1874 года… как-то он (Ф. М.) заехал ко мне и, не застав меня дома, оставил записку, в которой между прочим объявлял, что через несколько дней должен засесть на гауптвахту в качестве редактора "Гражданина"».

«Утром, 22 марта, пришел ко мне Аполлон Николаевич Майков.

– А я к вам знаете откуда? – сказал он, – от узника; сидит наш Федор Михайлович… ступайте к нему, он ждет вас.

– В каком же он настроении?

– В самом лучшем; непременно отправляйтесь…

Я поехал в известный уголок Сенной площади. Меня тотчас же пропустили. Я застал Ф. М. в просторной и достаточно чистой комнате, где кроме него в другом углу был какой-то молодой человек, плохо одетый и с самой бесцветной физиономией.

Ф. М. сидел за маленьким простым столом, пил чай, курил свои папиросы, и в руках его была книга. Он мне обрадовался, обнял и поцеловал меня» («Воспоминания о Ф. М. Достоевском». «Истор. Вестник», 1881, март, стр. 614). – Таким образом, датой ареста надо считать 21–23 марта (четверг – суббота Вербной недели) 1874 г.

Вернуться

153

Мещерский, Владимир Петрович (1839–1914), беллетрист и журналист, по матери внук Карамзина. Имела успех его комедия «Миллион» и сатирические романы. С 1872 г. Мещерский начал издание газеты «Гражданин», впоследствии ставшей органом ярко реакционного направления. Ф. М. в 1873 г. был редактором этой газеты, сменив на этом посту А. Д. Градовского и передав в следующем году редакторство В. Ф. Пуцыковичу. Подробные сведения об этом эпизоде см. в статье Ю. Г. Оксмана «Ф. М. Достоевский в редакции «Гражданина» – сб. «Творчество Достоевского», Одесса 1921, стр. 63–82. Сам Мещерский в своих воспоминаниях уделил место повествованию о своем сближении с Достоевским и дал некоторую характеристику Д. как противника женского движения (Мои воспоминания, ч. 2, 1865–1881 г. г. СПБ. 1898, стр. 175–182.). – По словам Мещерского, Д. сам вызвался быть редактором «Гражданина», по словам Анны Григорьевны (см. воспоминания о 1872 г. – «Красный Архив», 1923, т. III. стр. 276). Мещерский и весь этот кружок склонили к этому решению Достоевского. – «К концу первого года издания "Гражданина", – рассказывает Мещерский (стр. 175), – мне пришлось разочароваться в моем alter ego, Градовском, или, говоря вернее, убедиться в том, что он не моего прихода… Положение было критическое… Где искать такого сотоварища. И в эту трудную минуту, в одну из сред, когда за чашкою чаю мы говорили об этом вопросе, никогда не забуду, с каким добродушным и в то же время вдохновенным лицом – Ф. М. Достоевский обратился ко мне и говорит мне: хотите, я пойду в редакторы?»

«В первый миг мы подумали, что он шутит, но затем явилась минута серьезной радости, ибо оказалось, что Д. решился на это из сочувствия к цели издания…

Но этого мало. Решимость Д. имела свою духовную красоту. Д. был, невзирая на то что он был Достоевский, – беден; он знал, что мои личные и издательские средства ограниченны, и потому сказал мне, что он желает для себя только одного самого нужного гонорара, как средств к жизни, сам назначив 3.000 рублей в год и построчную плату.

Горизонт "Гражданина", потускневший к концу года, прояснился с этим отрадным фактом, явились надежды на успех "Гражданина" благодаря имени Достоевского. Но Достоевский оказался пророком.

– Нет, – говорил он, – не предавайтесь иллюзиям, мое имя вам ничего не принесет: ненависть к "Гражданину" сильнее моей популярности; да и какая у меня популярность. У меня ее нет, меня раскусили, нашли, что я иду против течения. – И он оказался прав. – Что-то холодное, что-то злое приветствовало Достоевского во всей тогдашней печати в его новой роли хозяина "Гражданина". Его признали виновным в совершении гнусного дела и не заслуживающим никакого снисхождения. Нападения на "Гражданин" стали злее и интенсивнее, а результатом было то, что подписка 1873 года обнаружила количество самое незначительное, приблизительно сотни на две увеличения числа подписчиков» (стр. 176). – О нападках на Д. как редактора «Гражданина» говорит в своих воспоминаниях и Всеволод Сергеевич Соловьев. «Его редакторская деятельность, – писал Соловьев, – на которую он (Д.) возлагал такие надежды… оказалась не вполне удачной… на нового редактора со всех сторон посыпались насмешки, глупые и пошлые. Автора "Преступления и Наказания" и "Записок из Мертвого Дома" называли сумасшедшим, маньяком, отступником, изменником, приглашали даже публику идти на выставку в Академию Художеств и посмотреть там портрет Достоевского работы Перова, как прямое доказательство, что это сумасшедший человек» («Истор. Вестник», 1881, март, 612).

Вернуться

154

Траншель, А. – владелец типографии, в которой печатался «Гражданин». Задержка работ типографии из-за неуплаты денег издателем, без сомнения, должна была отозваться на своевременности и аккуратности выхода газеты в свет.

Вернуться

155

Федя – Федор Михайлович младший – сын умершего в 1863 г. Мих. Мих. Достоевского. Ф. М. младший в эти годы, по словам Анны Григорьевны, хорошо зарабатывал как учитель музыки. В ее воспоминаниях за 1872 г. мы читаем: «Старший сын ее (Эмилии Федоровны – жены Мих. Мих. Достоевского) Федор Михайлович, младший, как его называли родные, в отличие от моего мужа, Ф. М. "старшего", имел в то время массу выгодных уроков на рояли». Родился он в Ревеле в ноябре 1842 г. – Вспоминая об утрате всего имущества, когда вернулись в 1871 г. из-за границы, А. Г. Достоевская поминает добрым словом Ф. М. младшего: «Обрадовал нас очень Федор Михайлович младший, возвратив большой сундук с письмами и тетрадями Ф. М., у него хранившимися» (цитируем по рукописи).

Вернуться

156

Кашпирев, Василий Владимирович (1836–1875), издатель «Памятников новой русской истории» (СПБ. 1871–1873), в 1869 г. приступил к изданию журнала «Заря» (в Петербурге) умеренного консервативного направления (выходил в 1869–1873 гг.). Достоевский очень сочувствовал этому изданию, так как редактором его был друг его Н. Н. Страхов. Здесь Ф. М. поместил свой роман «Вечный муж» (1870, № 1 и 2). Некролог Кашпирева принадлежит К. Н. Страхову и напечатан в «Гражданине» (1875 г., № 50). Страхов характеризует Кашпирева как человека очень доброго, очень деликатного, но крайне медлительного, что вызывало подчас сильное раздражение в его сотрудниках, и в частности в Достоевском (см. письмо к Н. Н. Страхову из Дрездена от 16/28 октября 1869 г.). По приезде в Петербург Достоевские стали знакомы домами с Кашпиревыми. Извещения о бытовых мелочах их жизни порой проскальзывают в письмах Ф. М. к Анне Григорьевне, напр., в письме 26 июня 1873 г. «Бывала я вместе с Ф. М., – пишет в своих воспоминаниях А. Г. Достоевская, – и в семье Кашпиревых; Василий Владимирович, глава семьи, был издателем журнала "Заря", а его жена Софья Сергеевна редактором детского журнала "Семейные Вечера". Оба были симпатичные люди. У них я запомнила в 1873 г. интересный вечер, когда писатель Писемский читал свой ненапечатанный роман "Мещане". Наружностью он не производил выгодного впечатления, но читал он превосходно, удивительно оттеняя типы своего романа».

Вернуться

157

О какой статье пишет Ф. М. – точно не известно; очень вероятно, что это статья, помещенная в № 25 «Гражданина» за 18 июня, гл. XII «Дневника Писателя» (по поводу новой драмы), стр. 702–706. Статья эта отмечена Анной Григорьевной в сост. ею «Библиографическом указателе» (СПБ. 1906, стр. 43; см. собр. соч. изд. «Просвещ.», т. 19).

Вернуться

158

Александра – прислуга; несколько упоминаний о ней сохранилось и в воспоминаниях Анны Григорьевны.

Вернуться

159

В «Современных Известиях» 12 июня 1873 года, в № 159, на 1-й стр. в отделе «Судебной Хроники» действительно есть публикация среди других дел Окружного Суда по V Гражданскому Отделению о назначении к слушанию дела г. г. Шеров и Казанских, под № 19.

Вернуться

160

Страхов, Николай Николаевич (1826–1896), близкий и долголетний друг Ф. М., Аполлона Григорьева, позднее – Льва Толстого. С Ф. М. он близок и идейно, как последователь идеалистической философии. В критических статьях, помещенных во «Времени» и «Эпохе», Страхов выступал против «нигилизма» и «материализма» – веяний 60-х годов. За статью Страхова «Роковой вопрос» о польском восстании (не так понятую) закрыто было в мае 1863 г. «Время» на 4-й книге. Во время заграничной жизни Ф. М. переписывался с ним в числе немногих своих друзей. Письма Ф. М., а также и воспоминания свои о Ф. М. Страхов издал в I т. «Биография, письма и заметки из зап. книжки Ф. М. Достоевского». СПБ. 1883.

Вернуться

161

«Князем» просто Ф. М., без сомнения, называл издателя журнала Вл. П. Мещерского; см. выше примечание 108.

Вернуться

162

Секретарем редакции «Гражданина» в 1872–1873 гг. был Пуцыкович, Виктор Феофилович. Пуцыкович (1843–1899), писатель и журналист. Он состоял секретарем редакции «Гражданина», когда с ним познакомился Федор Михайлович. С 1874 г. Пуцыкович был редактором-издателем «Гражданина», сменив на этом посту Ф. М. в апреле 1874 г. (см. Ю. Г. Оксман: «Ф. М. Достоевский в редакции "Гражданина"», напеч. в сб. «Творчество Достоевского» под редакц. Л. П. Гроссмана. Одесса, 1921 г., стр. 81) С конца 1879 по 1881 г. Пуцыкович издавал и редактировал в Берлине «Русский Гражданин». Ф. М. вначале обещал свое участие и готовил для № 1 статью, но статьи не дал и разрешил только выставить свое имя, а позднее стал еще более скептически относиться к этому предприятию Пуцыковича, что и высказал в письмах к Анне Григорьевне Достоевской в 1879 г. В письме к К. П. Победоносцеву 9/21 августа 1879 г. Ф. М. дал резкую характеристику его: В Пуцыковиче я «заметил одну… черту: это лентяй и работать не в состоянии. Я, вы знаете, до самого последнего времени брал в нем участие, но теперь он привел меня в отчаяние. И все сваливает на людей». В 1879 г. Федор Михайлович принимает близкое участие в его судьбе и материальных делах и делает попытку примирить с Катковым и устроить его в «Московских Ведомостях». Письма Ф. М. к нему за время 1874, 1878, 1879 и 1880 гг. напечатаны в «Московском Сборнике» под редакцией Сергея Шарапова. М. 1887, стр. 8–15.

Вернуться

163

Филиппов, Тертий Иванович (1825–1899), государственный и общественный деятель, был близок со славянофилами, с кружком «Молодого Москвитянина», когда жил в Москве. Затем перешел в Петербург; в эти годы с 1864 г. служил в государственном контроле; в 1878 году – товарищ государственного контролера, с 1889 – государственный контролер. Филиппов отличался твердо установленным мировоззрением, имел влияние в свое время на Островского, Ап. Григорьева и Писемского. Он участвовал в «Гражданине» со времени его основания и входил в кружок Мещерского (см. воспоминания Анны Григорьевны о 1872 г. в ж. «Кр. Архив», 1923, т. III, 276–277).

Вернуться

164

Клец. – Каких-либо сведений об этом лице нам не удалось найти.

Вернуться

165

Ареста не было. Ф. М. говорит о том же и в след. письме, назначая срок этому через 3 недели. Мысль об аресте очень беспокоила и волновала Ф. М., и он выражал даже открыто свое неудовольствие по этому делу на издателя Мещерского (см. об этом письмо 5 июля 1873 г.).

Вернуться

166

Подписки о невыезде с Ф. М. не брали, как известно.

Вернуться

167

Из Соловьевых были знакомы с Ф. М. с зимы 1872/73 г. братья Всеволод и Владимир Сергеевичи.

Владимир Сергеевич ездил за границу в 1875 г. И здесь, очевидно, речь идет о поездке Всеволода Сергеевича. – Всеволод Сергеевич (1849–1903), беллетрист, познакомился с Ф. М., по собственному заявлению в воспоминаниях о Ф. М. («Истор. Вестник», 1881, март, 605–606 стр.) 1 января 1873 г., когда Ф. М. жил в д. № 14, в Измайловском полку, во 2 роте. Их связывала долголетняя дружба; во время отъезда Д. за границу на лечение в Эмс (напр., в 1876 г.) они переписывались; некоторые из писем Д. Соловьев приводит в своих воспоминаниях («Истор. Вестник». 1881, апрель). Соловьев был большим поклонником таланта Д.; Д. любил с ним вести искренние беседы; содержание их частию передано С. в воспоминаниях. За два года до смерти Д. их дружеские отношения, к сожалению, прервались, и сведения Соловьева об этих годах до крайности скудны. Воспоминания С. надо признать ценными, точными и фактичными. Кроме «Воспоминаний» Всев. С. Соловьеву принадлежат статьи: Ф. М. Достоевский – «Нива», 1878, № 1; Памяти Ф. М. Д-го. – «Нива», 1891, № 7. Упоминания о Д. есть в его романе «Цветы бездны» («Русск. Вестник», 1895, янв., 34–37).

Вернуться

168

В своих воспоминаниях Мещерский ни словом не обмолвился ни о факте ареста Ф. М. из-за редакторского промаха, ни о своем сочувствии Д. по этому поводу.

Вернуться

169

Дмитревский – сведений об этом лице не удалось разыскать.

Вернуться

170

Печаткин – владелец типографского дела в Петербурге.

Вернуться

171

Гладков (имя и отчество неизвестно) – очевидно, один из второстепенных сотрудников редакции.

Вернуться

172

Тришин – коммерсант, ссудивший в долг Ф. М. и получавший в это время с него проценты.

Вернуться

173

Хозяином Д. в это время был владелец дома на Лиговке гр. Сливчанский; неблагоприятный отзыв о нем Ф. М. дает в письме к Анне Григорьевне 19 августа 1873 г.

Вернуться

174

Хозяевами в данном месте Ф. М. называет хозяев дачи в Старой Руссе – это был Гриббе, Александр Карлович, ранее состоявший, по словам Анны Григорьевны, на службе в военных поселениях при Аракчееве и теперь проживающий на покое в Старой Руссе в собственном доме. «Лето 1873 года я с детьми жила в Старой Руссе, – пишет Анна Григорьевна в своих воспоминаниях. – Так как дача священника Румянцева была уже сдана, то мы поселились в доме полковника А. К. Гриббе, усмирителя бунта 1830 г., о чем он и описал в "Русской Старине" (См. "Русск. Стар.", 1876, т. XVII, 513–536: "Холерный бунт в Новгородских военных поселениях 1831 г."). Это был очень милый и добрый старичок, полюбивший моих детей. Нам чрезвычайно уютно и покойно жилось у Гриббе» (цитируем по рукописи). Более подробно рассказывает о Гриббе и его доме Любовь Федоровна в своих воспоминаниях (см. 76 стр. русск. изд.).

Вернуться

175

С Образцовым велись, судя по переписке, деловые сношения Ивана Григорьевича Сниткина. Точных сведений о нем не нашли.

Вернуться

176

Архангельский – сведений об этом лице мы также не нашли.

Вернуться

177

Победоносцев, Константин Петрович (1827–1907), известный обер-прокурор Синода, имел большое влияние на консервативное направление внутренней политики в России, особенно в годы 1881–1904. Сближение Достоевского в последнее десятилетие его жизни (1871–1881) с Победоносцевым является моментом далеко небезынтересным для истории общественных отношений той эпохи и важным фактом как в личной, так и в литературной биографии писателя – страницей, до сих пор оставшейся совершенно неосвещенной.

Знакомство Достоевского состоялось зимой 1871/72 гг. в доме кн. Влад. П. Мещерского. Этому знакомству суждено было продолжаться; следующий 1873 год – время редакторства Федора Михайловича в «Гражданине» – сближает их на долгие годы. Победоносцев тепло и сердечно с первых же дней относится к Достоевскому. Об этом времени Победоносцев вспоминает в письме к И. С. Аксакову 30 января 1881 г.: «Нас (т. е. Д. и Победоносцева) сблизило время его редакторства в "Гражданине"; тогда из участия к его отчаянному положению я целое лето работал с ним вместе, и мы весьма сошлись».

Дружба окрепла, и в ответ на создавшуюся потребность общения Победоносцев уславливается с Федором Михайловичем о еженедельных встречах и беседах но субботам, в 9 часов вечера, после всенощной.

Беседы с глазу на глаз еще более сближают. И если вначале самолюбивому Достоевскому льстило знакомство с столь видной бюрократической фигурой, какою был обер-прокурор Победоносцев, приятна была близость и определенно проявляемый к его личности интерес со стороны синодального обер-прокурора, и он не прочь был строить планы на этом знакомстве и питать уверенность в преодолении материальной нужды, тревожившей часто в те годы, – то через три-пять лет Достоевский уже очень дорожит мнением Победоносцева, к нему приезжает из Старой Руссы «лечить дух» в период упадка, отдает на его суд свои литературные творения, поверяет свои творческие раздумья, обсуждает с ним свои замыслы – вроде образа Зосимы; ему откровенно поверяет свои грустные думы по поводу настроений и уклонений в дорогом ему мире литературы и в обществе, похожих – увы! – на «сумасшедший дом» (выражение Достоевского); с ним делится тревожными сомнениями, как бы на Пушкинских торжествах в июне 1880 г. не одержала верх западническая партия и тем самым дорогие ему убеждения и взгляды не потерпели крушения и не лишились бы сочувствия в обществе.

Понятно, как тяжело должна была отозваться смерть Достоевского в сердце Победоносцева и лиц, близких к нему по убеждениям, – Аксакова и др. Сохранилась трогательная по своей искренности переписка Победоносцева с Аксаковым по поводу болезни и, наконец, смерти Федора Михайловича. В письме 30 января 1881 г. К. П. Победоносцев писал И. С. Аксакову: «Тяжко, пишешь ты, еще не знав о кончине Ф. М. Достоевского. А вот у его гроба и вдвое тяжко. Я близко знал этого человека. Для него исключительно у меня был назначен вечер субботний, и он нередко приходил проводить его вдвоем со мною. И своего "Зосиму" он задумал по моим указаниям: много было между нами задушевных речей…… В нынешнюю пору он как раз пришелся по времени. И теперь незаменим, ибо стоял сам по себе»*. В самый день смерти Д. (29 января 1881 г.) Победоносцев, ходатайствуя о субсидии для семьи писателя, обратился с письмом к Александру III (тогда наследнику), где выразил ту мысль, что смерть Д. – «большая потеря для России. В среде литераторов он – едва ли не один – был горячим проповедником основных начал веры, народности, любви к отечеству. Несчастное наше юношество, блуждающее, как овцы без пастыря, – к нему питало доверие, и действие его было весьма велико и благодетельно. Многие…… обращались к нему, как духовнику, словесно и письменно. Теперь некому его заменить» (см. «Красный Архив», 1923, том II, стр. 252). Письма Ф. М. к Победоносцеву, ценные для знакомства с воззрениями Д. за 1879 и 1880 гг., сохранившиеся в архиве Д. в количестве 6, и одно письмо Победоносцева к Анне Григорьевне опубликованы нами в журнале «Красный Архив», т. II, 1923, стр. 242–252.

* «Новое Время», 1909 г., № 12118 (иллюстрированное приложение); ср. В. Е. Чешихин-Ветринский – «Достоевский», стр. 162–163.

Вернуться

178

Миша – второй сын Мих. Мих. Достоевского (род. в Ревеле в 1847 г.); в эти годы (с 1869 г.) он служит в банке; в 1875 г. – в Обществе Взаимного Кредита.

Вернуться

179

Клейн – книгопродавец, имевший контору в Петербурге; через него, по-видимому, шла продажа сочинений Д.

Вернуться

180

Гриша – малолетний сын Ивана Григорьевича и Ольги Кирилловны Сниткиных.

Вернуться

181

Белов Евгений Александрович (1826–1895), по образованию историк; в 1873 г. был одним из деятельных сотрудников «Гражданина» по отделу «Библиографии». Ему принадлежит несколько рецензий (и из них две-три значительные) в «Гражданине» за 1873 г., как то: на книги «Нашим Детям», научно-литературный сб. А. Н. Якоби (№ 26 «Гражд.»), «Что читает народ» (№ 21) и др в №№ 30, 31, 32. В энциклопедическом словаре Брокгауза его участие в «Гражданине» осталось неотмеченным. Д. и в следующих письмах не раз упоминает это имя как своего сотрудника по «Гражданину». Белов был преподавателем средней школы до 1864 г. в провинции, с 1865 г. до смерти в Петербурге, в частности, в 1877–1891 гг. он был преподавателем истории в младших классах Александровского лицея.

Вернуться

182

Бретцель – петербургский врач, подробностей о нем в литературе мало. Известно только, что Бретцель в продолжение ряда лет лечил семью Достоевского и самого Ф. М. до самой его смерти, как рассказывает это Людмила Федоровна Достоевская в главе своих воспоминаний «Последние годы и смерть Достоевского» (см. в русском издании стр. 97 и 98).

Вернуться

183

Статьей Ф. М. задумал откликнуться на смерть Ф. И. Тютчева, последовавшую 15 июля 1873 г. Статьи своей Ф. М. не написал; в его личном архиве, находящемся в Центрархиве, ни отрывков, ни черновиков этой статьи не сохранилось. Краткую, но выразительную оценку Тютчева как поэта Ф. М. дал в поминальной заметке от редакции в № 30 «Гражданина» от 23 июня 1873 г., где писал: «Некролог. 15 июня в Царском Селе скончался Федор Иванович Тютчев, сильный и глубокий русский поэт, один из замечательнейших и своеобразнейших продолжателей Пушкинской эпохи. С горестью сообщая об этой утрате нашим читателям, мы имеем в виду в непродолжительном времени в отдельной статье по возможности оценить поэтическую деятельность покойного поэта» (стр. 842).

Вернуться

184

Статья Мещерского по поводу смерти Ф. И. Тютчева помещена в № 31 «Гражданина» от 30 июля 1873 г. на стр. 846–848 под названием: «Свежей памяти Ф. И. Тютчева».

Вернуться

185

Варгунин, Замысловские, Трощин и Печаткин – кредиторы Достоевского, владельцы разных отраслей типографского, бумажного и печатного дела в Петербурге; напр., торговый дом А. И. Варгунина, имевший склад бумаги, ссужал братьев Достоевских, когда они издавали журналы «Время» и «Эпоха».

Вернуться

186

Сниткин, И. Г., по словам Анны Григорьевны, весной 1874 г. нашел имение в Курской губ. Малый Прикол близ города Мирополья и приобрел его. Туда Ф. М с семьей в 1877 г. летом ездил в гости. На тетради с материалами к роману «Подросток», датированной на заглавном листе рукой Ф. М. «1874 г.», Анна Григорьевна почерком, как нам кажется, того же времени (1874), отличным от почерка 1909 г., которым на том же листе она сделала в 1909 г. запись: «Эта записная книга Ф. М. Достоевского подарена мною внукам моим Федору и Андрею Достоевским 28 января 1909 г. Анна Достоевская», – записала адрес Ивана Григорьевича Сниткина: «Для письма Ивану Григорьевичу Сниткину, Курской губ., Суджанского уезда, в заштатный город Мирополье, до востребования». – В случае телеграммы: «В город Сумы, Харьковской губ., до востребования эстафетой в деревню Малый Прикол, Курской губ., Суджанского уезда, Ивану Григорьевичу Сниткину».

Вернуться

187

Вольф, Маврикий Осипович – крупный книгоиздатель и книгопродавец в Петербурге, позднее в Москве. Подробный рассказ о деятельности М. О. Вольфа с момента его появления в Петербурге в 1848 г. до конца жизни дан С. Ф. Либровичем в книге: «На книжном посту». Изд. Вольфа, 1916, см. на стр. 441–496 главу под названием «Сорок лет служения книге».

Вернуться

188

Беспокойство Ф. М. о здоровье детей во время пути объясняется сложностью н неудобствами передвижения между Старой Руссой и Новгородом, где было летом развито сообщение на пароходах; зимой же приходилось ездить на лошадях; от Новгорода до Петербурга – по железной дороге. Анна Григорьевна не раз в своих воспоминаниях рассказывает о неудобствах этого сложного передвижения, между прочим, она дает и точный маршрут: «От Новгорода пароходом шли но реке Полисти и, не доходя до Новгорода, остановились на озере Ильмене, против деревни Устрики, в 18 верстах от Старой Руссы, дальше ехали на лошадях» (цитируем по рукописи).

Вернуться